Учуруматхан

I. Старый дом.

История эта началась с убийства, но я начну свой рассказ с мусора.

Мусор — это просто мусор. Который мне пришлось выкидывать во время уборки доставшегося по наследству дома. Ведь не начни я разгребать барахло, так и пролежали бы эти документы в подвале до скончания века.

Дом находится в Хырдалане[1] и, сами понимаете, много за него не получить. Тем более что и невелик он — меньше ста квадратов и всего один этаж, да и дворик крохотный. А тут ещё первые двое покупателей скривились, увидев царящий в доме живописный бардак, словно бы сошедший со страниц отцов классической литературы.

Покрытая слоем пыли и затканная паутиной старая поломанная мебель. Толстенные пачки древних, пожелтевших газет и журналов. Перекошенные полки с книгами в покоробленных сыростью обложках. Засиженное мухами зеркало. Коробки с какой-то невнятной и частично битой советской ещё посудой. Подпираемый кирпичами продавленный диван. Про грязные окна и горы окурков я даже не говорю. А о запахе вообще можно не упоминать — воняло так, как будто под полом лежали два прошлогодних трупа нефтяника и расчленённое тело не очень чистой проститутки.

Третий покупатель, откликнувшийся на объявление, взялся за дело более рьяно и попытался сбить цену чуть ли не вдвое. Аргументировал он тем, о чём предыдущие промолчали — что дом легче перестроить, чем отмыть. И выпроводив его, я решил навести здесь хоть какое-то подобие порядка.

Первые два грузовика мусора я вывез быстро, но потом в одной из коробок обнаружил завёрнутый в кусок брезента старинный кинжал (судя по орнаменту, это был «кама»; и как мне после объяснили в антикварном магазине, конца восемнадцатого века), и дальше уже принялся перебирать барахло тщательнее. Не скажу, что в этих расползающихся коробках я обнаружил какие-то особенные ценности, но кое-чем они меня порадовали. Три дня ушло на то, чтобы привести в порядок комнаты, а потом я спустился в подвал.

За пятнадцать лет я побывал в доме от силы раз двадцать. А в подвал вообще спускался всего раз или два. Тут вообще ничего, кроме совершенной уже рухляди, не оставалось, и всё можно было с лёгкой душой выкинуть. Начал я с какого-то допотопного чемодана: деревянного, с неудобной ручкой и без замков, но перевязанного верёвкой. И едва я его приподнял, как прогнившая верёвка лопнула, вывалив на пол тубус для чертежей и толстенную папку с надписью на крышке, прочитав которую я об уборке и думать забыл.

По правде говоря, не останься я в две тысячи девятнадцатом без работы, мне и в голову не пришло бы дом продавать. Стоял он так пятнадцать лет, и ещё двадцать простоял бы. Зарабатывал я раньше неплохо, и подобную недвижимость (во всех смыслах этого слова), внезапно свалившуюся мне на голову, воспринял не как бонус за доживавшего у меня Толика, а как проблему, которая мне совершенно не была нужна. Оформление документов — тот ещё квест.

Дом достался мне в наследство от двоюродного дяди со стороны матери, Анатолия Михайловича Пангеева — человека, во многих отношениях замечательного. Я любил бывать у него в гостях, особенно с ночёвкой, хотя отец мой этих посещений и не одобрял. Он вообще недолюбливал дядю Толика, и недолюбливал как раз за то, что мне в нём больше всего и нравилось: дядька любил рассказывать разные ужасные и дико интересные истории, которые, как я подозреваю, сам же и выдумывал.

Рассказывать он не просто любил, но и превосходно умел это делать — с выражением, в лицах, играя голосом. А после у нас начиналось «обсуждение». То есть, я принимался задавать вопросы, пытаясь подловить его на неточностях и логических нестыковках, а он выкручивался, на ходу сочиняя объяснения, которые его друг, дядя Лёша, называл «заплатками».

«Пошёл заплатки лепить!» — говорил он с улыбкой, затягиваясь своей «Авророй» или опрокидывая залпом треть стакана «Агдама». Впрочем, сам дядя Лёша тоже не гнушался «лепить заплатки», иногда даже перебивая и споря с Толиком, какой вариант объяснения более логичен. Особенно часто такое происходило после вина. Сам-то дядя Толик почти не пил, во всяком случае, при мне. Со стаканом я его видел всего несколько раз, да и то если не оставался с ночёвкой или когда уже уезжал домой. Но Лёше он пить не препятствовал, только следил, чтобы тот не предлагал мне, и в момент, когда приятель уже «был тёпленьким», решительно выпроваживал его в соседнюю комнату спать. Определить этот момент было легко даже для меня. Дядя Лёша начинал делать паузы в разговоре, теряя мысль, глаза его становились оловянными, безо всякого выражения, и он всё чаще и протяжнее произносил своё любимое «во-о-от...»

Однажды я спросил у Толика, почему Лёша пьёт. И дядя ответил мне: «Чтобы отвлечься от жизни». Я не понял, но спросил ещё, почему Толик его не выгонит. Дядя невесело посмотрел на меня и сказал, что и у него самого тоже есть жизнь, от которой надо отвлечься. Этого я тоже не понял, но в сознании моём с тех пор прочно укоренилась мысль, что и дядя Толик мог бы стать таким, не будь рядом с ним Лёши.

Может показаться странным, что взрослый человек называет родственников и близких знакомых «дядя» — словно маленький ребёнок. Но так почему-то было заведено в нашей семье. Наверное, полагали, будто таким образом можно научить детей и подростков уважать старших.

Уважения, сами понимаете, этим не добиться; дядя Толик вообще заслужил его относясь уважительно ко мне, ведя себя со мной на равных, как со взрослым — даже когда мне было очень мало лет. Единственное, что прижилось у меня, это скомканное «дядьтоль», пережившее человека, к которому я так обращался до последних его дней.

«Дядя Лёша» — обращение из этой же категории. И даже сегодня мне удобнее и привычнее вспоминать о них, как о «дяде Толике» и «дяде Лёше», а не как об «Анатолии Пангееве» и «Алексее» вообще без фамилии.

Лёша — школьный товарищ Толика. Одинокий, без семьи. О себе рассказывал крайне редко, я даже и фамилии его не помню. Улыбчивый и общительный, но, как я раньше говорил, пьющий. И подобное не нравилось уже моей матери. Таким образом эта, всегда неразлучная, парочка у нас в квартире практически не появлялась. Но в Хырдалан я ездил раза два-три в месяц, пока учился в школе и институте. И даже вернувшись из армии я нередко захаживал к Толику, хотя уже и не так часто, конечно. И почти всегда я встречал там Лёшу, который медленно, но верно, спивался — это было видно и по его виду, и по речи, и даже по взгляду.

Именно тогда я заметил тот отвратительный кисловато-перегарный запах, появившийся в доме. Я продолжал там бывать, играть с Толиком в нарды, курить вдвоём на крылечке (он по-прежнему отдавал предпочтение крепким, дешёвым и удивительно вонючим сигаретам без фильтра) и вести интересные и увлекательные разговоры. Но основной причиной этих визитов было моё беспокойство за Толика — я немного опасался, что Лёша потянет его за собой, и дядя тоже начнёт прикладываться к бутылке.

К тому времени Лёша в наших беседах уже не участвовал. А если и встревал в них, то всегда с какими-то неуместными комментариями на совершенно не относящиеся, как мне тогда казалось, к разговору темы. Комментарии эти сильно раздражали Толика, как будто Лёша начинал выбалтывать какие-то важные секреты. Он обрывал Лёшу, старался перевести разговор на что-нибудь другое, а иногда просто давал ему червонец и посылал за водкой, которую мы потом на троих и распивали.

В восемьдесят восьмом году Лёша исчез, что меня совершенно не удивило. Толик очень переживал это. Он сделался замкнутым, молчаливым, и едва ли не в каждом разговоре съезжал на конец света, который скоро наступит. Я уже всерьёз опасался, что Толик начнёт пить — по примеру Лёши, — но этого не произошло, хотя курить он стал не в пример больше.

Семьи или других близких у него не было, и ещё в девяносто пятом он начал говорить о завещании. В две тысячи втором у него случился инсульт, и последние три года жизни дядя Толик провёл у меня дома, в Арменикенде[2]. Разум его к тому времени отказал окончательно. Он путал слова и языки, которыми раньше хорошо владел, часто употреблял незнакомые и непонятные выражение и, я не уверен в этом, но сейчас мне кажется, что тогда-то я впервые и услышал странное и прежде незнакомое мне слово: «Учуруматхан».

Не знаю, так ли это. Ведь когда я, много лет спустя, увидел то же слово в подвале, на выпавшей из чемодана папке, то вспомнился мне не дядин бред, а надпись на стене над рабочим столом Вагифа Асадова.

А может быть я и не ошибся, и просто память в первую очередь откликнулась на наиболее яркое событие, что сидело в ней. Ведь что может быть ярче надписи на светло-бежевой стене, сделанной кровью?

[1] Хырдалан — город (с 2006 года; прежде — посёлок) в пяти километрах северо-западнее Баку.

[2] Арменикенд — народное название первоначально посёлка им. Шаумяна (впоследствии — им. Мамедъярова), а затем жилого района Баку.

II. Ритуал.

Компания «AIE» («Arkham Innovative Enterprise»), в которой я работал последние пять лет, располагалась на шестом этаже Международного бизнес-центра менее чем в ста метрах от печально известного дома с «лифтом-убийцей». Только Бизнес-центр этот находится на противоположном, вышерасположенном углу квартала[1]. Если знать страстную любовь моего напарника Вагифа Асадова к мистике, то надо ли уточнять, что одна только эта трагедия — я говорю сейчас об убийстве в многоэтажке —уже произвела на него сильнейшее впечатление.

Случилось это как раз в период, когда мы с Вагифом завершали очень важный проект. До сдачи его оставались считанные дни, работы нам предстояло ещё много, и мы даже иногда ночевали в офисе. И в это самое время пресса «обрадовала» нас убийством по соседству. И заголовком статьи, который подействовал на Вагифа, как красная тряпка на быка: «РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО В МНОГОЭТАЖКЕ» (восклицательных знаков поставьте сами, сколько хотите).

До обеда я проработал над проектом один, выслушивая испуганно-восторженные восклицания Вагифа с объяснениями, что такое «лифтовый ритуал» и для чего он нужен. Потом я потерял терпение и наорал на него. Потребовал, чтобы он прекратил заниматься ерундой и взялся за работу, за которую нам платят, а точнее — должны будут заплатить.

Это подействовало, и Вагиф взялся за дело. Но он был намного моложе меня и, как я уже сказал, очень увлечён мистикой. А если уж быть совсем честным, то здесь больше подошло бы слово не «увлечён», а «помешан». И во время перерыва, пока мы заталкивали в себя пиццу, он всё-таки просветил меня насчёт этого ритуала.

Нужно просто сесть в лифт одному (это обязательно!) и последовательно нажать кнопки четвёртого, второго, шестого, снова второго, а потом десятого этажа. Когда лифт послушно совершит это путешествие, то необходимо, не покидая кабинки, нажать кнопку пятого, где в лифт сядет молодая женщина, с которой ни в коем случае нельзя разговаривать, а вместо этого надо срочно нажать кнопку первого этажа. После чего лифт отправится не на первый, а на десятый, где, выйдя из него, окажешься «в другом мире».

На кой чёрт кому сдался «другой мир», и что это за мир будет вообще — прочитанная Вагифом в интернете инструкция не объясняла. Но вернуться оттуда можно лишь аналогичным способом, нажимая кнопки в обратном порядке.

Неизвестно, в какой мир лифт свозил пассажира в соседнем доме, и насколько нормальным он был отправляясь туда, но вернулся он совершенным шизофреником. К несчастью, в кармане у него был нож (как это сегодня у нас очень напрасно любит молодёжь), а на площадке в это время дожидалась лифта семья из трёх человек.

Ребёнку и матери повезло, что отец оказался спортивным и крепким мужиком. Шизофренику с ножом повезло меньше — даже будучи тяжело раненым, отец сумел пару раз стукнуть его так, что тот надолго отключился. Отцу же — увы! — не повезло совсем. Он скончался по дороге в больницу.

Психопата задержали тут же. Да он, собственно говоря, и не скрывался. И очухавшись от нокаута принялся во весь голос орать об убийстве, как о ритуале в честь чего-то там. По стечению обстоятельств в этом же доме и на этом же этаже проживал журналист новостного сайта. И проиллюстрированная фотографиями трагедия оказалась в интернете ещё до прибытия на место преступления полиции и врачей.

Всё это Вагиф рассказал, пока мы обедали. Когда он закончил говорить, я с удивлением обнаружил, что пиццу с колой мы уже съели — я и сам не ожидал, что меня настолько увлечёт его рассказ. Но когда Вагиф высказал и принялся развивать предположение, что это, наверное, такое свойство у всех лифтов — после нажатия в определённой последовательности нужных кнопок привозить пассажира в иной мир, — я пришёл в себя и высмеял его. А заодно и потребовал с него клятвы никогда не носить с собой ничего колюще-режущего и уж, тем более, огнестрельного. Потом я сам полез в интернет, чтобы наглядно продемонстрировать ему могучую силу фантазии современных блогеров.

Всего за полчаса я отыскал в сети вариантов двадцать описания лифтовых ритуалов, которые различались количеством и последовательностью кнопок, а так же результатом самого эксперимента — от находки кошелька с деньгами и до умопомрачительного секса с той незнакомой женщиной, которая должна будет войти в лифт на пятом этаже.

Самого меня, кстати, немного удивило и насторожило, что именно этот момент с завидным постоянством кочевал из одной истории в другую — пятый этаж и незнакомая женщина. И ещё для меня осталось непонятным, почему в статьях, описывающих трагедию по соседству, несколько раз употреблялось выражение «лифт-убийца», словно именно железная коробка пырнула человека ножом. И почему фраза эта мгновенно расползлась по остальным статьям. Даже по тем, что, мягко говоря, грешили неточностью в прочих аспектах. Смысла во фразе было не больше, чем, например, в «ноже-убийце» или «пуле-палаче», но отчего-то именно она сильнее всего впечатлила журналистов.

Вслух я этих мыслей не высказал. День близился к концу, а работы оставалось ещё невпроворот. В нашем проекте обнаружилась дыра, которая при внимательном изучении начала превращаться в самую настоящую бездну, готовую поглотить и нас, и компанию. Из Вагифа сегодня работник был никакой, и я отпустил его. Посоветовал сходить в бар, выпить, а потом лечь спать, и не прикасаться к интернету. А назавтра быть в офисе со свежей головой, и начинать пахать как папа Карло — и за новый день, и за сегодняшний. Он повозражал для вида, но потом ушёл. А я отправился за свой стол, продолжать работу.

Я погрузился в неё с головой и оторвался только около восьми часов вечера, когда открылась дверь и в офис снова вошёл Вагиф. Он был уже слегка пьян и всё ещё жаждал обсудить сегодняшние события. Но для меня в тот момент самым важным был проект. Я снова накричал на него, ткнул носом в проблему и опять посоветовал идти домой. Вагиф осоловело похлопал глазами, тяжело вздохнул и ушёл. А я попытался вернуться к работе.

Как ни странно, но мне это удалось. Более того — я внезапно понял, как исправить ошибку. Это оказалось совсем не сложно, у меня ушло всего минут десять на оформление решения. А потом я, с блаженной улыбкой на лице и громадным облегчением в душе, откинулся на спинку кресла.

В таком вот виде и застал меня вновь вернувшийся в офис Вагиф. Он всё никак не мог уйти, история по соседству не давала ему покоя. Ему хотелось поговорить об этом, и лучшего собеседника, чем я, найти себе он, как видно, не мог.

Выглядел Вагиф понурым и, как мне показалось, гораздо более пьяным. Это меня несколько удивило, потому что отсутствовал мой напарник очень недолго. За это время он никак не успел бы сбегать до ближайшего бара и принять пару рюмок (выглядел он уже, честно говоря, далеко не на «пару рюмок»). Я ждал, что он опять затянет эту свою нудятину про лифтовый ритуал, но ошибся.

Вагиф начал сокрушаться, что сегодняшний интернет превратился в самую настоящую мусорную свалку. Он говорил, что ничему там верить уже нельзя, что в сети даже интересную мысль могут превратить в смехотворную чушь, что ему неловко передо мной за бесполезно потраченное время, что он завтра же примется за работу и лично залатает дыру в проекте, и так далее. Настроение у меня было благодушное, и я только рассмеялся в ответ. Я успокоил его, сказал, что проблема решена, и показал, как именно. И добавил, что дня через два-три мы работу сдадим.

Реакция Вагифа меня удивила. То есть, вначале-то он, само-собой, обрадовался, восхитился изяществом решения и даже выразил восторг тем, как быстро мне удалось его найти. Потом он замолчал, начал перебирать бумаги, и на лице его медленно проступало недоумение. Он задал мне несколько вопросов, и были они настолько нелепы, что я решил, будто ошибся и Вагиф на самом деле пьян гораздо сильнее, чем кажется. Я присмотрелся к нему внимательнее, но мне показалось, что выглядел он не столько пьяным, сколько растерянным. И даже, пожалуй, уже и не пьяным вовсе. Он, можно сказать, трезвел прямо на глазах.

Подойдя к своему столу, он и там начал перебирать папки и документы, выдвинул один ящик, покопался там, выдвинул другой, и там тоже что-то поворошил. Затем повернулся ко мне и лицо его при этом выглядело по-настоящему ошарашенным. Я успокоил себя мыслью, что Вагиф просто перепил, но хорошо понимал, что это самообман. В данную минуту Вагиф выглядел уже совершенно трезвым. Трезвым и растерянным. И растерянность эта медленно, но верно, уступала на лице место какому-то другому выражению.

Вспоминая сейчас, я почти уверен, что это был с трудом подавляемый страх. Возможно, мне тогда и самому сделалось немного не по себе от происходящего, потому я и не стал размышлять на эту тему. Преувеличенно бодрым голосом я снова отправил его домой, похлопал по плечу и выставил вон. Вагиф посмотрел на меня, поморгал, словно не понимая, что я говорю. Затем у него сделался такой вид, будто он догадался о чём-то важном. Губы его тронула слабая улыбка, он пробормотал что-то, развернулся и быстрым шагом двинулся по коридору. Я закрыл за ним дверь, сел в кресло и закурил.

Мне было тревожно на душе. Я и сам не мог объяснить себе, в чём дело. Внезапно офис показался мне чужим и незнакомым. Здесь вдруг стало неуютно, как будто за спиной кто-то стоял. Я знал, что нахожусь в помещении один, и что если я обернусь, то никого не увижу. Но тем не менее я всё же сделал это, и огляделся по сторонам. Разумеется, никого тут больше не было. Однако, тревожное ощущение только усилилось.

И ещё тишина — гнетущая тишина, давящая на нервы. Рабочий день давным-давно закончился, и все сотрудники разошлись по домам, так что ничего удивительного в этой тишине не было. Но я поймал себя на мысли, что прислушиваюсь к ней и чего-то напряжённо жду.

Потом я понял, что жду звука шагов опять возвращающегося Вагифа, и на душе у меня стало холодно. Не хочу сказать, что я испытал страх, но сидеть в офисе желание у меня пропало. Да и незачем мне уже было тут сидеть. Я быстренько выключил компьютер, погасил свет и вышел в коридор, почему-то стараясь ступать как можно тише.

Подойдя к лифту, я уже поднёс палец к кнопке вызова, но рука моя замерла. В лифте сейчас кто-то ехал. Я видел, как меняются зелёные циферки в окошке — лифт шёл с первого этажа. Я стоял и тупо смотрел на них. И когда лифт проехал мимо, а цифра «6» сменилась на «7», я, непонятно почему, почувствовал громадное облегчение.

Нет, подумал я, на лифте не поеду. И решительно направился к лестнице.

На третьем этаже, проходя мимо лифта, я увидел, как в окошечке цифра «9» сменилась на «8», и понял, что теперь лифт едет вниз. Не знаю почему, но это меня по-настоящему испугало. Рискуя свернуть себе шею, я едва ли не бегом кинулся по тускло освещённой лестнице. Мне почему-то захотелось оказаться в вестибюле раньше лифта, и я словно бежал с ним наперегонки, отлично понимая, что не успею.

Когда я, запыхавшись, выскочил в вестибюль, то увидел закрывающиеся двери лифта и до слуха моего донёсся мягкий гул двигателя. Я не успел разглядеть, кто уехал на нём, но в душе моей поселилась уверенность, что это был Вагиф. На ресепшн я спросил, не выходил ли из здания Асадов. Девушка сверилась с записями и сказала, что нет, пока не выходил.

Оказавшись на улице, я закурил и попытался успокоиться, собраться с мыслями и понять, что же, всё-таки, меня так тревожит. И почему чувство это возникло именно после ухода Вагифа. Что в тот момент произошло такого, что выбило меня из колеи? И внезапно я понял.

Выходя из офиса Вагиф пробормотал коротенькую фразу. Всего несколько слов, совершенно обычных, которые мог бы произнести любой человек. Но после всех сегодняшних событий именно эти его слова так на меня подействовали.

Уходя, Вагиф рассеянно, но и с некоторым облегчением в голосе — словно наконец-то решил трудную задачу — сказал: «не туда вернулся...»

Я поёжился и посмотрел вверх. Отсюда было хорошо видно окна нашего офиса на шестом этаже. И в них сейчас горел свет. Но возвращаться обратно или даже звонить я не стал. Не знаю, может быть, и зря не стал...

В последний раз я увидел Вагифа на следующее утро. И то лишь потому, что приехал в офис «AIE» раньше всех. И даже раньше полиции.

Все вещи со стола Вагифа были убраны и аккуратно сложены на полу рядом. Сам Вагиф, босиком и без пиджака, лежал на столе, закрыв глаза. И выражение лица у него было мечтательное.

Вены он вскрыл канцелярским резаком, тоненьким, но очень острым. Стены офиса были разрисованы кругами, треугольниками, извилистыми линиями и загогулинами, иногда напоминающими буквы. Рисовал он их толстыми маркерами разных цветов, и очень тщательно. Прямо над его рабочим столом было изображено несколько, как я тогда подумал, норманнских рун. Руны были выписаны уже не маркерами, а явно пальцами, обмакнутыми в густое, красное, стекающее по стене каплями. И сами руны, и аккуратная надпись чуть ниже: «Учуруматхан».

[1] Поскольку фантастическая интерпретация реальных событий иногда почему-то трактуется, как искажение фактов (были уже прецеденты), автор старается избегать в тексте современных названий улиц и конкретных адресов. Все прежние названия сохранены.

III. Папка.

Теперь вы понимаете, почему обнаружив в подвале дядиного дома папку с этой надписью, я напрочь забыл и об уборке, и о продаже дома. Надпись эта всколыхнула в моей памяти события тех двух дней, и всё, что за этим последовало: следствие, допросы, замораживание проекта, закрытие офиса «AIE», моё увольнение и лихорадочные поиски новой работы, особенно безрезультатные по причине свалившейся на мир пандемии и моего, давно уже не юного, возраста.

Мало того, что именно я вызвал полицию и скорую, но я же был и последним, кто видел Вагифа Асадова живым. Можно прибавить к этому заявление девушки на ресепшн, что перед уходом я интересовался, здесь ли ещё Вагиф. К счастью для меня, время прихода и ухода каждого человека фиксировалось на видеозаписи. Позже я узнал, что на них есть приход Вагифа в 19:50, мой уход в 20:40, и — самое для меня главное! — то, как Вагиф катался в лифте с 20:30 до 20:55.

Для меня самым важным оставалось то, что Вагиф был жив ещё четверть часа после моего ухода. Но следователю этого явно недоставало, и исключив из числа подозреваемых он мгновенно записал меня в свидетели. Тон его стал доверительным, и следователь принялся рассказывать, что Вагиф на записи в лифте сильно нервничал и вообще вёл себя неадекватно. Там оказалось много помех, но всё равно было хорошо видно, что Асадов ездит с этажа на этаж, лихорадочно нажимая кнопки. И затем следователь спросил, сильно ли Вагиф был пьян. Я ответил, что сильно, хотя сам так не считал. Мои слова следователя не удивили. Он поинтересовался так же, не вёл ли Вагиф себя странно накануне смерти. Свои мысли я оставил при себе, но сказал, что да, был он растерян, подавлен и целый день, вместо того, чтобы работать, пытался обсуждать со мной преступление по соседству. Сказал ещё, что оно произвело на него сильное впечатление. И о его увлечении мистикой тоже рассказал.

После того, как полиция от меня отстала, на первое место выдвинулась проблема с работой. Проект был заморожен. Помимо меня и Вагифа в нём принимали участие ещё четыре человека. Но все они были задействованы ещё и на других проектах «AIE», и продолжили свою работу в новом офисе, куда переехали из Международного бизнес-центра. И единственным, кто оказался не у дел, был я.

Мне посочувствовали, извинились, а потом уволили. А прежний офис был закрыт. Ну, а дальше вы уже знаете — попытки продать дом, потянувшие за собой уборку, и найденную папку...

Я надеялся отыскать в папке хотя бы намёки на причины самоубийства Вагифа Асадова. Так или иначе, но какое-то объяснение этому я получил — если поверить собственным фантазиям.

Устроившись в более или менее прибранной спальне, я разложил содержимое папки на кровати, откуда уже были выброшены бельё и матрас. Затем я перетащил туда стол и кресло, и взялся за дело. На это у меня ушло больше двух недель, в течение которых я только несколько раз выходил в магазин за продуктами, водой и сигаретами.

Бумаги в папке представляли собой машинописные копии документов; иногда это были фотокопии, в редких случаях — подлинники. Тут оказалось очень много заметок и записей, сделанных самим дядей Толиком. Было несколько листочков, написанных другим почерком, с пометкой Толика, что писал их Лёша — меня сильно удивило, что Лёша делал какие-то записи. Было несколько тетрадок разного формата, исписанных на разных языках, с закладками в нужных местах, содержащими сделанные Толиком переводы. И в числе их была ещё одна, сильно потрёпанная и тронутая плесенью, толстая девяностошестилистовая общая тетрадь в линию, в серо-синей обложке, ещё советская, за сорок четыре копейки. Она была исписана полностью; карандашные строки заполнили даже обложку. И судя по почерку, писал это тоже Лёша.

Как у Толика оказались эти документы, я понятия не имею. Но в своё время у него был доступ ко многим архивам, хотя сам он никакого отношения ни к милиции, ни к госбезопасности, ни даже к армии никогда не имел. А впрочем, чёрт его знает, может и имел. Во всяком случае, на то, чтобы все эти бумаги собрать и систематизировать, у Толика и Лёши ушло немало лет.

Я не вижу смысла рассказывать здесь обо всех документах. Многие из них всего лишь — прямо или косвенно — подтверждают информацию, уже содержащуюся в других бумагах. Приводить точные копии документов я тоже считаю излишним — в этом случае рассказ мой превысил бы объёмом найденную папку. Само-собой, не будет здесь рисунков и чертежей, набросков и планов, а так же копий карт городского архива.[1] Здесь будет лишь краткий пересказ самых, на мой взгляд, основных документов.

В папке бумаги были сложены в хронологическом порядке, от более новых к старым. Все они так или иначе касались именно того городского квартала, где сейчас расположены и Международный бизнес-центр, и многоэтажка с «лифтом-убийцей». И первое, что привлекло мой взгляд, были машинописные копии страниц из уголовного дела, датированного 1973 годом.

[1] Я всё же решил разместить в приложении некоторые из чертежей.

IV. Уголовные дела.

Эдуард Робертович Порохов был осуждён в 1973 году по 221 статье тогдашнего уголовного кодекса Азербайджанской ССР; то есть, за хулиганство. Статья эта предполагала наказание до одного года лишения свободы, но Эдуард Порохов получил четыре. А это значит, что свои действия он совершил с применением оружия. В качестве какового в копии протокола фигурировала кувалда. Весом в девять килограмм.

С этой кувалдой, как было сказано в протоколе, Эдуард Порохов пытался пройти в синагогу. А когда его не пустили, принялся крушить ею входную дверь и, со слов перепуганных посетителей, «вести религиозную пропаганду». От вызванного наряда милиции ему удалось скрыться.

После чего он направился к привокзальной церкви, где начал убеждать верующих в том, что они «молятся не тому богу», и требовать, чтобы они «вернулись к правильной вере». Поскольку проповедь Эдуарда Порохова была подкреплена веским аргументом в виде кувалды, находившийся в церкви священник поступил благоразумно, обещав подумать над его словами. Затем, вежливо выпроводив Порохова, он мгновенно сообщил в милицию об инциденте.

Однако, самому Эдуарду Порохову этого показалось мало, и он попробовал сделать то же самое в мечети. У входа в которую его и задержали.

К протоколу было приложено медицинское освидетельствование задержанного, из которого делалось ясно, что тот страдал алкоголизмом. Более того — все свои хулиганские действия он совершил в состоянии алкогольного опьянения.

В папке имелись ещё несколько протоколов задержания Эдуарда Порохова на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка. В последний раз его задерживали всего за три недели до описываемого инцидента. Но больше всего меня удивили оригиналы ежегодных характеристик на Эдуарда Порохова с места работы — в папке было его личное дело; не знаю уж, как дядя Толик заполучил его в отделе кадров.

Я так и не понял, где трудился Порохов; на личном деле значился только номер почтового ящика предприятия. Так вот, до пятьдесят первого года характеристики эти выглядели едва ли не восторженными. Порохов был хотя и беспартийным, но отличным сотрудником, примерным семьянином, участвовал в общественной работе, часто выступал на собраниях, был награждён несколькими грамотами и ежегодно поощрялся путёвками в санатории и дома отдыха. С пятьдесят первого года тон характеристик становился несколько прохладнее. В пятьдесят пятом Порохов получил первый выговор за халатное отношение к работе и неуважение к сослуживцам. В шестидесятом его прорабатывали на профсоюзном собрании за пьянство, а в шестьдесят втором он был уволен.

После этого Порохов с супругой на несколько лет переехали жить в Тбилиси, где, судя по всему, дела у них пошли на лад. Он то ли совершенно бросил пить, то ли свёл к безвредному минимуму свою пагубную привычку. Там же у Пороховых, с разницей в пять лет, родились двое детей. И всё было хорошо, но в семьдесят первом умирает отец Эдуарда, и Пороховы возвращаются в Баку, ухаживать за больной матерью.

Здесь Эдуард снова начинает пить, у него появляются навязчивые идеи, и всё это заканчивается тюремным заключением на четыре года, из которых, кстати, Порохов отсидел лишь три, а после был выпущен за примерное поведение.

С семьдесят шестого по восемьдесят второй Эдуард Порохов, можно сказать, с семьёй не жил. Редкие визиты его завершались скандалами со старшим сыном Андреем, который, как все тогда полагали, «пошёл по следам папаши». В папке даже были два документа из детской комнаты милиции, куда младший Порохов попадал за хулиганство в церкви и мечети — помню, что этот общий для отца и сына момент меня сразу насторожил.

В восемьдесят втором году дом, где жили Пороховы, пошёл под снос, и семья получила новую квартиру в Ахмедлах.[1] После этого жизнь у них снова наладилась, если верить сделанным на нескольких листах записям дяди Толика. Эдуард совершенно бросил пить, устроился сторожем и, по совместительству, разнорабочим в ближайший к дому ресторан «Лачин». Старший сын его, Андрей, уехал в Москву, где поступил и с отличием окончил Баумановское училище. Младший сын, Константин, поступил в военно-морскую академию.

Второе, что меня в этой истории насторожило, это то, что все проблемы происходили в семье Пороховых только когда они оказывались в доме, что прежде был расположен на месте того самого Международного бизнес-центра. Причём, проблемы эти начались не сразу, а примерно с пятидесятых годов; я бы даже сказал, с пятьдесят первого — если брать за некий рубеж первую характеристику на Порохова, от которой вдруг повеяло холодком.

Что же произошло? Ответ на этот вопрос я нашёл в документах жилищно-коммунального хозяйства, находившихся в папке. Впрочем, ответ этот вызвал у меня лишь новые вопросы.

Семья Эдуарда Робертовича Порохова ещё с довоенных времён проживала в первой квартире дома номер сто сорок четыре по улице Нижняя Приютская (впоследствии, когда название улицы и номера домов были изменены — в доме номер сто сорок шесть по улице им. Камо). Дом тот представлял собой одноэтажное строение высотой в четыре с половиной метра, занимавшее примерно шестую часть квартала, длиной в пятьдесят четыре метра и шириной в двадцать два.[2] С восточного торца этого дома, на самом углу, насколько было ясно из дядиных рисунков, изображавших этот же участок более крупным планом, находился киоск с газированной водой. Так, во всяком случае, значилось напротив заштрихованного квадратика. Но под этой надписью рукой Лёши была сделана другая: "Сусаннина будка«.[3] Я не сразу понял, что имелся в виду не староста из деревни под Костромой; что «Сусанна» — это имя женщины, работавшей в киоске. Впрочем, на более ранних рисунках киоск был обозначен уже как «Будка Сурена», [4] так что вряд ли это имеет для моего рассказа больше значение.[5]

Как я понял из других документов, Пороховы вообще-то жили в квартире номер два, но в первой квартире ранее проживала супружеская чета неких Копоглецких, арестованных и расстрелянных в 1951 году, а семья Пороховых была слишком большой для однокомнатной квартиры, даже в двадцать два квадратных метра: сам Эдуард Порохов, его отец — Роберт Романович, мать — Зинаида Астафьевна, жена Эдуарда — Римма Петровна, и его тётка по материнской линии — Александра Астафьевна. По тогдашним законам им до положенного минимума не хватало ещё метров двадцати пяти. Поэтому, даже когда в 1948 году освободилась квартира номер три, справа (скоропостижно скончалась некая Полина Ашотовна Симонян, одинокая старушка девяноста пяти лет), и семья Пороховых получила в своё пользование её девятиметровую комнату, они всё ещё могли претендовать на дополнительную площадь. И после ареста Копоглецких было принято решение о передаче Пороховым освободившейся комнаты площадью в восемнадцать квадратных метров. Пороховы наглухо заделали входные двери второй и третьей квартиры, а пользоваться стали дверью квартиры номер один. В документах же были сделаны записи о присоединении первой квартиры дома ко второй; точно так же, как тремя годами ранее — о присоединении ко второй квартире третьей. Таким образом во дворе дома официально исчезли первая и третья квартиры, а фактически — третья и вторая.

Этот момент — что Пороховы стали пользоваться входной дверью бывшей квартиры Копоглецких — дядя Толик выделил специально. Вход во двор дома был через ворота, и квартира Пороховых оказывалась первой справа. На плане, нарисованном Толиком, прямо возле её дверей красным цветом был изображён заштрихованный кружочек (весь остальной рисунок выполнен простым карандашом). Он размещался в небольшом квадратике, примыкавшем к стене дома; небольшой выступ или, как я тогда подумал, пристройка во дворе, может быть, чулан или кладовка, примерно два на два метра (если не врал масштаб), который надо было обогнуть, чтобы попасть ко входным дверям. И возле этого красного кружочка были нарисованы три жирных восклицательных знака. Тоже красные.

Семья Копоглецких получила эту квартиру в 1939 году. Прежде здесь был склад хозяйственного магазина, располагавшегося как раз на углу, где позже построили здание с «лифтом-убийцей» (полуподвальный магазин этот, кстати, просуществовал до самого сноса дома). Но пожить в новой квартире Копоглецким довелось недолго. Началась война, и Ян Иосифович ушёл на фронт. Жена его — Тамара Васильевна — всю войну проработала в госпитале медсестрой. Вернулся Ян в Баку в начале сорок шестого, и до пятьдесят первого больше никаких сведений о его семье в папке не было.

В пятьдесят первом Ян Копоглецкий был обвинён по статье номер 63 уголовного кодекса Азербайджанской ССР. В деле фигурировали такие выражения, как «агитация», «религиозная пропаганда» и «подрыв безопасности», и я не сразу разобрался, что фактически эта статья соответствовала печально знаменитой статье УК РСФСР номер 58, часть первая.

О Копоглецких в папке больше ничего не было. Но были заметки дяди Толика и его размышления о том, почему помещение, которое можно было использовать как жилое, до тридцать девятого года играло роль складского. В склад оно превратилось в 1924 году, после того, как простояло запертым целых шесть лет. О решении устроить там склад в папке имелась докладная председателя жилищного управления Степана Минасяна, где он между делом упоминал, что «помещение это, в силу случившихся там ранее событий, всё равно для жилых целей более не пригодно...»

[1] ...в Ахмедлах — Ахмедлы — посёлок городского типа в Хатаинском (ранее — Шаумяновском) районе города Баку. В конце семидесятых годов активно начал застраиваться многоэтажками.

[2] В приложении содержатся фрагменты чертежей (рис.1) из городского архива Баку, дающие представление и о самом доме, и о месте его расположения.

[3] «Сусаннина будка» — реальное народное название, достаточно широко известное в Баку в 70-80-х годах.

[4] «Будка Сурена» — старое народное название «Сусанниной будки», также хорошо известное в Баку в 50-70 годах.

[5] Упоминание о будке с газированной водой преследует своей целью дать жившим в Баку людям представление о локации, где разворачиваются основные события повести. Если же вы не жили в Баку и у вас нет знакомых бакинцев, не обращайте на это внимания; ну, будка и будка — мало ли в городе киосков?..

V. Дневник.

Объяснение этой фразе я получил из дневника, принадлежавшего командиру одного из боевых отрядов «Дашнакцутюн». Это была дореволюционная ещё тетрадь в кожаной обложке, полностью исписанная фиолетовыми чернилами. Текст, разумеется, был на армянском, но некоторые места в нём оказались обведены чёрными чернилами и возле них дядиной рукой были проставлены аккуратные циферки. В самом конце дневника была подклеена тонкая ученическая тетрадка, из которой половина страниц оказалась выдрана, а на оставшихся записан перевод выделенных и пронумерованных фрагментов. Самых главных фрагментов, необходимых для понимания ситуации.

Первая переведённая запись была датирована семнадцатым марта 1918 года. Вначале там шло не очень понятное описание какого-то совещания, на котором обсуждалась отправка двух боевых групп. Затем текст становился более выдержан, и основные задачи этих групп описывались более внятно. Им было поручено атаковать какой-то конный отряд, что должен будет проходить по Шемахинской улице на следующий день. Атаковать планировалось в тот момент, когда отряд начнёт выезжать с Шемахинской улицы на Шахскую, ведущую к двойным воротам Старого Города. Одна боевая группа должна была ударить со стороны Спасской улицы, а вторая — от Воронцовой площади.

Первой группе удалось остаться незамеченной, и свою задачу они так или иначе выполнили. О второй группе ничего не было известно до двадцать пятого марта. Запись в дневнике, датированная этим числом, является, по сути, пересказом допроса командира боевой группы Давида Абгаряна. Которого, кстати, вместе с оставшимися в живых её членами, на другой же день расстреляли. Казнены они были по обвинению в предательстве и невыполнении приказа в боевых условиях — так записано в дневнике, хотя, разумеется, никакого суда над ними не состоялось. Но мне показалось, что расстреляли их из чувства страха — чем-то напугала допрашивающих рассказанная Абгаряном история. А то, что остальные его товарищи, как было видно из записей, всё подтвердили, решило и их судьбу. История и правда была жутковатая.

Вторая группа состояла из восьми бойцов. Город они знали плохо, и продвигаясь к Воронцовой площади выбрали не самый лучший маршрут: от Верхней Приютской по Георгиевской. И на Канитапинской улице привлекли к себе внимание патруля. После чего пришлось спешно уходить: обратно по Георгиевской до Верхней Приютской, по ней до улицы Гоголя, затем вниз, на Нижнюю Приютскую, по которой они дошли до Красноводской. И там напоролись на ещё один патруль.

Хозяин дневника, в отличие от Давида Абгаряна и его группы, город знал хорошо. И его описания маршрута были очень точны — я читал дневник, сверяясь с картой Баку 1913 года, которая тоже находилась в папке, и могу это подтвердить.

Оказавшись зажатыми между Красноармейской и улицей Гоголя, отряд укрылся во дворе дома номер сто сорок четыре по улице Нижняя Приютская — том самом дворе того самого дома.

Рассчитывать на то, что патруль не станет проверять двор, было бесполезно. А искать убежища в квартирах ещё и небезопасно — жители вполне могли поднять шум, который привлёк бы внимание преследователей. Поэтому Давид Абгарян принял решение спрятаться в колодце.

В этот момент я, наконец-то, понял, что за красный кружок был нарисован возле дверей первой квартиры. Колодец! Я и не подозревал, что в этих кварталах они тоже были. Нет, конечно, про улицы Колодезная и Водовозная я знал, и знал даже историю их названий, но они располагались совсем в другой части города, очень далеко от описываемого района. Но прочитав следующий фрагмент из дневника я понял, что вряд ли колодец этот имел отношение к воде. Иначе восьмерым бойцам никак не удалось бы там укрыться.

Вообще же, рассказ Давида Абгаряна я бы достоверным не назвал. Прежде всего потому, что мне не очень верилось, будто в колодце ему и его людям удалось бы остаться незамеченным. Неужели никто из преследовавших красноармейцев не заглянул туда?! Да и, как мне кажется, сама история об их трёхдневном пребывании в колодце ни у кого доверия не вызвала. В дневнике с явной иронией сообщалось, как Абгарян рассказывал, будто бы там он и остальные «беседовали с богом». Именно с богом, никак не меньше. Более того — с богом обиженным, незаслуженно наказанным, но злопамятным и мстительным. И потому, выбравшись из колодца, они решили умилостивить его жертвоприношениями — человеческими жертвоприношениями. По словам Абгаряна, это должно было успокоить бога и усыпить его ещё на много лет. По жребию на роль жертвы были выбраны трое боевиков из отряда, а в качестве места проведения ритуала — ближайшая к колодцу квартира. Благо в ней был устроен архив приютского дома Святителя Иоанна Милостивого Александрийского.

Ещё в дневнике, в записи от двадцать седьмого марта, сообщалось, что отправленные разведчики нашли в архивном помещении три бездыханных тела. Все стеллажи и документы были вынесены и свалены в кучу посреди двора, а освободившиеся стены были разрисованы кровью и «исписаны непонятными надписями». Я, разумеется, не видел этих стен и в дневнике не было никаких рисунков, но что-то подсказало мне, что некоторые из них я мог бы узнать. По крайней мере, одну надпись — сделанную рунами.

VI. История района.

В папке было несколько листов формата А3, с нарисованными карандашом планами города. А точнее, некоего условного района. Все улицы там были поименованы старыми, ещё дореволюционными названиями, которые я хотел бы сохранить и здесь. Потому что некоторые из них имеют значение для моего рассказа и дают ключ к пониманию происходящего.

Все чертежи можно отнести к одному и тому же району, более или менее прямоугольной формы, ограниченному по коротким сторонам Шахской, идущей от двойных ворот Старого Города,[1] и Ремесленной, берущей своё начало от железнодорожного вокзала, улицами. А по длинным сторонам — улицами Балаханской и Первой Канитапинской. Между ними и параллельно им располагались Нижняя Приютская и Верхняя Приютская улицы, на которых, собственно говоря, и происходили все события. Эти две улицы фактически разделяли светские (или центральные) районы Баку, расположенные ниже Балаханской улицы, и мусульманские окраины, находившиеся выше Первой Канитапинской и населённые беднотой, потянувшейся в город на заработки. И центральная часть города, и окраинная (особенно окраинная) были очень плотно заселены. Чего совершенно нельзя было сказать о кварталах между Балаханской и Канитапинской.[2]

Мне показалось удивительным, что никто из местных не хотел здесь жить. В основном на этих двух улицах располагались сиротские приюты; поэтому, собственно, улицы и получили такие названия. Дом номер сто сорок четыре по Нижней Приютской исключением не являлся.

Ранее дом принадлежал греку Александру Ликайосу, устроившему здесь в 1885 году хлебопекарню. Сам хозяин жил в левой, северо-восточной части дома. А правая, юго-западная, была отведена для прислуги. Пекарня же занимала всю южную часть дома. Но такое положение дел просуществовало недолго.

В 1888 году указанием сверху было велено закрыть пекарню. Причина ни в одном документе не сообщалась (или таких документов здесь просто не оказалось), но она каким-то образом была связана с арестом помощника пекаря по имени Вюсал Рустамли — в одной из бумаг так и было написано: «...помощника пекаря Вюсала Рустамли арестовать, а пекарню, дабы пагубное действие прекратилось, закрыть». Я нигде не смог отыскать упоминания о том, какую именно комнату занимал этот самый Вюсал Рустамли и что ему было инкриминировано, но догадаться об этом после всего прочитанного было уже не очень сложно.

В 1890 году, после долгих и безуспешных попыток сдать пустующую часть дома внаём, Александр Ликайос наконец-то добивается получения разрешения и денег на открытие приютского дома Святителя Иоанна Милостивого Александрийского. Ликайос устраивает приют в той части дома, где прежде была пекарня, и там, где жила прислуга, а сам продолжает занимать комнаты, в которых жил до этого. В комнате же, расположенной справа от входа во двор, возле колодца, он распоряжается устроить архив. Так продолжается до 1896 года, пока сторож приюта, живший в том же архиве, не зарубил Александра Ликайоса топором, о чём в папке тоже был документ из шестого полицейского управления.

Наследников у Ликайоса не оказалось, и после его гибели дом перешёл во владение городских властей. Приют был закрыт, а комнаты постепенно заселялись приезжими рабочими и служащими. Помещение же, где находился архив приюта, просто было заперто и опечатано.

Заселялся дом в основном русскими и евреями — местные мусульмане с городских окраин, несмотря на свои тяжёлые, а зачастую даже и катастрофические условия, селиться там напрочь отказывались. Они почему-то предпочитали жить в полуразвалившихся халупах выше Первой Канитапинской, нежели перебираться в относительно приличное, и уж во всяком случае явно более просторное жильё.

Эта странность заинтересовала не только дядю Толика (и меня, разумеется, тоже), но и околоточного надзирателя шестого полицейского участка Николая Сухорукова. Видимо, он был человеком с фантазией и любил подобные загадки, потому что в папке оказалось несколько исписанных на эту тему листов — нечто вроде докладной записки высшему начальству. На докладную, в углу по диагонали, резким размашистым почерком была наложена резолюция губернатора Бакинской губернии (похоже, околоточный надзиратель добрался со своей докладной до самого верха), тайного советника Владимира Петровича Рогге: «Чушь! Благоволите проследить, чтобы полицеймейстер стребовал с околоточных занятий их прямыми обязанностями!..»

Записи эти представляли собой результат опроса тех, кто отказывался жить в доме на Нижней Приютской. В двух словах, все ответы сводились к определению: «Плохое место». Причём, характеристика эта касалась не одного только упомянутого дома, а всего района обеих Приютских улиц. Ещё одно — более развёрнутое, но не более понятное — объяснение выглядело как: «Там нельзя жить, туда кровь стекает, и под землю уходит». Что это могло бы значить — околоточный Сухоруков предоставлял на выбор несколько своих версий; причём, и правда, таких фантастических, что нельзя было не выразить солидарности с резолюцией тайного советника Рогге. Но самым интересным была запись разговора с одним древним стариком, называвшим район «Канитапа», от которого и получила своё название улица выше Верхней Приютской, как «Ганлы тепе». То есть, «Кровавый холм».

Это дало новое направление интересу околоточного надзирателя, который дотошностью, похоже, не сильно отличался от моего дяди. В докладной были приведены несколько вариантов легенд, объясняющих это название. В них говорилось о сражении и пролившейся на этих холмах крови — в этом все легенды совпадали. Расходились они лишь в том, чья это была кровь. По одной версии тут был убит очень злой человек. По другой — злой бог.

Ещё интересным показалось мне то, что на такой крошечной и не густонаселённой территории находилось аж три полицейских участка — шестой (на улице Гоголя, буквально в нескольких шагах от дома номер сто сорок четыре по Нижней Приютской), седьмой (на углу Балаханской и Морской улиц, через квартал от того же дома) и восьмой (на углу Нижней Приютской и Станиславской улиц, через дорогу от привокзального кладбища).

И «вишенкой на торте» в пачке полицейских документов был рапорт всё из того же шестого участка, но уже от полицеймейстера Виктора Давыдова. Он сообщал, что засыпать камнями колодец во дворе дома сто срок четыре по Нижней Приютской не представляется возможным. Поскольку «восемь подвод канули туда, как в пропасть». Вместо этого предлагалось соорудить на колодец надёжную деревянную крышку и «снабдить её крепкими цепями, которые запереть на надёжные замки». Завершался рапорт фразой, от которой мне стало не по себе. Дяде, впрочем, тоже — когда он подчёркивал её красным карандашом, рука его дрогнула. Там высказывалось мнение, что «точно так же следует поступить и со вторым колодцем, во дворе дома сто двадцать семь по Верхней Приютской».

После этого я ещё раз перечитал уже знакомые мне документы, но нигде никаких упоминаний об этом втором колодце не нашёл. Если верить карте, он располагался через один квартал от первого на северо-запад, на отрезке между Мариинской улицей и улицей Гоголя (в то время она ещё называлась «Прачечной»). Кстати, шестой полицейский участок располагался как раз посредине между этими двумя колодцами. И ещё одно совпадение: в доме со вторым колодцем тоже был устроен сиротский приют — приют Преподобного Симеона Странноприимца. Полагаю, что и в остальном истории этих домов не сильно различались. Возможно, в первом просто случалось больше странных событий, привлекших к нему внимание дяди Толика.

Меня, разумеется, очень интересовало, кто и когда построил дом, и почему именно на этом месте. Но об этом я мог только догадываться, потому что самих документов в папке не оказалось. Но зато там был подробный план дома с обозначениями всех помещений, составленный ещё задолго до того, как владельцем его стал Александр Ликайос, и фотокопия распоряжения бакинского губернатора Константина Давыдовича Тархан-Моуравова от пятого марта 1860 года. Распоряжение это касалось «поднятия уровня дорожного покрытия на сажень с четвертью, дабы избегнуть излияния наружу влаги и прочего дрязга из-под земли». Речь шла о каком-то караван-сарае, и я не сразу понял, что имелось в виду то самое здание по Нижней Приютской. И только тогда, из плана, я узнал, что на самом деле здание прежде имело два этажа, как это было почти во всех караван-сараях. Просто нижний этаж после подъёма уровня улицы превратился в подвал. Высота этого первого этажа по чертежу была чуть больше сажени, то есть, едва дотягивала до двух с половиной метров.[3]

Из плана так же было видно, что восемнадцать помещений там — вся северо-восточная часть — предназначались для стражников, девять — в южной части — для начальства и командования, три помещения были кухонными и складскими — слева от входа, а семь, расположенных от входа справа, использовались для водовозных подвод, а так же для их обслуги. Да, колодец на плане по-прежнему был — красовался ярко-красной каплей на прежнем месте. И, тем не менее, — привозная вода...

Но странным было не только это, а ещё и то, что на плане не предполагалось комнат для гостей. Необычная гостиница, надо сказать. Больше напоминающая военный гарнизон или крепость. Впрочем, военный лагерь неподалёку и правда был, только был он очень давно, задолго до появления караван-сарая...

Помимо исписанной рукой дяди Лёши тетради, в папке была ещё копия диссертации (точнее — её фрагмент) историка и археолога Самира Багирзаде, непосредственно касавшаяся этого района города. Если не углубляться в термины и даты, то там имелось несколько очень интересных общих наблюдений. Багирзаде писал, что идущая от двойных ворот Старого Города Шахская улица не просто так именно в этом месте разделяется на Шемахинскую и Кубинскую улицы. А что улицы эти прежде были дорогами, ведущими в Шемаху и Кубу, и разделялись они здесь потому, что тут постоянно находился военный лагерь «для охраны идущих по дорогам караванов». И от лагеря на северо-восток вела совсем короткая дорога, упирающаяся в кладбище. А точнее, в «место погребения несчастных», как цитировались в диссертации записи какого-то арабского путешественника.

Про караван-сарай (или даже про два караван-сарая) там ничего не было сказано, про колодцы тоже. Но упоминалось, что дорога к кладбищу шла «меж двух бездн».

Очень странная дорога. Не менее странная, чем Кубинская и Шемахинская. Которые огибали военный лагерь с двух сторон, как воды ручья огибают лежащий в нём камень. И долго ещё после этого обе дороги шли рядом, бок о бок, словно не желая расставаться друг с другом. Это, конечно, вызывало вопросы, но вопросов у меня к тому времени накопилось уже столько, что из них вполне можно собрать отдельную главу.

[1] ...от двойных ворот Старого Города... — то есть, от Шемахинских ворот крепости Ичери-шехер.

[2] В приложении находится фрагмент этого района (рис. 2а и 2б) карты Баку 1913 года. В интернете вы легко сможете отсыкать всю карту целиком.

[3] В приложении содержится фрагмент этого чертежа (рис. 3) из городского архива Баку.

VII. Вопросы.

В первую очередь меня, разумеется, беспокоило случившееся с Вагифом Асадовым. Это был человек, которого я знал лично, а не прочитал о нём в каких-то пожелтевших от времени бумагах. И случившееся с ним волновало меня больше всего.

Я превосходно знал об интересе Вагифа к мистике — может быть даже не вполне здоровом интересе — и его увлечении разными загадочными явлениями. В том числе и забытыми или малоизвестными верованиями, «общением с духами» и прочим, к чему я просто не мог относиться серьёзно — в отличие от Вагифа, который, как мне порой казалось, во всё это верил безоговорочно. Возможно (как решила полиция), Асадов и правда покончил с собой по причине психического расстройства на почве этого своего увлечения. Но слишком уж внезапным оказалось это расстройство. Таким же внезапным, как и помешательство, охватившее убийцу в многоэтажке с «лифтом-убийцей». Однако поверить, что причиной всему оказалось простое дурачество с лифтом, было сложно.

Каюсь, я пытался повторить «лифтовый ритуал», благо живу в пятнадцатиэтажном здании. Но ничего не произошло — кроме того, что после моих катаний на лифте некоторые из соседей начали относиться ко мне с настороженностью. Возможно, для чистоты эксперимента следовало бы воспользоваться лифтом Бизнес-центра или, хотя бы, соседней многоэтажки. Может быть, важна была последовательность нажатия кнопок и номерá самих этажей. Может быть, для другого дома, расположенного в другом месте, и последовательность эта должна быть другой. Иначе почему тогда в интернете так много вариантов «лифтового ритуала»? Но я этого не сделал. И не сделал по банальной причине — страх.

Да, я испугался, и не боюсь признаться в этом. Я отправился к месту своей бывшей работы, хотя и знал, что офиса «Arkham Innovative Enterprise» там уже нет. Четырежды я проходил по улице мимо стеклянных дверей главного входа, разворачивался и шёл обратно. И каждый раз думал, что вот сейчас-то обязательно войду, поздороваюсь, как ни в чём не бывало, с девушкой на ресепшн (вряд ли она помнит, что наш офис закрылся и что в здании мне делать нечего), сяду в лифт и нажму кнопки. Четыре, два, шесть, два, десять и пять. И не разговаривать с женщиной, что войдёт в лифт на пятом. А потом — кнопка первого этажа...

Но когда я пытался представить себе это, меня начинала колотить дрожь. Не могу объяснить, почему, но даже мысль о том вызывала у меня страх. Мне начинал представляться какой-то кроваво-красный сумрак, поглощающий меня. И в сумраке этом, словно бы порождённом отсветами ночных пожаров, едва уловимо для глаз ворочалось что-то невообразимо большое, громадное, настолько гигантское и всесильное, что в нём не оставалось жалости и снисхождения не только ко мне, но и ко всему живому.

В эти секунды мне начинало казаться, что я понимаю причины помешательства и убийцы, и Вагифа. И с большим трудом, только уйдя оттуда, мне удалось совладать с собой и успокоить растрёпанный видениями рассудок. И даже начать размышлять более-менее логично. Так, по крайней мере, казалось мне...

Психопат, зарезавший человека в многоэтажке, орал о ритуале. Самоубийство Вагифа тоже выглядело, словно какой-то жуткий ритуал. И оба они перед этим «экспериментировали» с лифтом.

Думаю, увидев, что я за время его недолгого отсутствия практически закончил работу над проектом, Вагиф решил, будто и впрямь оказался в ином мире — его фраза «не туда вернулся», как мне кажется, подтверждает это. Единственное, что меня смущает, это то, что во второе своё возвращение Вагиф показался мне более пьяным, чем в первое. Как будто и правда он... или это был не он?.. Если между этими двумя своими возвращениями Вагиф ездил с этажа на этаж, и... И после моего ухода он тоже продолжал это делать, пока...

Пока ему не стало понятным удивительное и незнакомое слово: «Учуруматхан».

Почему психопат из многоэтажки не совершил самоубийства, подобно Вагифу? Почему «ограничился» убийством невинного человека? Почему не стал тоже рисовать какие-то символы и делать надписи? Такое впечатление, словно оба они — и Вагиф, и убийца — почувствовали одно и то же, но Вагиф почувствовал это глубже и сильнее. Не потому ли, что лифтовая шахта в здании Бизнес-центра находится практически над отверстием колодца, словно некое его продолжение?

Что вообще означает это слово: «Учуруматхан»? Ведь оно наверняка имело большое значение для Вагифа. Настолько большое, что он вывел его на стене собственной кровью. И почему это же слово было написано на папке, но ни в одном из документов оттуда оно не встречается?

О какой-такой «истинной вере» и «том боге» разорялся в церкви арестованный Порохов? И за какую-такую «агитацию» и «религиозную пропаганду» была арестована семья Копоглецких? Не за ту ли, за которую был арестован и Эдуард Порохов?

С каким богом «беседовали» укрывшиеся в колодце боевики Давида Абгаряна? И которому они после приносили жертвы... И не была ли последствием таких же «бесед с богом» попытка убийцы из многоэтажки принести жертву? И не «беседовал» ли точно так же и Вагиф Асадов?

Я с трудом могу поверить, что патрульный отряд, начав преследовать группу боевиков, не довёл дело до конца. Наверняка они были во дворе того дома, и наверняка перевернули вверх дном все квартиры в поисках подозрительных людей. И уж тем более они могли — и даже должны были! — заглянуть в колодец. Так почему же они там никого не нашли? Восемь боевиков Абгаряна — как они вообще ухитрились остаться незамеченными в колодце? Может быть, их там в этот момент просто не было? Может быть, они были в каком-то другом мире? В том, где побывал Вагиф Асадов и откуда он вернулся, чтобы тоже принести жертву... Но кому? Богу?! Какому богу? Обиженному, мстительному и злопамятному, как рассказывал Абгарян? И который был «убит» на «Кровавом холме» — «Ганлы тепе»?.. Чья кровь «стекает» к колодцам и уходит под землю... или не стекает, а наоборот, вытекает оттуда? Ведь не просто так в 1860 году подняли уровень улицы больше чем на два с половиной метра. Подняли, чтобы остановить «излияния наружу влаги и прочего дрязга из-под земли». Прочего дрязга...

Как может выглядеть «кровь бога»? Что она собой представляет? Наверняка она не имеет ничего общего с человеческой. Может быть, это вообще не материальная субстанция; может быть, это какой-то вид энергии или что-то в этом роде. Что-то, чего следует избегать, как избегали местные селиться в районе Приютских улиц. Потому что иначе человек получал психическое расстройство — как Эдуард Порохов, Ян Копоглецкий, Давид Абгарян и наверняка ещё многие другие, жившие достаточно долго в квартире у колодца.

Думаю, проблема эта была хоть и плохо понимаема, но достаточно хорошо известна властям. И явно принималась ими в расчёт — как часто губернатор снисходил до таких мелочей, как обустройство улицы возле какого-то караван-сарая или докладная записка околоточного надзирателя? И почему на такой крошечной территории находились сразу три полицейских участка?

Два караван-сарая, а по сути своей — два самых настоящих военных гарнизона. Призванных, скорее, защищать мир от того, что могло исходить из колодцев, нежели оборонять сами колодцы. Потому что мир, похоже, и в самом деле нуждался в такой защите. Иначе для чего нужен был военный лагерь на Шахской дороге? От него до двойных ворот крепости было около полутора километров. Что могло угрожать караванам на таком расстоянии от города? Может быть то, что находилось в полукилометре восточнее? То, мимо чего шла дорога к «месту погребения несчастных», расположенному к военному лагерю даже ближе, чем крепостные стены.

«Две бездны», между которыми от военного лагеря шла дорога к кладбищу. Часто ли приходилось ей пользоваться? Часто ли по ней везли «несчастных» к «месту погребения», между двух бездн? Видимо часто, раз на этом месте возникла дорога... И видимо военный лагерь был там не просто так. И охранял он караванный путь не от разбойников, а от чего-то другого.

Долго охранял, пока не возвели над этими безднами колодцы и не построили караван-сараи, набитые военными. Караван-сараи, где не было места для случайного купца или путешественника. Куда «стекало» что-то с «Кровавого холма», или откуда исходило в этот мир нечто такое, от чего люди, живущие рядом, теряли рассудок.

Что же это было (или даже есть до сих пор)? Что и когда произошло на «Кровавом холме» такого важного, значимого? Смерть злого бога?

И тут я вспомнил о тубусе для чертежей, находившемся в чемодане. Заглянув туда, я обнаружил свёрнутый в трубку лист ватмана и, так же свёрнутую и перевязанную бечёвкой, школьную восемнадцатилистовую тетрадь. Вытряхнув содержимое, я принялся его изучать. И вскоре понял, что речь уже идёт не о мифах и легендах. А если даже и о них, то о построенных не на совсем уж пустом месте. Во сяком случае, все изложенные выше события более или менее объяснялись тем, что я нашёл в тубусе для чертежей.

VIII. Пергамент.

Каждый из документов в этой папке являлся как бы элементом некой мозаики. Сами по себе — по отдельности — они могли бы, как мне кажется, представлять какой-то интерес лишь для любителей истории или криминалистики. А служить толчком для исследований, подобных дядиному, они вряд ли сумели бы. Не было в них ничего такого, что могло бы заставить человека выискивать остальные звенья цепи, пытаться эту самую мозаику сложить. Совсем иное дело — содержимое тубуса. Я был абсолютно уверен, что именно оно и явилось отправной точкой возникшего у Толика и Лёши интереса. Примерно так же, как и самоубийство Вагифа Асадова послужило отправной точкой интереса моего.

Ватманский лист, обнаруженный мной в тубусе, был на вид самым обычным, разве что немного пожелтел от времени. С одной стороны он весь был исписан рунами. Мелкие, аккуратно вычерченные тушью значки ровными рядами покрывали его сверху донизу. Некоторые из рун были красного цвета. Отдельные их группы (я сразу подумал, что это какие-то важные для понимания смысла словá или фразы) были подчёркнуты. Когда я присмотрелся внимательнее, то заметил кое-где на бумаге следы не до конца стёртых карандашных линий — все руны вначале были вычерчены карандашом, а после уже обведены тушью. Красным же цветом были нарисованы руны, с которых начинались предложения. И под каждой из них чернел крошечный номер, обведённый кружочком.

Да, ситуация была точно такой же, как и с дневником, описывавшим историю Давида Абгаряна. Каждый пронумерованный фрагмент был переведён и записан под соответствующим номером в ту самую свёрнутую в трубку и перевязанную бечёвкой тетрадь, что была вложена в тубус с ватманом.

Всё было выполнено с большими старанием и аккуратностью, если не сказать с любовью. Видно было, что для человека, который писал и рисовал, работа имеет большое значение. Это чувствовалось во всём: и в тщательности изображения рун — ровные ряды и одинаковые поля со всех четырёх сторон, так что текст выглядел идеальным прямоугольником, — и в неторопливом строгом и едва ли не каллиграфическом почерке в тетради — ни единой помарки в идеально выведенных фиолетовыми чернилами строках. Единственное, что нарушало строгую картину, это подчёркивания. И на ватмане, и в тетради они были сделаны простым карандашом и несколько небрежно. Сразу становилось понятно, что принадлежат они уже другому человеку.

Сами руны я вначале принял за скандинавские, но приглядевшись внимательнее, понял, что ошибся. Дело в том, что читать-то руны я не умел, но узнать их мог легко. Когда-то — ещё в начале девяностых — я купил мешочек с рунами для предсказаний. Время тогда было такое, что весь Советский Союз (на тот момент уже бывший) слегка на этой почве подвинулся мозгами. Люди пытались хотя бы в своих фантазиях обрести уверенность в завтрашнем дне. Даже такие мальчишки, каким был тогда я, не избежали этого увлечения. Хотя вряд ли кто из нас действительно верил в подобное. Кроме таких, очень немногих, как Вагиф, то ли в шутку, то ли всерьёз, то ли в виде хобби сохранивших это увлечение на всю жизнь. Что же до меня, то я очень быстро к этим фокусам охладел. И прежде всего потому, что точность моих предсказаний оказалась как у государственной лотереи, если не хуже. Но вот сами руны мне понравились, и я долго ещё хранил их. Возможно, мне просто приятно было держать в руках, перекатывать в ладонях гладкие цокающие камушки. Не помню уж, сколько там было этих маленьких толстеньких керамических пластинок с вырезанными значками, но узоры эти мне почему-то запомнились. Так или иначе, а когда я присмотрелся к рунам на ватмане, то сразу заметил среди них такие, каких среди скандинавских рун быть не должно. И тогда я понял, что руны эти — древнетюркские.

Я знал, что дядя Толик владел несколькими языками, но предположить, будто он умел переводить рунические тексты, я никак не мог. К тому же почерк в тетрадке был не Толика и уж, тем более, не Лёши. Не знаю, кто переводил текст и насколько был точен перевод, но приходилось принимать его на веру.

Лист ватмана от длительного хранения в свёрнутом виде сделался неподатливым и постоянно пытался вернуться в прежнее своё состояние. Воюя с ним, раскладывая его на столе и прижимая по углам, чем под руку подвернётся, я обратил внимание, что на оборотной стороне тоже есть какая-то надпись, на этот раз уж точно сделанная рукой дяди Толика. Из надписи этой следовало, что ватман представляет собой «точную копию с соблюдением размеров, снятую с пергамента, найденного на раскопках...» — дальше следовала какая-то бессмыслица, какой-то невнятный набор букв: «Изн-д’ар-Кёр-Хууд’да». Потом шли даты археологической экспедиции (15.05.1957 — 19.07.1957) и карандашная пометка, ещё менее понятная, чем предыдущая надпись: "См. материалы по раскопкам Изн-д’ар-Кёр-Хууд’да (Верные своим богам) в отчётах АН Аз ССР (Археологический фонд Музея истории Азербайджана) за 1958 год, том II«.[1]

Некоторые из рун, как я уже говорил, были красного цвета. И когда я издалека случайно бросил взгляд на разложенный на столе ватман, то мне показалось, что они образуют какой-то рисунок. А отойдя ещё дальше, взобравшись на стул и глянув на ватман сверху, я понял, что мне это не кажется.

Глаза.

И явно не человеческие.

Два больших, красного цвета, глáза, выглядевшие в неярком свете комнаты жутковато. Чем дольше я смотрел на них, тем неприятнее они мне казались. У меня постепенно возникло ощущение, что и они пристально за мной наблюдают, словно бы ждут от меня чего-то.

Я счёл за лучшее включить весь свет и запустить на телефоне какую-то музыку. Но неприятное ощущение пристального взгляда не пропадало; теперь мне казалось, что за мной наблюдают снаружи, из заполняющих двор сумерек.

Занавесок в доме не было, и я пристроил на окно старую скатерть, что нашёл в углу комнаты. Но лучше не стало; стало хуже — теперь я не видел того, что происходило за стеклом. И мне подумалось, что я даже не замечу, если что-то начнёт приближаться к окну с той стороны.

Хорошо бы, конечно, выпить — спиртное помогло бы мне справиться с этими глупыми фантазиями. Но в доме не было ни капли, а идти сейчас за полкилометра в круглосуточно открытый магазин... идти через тёмный двор...

Ладно, обойдусь, подумал я.

Положив тетрадь поверх ватмана, я раскрыл её и принялся читать. И даже не сразу заметил, что необъяснимое беспокойство растаяло. Ощущение пристального взгляда постепенно исчезло. Более того — вообще все тревожны мысли отошли на второй план. И мне вдруг начало казаться, что я, наконец-то, понемногу приоткрываю дверь в ту область, куда мне не очень хотелось бы проникать, но где я мог найти ответы на волновавшие меня вопросы.

Текст в тетради оказался для меня полной неожиданностью. Это была ещё одна легенда о сотворении мира. И текст в дословном переводе выглядел для восприятия не очень-то легко — все эти бесконечные обороты типа: «...он сказал ему пойти, и он послушал его и пошёл, и он пришёл и сказал, что он ему сказал прийти туда, куда он пришёл...» и так далее. Поэтому приводить его здесь целиком я не вижу смысла. Но опуская лишние подробности эта фэнтези-версия выглядела следующим образом.

Однажды боги решили создать себе место для отдыха. Собрав всё своё могущество, они сотворили Землю. Хотя для того, что у них получилось, название «Земля» подходило не очень. Потому что земли там не было — один сплошной океан, в который боги и погрузились на отдых. Все, кроме одного, который не умел спать, а потому был самым злобным, коварным и завистливым из всех. Бог, «чьей сутью было творить зло окружающему». Не имея покоя бог этот «не ведая сна» постоянно «носился над водою» и поднимал «волны и штормы», которые в конце концов некоторых из спящих богов разбудили.

Проснувшиеся боги, чтобы избавиться от беспокоящих бурь, начали устраивать себе места отдыха уже по-отдельности, каждый сам для себя и по собственному усмотрению. Далее рассказывается в основном об одном таком боге — создателе и хозяине участка мира, «куда мы пришли и где живём». Имя бога в тетради приводилось в скобках на арабском, и рядом не очень понятно уточнялось, что перевести с арабского его можно, как «Дахшатбай». Этот бог «сотворил себе реки и горы, леса и травы, населил их животными и птицами». После чего он «укрылся в глубине высокой горы» и снова погрузился в сон. Точно так же поступили и остальные разбуженные боги. Каждый создал вокруг себя уютный уголок, где его уже не могли побеспокоить царящие снаружи катаклизмы.

О создании человека тут ничего не говорилось; о людях вообще не упоминается, разве что вскользь: в рассказе о «городе тысячи колонн», в котором поселил «великих и больших людей» сотворивший их бог. Но город тот находился очень далеко. Вообще же, само упоминание это было не столько о людях, сколько, как мне показалось, о зависти. Этакая притча, где повествование уходило в сторону и где описывалось, как «лишённого сна» бога «охватила зависть» при виде этих людей. И тогда он принялся сам создавать людей, точно таких же, но в гораздо бóльших количествах. И уже не из «драгоценных камней, золота и серебра», которых у него не было, а из простой глины. И поэтому «новые глиняные люди» получились у него «не столь долговечными, не столь большими и не столь великими». Но зато их оказалось очень много, и они быстро расселились по всему миру. И заполнили собой всю Землю.

Но коварство и зависть никак не давали покоя неспящему богу. И тогда он принялся будить тех богов, что продолжали оставаться на дне морей и океанов. Будить и натравливать их на пробудившихся прежде, «сеять между ними раздор и зависть, которого в сущности его было в избытке», наушничать и «разделять их между собою, чтобы после властвовать на всеми».

И вот...

Один из разбуженных богов, озлобленный прервавшимся сном, выбрался из глубокого озера на сушу, во владения Дахшатбая, огляделся по сторонам и «увидел, что вокруг нет океана». Это его ещё больше разозлило, и он решил уничтожить всё созданное, «чтобы вокруг снова был океан».

Если описание Дахшатбая приводится очень скупо, в самых общих и крайне осторожных выражениях (упоминаются громадные золотисто-жёлтые глаза, безжалостный взгляд и огромный рост, хотя по тексту делается понятно, что облик его, всё-таки, имел много общего с человеческим), то выбравшийся на берег разбуженный бог описан многословно, хотя и не всегда вразумительно. Можно было догадаться, что похож он на громадную ящерицу или даже ящера, но это только если полностью отвлечься от деталей. Потому что представить их себе по описанию было трудновато. Например, говорилось, что «впереди» у него было четыре лапы, «сбоку» было две и ещё шесть лап было «сзади». Две головы с десятью ртами и пять рогов. И при том у него была всего одна глотка, которая могла превращаться в десять...

На этом месте я прервался и закурил. У меня возникло необъяснимое ощущение, что описание этого бога кажется мне не таким уж незнакомым. Вначале я решил, что «разбуженный бог из озера» просто напоминает мне апокалиптического зверя, но потом понял, что вряд ли это так. У того зверя тоже были рога-головы, но ящера он не напоминал, и лапы у него были, как у льва... или барса? Не вспомню сейчас...

Я напряг память и внезапно, непонятно почему, в душе моей родилась и быстро окрепла уверенность, что если между этими двумя существами и есть что-то общее, то, скорее всего, в апокалипсис оно перекочевали либо из этого пергамента, либо из чего-то подобного. Но сколько там должно быть голов и рогов я вспомнить всё равно не смог. Однако я был уже совершенно уверен, что чем-то мне этот зверь знаком. Знаком, несмотря на столь странное описание. Что значит: «впереди»?! Или «сбоку»? Впереди у него было четыре лапы, сбоку ещё две, сзади шесть... четыре, две, шесть... две головы... две, десять, пять... и...

...и потом — кнопку первого этажа...

...и лифт отвезёт на десятый...

...одна глотка, которая могла превращаться в десять...

Я выкурил ещё сигарету, прежде чем продолжить чтение. Но когда я прочитал следующую фразу, то понял, что теперь одной только сигаретой нервы не успокоить. Я встал, вышел в магазин за водкой, и открывать её начал, едва переступил порог дома. Сделав три больших глотка, я продышался, вытер выступившие на глазах слёзы и ещё раз перечитал эту фразу: «И громко выкрикнул он своё имя, от которого треснули горы, и разлетелись обломки по берегу, и Дахшатбай вздрогнул и пробудился. „Учуруматхан!“ — крикнул он...»

Слово «Учуруматхан» было подчёркнуто. Я торопливо отыскал по номеру нужный фрагмент на ватмане и посмотрел, как слово это выглядит в руническом написании (на ватмане оно тоже оказалось подчёркнутым). Точно я всё равно не помнил, но две руны (крайние справа) узнал легко. Они были похожи на буквы «Е» и «Х», и именно они же были крайними справа в кровавой надписи на стене офиса «AIE», сделанной Вагифом Асадовым.

Сама битва богов описана была скупо. Дахшатбай «выломал кусок скалы и обрушил его на Учуруматхана». Бог от этого удара рухнул, «как бы был мёртв», повалился, «чёрная горючая кровь его ушла в землю», тело замерло и «обратилось в глину, и даже хвост его, бывший в воде, глиняным мысом стал». А вода озера, где до этого спал Учуруматхан «от слёз его сделалась солёной». Дахшатбай же от столь могучего удара провалился вглубь горы, «и там обрёл спокойный сон».

Но коварный неспящий бог не успокоился и сделал так, что Учуруматхан, «который как бы был мёртв, стал как бы жив, хотя имел смертельные раны на теле своём». И тогда смрадное дыхание Учуруматхана «пробилось наружу», и с тех пор он при каждом вдохе «забирал душу, ближайшую к себе, с тенью её, ближайшей к себе». И когда в пределах его дыхания не останется никого, кого он смог бы забрать, тогда «восстанет Учуруматхан, и повержен будет Дахшатбай, хранитель и властелин земель этих, и снова канет всё в бездну океана».

Что же касается неспящего завистливого бога, по чьей вине всё это началось, то ему тоже пришлось несладко. Бог, сотворивший мир с городом тысячи колонн, поймал его, крепко схватил и ударил о землю. От этого город вспыхнул огнём и «живущие там великие и большие люди растерзались». Бог, хозяин того мира, снова уснул, а завистливый и коварный бог «был отброшен прочь».

Такая вот сказочка. Вполне можно предложить какой-нибудь кинокомпании; лучше «Netflix» — у них хорошо получается снимать подобное. А что до того, насколько реальным это всё может быть...

В апокалипсисе ведь тоже всё иносказательно; все эти рога и головы зверя означают совсем другое. Я не знаю, что означают лапы — кнопки лифта — глотки Учуруматхана, и как они способны повлиять на психику человека, но мне думается, что под землёй, глубоко под улицами Баку что-то есть. Не знаю, что именно — какой-то артефакт, может быть; может быть даже космический корабль инопланетян... хотя, с этим тоже к «Netflix»... Ну, ладно, пусть не инопланетяне, а что-нибудь более реальное. Например, выход какого-то ядовитого газа. Или залежи неизвестных пока науке минералов, чьё излучение действует на человеческий мозг. Может быть, там даже источник вируса неизвестной болезни, а то и вовсе портал в иное измерение... или даже и правда инопланетяне... Но что-то там точно есть. Что-то, что послужило причиной всех этих событий, и что когда-то было облечено в форму мифа о сотворении мира.

Годы и века (а может быть даже и тысячелетия) это «что-то» лежит себе глубоко под землёй; лежит и потихоньку воздействует на людей своим излучением. Губительным излучением, от которого не помогают ни военные лагеря, ни набитые стражниками караван-сараи, ни полицейские участки.

Конечно, все эти мои домыслы тоже из разряда фантазий, и по ним точно так же можно снять развлекательный сериал на пару сезонов. Но иного объяснения у меня не было. Вероятно, такого объяснения не было не только у меня, но и у Анатолия с Алексеем — моих дяди Толика и дяди Лёши. И, возможно, у Вагифа Асадова не было даже такого объяснения; возможно, у него не было даже выбора.

Он ведь пытался остановить, усыпить этого самого Учуруматхана, подумал я вдруг. Жертвой своей пытался... самопожертвованием...

Общая картина внезапно предстала передо мной в совершенно ином виде. И весь мой скепсис вдруг испарился. Я снова вспомнил два последних дня моей работы в «AIE». И свои ощущения в тот вечер, когда я вышел — вырвался! — из здания на улицу. И как я потом несколько раз порывался войти туда, чтобы покататься на лифте — безотчётное желание, которое я так и не осуществил. Потому что...

Да, видения, жутковатые видения. Я до сих пор отчётливо и слишком уж легко вспоминаю тот, пытавшийся затянуть меня в себя и поглотить без остатка кроваво-красный сумрак. Смутный, неосознаваемый, в котором шевелилось нечто гигантское и всесильное, безжалостное и безысходное. Сегодня мне даже казалось, будто я воочию видел эту клубящуюся кровавую бездну за стеклянными дверями здания. И из бездны этой на меня теперь глядели два манящих своей суровостью глаза — точно такие же, какие я видел на ватмане; глаза, сложившиеся из красных рун.

Конечно, возможно, что по этой истории и правда можно снять сериал. Но теперь я вряд ли стал бы его смотреть. Мне бы мешало лицо Вагифа, каким я видел его в последний раз: бледное, без единой кровинки, с посиневшими и плотно сжатыми губами, на фоне бежевой стены и кровавой — почти уже чёрной — надписи: «Учуруматхан».

[1] На самом деле ватмана с копией пергамента никогда не существовало. Сам же пергамент хранился в одной семье, проживавшей в селе Киш, расположенном в шести километрах от города Шеки в северной части Азербайджана. У них же находились и две тетради: одна самодельная, сшитая толстыми нитками из листов грубой бумаги и содержавшая перевод рунического текста на арабский язык (в тексте повести не упоминается), вторая — обычная тетрадь, где был уже перевод арабского текста на азербайджанский. Все, приведённые на обороте ватмана, тексты были написаны на задней обложке этой самой тетради.

В 2009 году владельцы пергамента и тетрадей скончались, а их наследники вывезли всё, что было в доме. Куда именно — установить не удалось.

Следы тетрадей теряются, но в 2017 году на интернет-аукционе выставлялся сам пергамент. Торги выиграл гражданин Германии, связаться с которым также не получилось.

Почти весь текст перевода приводится здесь по памяти, потому что сфотографированные листы тетради оказались плохо читаемыми, а изображения пергамента и вовсе получились размытыми.

IX. Тетрадь.

Из всех документов в папке оставалась лишь девяностошестилистовая серо-синяя тетрадь, почти целиком исписанная карандашом. Именно эти записи и помогли мне принять решение, о котором я расскажу чуть позже. Почерк в тетради принадлежал дяде Лёше. Вначале он был ровным и аккуратным, хотя Лёша, вообще-то, писал как курица лапой. Но тут он, похоже, старался изо всех сил. Однако через два-три десятка страниц старание его улетучилось (читая написанное я понял, почему), и почерк сделался корявым и дёрганным. Ещё через несколько страниц он превратился в каракули, а последние страницы вообще оказались заполненными непонятными значками. Это были даже не руны, а неизвестно что. И у меня возникло ощущение, что эти страницы Лёша писал уже не слева направо или справа налево, а сверху вниз.

Приводить здесь это всё я просто не вижу смысла. Тем более что в той части текста, где ещё можно разобрать некоторые слова, сложить их во вменяемые предложения никак не получается. Что же до читаемой части, то она, к моему удивлению, оказалась написана не только связно и грамотно, но даже более-менее литературно. Чего, признаться, я от такого человека, как Лёша, не ожидал. Я, разумеется, сделал там кое-какие стилистические исправления, убрал некоторые излишне интимные подробности, чтобы они не отвлекали от повествования, и разбил текст на небольшие главки.

В тетради содержалось описание того, как Лёша спускался в колодец и что он в нём увидел. Кроме того, некоторая часть записей была посвящена воспоминаниям из его детства, тоже небезынтересным и имеющим отношение к истории. Для чего это всё писалось — ясно из самого текста. Как тетрадь оказалась у Толика — понятия не имею. Из записей следует, что Лёша оставил её в колодце; вероятно, он и сам не выбрался оттуда. Очевидно, Толик тоже спускался в колодец.

Записи эти можно было бы назвать дневником, если бы там указывались даты. На самом же деле дата в тетради была всего одна, в самом начале, в левой стороне первой страницы. И я сразу же вспомнил, что примерно в это же время дядя Лёша и исчез бесследно.

* * *

17 мая 1988 года.

Завтра я спускаюсь вниз. Точнее, не завтра, а уже сегодня. Сейчас десять минут первого ночи. Собирался вчера, но пацаны все планы нарушили. Увидел их, занервничал. И только поэтому — вторая ночь здесь. И второй сон. Надо бы ещё поспать, но я знаю, что не смогу, из-за снов. Я вообще не понимаю, как они все тут жили. И как они каждую ночь, много лет подряд, могли спать в этой комнате. Я здесь всего вторую ночь, а уже не в силах терпеть. Эти сны намного хуже тех, что мучают меня с детства. К тем я уже немного привык, а эти, кажется, вообще невозможно переносить, разве что набухавшись.

Если бы я сейчас выпил, то, наверное, не сидел бы в полутёмной комнате, вздрагивая от каждого шороха и пытаясь успокоить нервы сигаретами и записью этих строк, расходуя и без того не очень богатый запас свечей. Наверное, тогда я смог бы уснуть. Уснуть, и не проснуться через полчаса от ужаса, причины которого мне самому не вполне ясны. И не лежать потом в темноте, боясь пошевелиться, чтобы меня никто (или ничто) не заметило; ничто, сумевшее проникнуть за мной следом, из сна в реальность.

Отправляясь сюда я ничего не сказал Тольке о своих планах, просто записку оставил. Он сейчас в командировке, неделю его не будет. И едва он уехал, как я сразу же перебрался в этот дом. Мне хотелось осмотреться перед спуском. А теперь я вообще не уверен, хочу ли лезть вниз. Из-за своей руки. Боюсь, что она может меня подвести. И ещё из-за этих снов. Но я знаю, что всё-таки полезу — опять же из-за этих самых снов. И ещё из-за тех снов, что терзают меня всю жизнь.

Сорок метров верёвки, канистра с двадцатью литрами воды, два кило сухарей, четыре плитки шоколада, десять пачек «Примы», десять коробков спичек, фонарь с тремя комплектами запасных батареек к нему, две пачки по десять больших стеариновых свечей, топорик, гвозди, десять метров капронового шнура, два цанговых карандаша с запасом грифелей, ластик, блокнот и эта вот тетрадь. И, конечно, мой любимый нож. Его мне подарил Октай как раз перед тем, как его в последний раз загребли пять лет назад. Хороший нож. Тридцать сантиметров пятимиллиметровой стали, и широкое лезвие, почти пять сантиметров. Октай его сам делал, и его, и ножны. Он мастер на такие штуки. Так что, подготовился я к своему походу неплохо, как мне кажется.

Из дома давно всех выселили, но ломать пока не начинали. То ли почувствовали чего, то ли что-то там ещё решают. Вещи я свалил в бывшей квартире Порохова, а в квартире напротив я нашёл крепкий ещё стол. Диван у Пороховых был — оставили старьё, не потащили с собой на новую квартиру. Была тут и колченогая табуретка.

Я прошёлся по всем квартирам — посмотреть, не найдётся ли где ещё чего, что могло бы мне пригодиться. Все квартиры были открыты. Не в том смысле, что жильцы уходя не заперли их — они были взломаны. Замки почти всюду простые, иногда всего лишь щеколды. Но не пожалели и их. Все двери были одинаково грубо отжаты монтировкой, так что кое-где даже расщепились старые доски косяков и самих дверей. Только одна квартира оказалась запертой. На бледно-зелёной двери были две латунные циферки — номер девятнадцать, в самом дальнем углу двора, слева от входа. То ли там до сих пор жили, то ли часто бывали.

Здесь замок тоже не ахти какой —дырка в двери, через которую крючком можно отодвинуть засов внутри. Так что открыть его мне никакого труда не составило. И зайдя в квартиру я увидел, что оказался прав — она действительно имела жилой вид.

В одной комнате стоял широкий диван, рядом был стол, вокруг которого аккуратно расставлены пять стульев. В углу приютился буфет, покрашенный белой краской. Я заглянул туда: стаканы, тарелки, вилки-ложки, хлебный нож и консервный. Тут же были четыре банки кильки в томате и... не откупоренная бутылка водки! И ещё едва початая бутылка яблочного пунша, по два семьдесят...

Очень нелегко было удержаться и не прихватить что-нибудь с собой. Но мне не нужны неприятности. Если здесь кто-то иногда, пусть и не часто, но бывает, он наверняка заметит пропажу, особенно водки. На кой чёрт мне надо, чтобы он принялся шарить по остальным квартирам? Ведь может же, правда? Лично я бы начал... А объясняться со сторожем (или рабочими, или кто тут устроил себе лежбище) — это в мои планы не входило. Поэтому я аккуратно запер дверь и убрался восвояси.

Двор дома был пуст, я сходил за хлебом и сигаретами. На улице Басина, через дорогу, чудесные рогалики по двенадцать копеек... потом я осмотрел колодец.

Снять деревянную крышку оказалось несложно. Она крепилась на пяти глубоко вбитых в землю металлических штырях. И не крепилась даже, а просто была привязана кусками старой лохматой верёвки. Видимо, просто чтобы дети не лазили. А что до взрослых... те и так бы не полезли.

Посветил фонариком в колодец, но дна не увидел. А когда бросил вниз камень, то не услышал и звука падения, хотя ждал долго. И теперь я не уверен, хватит ли длины верёвки. Но это меня беспокоило только до вечера. Когда стемнело, я лёг спать. И тогда впервые и увидел этот сон.

Сон оказался настолько реалистичным, что сложно было поверить, будто видишь это не наяву. И ещё он был очень страшным, хотя когда я наутро его вспоминал, то не мог понять, что же меня в нём напугало. Приятного в сне было не много, но чтобы напугать?!

Снился мне берег. Берег моря, усеянный громадными обломками скал. Именно обломками, словно где-то недалеко взорвалась гора или вулкан. Острые, не окатанные морем и ветром грани выглядели как изломанные зубы хищника. Но большие обломки были первым, что привлекало взгляд. На самом деле весь берег завален такими же, но поменьше, или совсем мелкими осколками — тоже острыми, со свежими изломами. И поверх них, или полузасыпанные ими, были разбросаны тела, множество тел — людей, животных, птиц. В воде медленно покачивались на волнах рыбы — самые разные, и знакомые мне, и никогда раньше мной не виденные. На самом деле тела людей, животных и птиц в море тоже были, и немало, просто рыб там плавало гораздо больше — безвольно перекатывающиеся в воде с боку на бок, подставив небу брюхо, они напоминали выгоревшие лоскуты ткани.

На берегу, помимо лошадей, коров, львов, тигров и прочего зверья, которое можно увидеть и сегодня, валялись и какие-то совершенно невообразимые монстры. Мне показалось, что я узнаю очертания спинных костяных пластин стегозавра и рога и костяной шейный воротник трицератопса. А возле самой воды лежал, уткнувшись мордой в песок, монстр с высоким спинным гребнем, как у диметродона.

Вперемежку с животными, а чаще поверх них, лежали орлы, вороны и разная с трудом опознаваемая мелочь типа воробьёв и галок. А из-за крупного обломка торчали громадные лапы, которым впору бы носить диатриму или фороракоса. На другом же обломке, словно обняв его кожистыми крыльями, неподвижно лежал рамфоринх. Длинный хвост его свисал до самого основания каменной глыбы, у которого распластался и застыл то ли птеродактиль, то ли ещё какое-то перенесшееся в реальность изображение из книжки Йозефа Аугусты.[1]

И — люди. Да, ещё люди. Много людей — мужчины, женщины, дети, старики. Бóльшая часть их раздеты догола, но на некоторых была какая-то непривычного покроя одежда. Выражений их лиц разглядеть было невозможно, иногда казалось, будто они искажены от ужаса, но стоило приглядеться внимательнее, как на лицах их начинал мерещиться покой и какое-то даже благостное удовлетворение.

Ни на людях, ни на животных я не заметил никаких ран или пятен крови. Впрочем, может быть, действительно просто не заметил — из-за освещения.

Из-за него же я вообще многого не разобрал, а что-то разобрал не сразу. Были, например, на берегу какие-то неопознаваемые вначале существа, причудливо выставившие во все стороны изломанные и застывшие суставчатые конечности. И далеко не сразу я понял, что существа эти — то ли ветви деревьев, то ли целые небольшие деревья. Но, повторюсь, вина за то целиком лежит на освещении, царившем в моём сне.

Освещалось всё это каким-то неестественным мерцающим багровым светом, придающим дополнительные нервность и безнадёжную мрачность увиденному. Источник света определить было невозможно. Казалось, будто он исходит от громадной чёрной тучи, бурлящей, словно море в шторм, над самой головой. Но этого быть не могло, ни единого лучика света не падало вниз из той ворочающейся тьмы. И чем дольше я смотрел на тучу, тем сильнее мне чудилось, что и она в ответ смотрит на меня. Но отвести взгляда я не мог: мне казалось, что в этих дымных клубах, в этих извивающихся переливах полос время от времени проступает что-то очень знакомое. И неотвязно в душе билась уверенность, что вот ещё немного, и я узнаю, что же это такое. И странная уверенность моя сопровождалась другой, не менее странной: в том, что для меня очень важно получить ответ на этот вопрос. Поэтому даже необъяснимый и всё усиливающийся страх не мог заставить меня отвести взгляда. И окружающее начинало постепенно растворяться в кровавых отсветах, проникая вместе с ними в сознание, в память, чтобы остаться там навсегда, вместе со всеми этими ощущениями.

Звуков в этом сне не было, даже плеска волн я не слышал. Но чувство было такое, будто над берегом разносится непрерывный монотонный гул. Одна бесконечно-долгая низкая нота, настолько низкая, что её, скорее, не слышишь, а ощущаешь кожей.

И ещё запах. Это было очень странно — чувствовать во сне запах: тяжёлый сырой, отдающий гнилыми травами и прелой листвой. И тревогой. Необъяснимой тревогой, проникающей в самое сердце при каждом вдохе, нарастающей и вырывающей из сна...

Я не знал, который был час, когда проснулся. Но включить фонарь или чиркнуть спичкой, чтобы осветить циферблат часов на запястье, я не решался. Я вообще не решался двинуться. Я смутно видел в темноте над собой покрашенный облупившейся от времени белой краской дощатый потолок Пороховской квартиры. Через лишённое занавесок окно в комнату падали отсветы фар редких машин. Потрескивали рассыхающиеся половицы, что-то еле слышно шуршало за отставшими от стен обоями — то ли тараканы, тор ли мусор осыпался... и вместе с тем я продолжал отчётливо чувствовать тот самый сырой запах гниющих трав, что ощущал во сне, и на уши настойчиво давил монотонный еле слышный гул. И я был почти уверен, что стóит мне набраться смелости и выглянуть во двор, то передо мной вновь откроется всё тот же окрашенный багровым сумраком берег моря, усеянный телами людей и животных. Это было очень страшно; от этого веяло безысходностью — от этого мира, который я мог притащить сюда из своего сна. Не знаю даже, как я дотерпел до рассвета.

Вчера утром, едва взошло солнце, я осторожно вышел во двор. Никакого «берега моря» там, разумеется, не было. Но я и без того его очень хорошо помнил — и берег, и весь сон вообще. И сейчас с каждой минутой вспоминал его всё отчётливее. И если любой сон что-нибудь, да значит, то что мог означать этот? Ведь не бессмысленными же были мои постоянные кошмары, из-за которых я вынужден сторониться людей и отказываться от нормальной жизни. Не бессмысленными, очень не бессмысленными! Не может быть бессмысленным сон, несущий другому человеку смерть! Но что мог бы нести в себе этот сон, приснившийся прошлой ночью?

[1] ...из книжки Йозефа Аугусты — имеется в виду книга с иллюстрациями Зденека Буриана «По путям развития жизни», выпущенная Пражским издательством «Атрия» в 1966 году. Эту книгу я нашёл в одном из шкафов дядиного дома.

* * *

Было девять часов утра. Я присел на крышку колодца, достал сигареты и закурил. В пачке оставалось ещё штук десять. Когда я полез туда за следующей, то обнаружил, что она пуста.

Спина болела так, будто я всю ночь пролежал на булыжниках. Во рту пересохло, как при сильном похмелье. Глаза нещадно щипало и жгло. Я с трудом поднял затёкшую руку и посмотрел на часы. Было два часа дня.

Некоторое время я ещё просидел на крышке колодца, тупо глядя на россыпь бычков у себя под ногами и пытаясь понять, как это я ухитрился потерять пять часов, фактически целое утро. Что со мной произошло?

Я кое-как поднялся на ноги, размялся и сделал несколько приседаний и наклонов. Затем сходил в магазин, купил бутылку минералки и два рогалика. Я гнал от себя мысли — вообще все мысли. Старался заняться какими-нибудь обыденными действиями, чтобы не начинать думать на эту тему. И только когда все оправдания иссякли, я решился на это.

У Пороховых мне сидеть не хотелось, во дворе тоже. Поэтому я устроился перекусить в квартире прямо напротив входа во двор. И пока ел, пытался вспомнить, что же я делал в течение тех бесследно канувших пяти часов.

Курил? Это точно, можно и не сомневаться. Как можно и не сомневаться в том, что всё это время я просидел неподвижно — спина до сих пор побаливает. Ещё что делал? О чём вообще думал в эти часы? Какие в голове были мысли? Я ничего не помнил, совсем ничего. Эти пять часов просто растаяли, их не было, и всё тут. Я просидел всё утро на крышке колодца, и...

Колодец!

И как только я мог забыть о нём!

Едва до меня дошло, что всё это время я был ближе, чем когда-либо в жизни, к месту, которое пугало и манило меня больше всего на свете, мне стало не по себе. Как я вообще додумался усесться задницей на эту штуку?! Чем только я думал? Не задницей ли?..

Или это вчерашний сон так на меня подействовал, что я всё на свете позабыл? Нет, он, конечно, был неприятен и даже страшноват...

Не ври, одёрнул я себя. Этот сон не был «страшноват», он даже не был «страшен» — он был ужасен. Он не походил ни на один из тех кошмаров, о которых забываешь спустя пару часов после пробуждения; на те, что незаметно тают, придавленные дневной суетой. Он не походил даже на кошмары, что терзают меня на протяжении почти всей жизни. Хотя, казалось бы, ничего хуже я и вообразить себе не мог. Нет, сон этот вызывал какой-то глубинный, едва ли не наследственный ужас, доставшийся от древних времён. И ещё он оставлял после себя тягостное и гнетущее впечатление безысходности, от которого никак не получается избавиться. Что бы ты ни делал, мысли непроизвольно возвращаются туда — к берегу моря под багровыми отсветами.

И если бы я находился под впечатлением сна, то бежал бы от этого колодца со всех ног. Но чем же тогда можно объяснить, что я, как дурак, уселся на его крышку?

И тогда я вдруг понял, почему так легко это сделал: мне там было удобно. Да, на жёстких и холодных досках, без спинки, сильно ссутулившись — удобно, комфортно... не телом, нет — душой. Словно колодец манил меня, тянул к себе.

Я допил минералку, встал и направился к дверям. На подоконнике я заметил строительную рулетку, позабытую здесь прежними жильцами, и машинально скомуниздил её. В голове моей крутилась мысль, что надо бы поскорее покончить со всем этим делом. Пока ещё не стемнело, пока светло — спуститься в колодец, обследовать его. Вряд ли на это уйдёт больше двух-трёх часов, подумал я. Максимум — пять-шесть. И тогда можно будет даже вернуться в Хырдалан ещё засветло. Очень уж мне не хотелось оставаться тут ещё на одну ночь.

Поигрывая рулеткой, я вышел во двор и нос к носу столкнулся с тремя подростками. Им было лет по четырнадцать-пятнадцать, не больше. Двое пацанов — один высокий и лохматый, второй пониже, плотный крепыш — и коротко стриженная темноволосая девчонка с симпатичными, хотя и несколько угловатыми чертами лица. Высокий держал в руке серую полотняную сумку, в которой что-то стеклянно звякнуло. Крепыш прижимал к груди небольшой, перевязанный бечёвкой пакет из плотной обёрточной бумаги.

Я замер на месте. Подростки тоже. Видимо, и они не ожидали здесь кого-нибудь встретить.

— Драсти... — растерянно кивнул крепыш.

Остальные тоже выглядели растерянными. Девчонка испуганно зыркнула на меня и сделала движение, словно собиралась уйти. Высокий парень слегка покраснел и чуть отвёл в сторону руку, в которой была сумка — чтобы та не звякала столь вызывающе. Это их поведение, напоминавшее панику нашкодивших котят, придало мне уверенности, и я почувствовал себя хозяином положения.

— Что вы здесь делаете? — строго спросил я.

— Мы... это... мы тут живём... жили раньше, — пробормотал высокий.

— Все трое?! — я постарался, чтобы насмешка в моём вопросе не звучала слишком откровенно.

Девчонка опустила голову, крепыш несколько раз торопливо кивнул, а высокий, уже гораздо смелее, ответил:

— Нет, только я. Это мои друзья, помогают мне, мы за вещами пришли.

— За вещами? — я в упор посмотрел на него. — За какими вещами?

— Вещи надо забрать! — встрял крепыш. — Вещи здесь остались, забрать надо, — пояснил он и смущённо покосился на девчонку. Та заметила, покраснела и нахмурилась.

— За вещами? — переспросил я и зачем-то уточнил: — В какой квартире?

— Там, — мотнул головой высокий, — в девятнадцатой.

В сумке у него опять что-то предательски звякнуло. Крепыш тоже покраснел, а девчонка стала совсем пунцовой и отвернулась. Я живо вспомнил ту квартиру: стол, буфет, тарелки-стаканы, пунш... диван... Всё ясно, подумал я. Кроме одного — что это там в сумке у лохматого звякает? И пунш, и водка в квартире есть. Вино, наверное. Или лимонад.

— Та-ак... — я неторопливо достал блокнот и карандаш, и записал, негромко и внятно повторяя: — Квартира девятнадцать... три человека... — я посмотрел на часы, — пятнадцать сорок пять... Идите, забирайте свои вещи, только быстро! — я захлопнул блокнот, спрятал его в карман и с деловым видом принялся измерять расстояние от ближайшего дерева до стены дома. Я не оборачивался, но слышал, как троица зашагала в дальний конец двора, отчаянно звякая стеклом в сумке и возмущённо перешёптываясь на ходу; услышал, как хлопнула дверь, и подумал, что вряд ли они скоро уберутся отсюда. Это я сказал так: «Быстро!», а что я могу сделать, чтобы они и правда быстрее ушли? Ничего. А значит, придётся отложить спуск на завтра. Не лезть же туда на ночь глядя.

Наверное, надо было с ними построже, подумал я. Пригрозить милицией или, не знаю, прорабом каким-нибудь; потребовать у них ключ от квартиры... хотя, какой там ключ — крючок простой... Но слишком уж у меня внешность... не того... не пугающая. На рабочего я ещё тяну, а вот если права качать — нет, трепета не внушаю. И высокий пацан, похоже, это понял, хоть и не сразу. Продолжи я на него давить, он и сам бы, чего доброго, в милицию пошёл. Мало ли, что там у него в квартире водка и прочее? На меня бы и свалил всё. А тут ещё и моя «амуниция» в пороховской квартире — верёвка, запас еды... нож Октая... Нет, с ментами объясняться в мои планы никак не входило.

Я ещё раз сбегал за рогаликами и минералкой, стараясь особенно не светиться во дворе, быстренько заныкался в «свою» комнату и сидел там как можно тише. Я внимательно прислушивался к каждому звуку, доносившемуся со двора или улицы. И про себя был уверен, что просто дожидаюсь ухода подростков; всего лишь стараюсь вести себя так, чтобы они меня не заметили. Но когда они наконец-то ушли (было уже половина седьмого; я хорошо различил их голоса — высокий что-то рассказывал девчонке, стараясь развеселить её, та отвечала задорным и насмешливым тоном, и все трое звонко смеялись) — когда они ушли, я понял, что продолжаю напряжённо вслушиваться в звуки, которых с каждым часом становится всё меньше.

За окнами стемнело. Я сидел в темноте, комнату озаряли лишь отсветы фар проезжающих машин. А немного позднее и вовсе лишь огонёк моей сигареты. И я несколько раз пытался найти объяснение, почему же я продолжаю сидеть в темноте и тишине. К чему так напряжённо прислушиваюсь? Чего жду? Но вместо этого мои мысли всё время почему-то возвращались к той троице подростков. А потом я вдруг вспомнил себя в двенадцать лет. И своих друзей, и наш поход в Разинскую пещеру.[1] И какие последствия это имело для меня. Последствия, которые я ощущаю до сих пор, включая сегодняшний день.

[1] Разинская пещера (или Разинская гора) — народное название пещеры в горе Кюхлю в посёлке городского типа им. Бакиханова (ранее — посёлок им. Разина), расположенном в Сабунчинском районе Баку.

* * *

Это был памятный год — денежная реформа. Самое начало года. Мы ещё с интересом разглядывали новые блестящие монетки, а кто из состоятельных семей, то и новые куцые бумажные рубли, что были едва ли не в треть от прежнего червонца. И удивлялись тому, что и на новенькие «золотые» трёхкопеечники, и на старые потемневшие можно было купить одинаковое количество спичек или папирос.

Папирос «Казбек» мы тогда взяли целую коробку. Покупал Ваграм, но скидывались все трое: Ваграм Минасян, Чингиз Таиров и я. Ваграм купил папиросы, я притащил хлеба (непонятно даже, зачем: мы слопали всю буханку ещё до входа в пещеру), а Чингиз «одолжил» отцовский фонарик и запасную батарейку для него — самое ценное для всех искателей кладов. Отличный был фонарик, настоящий армейский, квадратный, с двумя рычажками, которые могли выдвигать красный или зелёный светофильтры.

Снега в тот год выпало мало, но на Разинской горе он был, а перед входом в пещеру вообще насыпало целый сугроб. И было очень холодно, особенно когда мы вошли туда. Стоячий воздух, промёрзший камень... пар изо рта повисал клубами, и казалось, что всё вокруг сверкает от осевшего на стенах инея.

Спички у нас с собой были, а веток мы насобирали по пути. Но костёр мы решили развести только на нашей стоянке — в том месте, где после узкого прохода пещера немного расширялась и где было первое боковое ответвление. Не мы одни устраивали там привал; все пацаны, что отправлялись сюда на поиски сокровищ Степана Разина, разводили костёр именно здесь. Какой же поход за сокровищами без костра?! Не поход уже, а ерунда какая-то, это вам любой Том Сойер подтвердит.

На полу скопилось много золы и пепла, но это было единственное место, откуда хорошо вытягивало дым. Он уходил как раз в этот боковой коридор.[1] Лаз был слишком узким и закопчённым, чтобы туда соваться. И это Ваграму пришла идея, что сокровища должны находиться именно там. Не такая уж глупая идея — все остальные места за много лет давно облазили.

Это был даже и не коридор, а узкая трещина. И чтобы протиснуться в неё, мы были вынуждены раздеться до рубах. Отчаянное решение при таком морозе. Нам пришлось как следует согреться у костра и собраться с силами.

Мы разожгли костёр, выкурили по папиросе, дождались, пока он перестанет дымить, а потом полезли в эту трещину. Было очень холодно, но метров через двадцать-тридцать трещина расширилась настолько, что мы смогли одеться. И дальше уже шли, а не протискивались, хотя коридор долго ещё оставался узким. Вскоре пол начал круто понижаться, а потолок наоборот, ушёл так высоко, что луч фонаря его уже не доставал. И постепенно коридор всё больше начинал напоминать глубокий вертикальный разлом в скале. Ваграм, помню, пошутил тогда, что на самом деле трещина не увеличивается, а просто мы делаемся маленькими, как в сказке.

Но так продолжалось недолго. Мы на ходу выкурили ещё по одной папиросе, а потом коридор расширился и в стене обнаружился широкий проход. Мы посовещались и решили лезть туда. Ещё я помню, что от быстрой ходьбы мы здорово согрелись. Во всяком случае, в тот момент я считал именно так. Но потом, когда мы возвращались, мне пришло в голову, что дело было в воздухе, который почему-то потеплел. И ещё мне показалось, что на обратном пути он делался холоднее. Но всё это я обдумывал уже после; когда мы выбрались из пещеры, и несколько следующих дней мне было не до того.

Мы спускались по уходящему под землю коридору ещё с полчаса, когда он неожиданно окончился тупиком. Это было для нас большим разочарованием. Пожалуй, даже бóльшим, чем отсутствие разинских сокровищ. И в этом-то тупике мы и увидели странный белый камень.

Чингиз обозвал его сталактитом, Ваграм начал уверять, что это сталагмит, а я возразил, что ни тот, ни другой не растут из стены вбок. Хотя цветом и видом он, пожалуй, отвечал нашим тогдашним представлениям о сталактитах и сталагмитах.

Это был треугольный выступ длиной около метра и примерно сантиметров семьдесят в широкой его части — там, где он уходил в обычную каменную стену. Торчал он оттуда на уровне груди, параллельно полу, а если присмотреться, можно было заметить, что он слегка загибается кверху. Был он светлого, слегка желтоватого сливочного цвета, и в свете фонарика казалось, что поверхность его покрыта тонким слоем стекла или лака.

Он выглядел очень гладким, нижняя часть его была толще, а по верхнему краю, сходившему в острую кромку, с каждой стороны шли небольшие — миллиметра в два — зазубрины. Я не удержался и провёл ладонью снизу по камню. Он и правда был очень гладким, и поверхность его в тот момент показалась мне тёплой.

Это были какие-то необычные ощущения. Мне не хотелось отрывать руки от камня; хотелось гладить и гладить его. Я бы, наверное, смог простоять так всю жизнь, если бы не Чингиз.

От оттёр меня плечом, всучил мне фонарик, взялся за выступ обеими руками и попытался его раскачать. Но тот не поддавался, словно составлял со стеной единое целое. Тогда Чингиз потянул его на себя изо всех сил. А потом он испуганно вскрикнул, отдёрнул руки, и мы увидели на его правой ладони кровь.

Порезался Чингиз о ту самую зазубренную кромку. Наверное, ему было больно, но больше всего в тот момент он испугался запачкать кровью пальто и штаны, и вытягивал руку далеко вперёд. Ваграм быстро перевязал ему ладонь нашими носовыми платками и остановил кровотечение. А Чингиз пошатнулся, схватился за стену и сказал, что ему нехорошо.

Я помню, что подумал тогда, как бы не случилось у него заражения крови. Мало ли, какая грязь может оказаться в пещере? Может быть даже какая-то доисторическая инфекция...

Чингиз уже привалился к стене и закрыл глаза. Ваграм тормошил его за плечо. Я отвёл от них луч фонаря и посветил на этот белый вступ.

Не знаю, что я там надеялся увидеть — бактерии?.. инфекцию?.. И светил я на него очень недолго, всего несколько секунд — Ваграм начал орать, чтобы я вернул свет на них. Но то, что я успел увидеть, запомнилось мне на всю жизнь.

Пятна крови Чингиза, закапавшие выступ, на глазах уменьшались в размерах. Самые мелкие уже и вовсе исчезли. Словно они испарялись или впитывались в лаково блестевшую поверхность.

Не знаю даже, почему я не рассказал об этом Ваграму; ни сразу, ни потом, когда мы выбирались из пещеры и вначале поддерживали, затем вели, толкали и тянули, а после уже — когда выкарабкивались к месту стоянки и у самого костра — несли Чингиза на руках. Потом Ваграм побежал за взрослыми, а я остался с Чингизом. Он уже потерял сознание, и больше в себя не приходил.

Мы так никому и не рассказали, что случилось. И даже с Ваграмом мы на эту тему никогда не разговаривали. А Чингиза мы больше не видели. Он умер через месяц, не приходя в себя. А я...

Я ведь тоже касался этого проклятого камня рукой. Не резался, но касался...

[1] После описываемого случая этот и многие другие коридоры, где существовала реальная опасность заблудиться, были наглухо замурованы.

* * *

Через несколько дней после нашего похода ладонь моя начала слегка побаливать, как это бывает при ушибе. В общем-то, на ушиб я это всё тогда и списал. Боль прошла быстро, меньше чем через неделю. И значения ей я тогда не придал. Но потом мне начало казаться, что левая ладонь за мной наблюдает.

Это здесь, в тетрадке, я могу позволить себе написать подобную ерунду без опасения прослыть идиотом. А в жизни я признался лишь Толику. Да и то до сих пор помню взгляд, которым он меня после этого одарил.

Я и себе самому не мог тогда объяснить, с чего вдруг подобный бред взбрёл мне в голову. Чем наблюдает? Никаких повреждений на ладони не было. Глаз — тем более. Но...

Это было даже не ощущение, а... просто знание, что ли? Как знаешь, что в тёмной комнате кто-то затаился, хотя никого не видишь и не слышишь ни единого звука. И самое дикое (и страшное!), что и другие люди тоже иногда чувствовали, что с моей рукой что-то не так.

Я обратил на это внимание где-то через год. Если я, например, протягивал однокласснику карандаш, или тетрадку, или ещё что-нибудь левой рукой, он старался не брать, и просил положить на стол. А если получалось, что взять он оказывался вынужден, то лицо его при этом выражало такую смешанную гамму чувств, как будто я залез к нему в карман и не только деньги стырил, но и жабу дохлую подложил.

А когда я уже учился в ПТУ, и позднее, на заводе, я даже слышал при этом какие-нибудь оправдания и объяснения, вроде того, что левой рукой инструменты не подают, водку не наливают и долги не возвращают. Причём, я заметил, что касалось это только меня. Другой мог разливать водку и отдавать долги хоть левой ногой.

Единственный из моих знакомых, кто плевал на всё это с высокой башни, был Октай Халилов из нашего же ПТУ. Тот самый, что подарил мне нож. И я до сих пор думаю, не потому ли жизнь у него такая ломанная.

После ПТУ он не пошёл на завод, а устроился на Тезе Базар.[1] Я долго не знал, чем он там занимается. Думал, уборщик или на подхвате у какого-нибудь продавца. Несколько раз видел его, когда заходил за картошкой-морковкой, Октай всегда здоровался со мной, спрашивал, как дела, не нужно ли чего.

Октай вообще любил со мной поболтать. Он очень настойчиво набивался ко мне в приятели, и я долго не понимал, на кой я ему сдался. А однажды, когда мы уже более или менее сошлись и Октай стал приглашать меня к себе в гости (у меня он бывать не любил — далеко ехать), он признался, что ему со мной нравится, потому что он «отдыхает душой».

— Ты не поверишь, — говорил он, — но после общения с тобой какая-то сила внутри появляется. Чувствую, что всё могу!..

Я не придавал его словам особого значения, пока не увидел его на Тезе Базаре в мясном ряду, в компании Безногого Алика.[2]

Октай несколько раз исчезал — на полгода-год, однажды пропал на два. Объявившись, всегда честно признавался, что сидел за драку. Но то, что иногда проскальзывало в его разговорах, наталкивало на мысли, что за ним числится кое-что посерьёзнее обычных драк. В последний раз Октай исчез сразу после того, как подарил мне нож. И мне показалось, что он знал, что его посадят. То есть, не показалось даже, а он почти что сказал об этом сам. И даже попрощался со мной, сделав подарок на память.

Октай заявил, что ему надо «кое с кем разобраться». Потом я узнал, что его посадили за убийство по неосторожности (так, кажется, это называется). Но по городу ходили упорные слухи, что жертвой его стал никто иной, как Рыжий Эдик,[2] конкурент Безногого Алика. Я таким слухам не очень удивлялся, потому что к тому времени мы с Толиком насобирали уже достаточно информации об этом районе.[3]

Не знаю, может быть во всех неприятностях Октая тоже виноват был я. Мы с Толиком пытались разобраться в этом, но так ни к чему и не пришли. Толька объяснял, что брать что-то у меня из левой руки ему мешает какой-то безотчётный страх, как будто он боится обжечься. Сам он, кстати, тоже старался этого не делать: извинялся, разводил руками и просил не обижаться, а понять его. Примера Октая мне хватало. Поэтому я не обижался и понимал.

Так вели себя не все поголовно, конечно, но очень многие. Особенно много оказывалось таких среди женского пола. Это и понятно — во-первых, женщины более чувствительны, а во-вторых, им не так стрёмно было ссылаться на «народные приметы». А когда сослаться на них не получалось, они просто вели себя естественно, и реагировали так, как реагировали.

Когда женщина в постели испуганно отталкивает от своей груди мою левую руку (именно левую!), и когда это происходит со всеми женщинами, невольно начинаешь комплексовать и сторониться их. Нет, конечно они у меня были — годам к двадцати пяти я уже просёк, что водка наглухо задавливает подобные ощущения и у меня, и у неё; хоть где хочешь её щупай, главное — обоим выпить как следует. Но вот семьи я так и не создал, и именно поэтому. И ещё из-за снов, которые так или иначе, а тоже были связаны с женщинами. И я даже отлично помню, когда и как это началось.

Мы с ней не были пьяны, и я внимательно следил за своей левой рукой, и нам было хорошо, и потом ещё, а затем мы уснули. И во сне я увидел её. Но когда я попытался её погладить, рука моя прошла сквозь кожу девушки, погрузилась в тело, и я... я не специалист в анатомии, но мне показалось, что под пальцами я ощутил её органы, кости... мерно двигающиеся лёгкие, дёргающееся сердце... которое вырывалось...

Это было страшно. Каждый из нас знает, что у него внутри. Хотя бы приблизительно. Но «знать» — это одно, а ощущать пальцами, чувствовать и понимать, что любое твоё движение может привести к трагедии — это совсем, совсем другое.

А ещё страшным было то, что проснулся я от её крика. Девушка сидела на постели держась руками за грудь и смотрела на меня расширенными от ужаса глазами. И сколько бы я ни успокаивал, сколько ни объяснял, что это был просто сон, мне так и не удалось убедить её в этом. Она, конечно, согласилась со мной, но больше для вида; по глазам её было ясно, что девушка осталась при своём мнении.

Больше мы с ней не виделись. И с другими моё знакомство продолжалось лишь до первой ночи. Каждый раз я видел тот же сон — даже если поворачивался к ней спиной, даже если (было однажды и такое) уходил на кухню якобы покурить, и начинал там дремать. А если я решал бодрствовать всю ночь, то сон этот приходил позже, стоило мне заснуть. Словно какая-то незримая, но прочная связь устанавливалась между нами. И избавиться от этой связи, разорвать её никак не получалось. Не мог же я совсем не спать! Но едва только я засыпал...

Это могло случиться и через день, и через два, и через три дня — однажды я продержался трое суток. И когда я всё-таки уснул, сон этот пришёл вновь, и был он страшнее, глубже, и из него уже нельзя было вырваться. Ужасно было видеть во сне бьющееся и умирающее тело, умирающее по моей вине. И ещё ужаснее было узнавать потом, что смерть настигла несчастную и наяву.

Ничего подобного не происходило, если я бывал пьян или если спал один. Да я последние лет десять всегда либо спал один, либо опрокидывал перед сном стакан водки. Если бы хоть кто-то знал, насколько она мне опротивела... Но вспоминая сейчас прошлую ночь в квартире Пороховых, я очень жалел, что твёрдо решил не пить во время этой своей экспедиции. Может быть, хоть от новых снов бы избавился, от этого берега моря...

[1] Тезе Базар — Центральный рынок Баку.

[2] Безногий Алик — (он же Али-Хан) известный в семидесятых годах криминальный авторитет.

[3] Рыжий Эдик — криминальный авторитет.

[4] Тезе Базар располагался на той же улице, что и «Сусанина Будка», менее чем в пятистах метрах от неё, чуть выше улицы Свердлова, носившей ранее название Первой Канитапинской.

* * *

О сне, который приснился мне тут в первую ночь, я уже писал. А второй я увидел несколько часов назад. И это был уже не совсем сон, а чёрт знает, что такое.

Едва я лёг и закрыл глаза, как багровый берег снова предстал передо мной. В ноздри опять ударил запах гниющих водорослей, а уши заполнил монотонный гул. И сегодня он звучал уже немного иначе — торжественно, как гимн; восторженно, словно встречая старого друга, вернувшегося к нему навсегда. И берег этот буквально втянул меня в себя, выдернул из реальности. Всё было точно так же, как и в прошлый раз. С той лишь разницей, что сегодня я испытал такое невыносимое чувство обречённости, что еле удержался от слёз.

Наверное, точно так же чувствовали себя и девушки, с которыми я спал. Когда каждой клеточкой тела ощущаешь, как в твою грудь проникает то ли чья-то рука, то ли когтистая лапа, то ли щупальца. И как оно там ворочается, мнёт внутренности, иногда до тошноты выворачивая их, сжимает сердце, так что оно судорожно замирает без надежды снова начать биться. И шарит внутри, шарит, ищет что-то, ищет, ищет...

И как эта рука-лапа-щупальца находит то, что ей было надо, и выбирается обратно, крепко ухватив и унося с собой что-то необъяснимое и невидимое, но очень-очень важное; что-то такое, без чего дальнейшая твоя жизнь будет хоть и чуточку, но другой, не такой, как прежде. И как эти щупальца возвращаются потом за новой порцией. Пока это таинственное «что-то» внутри тебя полностью не иссякнет.

Спасло меня только то, что за все эти годы я научился просыпаться по желанию, усилием воли. Сев на диване, я нашарил на столе спички и зажёг свечу. Руки мои тряслись так сильно, что я едва её не опрокинул. Потом я хотел закурить, но никак не мог совладать с пальцами, чтобы достать сигарету. Перед моими глазами всё ещё стояли берег моря, багровый свет и клубящаяся над всем этим туча. Наконец я кое-как закурил и посмотрел на свои дрожащие ладони — что же с ними такое стряслось?! И тут только я заметил это.

Я вдруг понял, что вижу сквозь свою левую ладонь. Очень смутно, но вижу — и стол, и окно, и свечу... свечу лучше всего. Ладонь не стала прозрачной и она не начала пропускать свет — тень её ничем не отличалась от тени правой ладони. Но огонёк свечи я видел отчётливо. И ещё... я продолжал видеть этот проклятый берег моря.

Прямо в моей руке, сквозь кожу и след от старого пореза — видел и море, и тела животных. Я понял — почувствовал! — что если и дальше буду смотреть туда, то эта местность снова притянет меня, как во сне. Утащит к себе, и оттуда я уже не вернусь.

И тогда я сел и записал это всё. Записал только для того, чтобы не уснуть. Чудеса с рукой прекратились очень быстро, часа через полтора. Ладонь постепенно сделалась обычной, сколько бы я на неё ни смотрел. Ни свеча, ни, тем более, остальные предметы сквозь неё больше не просвечивали.

Что же сделал со мной тот треугольный выступ белого камня, которого я в детстве коснулся рукой? И именно левой ладонью. И что сделал он с Чингизом, который и вовсе о него порезался? Что-то такое, чего он не пережил. Я не могу сказать, почему так получилось, но сегодня я вдруг понял, чтó этот белый выступ собой представлял. Понял, или догадался, или увидел какую-то подсказку в своём сне — не знаю. Но я знаю, что это было.

Коготь.

Самый конец громадного когтя. Когтя, принадлежащего тому, что было скрыто глубоко в скале. Нечто такое, о чём люди давно знали, но предпочитали не вспоминать, а забыть. То, чему они когда-то даже дали имя: Учуруматхан.

За окном светает. Пора собираться. Я надеюсь, что эта экспедиция в колодец даст ответы на вопросы, которые мучают меня всю жизнь.

* * *

Лагерь я разбил под отверстием колодца, прямо на месте моего спуска. Всё барахло сложил там. Сейчас я нахожусь в часе ходу оттуда. Здесь большая пещера и я не знаю почему, но стены её излучают свет. Не очень яркий, но достаточный для того, чтобы писать это, погасив фонарь.

Теперь по порядку. И начну со спуска, который уже сам по себе стóит того, чтобы о нём рассказать особо.

Сколько я ни светил фонарём в колодец, дна свет не достигал. Я обмотал верёвку вокруг колодца и хорошенько закрепил её, надёжно привязав ко вбитым в землю металлическим штырям. Сумку и канистру я привязал к верёвке и опустил их в колодец. Вес получился изрядный, я отпускал верёвку осторожно и ушло её метров двадцать, если не больше. Почувствовав, что груз достиг дна, я вздохнул с облегчением. Но когда снова посветил фонарём в колодец, то увидел лишь свободно болтающийся кусок верёвки не длиннее пяти метров. Ни сумки, ни канистры там не было. Такое впечатление, будто верёвку обрезали. Однако, когда я потянул за неё, то почувствовал тяжесть груза, хотя самого его так и не увидел.

Я прикрыл колодец крышкой, оставив лишь узкую щель, в которую смог бы протиснуться. Повесив на шею фонарь, я залез в колодец и постарался как можно тщательнее задвинуть крышку. Не хотелось, чтобы кто-то знал, что я здесь, внизу. Затем я начал спуск.

Метра через три-четыре стены колодца внезапно разошлись. Я посветил по сторонам, но в первый момент так и не понял, где оказался. Это выглядело, как громадная пещера. Когда же я посмотрел наверх, то от изумления едва не разжал руки и не загремел вниз. Потому что часть верёвки надо мной исчезла. Верёвка просто выходила из пустоты, из воздуха, хотя сам колодец и даже деревянную крышку я видел превосходно. Понять этого я так и не смог, и продолжил спуск. И метров через двадцать ступил на груду разъезжающихся под ногами камней.

Сумка и канистра лежали рядом. Груда камней, на которой я стоял, была высокой, метра четыре. Это были кое-как наваленные здоровенные обломки известняка. Я сразу вспомнил рапорт полицеймейстера шестого участка, пытавшегося засыпать колодец камнями. Да, такую пещеру, пожалуй, ничем не засыплешь, подумал я.

Я осторожно спустился вниз, прихватив с собой сумку и канистру. Камни осыпались и расползались под ногами. Несколько раз я чуть не загремел, но в конце концов спустился. И тогда уже огляделся как следует.

Пещера была громадной, метров пятьдесят от стены до стены. Я обошёл её, и дважды наткнулся на человеческие скелеты. Один был обмотан ржавыми цепями, рядом валялись проржавевшие до кружевного состояния латы и щит. Второй скелет лежал в другом конце пещеры. На земле возле него я нашёл офицерскую кокарду и позеленевшую пуговицу с буквой «А» и маленькой римской цифрой «II» внизу. Этот скелет лежал раскинув руки. То ли он был к чему-то привязан, но верёвки уже сгнили, то ли его держали за руки, когда...

Во многих местах на стенах были написаны руны — мелом, краской и чем-то тёмным, едва различимым; может быть, кровью. Из пещеры вели три коридора. Пока я осматривался, несколько раз наступил на хрустнувшие под ногой кости. Но это были уже совсем древние кости, и непонятно даже, людей ли.

Первый коридор, куда я сунулся, окончился тупиком метров через двести. Точнее, не тупиком, а почти такой же просторной пещерой. И даже с похожей грудой камней в центре. Я поднял взгляд, увидел в потолке круглое отверстие и понял, что нахожусь под ещё одним колодцем.

Перед тем, как отправляться во второй коридор, я подумал, что надо бы взять с собой продуктов и воды во фляжке, и что зря я не сделал этого раньше. Все продукты и свечи были сложены в жестяные коробки и заклеены изолентой, так что крыс я не опасался. Да и не видел я тут ни крыс, ни их следов — помёта или нор.

Я взял с собой немного сухарей, воды и сигарет. Но второй коридор метров через шестьсот упёрся в завал. То ли свод рухнул, то ли тут когда-то тоже был колодец, который удалось успешно завалить камнями. Пришлось возвращаться.

Путешествие по третьему коридору оказалось дольше. Я прошёл по нему около километра, когда появилось первое боковое ответвление. С этого места я начал делать пометки, чтобы не заблудиться. Дважды коридор разделялся на два. И после часа пути я увидел свет. И вот я здесь.

Зал просторный, все стены покрыты крошечными кристаллами, похожими на очень крупную соль. Во всяком случае, на вид — на вкус их я пробовать не отважился. То ли я не сразу заметил, что кристаллы эти светятся, то ли свечение их непостоянно, но лишь через несколько минут я внезапно понял, что фонарь больше не нужен. Свечение постепенно делалось ярче и в конце концов мягкий матовый свет залил тут каждый уголок, не оставив ни единой тени.

Светится здесь всё — и стены, и потолок, и даже пол. Поэтому толком рассмотреть можно лишь пять выходов в коридоры, которые выглядят чёрными дырами. Я уже наметил, куда мне идти дальше — к самому большому; слева от входа в него торчит расколотый камень, похожий на зуб или корону.

Воздух здесь не сырой, хотя и сильно затхлый. Дышать можно свободно, но присутствует едва уловимый и совершенно неопределяемый запах. Нечто среднее между запахом свежей рыбы, свежескошенной травы и библиотечной пыли. Когда я закурил, запах этот совершенно растворился в табачном.

Коридор, через который попал сюда, я уже отметил. Посижу тут ещё минут десять, покурю и пойду.

* * *

(Следующие шестнадцать страниц написаны неровным прыгающим почерком, особенно в самом конце; некоторые слова на последних страницах я так и не сумел разобрать).

Это было так страшно, что не знаю, смогу ли всё точно описать. Ужас осознания своего ничтожества преследует меня до сих пор. Я сейчас вернулся к колодцу, но уже чувствую, что долго тут не высижу. Мне придётся возвращаться. Я просто не смогу остаться здесь. Не смогу противиться этому неслышному зову. Но — по порядку.

Из светящегося зала я шёл минут двадцать, когда боковые ответвления начали появляться в таком количестве, что впору уже было их не отмечать, а нумеровать. Но все они были гораздо ниже основного коридора и более узкие.

Я вошёл в один из них, и метров через триста оказался в тупике — крупная пещера, в потолке отверстие. В общем, это был ещё один колодец. Правда, груды камней под ним не было. Я посветил вверх фонариком и увидел, что в колодец поперёк были вбиты несколько толстых брёвен, а поверх них можно было разглядеть наваленные камни. То есть, этот колодец замуровали наглухо. И сделали это очень давно: пока я осматривал пещеру, несколько раз наступил на кости. Очень старые кости, древние, рассыпающиеся от прикосновения в пыль. Среди них были какие-то кусочки белого и жёлтого металла — то ли золото и серебро, то ли бронза; либо деньги, либо какие-то украшения. Я подобрал несколько штук и положил их в карман, в надежде разобраться, когда выберусь отсюда.

Вернувшись в основной коридор, я продолжил путь. По дороге я осмотрел ещё несколько боковых ответвлений, но все они оказались заваленными. Возможно, это были последствия землетрясений, а может быть и дело рук человека. Но я уже не сомневался в том, что все эти ответвления выходили раньше к таким же колодцам. И у меня появилась мысль, что те два колодца, о которых мы с Толиком собрали столько информации, на самом деле последние из всех. Что раньше их было намного больше, но постепенно...

Постепенно что-то случалось. И теперь всё то — не знаю, что именно то: газ?.. излучение?.. — что рассеивалось по многим из них, выходило из этих двух колодцев под бóльшим напором, более концентрированным. Всё равно как водопроводная труба, в которой заделали все дыры, кроме двух, откуда теперь хлещет вода с усилившимся напором.

Я уверился в том, что догадка моя верна, когда свернул в ещё одно боковое ответвление. Пол там повышался, коридор понемногу забирал вверх и был очень низок (я шёл согнувшись), но когда я вышел к колодцу, он оказался на не меньшей высоте чем тот, через который я сюда спускался, хотя я и забрал вверх метров тридцать. Этот колодец тоже был замурован: остриём вниз из его горловины торчал громадный кусок скалы. Несколько некрупных камней валялись под ним на полу.

Я осмотрел пол в поисках костей, хотя и не был уверен, что они тут окажутся. Но кости были, хотя я и не сразу понял, что это именно кости: тёмно-бурые комочки, разваливающиеся в пальцах в пыль. Среди этих комочков я нашёл два кремниевых наконечника стрел.

Несмотря на то, что колодец этот явно располагался на какой-то возвышенности, мне показалось, что он находится гораздо ближе других к морю. Воздух здесь был сырой, сильно пахло плесенью, а на стенах кое-где темнели пятна влаги.

Обратную дорогу я всегда находил без труда. Все эти ответвления, как я уже говорил, были уже и ниже основного коридора. В некоторые из них вообще можно было пролезть только на четвереньках. Но основной коридор продолжал оставаться широким и по нему можно было идти довольно быстро. Отмечать путь мне приходилось только там, где коридор разделялся на два, три или даже четыре точно таких же. Когда я свернул в один из них, пол круто пошёл вниз.

К этому моменту я находился в лабиринте уже три с половиной часа, и всё чаще начинал подумывать о возвращении. Разочарованию моему не было предела. Ничего, что могло бы помочь мне разобраться в терзавших меня вопросах, я не нашёл. Всё вокруг оказалось до обидного обычным, разве что Светящийся Зал можно было назвать странным. Я всё время надеялся, что наткнусь хоть на какое-то объяснение, хоть на что-то, что даст мне ключ к разгадке. Но ничего так и не отыскал, и меня начало одолевать уныние.

Тем не менее, я почему-то продолжал идти вперёд. А когда я остановился, потушил фонарь, присел и закурил, то вдруг почувствовал, что меня с неодолимой силой тянет двигаться дальше. Глядя на вспыхивающий огонёк сигареты я думал, что вот сейчас докурю и поверну назад. Но всё моё существо восставало против этого, каждая клеточка тела принималась вопить: «Нет! Вперёд! Вперёд!» И душе моей появилась уверенность, что повернув назад я совершу большую ошибку. Может быть даже самую большую ошибку в своей жизни. И я продолжил путь.

Постепенно коридор расширился и превратился в почти идеально круглый туннель. И по виду своему, и по размерам он напомнил мне туннель метро. И я сразу же подумал, насколько это удивительно, что при строительстве бакинского метро не наткнулись ни на один из этих коридоров. Но потом вспомнил, что в пятидесятых как раз была заминка со строительством. Солидная такая заминка, лет на шесть, если не на семь. Вспомнил, и удивляться перестал. Может, как раз и наткнулись — почём я знаю? Может, даже исследования проводили. Кто нам, простым людям, правду скажет? Особенно такую...

С момента моего спуска в колодец прошло уже четыре с половиной часа, и из них примерно полчаса я спускался по этому круглому туннелю. Сухари я съел, воду всю выпил, и уже был уверен, что вряд ли сумею вернуться наверх засветло. Впрочем, выбираться из колодца лучше всего в темноте, чтобы никто случайно не увидел. Главное, не оставаться ночевать в этом доме, а сразу же ехать к Тольке.

Примерно тогда я и заметил, что моим мыслям о возвращении что-то мешает. Попытавшись разобраться в этом, я понял, что на уши мне начал давить еле слышный, но хорошо ощутимый низкий гул. И особенно он чувствовался тогда, когда я собирался поворачивать назад. Очень знакомый гул, будящий неприятные воспоминания. Но я никак не мог опознать его, пока не ощутил всё более усиливающийся запах прелой листвы и гниющих водорослей. Но теперь в запах этот вплетался ещё и запах моря. А прислушавшись, я разобрал, что сквозь гул до меня доносится шум прибоя.

Сам не знаю, почему я шёл дальше. Остановился я только тогда, когда луч фонаря начал приобретать красноватый оттенок. Я погасил его и с ужасом увидел, что коридор впереди отчётливо светится багровым светом.

Сон стал реальностью! Или я сам каким-то образом провалился туда. И не имело уже значения то, что я был под землёй, что моря и неба тут никак быть не могло. Я словно оказался в другом мире.

То есть, не оказался, пока не оказался. Но непременно окажусь, если продолжу идти по этому туннелю. Я чувствовал это, знал это!

Снова увидеть тот же берег, те же тела, ту же тучу...

Увидеть, и остаться там навсегда, как того хочет этот пугающий мир...

Я понял это со всей неотвратимой отчётливостью.

И вот тогда я повернулся и побежал.

Впрочем, «бежал» — это сильно сказано. Я еле передвигал ногами, и не только потому, что мне приходилось теперь одолевать подъём туннеля. Что-то тянуло меня назад, что-то не отпускало отсюда.

В левой руке я почувствовал ноющую боль, а когда посмотрел на неё, то увидел, что ладонь сделалась почти прозрачной; она словно была отлита из матового стекла.

Я старался прибавить шагу, и чем дальше я убегал от багрового ужаса, тем легче мне давался каждый шаг. Но бороться с навалившейся паникой я уже был не в состоянии. И когда выскочил к развилке, то не сразу сообразил, куда мне надо идти. И как перепуганный заяц метнулся не в тот туннель.

Я не сразу заметил, что пол снова начал понижаться. Облегчение от того, что бежать становилось легче, заглушило все остальные мысли. Я нёсся со всех ног и чудо ещё, что не свалился и не раскроил себе башку о камни. И вдруг я, задыхаясь от бега, влетел в громадный зал, стены которого при моём появлении медленно начали разгораться белым светом.

Вначале я обрадовался, что уже добежал до Светящегося Зала, где делал привал. Но потом огляделся и похолодел. Я понял, что это не тот зал. И самое скверное то, что этого зала по дороге сюда я не видел.

Заблудился?

Если так, то мне конец. Найти путь обратно будет равносильно чуду. Хотя...

Я подавил зародившуюся панику и огляделся внимательнее.

Этот зал, или пещера, относительно своей длинны, был намного уже и напоминал, скорее, широченный — метров в триста шириной и высотой — туннель, метров через восемьсот оканчивающийся тупиком. И дальняя его часть не светилась совершенно, так что вначале я принял её за выход отсюда. Но никаких других выходов из этого зала не было. Сюда вёл лишь один коридор, по которому я пришёл. А значит, можно не устраивать истерики, а успокоиться, прийти в себя и вернуться обратно. Я уже догадывался, где мог не туда свернуть...

Пытаясь отдышаться и успокоить бьющееся сердце, я машинально двинулся вперёд. Пол под ногами был ровный, но усеянный некрупными камнями. Камни эти не светились, и в ровном матовом свете выглядели как глубокие тёмные норы. Совершенно невозможно было понять, высоко ли нужно поднимать ногу, чтобы перешагнуть через них. Поэтому идти приходилось осторожно, чтобы не споткнуться. Всё внимание я уделил тому, куда ступаю, и как-то незаметно для себя прошёл весь зал, оказавшись метрах в десяти от дальней, несветящейся стены. И тогда это и произошло. Не знаю даже, как описать увиденное.

Стена треснула. Трещина эта протянулась по всю ширину зала. Она возникла примерно на уровне моих колен и начала расширяться, поползла вверх, словно кто-то поднимал участок стены передо мной, как занавес.

Всё происходило без какого-либо грохота или даже шума; негромкий звук редких осыпающихся камней был единственным, что нарушало тишину. Но от этого происходящее казалось ещё жутче. За трещиной находилось что-то блестящее, словно стекло, густого тёмно-красного цвета. Или даже не стекло, а нечто багровое, напоминающее подсвеченный красным фонарём густой дым, прикрытое слоем толстого стекла. Я стоял, словно зачарованный, и просто наблюдал за происходящим.

Трещина постепенно расширилась настолько, что стена уползла под самый потолок, открыв огромный блестящий круг серо-багрового цвета. Он казался выпуклым, как щит, и в диаметре превышал двести метров. Прямо в центре этого щита, вертикально пересекая его и деля пополам, проходила веретенообразная полоса глубокого чёрного цвета. Края полосы были неровными, с симметричными выступами. В широкой центральной части полоса достигала метров сорока. И всё это лаково сверкало в ровном белом свете подземного зала, словно было отлито из стекла.

Я подошёл ближе и увидел, что в глубине гигантского щита и правда вращаются пласты дыма — того же красного оттенка, но только более светлые или тёмные. А в веретенообразном чёрном пятне сверкают и прыгают редкие серебристые и зелёные искорки. Некоторые из них подплывали очень близко, и тогда делалось понятно, что размером они не крупнее горошины.

Я начал отступать назад, чтобы оценить общий вид этого щита. Но когда я пятился, под ногу подвернулся камень. Я свалился и прилично стукнулся затылком. Кое-как поднявшись, я проковылял ещё шагов пятьдесят, глядя уже только себе под ноги. И лишь затем обернулся. И тогда дыхание у меня перехватило, сердце замерло и я с ужасом понял, чтó передо мной находится.

Гигантский глаз.

И глаз этот смотрел прямо на меня.

Только отойдя от него подальше я почувствовал это. И снова ощутил внутри себя ворочающуюся когтистую лапу, выдирающую что-то из моей груди. Внутри меня всё словно бы покрылось льдом и я... (несколько строк неразборчиво) ...никогда и не было. И тогда я повернулся и кинулся бежать. Но пока я не оказался на развилке, где так неудачно свернул, я продолжал ощущать, как эта... (несколько строк неразборчиво; вся оставшаяся часть страницы заполнена рунами; следующая страница начинается с середины фразы) ...кровь, и даже саму душу человека.

Я не помню, как оказался в лагере. Почти с час я не мог прийти в себя. Сидел в темноте, пил воду, грыз сухари и курил. Фонарь я погасил, но перед глазами всё ещё маячил кровавый туман, в который я едва не... (несколько строк неразборчиво; две строки записаны рунами) ...выбраться оттуда. Отсюда выбраться у меня уже не получится. Во-первых, практически отказала левая рука, а во-вторых, мне кажется, я начинаю получать ответы на свои вопросы. Они приходят ко мне сами, возникают в сознании и мыслях, и каждый из них настолько... (несколько слов неразборчиво) ...способен? Наверное, только одно существо во всём этом мире — ... (слово, написанное рунами).

* * *

(Последние страницы почти целиком состоят из неразборчивых каракуль, непонятных значков и рун; текст более-менее внятен только в некоторых местах).

Отдохнул. Пора идти. Я здесь уже двадцать часов. И последние часы я постигаю... (несколько слов рунами) ...каждому из оставшихся здесь. Всё равно... (строка рунами) ...за мной. Он никогда не откажется от своего намерения уничтожить... (несколько строк неразборчиво).

Шоколад я доел. Сухарей осталась половина. Возьму ещё свечи, сигареты со спичками, а остальное оставлю. Там оно не нужно. Воду возьму. И нож. Нести всё это будет легко.

Тетрадь оставляю под топориком.

(На этом записи в тетради обрываются).

X. Второй колодец.

В завершение этой истории я хотел бы рассказать, какие последствия она имела для меня. И какие, возможно, она будет иметь для вас.

Закончив возиться с бумагами я несколько дней переваривал прочитанное. И решал для себя, не розыгрыш ли это? Я хорошо знаком с исследованиями «Манускрипта Войнича», «Книги Оэра Линда» и «Кодекса Серафини», и знаю все более-менее реальные версии появления этих мистификаций. Признáюсь, первые несколько дней я считал мистификацией и всё то, что вы здесь прочли. Но потом произошли два события.

Во-первых, я увидел своими глазами тот самый пергамент, копия которого была приведена на ватмане. Это был не похожий пергамент, а именно тот самый. Я натолкнулся на него на одном из интернет-аукционов и, разумеется, сохранил скан лота. Я сравнил каждый символ, и сейчас могу с уверенностью сказать, что копия на ватмане очень точная. Стартовая цена торгов начиналась с двадцати тысяч долларов, поэтому я даже и попыток не делал его приобрести. В конце концов владельцем пергамента стал какой-то коллекционер из Германии.

Но это всё, как я уже сказал, «во-первых». А во-вторых, мне начал сниться один и тот же сон. Думаю, вам не надо объяснять, какой именно.

Вначале это были просто сны, и повторялись они редко. Но потом периодичность их возросла, и они стали красочнее и ярче. Настолько ярче, что я иногда вспоминал их даже днём. Звуков я пока не слышал, запахов тоже, но думаю, очень долго ждать этого не придётся.

В обозримом пространстве у дома, где я живу (я сейчас про городскую квартиру, а не про дом в Хырдалане) никаких колодцев нет. Что же касается лифта, то я пользуюсь им как все нормальные люди, а не катаюсь с этажа на этаж. Но что там ни говори, а лифтом я, всё-таки, пользуюсь. И с недавнего времени почему-то стал промахиваться по кнопкам. Хорошо промахиваться, на три-четыре этажа...

Когда знаешь, что искать, найти это гораздо легче. Тем более что сны сами направляли меня к поискам совпадений. Не уверен, что мне вообще нужно было их искать, но так уж получилось.

У меня есть догадка, что само знание этой истории уже подталкивает человека, заставляет его видеть то, что раньше им не замечалось. И делать порой то, что он никогда бы делать не стал. Иного объяснения я найти просто не могу. Например, в торговом центре, где я всегда пользовался эскалаторами, я вдруг начал садиться в лифт. Причём, отправлялся сразу на четвёртый этаж, хотя из детских игрушек мне ничего не нужно. И только потом спускался вниз, но на второй, а не на первый или третий. Я не специально нажимал эти кнопки, оно так само получалось.

Я не выискивал специально, как это всё соотносится с прочитанным мной в старом доме. И не искал совпадений в документах. И я превосходно понимаю, что при желании к этому делу можно в качестве аргумента притянуть любую табуретку, например. Совпадения случаются — это мне тоже хорошо известно. Я просто отмечал то или иное событие, запоминал свои ощущения и всё это аккуратно записывал в файл. В ту же папку я поместил и отсканированные документы из подвала старого дома. Всё-таки, двадцать первый век, корябать карандашом в тетрадке — это несерьёзно. Да и анализировать потом результаты было проще. Анализировать и принимать решение.

Что-то я потом выкинул, как явную глупость, что-то оставил и сделал свои пояснения. Самым интересным и полезным там мне кажутся мои мысли о багровых видениях и снах, и той связи, которая возникает между неведомой многим страшной силой, порождённой древностью, и ими самими. Возникает в повседневной жизни, каждую секунду — и в моей жизни, и в вашей тоже. И в жизни других людей.

Приводить их здесь смысла нет, но если интересно, покопайтесь в интернете: там вы легко найдёте кучу баек по этим темам. И наверняка обратите внимание, что все люди, живущие в разных странах, рассказывают, в общем-то, об одном и том же. Может быть, конечно, не так подробно и точно, как это сделали дядя Толик с дядей Лёшей, но многие моменты их рассказов вы теперь легко узнаете. А потом, если вы внимательнее присмотритесь к окружающему, вы заметите их и вокруг себя. Просто пока ещё вы не видите эти мелочи, не обращаете на них внимания, как не обращал внимания и я. Но теперь, после того, как узнали эту историю, может быть и вы начнёте замечать знаки. И может быть к вам (я почти уверен в этом) тоже придут те же сны, что и ко мне. И тогда...

Тогда вы примите такое же решение, какое принял и я. Это случится, даже если вы живёте в другом городе. Может быть, там и колодец будет выглядеть иначе, и пещера окажется другой, но главное сохранится в неизменности. И вы уже догадываетесь, что я имею в виду.

А если вы живёте очень далеко, в другой стране или другой части света, то я уверен, что и там вы это почувствуете. Ведь не может же быть так, чтобы тот пергамент оказался единственным. Наверняка есть и другие пергаменты, как и другие разбуженные древние боги, как и другие события, ставшие к сегодняшнему дню легендой. Просто легенды эти будут слегка отличаться в мелочах. А потому и сны у вас наверняка окажутся немного другими. Я не знаю, что вы увидите: пустыню, горы, море или ещё что-то. Что-то такое, где очень давно произошла великая битва, о которой вы ничего не знали. Ландшафт будет другим, но вы поймёте — почувствуете, — что кроется за этими снами.

Может быть, вы отыщите это место не с помощью лифта, а с помощью чего-то другого; не знаю, чего — телефона, музея, видеокамеры, библиотеки или автомобиля. Может быть, у вас окажется не колодец, а что-то иное. Например, пещера, или погасший вулкан, или лес, или болото. Но что бы это ни было, вы сразу догадаетесь, что именно здесь чутко и настороженно спит тот, кого в древности разбудила зависть несуществующего ныне «лишённого сна» бога. Спит чутко, поглощая всё, что оказывается в зоне его досягаемости. Поглощая для того, чтобы спать и дальше. Потому что если он проснётся... и если он потом разбудит других... и если они все проснутся...

Файлы я аккуратно распечатал на самой дорогой и, как обещает реклама, долговечной бумаге. Эту довольно внушительную пачку я надёжно запаял в несколько слоёв толстой полиэтиленовой плёнки. Туда же положил и флешку с копией моей рабочей папки, касающейся этой истории.

Я обошёл район вокруг здания, где покончил с собой Вагиф. И я нашёл второй дом, со вторым колодцем. Дом этот уже снесли, и на его месте возводят многоэтажку, в которой я тоже побывал. Я даже увидел и сам колодец: во дворе стойки, прикрытый листом фанеры и обложенный штабелями досок, чтобы никто туда не свалился до того, как его наглухо заделают. Заделывать же его собираются на следующей неделе — металл, бетон, все дела... говорят, здесь будет детская площадка... Но я успею раньше. Главное, чтобы никто меня не заметил. Поэтому пойду ночью.

Я обязательно найду тот первый Светящийся Зал и оставлю там запаянный в полиэтилен пакет с распечатками и флешкой. Если мы с вами живём в одном городе, то вы его обязательно увидите. И если вы вдруг решите прервать своё путешествие и вернуться, то сможете захватить его с собой, чтобы потом сравнить наши ощущения и мысли. Но я не думаю, что вы захотите вернуться; скорее всего, вы принесёте туда свои собственные записи и наблюдения — для кого-то другого.

А если вы живёте очень далеко — что ж, встретимся уже на месте... если повезёт...

Потому что я просто не могу поверить, что этот второй колодец — последний открытый. Наверняка есть ещё, должны быть ещё! И может быть совсем рядом с вами! А то, что прочитав эту историю и начав вглядываться в окружающий мир, вы в конце концов окажетесь там же, где через пару дней окажусь и я, не сомневаюсь ни секунды.

Так что, я с вами, можно сказать, не прощаюсь.

Увидимся.