Твоя — моя боль

Глава 1

Я нарушил одну из наших норм. Теперь я умру. Но я уверен, что всё сделал правильно. Разве может любовь быть неправильной?

Я встретил её в библиотеке, в читальном зале. Она тихонько сидела в углу, листала что-то из русской классики. Обычно я беру книги с собой, но ту, что я выбрал тогда для чтения, нельзя было выносить из библиотеки, и я поднялся в читальный зал. В каком-то смысле это даже хорошо: не засижусь с книгой до поздней ночи, а то часто этим грешу, потом на работе схожу с ума и пью кофе литрами.

Так я стал ходить в библиотеку каждый день. Я ждал её. Она не всегда приходила – может, в одно время со мной, а потом я заметил закономерность посещений. Когда я пересекался с ней, смотрел на неё украдкой, словно на далёкую мечту. Она всегда сидела на своём месте в уголочке, а я менял места, чтобы не вызывать подозрений, и каждый раз еле дышал рядом с ней. Надеюсь, я не выглядел как какой-то маньяк.

Я даже боялся её прочувствовать. Она точно была не как я – это я сразу понял, но пока мне не хотелось разрушать тайну и знать, что представляет собой её здоровье. Кстати, я – медицинский эмпат. Это такие люди, которые могут забирать себе человеческие болезни и переносить их вместо изначальных носителей. Большинство из нас сделали свою способность ремеслом, но я из тех немногих, кто выбрал обычную жизнь с обычными событиями и работой. Лишь иногда в ответственные моменты выручаю близких: простуду сестры, например, возьму, чтобы она закончила важный проект, или что-то за племянников перенесу в день важной контрольной.

Сейчас я действительно забираю болезни последних, когда это требуется, а изначально они часто придумывали и имитировали свои хвори, чтобы как раз контрольных избегать. Думали, что они самые умные, пока не поняли до конца, кто их дядя.

У эмпатов есть несколько принципов: во-первых, мы забираем всю болезнь полностью; во-вторых, это происходит только добровольно; в-третьих, при обмане со стороны болеющего мы можем вернуть ему болезнь.

Ещё есть два пункта, которые не принципиальны, но нарушать их, как правило, никто не осмеливается. Мы не берём хронические и смертельные заболевания, а также не мешаем диагнозы, которые в связке могут убить. В этом плане мне проще: я не занимаюсь лечением постоянно, поэтому чаще здоров, и у меня меньше приключений, чем у ремесленников.

Итак, я пока боялся сканировать свою прекрасную даму. И вообще, боялся с ней заговорить. А ещё это библиотека: как поступить уместнее? Набирался смелости несколько недель, прежде чем наконец подошёл к ней.

Я робко встал напротив и уставился на неё. Она вопросительно подняла на меня глаза:

– Вы что-то хотели спросить?

– Я, вы знаете, хочу с вами договориться, - мямлил я еле внятно. – Давайте я не скажу вам развязку вашей книги, а вы за это прогуляетесь со мной после библиотеки?

– Предложение пугающее, если честно, выглядит как начало детективной истории.

– Извините, пожалуйста, я не хотел вас напугать, честно, простите. Я ведь даже не знаю развязку, я не читал эту книгу. – Я вздохнул и опустил голову. – Я совершенно не умею знакомиться.

Наш тихий разговор привлёк внимание немногочисленных посетителей.

– Я – Людмила, – она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, не уничижительной, немного снисходительной, но выражающей интерес. – Таким вы мне нравитесь больше, искренним. Предлагаю выйти прямо сейчас, чтобы не смущать, – она оглядела читальный зал, – посетителей.

Я представился в ответ, и мы вышли на весенние улицы. Мы гуляли несколько часов. Некоторое время я шёл, стыдливо опустив голову вниз, ведь Людмила рассказала мне, что часто ловила мой взгляд на себе, пока читала:

– Я не пугалась, я не чувствую, что вы опасны. Но на всякий случай была начеку: впечатления могут быть неверными. Я уже собиралась сама подойти, но мужчины ещё пугаются такой инициативы, – Людмила задорно хихикнула.

О себе впечатления она оставила только самые волшебные, и я уверен, что на сто процентов не обманчивые: женщина очень грамотно разговаривала, делилась умными мыслями и казалась идеальной.

Работала Людмила медсестрой в терапевтическом отделении больницы. Посменно. Поэтому в выходные расслаблялась за чтением в уютной городской библиотеке. Или иногда оставалась дома, чтобы писать картины – это было ещё одним её хобби. Она не только говорила, но и внимательно слушала и, казалось, что-то фиксировала в голове. Например, запомнила, что я люблю кофе с карамельными эклерами, и предложила зайти в кофейню, где можно ими насладиться.

О своей способности я умолчал, потому что не все адекватно реагируют, особенно на первом свидании, а у нас оно совершенно спонтанное. Я рассказал, что я обычный офисный работник, и это была правда. А в библиотеку меня привела внезапно появившаяся какое-то время назад любовь к чтению.

Мы говорили о любимых книгах, фильмах, наших жизненных позициях, аккуратно затронули политику, чтобы понять, насколько совпадают наши политические взгляды. И да, мы были очень схожи в них.

Я не стал навязываться, чтобы подвезти её до дома, когда она сказала, что ей пора: мне показалось, что вряд ли она захочет, чтобы я так рано узнал, где она живёт. Я лишь проводил её до метро. У входа она дала мне свой номер телефона, сказала, что ещё увидимся, и, попрощавшись, скрылась за дверью, ведущей к подземным подъездам.

Мы стали видеться чаще. Жизнь из одинокой и скучной превратилась в наполненную и красочную. Я, определённо, был влюблён и чувствовал, что это было взаимно. Мы ходили вместе в кино, на выставки; мы вместе лепили из глины на мастер-классах, дрожали от страха на бешеных аттракционах в центральном парке, катались на пароходе по реке, ужинали в кафе и ресторанах, и просто были счастливы. И мои близкие, казалось, были даже счастливее, чем я сам:

– А то совсем в пареньках засиделся, – шутила сестра.

Через несколько месяцев мы уже вели совместный быт. На удивление, это было несложно с ней. Я не хочу сравнивать её с кем бы то ни было до неё, тут просто, видимо, пришла пора верить в родственные души, в существование которых меня давно убеждали поверить наши отношения.

А Людмила сразу увидела то, что в быту мы сработаемся, когда её кошка приняла меня. Случилось это до того, как мы съехались, тогда я ещё просто захаживал на кофе.

Надо сказать, что я всё ещё не сканировал её как эмпат: хотел быть максимально обычным и простым человеком рядом с ней. И строго наказал моим друзьям-эмпатам, с которыми я её познакомил вскоре после начала отношений, этого не делать. Но, честно сказать, я её уже лечил. Она удивлялась тому, как быстро и внезапно выздоравливала, и корила себя, что заразила меня, если это была инфекция, например; а если её мучила какая-то боль в теле, то просто думала, что это волшебная мазь так быстро и эффективно работала. Я же чаще всего скрывал то, что у меня вдруг заболело то же место, где только что прошла боль у неё.

– Я так люблю, когда ты берёшь меня за руки и долго смотришь мне в глаза. Странно, но я всегда себя лучше чувствую, когда ты так делаешь, – для меня это не было странно, ведь так мы, эмпаты, и перенимаем боль. Сама Людмила тоже меня лечила, однако традиционно, как медицинский работник, если я заболевал самостоятельно или в очередной раз спасал кого-то из близких.

Мы были уже не юны, поэтому ближе к годовщине знакомства я предложил ей сходить в нашу любимую библиотеку, где мы встретились. Взял книгу, которую она хотела почитать в этот день, вложил в неё скромное, но изящное колечко. И в читальном зале, когда она открыла книгу, чтобы вытащить оттуда «странную объёмную закладку», тихонько встал перед ней на одно колено. Она шепнула заветное «да», и мы, вернув книги почти сразу обратно, потому что эмоции мешали нам читать, поспешили домой готовиться стать ячейкой общества.

Мы запланировали дату свадьбы, забронировали ресторан, пригласили гостей и купили наряды. Людмила очень нервничала, я успокаивал её, уверял, что всё будет хорошо. Я не знал этого наверняка (опыта в качестве жениха у меня не было, как у неё опыта невесты), но она прислушивалась ко мне и действительно успокаивалась.

Со временем я начал замечать, что она стала выглядеть болезненно, интересовался у неё, как она себя чувствует. Людмила признавалась, что в самом деле не очень хорошо, но списывала это на стресс перед предстоящим событием. Однажды вечером ей резко стало хуже: моя невеста жаловалась, что у неё, кажется, болит всё тело, а я, не выдержав, просканировал её. И замер от ужаса. Я – не ремесленник и никогда раньше такого не видел. Болезнь текла по всем её жилам. Я очнулся от того, что она махала рукой перед моим лицом: «Любимый, всё в порядке?» – на её лице держалась гримаса боли, но она нашла в себе силы, чтобы заметить мои переживания. В этот момент я понял, что люблю её ещё сильнее.

Я настоял на обследовании, чтобы точно узнать, что с ней. Людмила заверила: уже завтра пройдёт его на работе во время обеденного перерыва, и попросит консультацию у профильного врача.

Весь день она не отвечала на сообщения и звонки. Наверное, снова оставила телефон в шкафчике, чтобы не мешал работать. Вечером Людмила приехала домой и с порога сорвалась: она плакала и сквозь рыдания всё мне рассказала. Лейкемия, четвёртая стадия. Она проплакала ещё какое-то время в моих объятиях и резко перестала.

– Я так не хочу умирать. Но я умру, уже поздно что-то делать.

– Нет. Ты не умрёшь. Я умру вместо тебя, – ответил я, коривший себя с момента сканирования, что не сделал этого раньше, не предотвратил запущение болезни. Что желал обыденности для себя, в общем, полный дурак, но зато с чёткой позицией!

– Я бы не позволила тебе это сделать, даже если бы это было возможно, – в глазах Людмилы читалась смесь удивления и смятения. Она продолжила словами о том, что не ожидала от меня такого странного проявления шока.

Но я уверил, что шок меня уже отпустил, и я готов с холодной головой и пылающим сердцем вылечить её:

– Я должен кое-что тебе о себе рассказать, – мне было страшно вываливать на неё всю эту информацию сразу, без подготовки, в такой момент. Она смотрела на меня как на сумасшедшего, не готовая верить в то, что я говорил.

– Ты ведь всегда удивлялась, что стала внезапно быстро выздоравливать, говорила про мои целебные руки и глаза. Ты не ошибалась.

– Ты ведь пытаешься меня успокоить? Не получается.

– Нет, тебе это могут подтвердить моя семья и даже Семён, Сергей и Виталий, – назвал я своих друзей-эмпатов, – они такие же, как я.

Наверное, она слишком устала и сказала, что нам пора спать, резко прервав разговор. Я хотел продолжить, но она пресекла все попытки. Утром, едва я успел открыть глаза, она спросила меня:

– Ты можешь показать, как это работает? Сергей ведь простыл?

Я сказал ей, что он заболел в рамках работы (он занимался эмпатской практикой профессионально):

– Тебе надо держаться подальше, инфекции тебе сейчас ни к чему.

Я не хотел соглашаться, я отправил Людмилу на обследование, хотя мог обратиться к друзьям: не хотел, чтобы кто-то знал нашу уже печальную тайну. Но моя любимая была очень убедительна в просьбах, и мы поехали домой к Сергею.

Людмила надела маску и осмотрела моего друга. У него были все признаки: красное горло, насморк, температура. Она осмотрела и меня, чтобы убедиться, что я здоров. Затем мы приступили. Я взял Сергея за руки и посмотрел в его глаза.

При повторном осмотре Людмилу накрыло смятение. Она повторяла, что это просто невозможно. Сергей сидел перед ней абсолютно здоровый, с абсолютно нормальной слизистой горла, чистым носом и протягивал ей градусник с показателями нормальной температуры тела. Зато я хлюпал носом и кашлял, а на лбу у меня выступил пот, и мой градусник показывал температуру на десяток делений выше.

Мы не стали говорить, почему я вдруг решил поведать будущей жене всю правду. По нашей с ней легенде, просто пришло время для этого – мы ведь собирались пожениться! Когда, если не сейчас. Сергей забрал у меня простуду обратно, а мы вернулись домой, так как взяли отгулы, чтобы решить, что делать дальше.

Я знал, чего хотел, но Людмила категорически была против того, чтобы я приютил заболевание у себя. В одном мы сошлись: свадьбу нужно было отменить. Нет, мы не оставили желание стать супругами, просто отказались от пышного торжества и попросили орган регистрации браков уведомить нас по телефону о чьём-то отказе на ближайшую дату, чтобы успеть быть разлучёнными смертью по классике, а не во время сожительства. Узнав причину, нам пошли навстречу.

Осталось что-то придумать для гостей. И долго размышлять не пришлось – мы сказали, что Людмила беременна, и ей будет тяжело перенести празднество. К счастью и к сожалению, это была правда.

К счастью – потому что теперь у меня появился веский аргумент в пользу того, чтобы забрать болезнь; к сожалению – потому что я не увижу нашего малыша. Людмила плакала: ей пришлось встать перед сложным выбором: я или она и ребёнок. Она сделала правильный выбор.

О наших перипетиях мы не поведали никому, даже близким: они просто узнали, что я болен и скоро их покину. Сомнения закрались только у сестры: почему эмпат так поздно обнаружил у себя рак? Хорошо, что Людмила медик и смогла убедить её, что такие болезни могут незаметно подкрасться и к эмпатам. Радость от скорого пополнения в семействе сменилась скорбью.

Совсем скоро я уже почти не вставал с кровати. Людмила взяла все обязанности по уходу за мной на себя. Помогала дойти до уборной, мыться в ванной, позже убирала судно, обтирала губкой, колола мне морфин. Я видел, как внутри неё растёт наш сын. Я так хотел его увидеть, подержать на руках, наблюдать его взросление. Ничего из этого мне не было суждено сделать.

Однажды, когда меня снова скрутила боль, Людмила подошла ко мне и сделала очередную инъекцию морфина. После она погладила меня по голове, взяла мою руку, прислонила её к своему животу. Я почувствовал, как толкается наш малыш. Она так сближала нас с ребёнком и раньше, но этот раз был какой-то особенный.

От морфина я быстро заснул. Мне приснилось, что мы с Людмилой находимся в читальном зале библиотеки, в которой познакомились, за её столом в углу. Между нами сидит мальчик примерно дошкольного возраста, и мы учим его читать. Это наш сын, точно наш сын. Он говорит, что мне пора идти, да я и сам это понимаю. Я встаю, целую свою любимую, глажу сына по макушке и выхожу из читального зала куда-то в бесконечный яркий свет.