В городе N

Глава 1

В городе N.

Поблескивая черными лаковыми боками по дороге, уверенно ехал «Виллис». Водитель, мужчина в военной форме, с обожженной правой стороной лица, тревожно поглядывал на сидящую рядом женщину в черном. Ее бледное заплаканное лицо было красиво даже в скорби.

На заднем сиденье машины лежал маленький гробик, обтянутый кумачом.

«Виллис» неожиданно обогнал велосипедист, одна нога у мужчины была деревянной ниже колена. За спиной почтовая сумка.

Офицер притормозил, приоткрыв дверь, крикнул: «Товарищ мы правильно едем в Н.?”

- Я, я. Проклятое место.

Разговор продолжился на немецком языке.

-Отчего же?

-В лесу все больше людей, а там все больше свиней, - загадочной фразойответил незнакомец и, позвякивая дребезжащим звонком, свернул направо. Автомобиль стал набирать скорость. Из стоящего по обе стороны соснового леса вдруг начал просачиваться на дорогу плотный туман. Сначала он стелился по земле, потом стал подниматься выше, и скоро уже все вокруг скрылось в белой молочной мути, такой плотной, что казалось, протяни руку и завязнешь в ней, как в болоте. Водитель включил фары.

Вдруг капот машины ударился обо что- то, одновременновзвизгнули тормоза и кто-то невидимый на дороге. Офицер, высунувшись из машины, увидел в призрачном мареве, сначала горевшие красным пламенем глаза, потом жёлтые клыки Огромный кабан - секач без труда мог бы протаранить машину. Но все обошлось. Кабанья семья перешла дорогу и скрылась в лесу.

Мужчина покинул «Виллис», достал из-за голенища яловых сапог нож, опустился перед машиной на одно колено. Пошарил руками и наткнувшись на тушку сбитого им поросенка, приподнял того за холку. В свете фар стало видно покрытую пушком полосатую спинку.

- Ким, поехали, – женщина высунулась из окна.

- Подожди немного, надо освежевать.

-Может ну его?- спутница поежилась и запахнула полы пиджака.

-Надо, попы уважают свеженину.

- Не поп, а пастор,- строгим голосом поправила она его.

-Родной, - спустя время позвала женщина.- Ты слышишь?

Теперь и мужчина услышал посторонний звук, похожий на тонкий детский плач.

У женщины от этого звука заныли туго перетянутые груди. Она смело выбралась из автомобиля, и ушла в этот непроглядный туман. Офицер достал из машины ветошь, вытер окровавленные руки и нож, протянул руку к кобуре пистолета, щелкнула кнопка.

-Ильзе!– крикнул он во мглу.

Но женщина уже возвращалась.

****

-Мне почтальон передал, что у вас похороны,- старенький пастор встретил их на пороге небольшой кирхи. Счастливо улыбаясь, женщина протянула священнику, завернутого в кожаную летную куртку, плачущего младенца.

Пастор внимательно осмотрел ребёнка.

Ничего особенного: белесые волосы, голубые глаза и только ушки уж больно густо поросли волосами, но и так бывает, В купели он успел разглядеть и полоску рыжих волосков идущих вдоль спинки, и пару прилипших к попке дубовых листьев.

-Каким именем нарекать?

-Иоганн.

-Дар Божий,- надевая на малыша крестик на суровой нитке, обнадежил священник.

Военный в кирху не пошел, расплачивался с местными куском свеженины, за упокоение маленького гробика. Те угощали его самосадом.

- Зачем умер?- с трудом по-русски спросил самый молодой.

- В поезде продуло.

-Да, этот год запомним надолго. И засуха, и голод, и лесные братья.- Гнусаво сказал один из могильщиков по-немецки.

- И русишь швайне, - добавил он совсем тихо, чтобы не услышал приезжий.

-Зато фашистов одолели,- грозно оборвал его офицер, не замечая, какой ненавистью, блеснули глаза собеседника

Военный устало вернулся к машине. Женщина, поставив ногу на подножку, держала на ней малыша, жадно прильнувшего к распухшей от молока груди, и время от времени хрюкающего от удовольствия. Малыша туго запеленали, пастор подарил крестнику кусок чистого белоснежного полотна, подозрительно похожего на парашютный шелк.

-Надо до темноты вернуться.- Мужчина выбросил окурок и сел за руль.

Всю обратную дорогу жена пела колыбельную, малыш спал, а военный боролся с дремотой, и мысленно составлял рапорт о врагах народа, живущих на этой, теперь уже советской, земле.

***

Раппорт военный писать не стал. Найденный на дороге младенец принес в их дом счастье, и удачу. Глава семьи стал замом коменданта города, жена лучшей портнихой в округе.

Иоганн стал Иваном, так звали их умершего при переезде малыша. Крестик родители спрятали в детский самодельный матрас.

Сын рос крепким, розовощеким, и особыми талантами не блистал.

Когда поспевали желуди, он днями пропадал в дубовой роще. Приносил домой полные мешки. Сам жарил, молол в ручной мельнице добычу, а мама потом варила желудевый кофе, или пекла лепешки. Мальчик мог больше ничего не есть целый день

Еще Иван любил перезревшие яблоки, ел их до колик в животе. Мама говорила, что он объелся, как поросёнок, но у неё это выходило совсем не обидно, не то, что «русишь швайн». В городе был немецкий сиротский дом, всех немцев депортировали, а про детей забыли. Когда Иван слышал от немчиков сирот, «русская свинья» - кидался в драку. Бил обидчика до крови. Глаза его, из голубых - становились красными. Ни мать, ни тем более отец, этим наветам на сына не верили.

****

У Ивана начал ломаться голос, а над верхней губой стали курчавится рыжие волоски.

В тот день его недруги собрались навестить форт. Там якобы был фрицевский схрон с оружием. Все это Иван узнал за пару тянучек у брата Генриха, того, самого ярого своего врага.

Стояла середина лета, сейчас бы к морю. Но неясная тревога гнала подростка к разрушенному бомбежкой форту №6,куда ушел Генрих с пацанами.

Иван взял с собой одноклассника. Они почти успели, в лазе мелькнула знакомая вельветовая курточка, и тут с Иваном случился приступ. Лицо его перекосило, ноги подломились. И если бы не друг, он бы упал на пыльную булыжную мостовую. Одноклассник со страхом смотрел, как у друга краснеют глаза, и даже, кажется, начинают светиться. Иван еле дошел до развалин форта и крикнул в зияющий, темный лаз.

- Генрих, нихт, нельзя смерть! Тоод!- кричал он не своим голосом

- Пошел на, русишь швайн!- отвечали из провала.

- Тоод, тоод, фройнд, друг!

Наконец в дыре показалась стриженная налысо голова мальчишки. Парнишка выбирался неохотно, он первый, за ним еще трое поднялись из подземелья. Пацаны взглянули на искаженное от непонятной боли лицо русского, и один произнес: « Генрих дальше пошел».

Иван мгновенно толкнул мальчишек в небольшой окопчик, заросший травой, и сам туда скатился. Под землей прогремел далёкий гром, от детонации снарядов, но глубина была большой и толщина кладки метра два. Даже осколков не было, только фонтанчики земли прорывались то тут, то там. Они сидели в окопе до сумерек, Генрих так и не появился. Сиротские ушли к себе, Иван домой. Ночью у него открылся жар, но к утру, он был абсолютно здоров. Теперь приступы стали чаще, он чуял порох и тротил, словно кабан желуди. Отдыхал он от этого только в дубовой роще или в дюнах, не приближаясь к морю.

Как советский пионер Иванхотел помочь: писал в милицию о схронах, о неразорвавшихся бомбах и снарядах.Ездил на трамвае в разные концы города и там опускал письма в почтовый ящик.

Но однажды за ужином отец, теперь работник обкома партии, сообщил: «Враги народа пишут письма, что наш город, как пороховая бочка. Панику наводят. Ну, ничего, органы разберутся”.

Больше писем Иван не писал. Город становился для него, невыносим. Он давно бы ушел жить в лес, если бы не мамин тревожный взгляд, встречающий его дома.

***

Иван шел с мешком в дубовую рощу в самую чащу, ему хотелось как можно дольше быть в лесу, вдыхать аромат прелой от дождя листвы, подмечать дружные семейства опят, лисичек, слушать пенье птиц..

На небе светила огромная кровавого цвета полная луна, когда подросток проснулся. Пора домой, мама будет волноваться. Он уже спускался с векового дуба, как тут, в кустах что-то зашуршало, и на поляну вальяжно вышел молодой кабанчик. Через всю спину у него шел шрам, а верхняя губа была раздвоена, кабан смотрел на Ивана, а тот на него.

-Вили - спросил парень не задумаваясь. Кабан развернулся, шумно сопя, и почти скрылся в кустах, но подросток побежал за ним вслед. Он вспомнил.

"Впереди бежала мама, проламывая дорогу своим поросятам, Кабаниха подгоняла свое семейство сиплым хрюканьем.

Он очень устал, полосатая шкурка лоснилась от пота. Даже самый сильный поросенок, брат Вили, с приметным шрамом вдоль спинки, от совиных когтей, тоже тяжело дышал, и ножки его дрожали. Мама остановилась как вкопанная, подала сигнал тревоги. Впереди была опасность - она жутко воняла, От едкого запаха, в пятачке будто поселились муравьи, хотелось чихать, а еще уткнуться в мамино вымя и пить сладкое, жирное молоко. Дорога, а на ней ужасные звери с огромными глазами, которые слепят и манят ярким светом. Мама кабаниха не успела спасти непослушных поросят. Чудовище сбило сестренку, а потом и для Тиля наступила темнота".

На поляне молодой кабан резко затормозил, сделал невероятный пируэт, поднимая задними ногами комья земли и листьев, и завизжав, бросился на подростка.

Страха не было, но на Ивана обрушилась невыносимая боль. Он стал кататься по земле, не понимая, что с ним, одежду рвала пробивающаяся на теле рыжая щетина, челюсть, будто клещами взламывали, Руки и ноги задеревенели. Потом, будто кто-то невидимый, распял его тело на наковальне, и безжалостно стал бить молотом, круша кости. Парень заверещал, встал на четвереньки, сквозь кровавую пелену, скосив глаза, увидел выросшие широкие жёлтые клыки. Когда пришел в себя, то он твердо стоял на земле всеми четырьмя копытами.

Вили в самый последний момент вильнул налево и пронёсся мимо. Он всегда был трусоват.

-Я Тиль! Властелин дубовой рощи!- грозно возвестил лесу кабан-оборотень и понесся вслед за братом. Чем дальше он убегал в лес, тем память о прошлом становилась все слабее. Он даже слова мысленно не мог вспомнить, не то, что признести. Свободен! Вот и все что он чувствовал.