Васенька

Глава 1

В тихом сизом закоулке отворили дверь: кончился рабочий день. Вышел из двери задумчивый Василий. Прихватил с собою пару мыслей по обыкновенью, чтобы сунуть под подушку. Утром чтоб проснуться, всё уже поняв.

За сотню метров Василий приметил троих мужчин. За шестьдесят — опытный глаз[1] исключил одного. За сорок — вычислил «объект». Зашёл с тыла и ткнул в спину пальцем.

— Паштет, руки вверх!

Объект был застигнут врасплох. Он слегка дёрнул правой рукой, будто хотел что-то выхватить из-за пазухи. Но сдержал движение и с достоинством обернулся.

— Люди, смотрите, это же сам Василиус! — Паштет сграбастал старого знакомца в объятия. — Ну что ты, как ты, братишка?

— Я как обычно. Служу опасно и с трудом. Но не зовут пока в дурдом.

— Ну, красава! — Паштет посмотрел пристально. — Не буду ходить туда-сюда: ты что решил?

Василий взял паузу перед ответом. Что же он решил? Прищурился, вспоминая. Наверное, всё было решено ещё тогда, во времена сочно-зелёной травы и солнца, светившего теплей и ярче нынешнего.

Помнится, Василий сидел в густой траве, поглядывая на мирно пасущихся коров. Те, если б их спросили на коровьем языке, промычали бы, что знают его как Васю. Так бы и сказали: «Мву-у-а-а-а-ся!»

Друзей у Васи было немного. Ближайшие по возрасту — девчонки на год и два старше. Жили они далеко, аж через десять домов, да за поворотом на соседней улице. Звонких детских голосов едва хватало, чтобы перекрикиваться со второго этажа или залезши по шаткой приставной лестнице на крышу сарая. Других детей в округе не было. Потому взяли они да и подружились.

А как же!

В тот день выбрались собирать луговые травы. Даша, младшая, ходила кругами, приговаривая: «Зверо-бой бери с собой, тыщща-листник раз возьми, и чабрец бери, храбрец, и душицу с иван-чаем, василёк, чего скучаем?»

— Чего-то это я скучаю? — удивился Вася, перематывая ниткой пахучие букетики разнотравья.

Рядом плюхнулась в траву Даша.

— Я ж при деле. Это вы, певуньи, развалились и глаза в небо. Это вы-то…

— Что мы-то? — откликнулась из травы Оля, та, что постарше.

— Вы-то… вы много знать будете если… то на что я вам тогда? У меня мыслей мало, и те под подушкой забыл.

Даша хихикнула. Вася укладывал готовые пучки трав в плетёную корзинку и принимался вязать новые.

— Дашка, Васька, смотрите! — Оля указала пальцем в небо. В нём парила птица, чуть-чуть не долетая до облаков. Вася бросил быстрый взгляд и понял, что не знает ни породы, ни названия окраса, ни какой у ней надой молока.

— Нарядно кружит, — задумчиво произнёс мальчик, собирая остатки в один большой букет. — Дашка, это тебе!

— Мне? Правда? Это так спасибо! — девочка полюбовалась и вдохнула аромат. — М-м-м! Большое приятно!

— Пожалуйста. Вставайте, давайте, я оголодал.

Оля возглавляла процессию налегке, Даша шла, размахивая букетом и напевая нехитрый мотив, ну а Вася тащил корзинку с богатствами, коими полнился луг.

— А я не хочу летать как птица! Я, когда вырасту, стану стрекозой! — сладко мечтала Даша.

— А почему… — сглотнув голодную слюну, спросил мальчик. — Чего не куро… ну, там, не воробушкой, не ласточкой?

Девчонка обернулась и кокетливо захлопала ресницами.

— Они такие чудные, Вась! Насмотреться неможно! А глаза их… о-о-ой, не могу!

Он-то мог насмотреться. Что в стрекозах-то она нашла? Не сваришь, не приголубишь, не поговоришь. Даша сама хороша, чего ж ей ещё? Эх, девчонки!

Донесли травы к Олиному дому. Повозилась она с ключом, открыла, а в доме прохлада, занавеси свет наполовину укорачивают. В общем, хорошо! Попили прохладной водички, да Вася домой и побрёл. Задурили девчачьи разговоры ему голову, солнце темя напекло. Пусть в этот раз все травы им, их. Не нужно ему ничего.

Даша-то тоже себе ничего не взяла, букет разнотравный только. Большой, душистый, и всё там уложено вперемежку. И стоять, поди, будет год. Висеть то есть. Вверх ногами же их сушат.

Жадно поел Вася и забылся сном полуденным. Сниться стало ему всё подряд непонятное.

Вот бежит он по полю, а за ним коровы увязываются, имя его мычат, хором вымучивают. Страшно ему становится, ходу прибавляет, а те не отстают, будто лошади скаковые.

Прыгает Вася в студёную речку, а там рыбы вокруг него собираются и что-то на немом своём языке тараторят. «Нет-нет», — говорит Вася, — «Вы меня не с тем спутали! Я вас не знаю, плывите отсюда по-добру, по-здорову». Но не слушают его рыбы, а всё потому, что человечьего языка не знают почти. Ещё пуще коров с речью проблемы.

Выбирается Вася на берег, а там, слава тебе, Господи, безлюдно. Только вот жужжит в левом ухе. Повернулся — никого. Зато в правом теперь жужжит! «Ох, сейчас я тебя!» — кричит Вася, вслепую ухватив ладонями что-то.

Кого-то.

Ой! Оно в руках бьётся… Нет, затихло.

Сделал Вася щёлочку меж ладонями, чтобы посмотреть на свою добычу. А там глаза! Да непростые, а стрекозьи. И голосок такой тихий, жалостливый…

— Вася! Васенька! Выпусти меня.

Испугался, да ладони раскрыл со страху, а та стрекоза ему и молвит.

— Уронила букет я, да рассыпала. Собирать стала — глядь, а там чертополоха веточка. Стала я её рассматривать, Ва-ася, да пальчик-то уколола. И уснула. Лежу сейчас и сон вижу, как бежишь ты куда-то, сам не знаешь куда, а ко мне всё ближе, ближе, и вот совсем рядом, но исчез вдруг в сизой дымке-то.

Не поверил ушам своим Вася.

— Как же так… может ли такое быть? Чем же ты докажешь, что ты та, кем называешься?

— А подруга я твоя старшая, да младшая.

— А ещё кто?

— А девчонка та ближняя, что вдали живёт, еле крик дойдёт.

— А ещё кто ты?

— Да не много ли слышал ты уже, чтоб поверить мне?

— И то правда, слов твоих достаточно. Узнал я тебя, Даша!

— Васень…

..как рукой сон сняло, мигом проснулся. Дрожь его окатила, в кровати посадила. Рот дураком разинул, пред собой смотрит. Моргает. Закрыл рот. Огляделся. Фу-у-ух… Приснится же!

* * *

Вечером того же дня, когда синева за окном сгустилась до оттенка черничного, что-то бамкнуло в стекло. И ещё, и ещё раз! Глянул Вася — стрекоза. Масенькая, с крыльями слюдяными, на свету переливчатыми. Стучится, словно знает, что ждут здесь её. А кто ж ждёт?

«Так ты», — услышал он, но не слухом, да от того аж вздрогнул. Будто само оно в голове появилось:

«Пусти, Васенька. Не бойся меня».

Вспомнил сон он полуденный, дрожь ту, что в кровати подбросила. Нет! Не надо такого! Занавеску задвинул. А она снова ему прямо в мысли говорит — так, что и безухий услышит: «Пусти. Не чужая я тебе».

Отвёл Вася занавеси краешек, а там она смотрит — глазом непростым, стрекозьим. Точно таким, как во сне.

Отворил форточку.

Влетела, шелестя быстрыми своими крыльями, под потолком круг сделала, да на плечо ему и села. Крыла сложила. Вася глазом косит, смотрит, ладонь подставляет. Перелетела. Сидит, не шелохнётся. И тепло от неё идёт — не насекомье, а живое, девичье. Чувствует Вася, что забыл дышать как. Ждёт, скажет ли она чего.

Ничего она не сказала. Посидела ещё немного и улетела — в ту же форточку, к синим сумеркам. Будто и не было.

Не спалось. Как уснул — забыл. Забылся.

Наутро пришла Даша к нему сама. У калитки встретила. Рядом пошли. Тихая, улыбается, а глаза грустные. Почему так?

Никаких изменений в ней не было, только походка летящая, будто ветер под пятки дует. Сама идёт, смущается, а шарфик шифоновый за спиной так и вьётся. Крылья прозрачные, что ли, под ним спрятались?

— Ты прости меня, Вася, напугала тебя вчера. Только иначе нельзя было.

— Ты… Почему? Как?

Взял её Вася за руку. И почувствовал, какой лёгкой стала её ладонь.

— Укололась я чертополохом. Помнишь, с луга? Не простой он был, а как будто заговорённый. Кто и зачем его заговорил, не ведаю. Только будто квёлая я стала, до кровати еле добралась, там и выключилась. И сон мне сниться стал сразу, будто лечу я, как и мечтала, в облике стрекозином. Лечу, дом свой ищу, а вернуться не могу. Тебя во сне своём увидела!

Помолчала, взгляд потупив во траву зелёную. Слёзка росинкою по щеке сбежала. Вася смотрел на нее украдкой, а сам страх гнал из сердца. Не для страха мужчине оно.

— Ты узнал меня. Я тотчас вспомнила, дом где мой, — Даша всхлипнула. — А если б я тебя во сне не встретила? Позабыть боюсь сама себя, не проснуться больше и летать там вечно.

— Не забудешь.

— А если… за-бу-ду! — девочка закрыла лицо руками, беззвучно рыдая.

— Я тебя буду помнить.

Шли тихо. Снова Даша вложила Васе в руку ладонь свою. До конца деревни дошли, остановились. Не сговариваясь, повернулись друг к другу.

— Не знала я, что бывает так. Даже не думала! Укол — и…

— Я верну всё как было!

— Ничего уже не изменишь, — Даша снова отняла руку и прижала к груди. — Чувствую! Нету силы, чтобы во снах вернула мне облик человеческий. Но другое я тоже знаю! Нет и силы такой, чтобы тебя победила, Вася.

— Почему?

— Просто знаю. Стрекоза то знает, и я теперь тоже, — вздохнула тяжело. — Прими, как есть. Ох, не сама я путь выбрала. Но уж постараюсь, чтоб не зря пройти его…

С того дня и началась жизнь их новая. Днём Даша была рядом — иногда как во времена прежние, но всё больше молчаливая, лёгкая. А как солнце клонилось к закату, уходила она. Засыпал скорее Вася, и во дрёме сумеречной слышался ему стрекот крыл знакомых.

* * *

Как-то раз заснула Даша надолго очень. Да так и спала днями, и никто добудиться её не мог. Васе одному во снах являлась.

Поначалу родною, приветливой, передавала близким весточки. Вася не знал, как объяснить и как передать-то их, только разве слово утешительное сказать. Спала их доченька любимая, сестра, внученька. Даша, душа его и сердца хозяйка единственная.

Мало ли дней прошло, много ли, а Даша будто гаснуть стала… Прилетала, заскучанная, разве что не плакала. Свет от неё всё так же исходил изумрудный, да словно тускнеть стал. Как ни старался Вася словами добрыми, мыслями чистыми, не мог помочь он ей. Крепко он пригорюнился.

Сказали Васе однажды, что зря обходит он стороной места святые. Как бы ни было трудно, нельзя о душе забывать. Сказали, что испытание ему по силам дадено. Что печали тяжёлые душу накрыли, но не властны они внутри него, нет. Гости они незваные, силу его испытывают.

Пошёл Вася в место, тысячами тысяч намоленное. День пробыл, а как солнце к закату клониться стало, в обратный путь двинулся. Вышел за ворота места святого, поднял глаза к небу, да так остро хорошо ему сделалось, что почувствовал себя Вася младенцем, в лоб ласково поцелованным.

Только всё реже Дашу во снах видел он. Прилетала когда, радовалась как ребёнок, а потом всё одно плакала. Шёл свет от неё, словно от камня изумрудного, в такт сердцу пульсировал. А слышна-то вся грусть по голосу девичьему, ой слышна как, и душу тянула она ему. Маленькой оставалась Даша девочкой, а Вася-то рос.

Сказали Васе однажды, что места есть особые, где тело лечат, чтоб душа в него вернулась, чтобы дорожку назад нашла. Все деньги он отдал, чтобы Дашу в место такое приняли. Долго не прилетала она. Страшно Васе было.

Но вернулась-таки.

«Помнишь, — спросила, — какие глаза у меня? Помнишь тепло ладони моей? Помнишь песни мои самодельные?»

Помнил всё он как тогда. Видел Дашу как наяву. Один уже на свете, наверное, всё про неё помнил. Обернулась она тогда на мгновение собою, удивилась платью своему нарядному, улыбнулась счастливо, но тут же проснулся Вася.

И снова в редкие сны приходила Даша к нему в облике стрекозином. Благодарила его по своему обычаю: «Большое приятно, мой милый Васенька! Это так спасибо». Жив был нрав её весёлый, пока живы были о нём воспоминания. Но спало тело её лёгкое без пробуждения. Заколдованное.

Не сдавался Василий. Однажды сказали ему под большим секретом, что под памятником Ленину, что у райкома уж век стоит, закопана капсула с абсолютной жизни тайною.

Говорили, будто тайна та на любого и каждого действует. Люди пред ней равными становятся, и каждому воздаётся по труду и потребностям. В капсуле той, говорят, писано, как расколдовать всех на свете и красным по белому сказано, какая сволочь Дашу и всех иных заколдовала. Да только трудно достать ту капсулу: власть большая нужна. И открыть чтобы ту капсулу, нужно науке выучиться и звёзды познать.

Пошёл Вася наукам учиться, да выучился. Стал он работать, рук не покладая, да звёздочки на плечах росли: сначала две, потом три, четыре, а потом и вовсе в одну большую обратилися.

Достал Вася капсулу.

Прочитал, что внутри написано, да нахмурился. Потом по лбу себя ударил, расхохотался, остановиться не мог. Заболел, люди думали, ан нет: за неделю оправился. Аккуратно положил он в тайник капсулу, сказал всё как было закопать и вернуть месту вид изначальный.

Так и сделали.

А ведь пока горько смеялся Вася, понял он, что делать надо-то. Что делать надо, не слова добрые говорить, пускай и самые лучшие. Делать, не в себе разбираясь-закапываясь, не у святых помощи просить-молить, а примером их вдохновляться. Делать, не докторам отдавая судьбу Даши на откуп, а принимая живое в них участие.

И нашёл он дело, и настал вскоре день, переменивший всё.

Пришёл Вася в место светлое, да чистое. Увидал дорогое личико бледное, да зардевшееся. Так и бросился к Даше, целовать её, да себя сам испугался. Вспомнил все годы те тоскливые. Вспомнил месяцы тёмные. Вспомнил дни, вязкого отчаянья полные.

Пробудил его от раздумий голос слабый девичий.

— Ах… это вы, принц-королевич? А я вас давно ожидаю.

Забилось в груди его сердце радостно, песни запело!

Оказалось, что жива его душа-Дашенька. И во сне больше не приходит к нему, да зато наяву жива, наяву тепла, счастье его единственное.

Что уход ей нужен, забота, как никому на свете. И что может всегда она с ним быть теперь. Только всё больше для того в стрекозку надобно оборачиваться, да лишь изредка облик человеческий принимать.

* * *

— Ну так что ты решил? — голос Паштета вернул его на вечернюю площадь.

Василий глубоко вздохнул и шумно выдохнул.

— Ты знаешь, что я тебе скажу, — они встретились взглядами. — Это мой долг.

— Да, Вася. Предназначение твоё. Тогда слушай, — Паштет понизил тон. — Людей, погрузившихся в летаргический сон, обычно некому вывести обратно. Ты сможешь находить точки их заземления и попадать в их миры. И, скорее всего, летаргические миры уже не будут знать о себе правды. Ты будешь находить души, создавшие персонажей и играющие сами с собой. Надо будет многое им объяснить и показать.

— Звучит, конечно…

— Я знаю. Но ваша сказочная команда справится.

Паша крепко пожал руку Василию и ушёл, заговорщицки подмигнув напоследок. Так его коллеги выключали запись видео с глазной линзы. Впрочем, это мог быть и нервный тик[2].

[1] На самом деле два

[2] По правде сказать, Паштет считал, что в момент подмигивания он изумителен