Твои фотографии

Глава 1

– Пакет?

Маша не замечает, как это слово слетает с её губ. Они живут будто отдельно от неё, как и руки, что сейчас переносят товар с ленты в корзину. Движения выверенные, с лёгкой спешкой. Колени и пальцы дрожат от усталости, но под конец смены это нормально.

Молодая кассирша не обращает внимание на то, что перекладывает. Мягкое, твёрдое, лёгкое, хрупкое. Раньше Маша, как это бывает с продавцами, грешила – втайне гадала о планах покупателя по составу его корзины. Тот небритый дядька купил три бутылки водки по акции и баночку детского питания. Та пышная дама взяла половину овощного отдела и семечки. Этот парень ушёл с шоколадкой и упаковкой презервативов. Конечно, это как минимум неприлично – вот так гадать, но кому не всё равно на фантазии девчонки за кассой?

– Девушка!

Громкоголосая женщина, чьи товары сейчас пробивала Маша, вывела её из прострации. Точно робот, девушка остановилась, подняла голову. Круглые глаза спокойно смотрят на покупательницу. Мокрая из-за ливня, красная и недовольная. Незнакомка.

– Я же просила складывать в пакет!

Анализ ситуации в голове Маши быстро предложил выученный алгоритм действий. Без единой эмоции она извиняется, достает пакет, расправляет.

«А я вообще спросила? Не помню. Ну… ладно».

С конца очереди окликнули:

– Откройте уже вторую кассу!

Маша опять жмёт кнопку вызова, но коллега всё не спешит на выручку. Отточенные движения: набор на экране, активация терминала, выдача чека… Опять не взяли чек. Он летит в переполненную мусорную корзину.

Бабушка с буханкой хлеба протягивает банкноту в пять тысяч рублей. Что-то вспыхнуло в груди Маши и быстро погасло. Мягкий голос не дрогнул:

– Меньше нет?

– Было б меньше – дала бы.

Продавец поворачивается к соседней кассе – попросить размен. Никого. Зато мимо пронёсся пацанёнок с чем-то блестящим подмышкой. Чипсы? Сухарики? Уже не важно. Он убежал, не заплатив.

– Вот же паскудник растёт! – возмущается бабушка с пятью тысячами. Но Маша не разделяет её недовольства. Она давно перестала считать вычеты с зарплаты за кражи. Сейчас важнее размен.

– Простите, сдачи нет.

– Как нет? Вечер! Вы обязаны.

– Простите, – и кричит в сторону склада. – Юль, отмена!

Юля не идёт. Очередь красноречиво вздыхает. Маше хочется курить.

Роскошная квартира. Двухкомнатная с раздельным санузлом. Бабушкин ремонт из прошлого тысячелетия, ржавые батареи, кошачья шерсть, намертво вплетённая в ковры. Старушка, что сдаёт эту квартиру, обещала проклясть, если кто-то из квартирантов заведёт животное. Однако, похоже, на её кота, что когда-то тут жил, угроза не распространяется.

Вся роскошь квартиры здесь – на подоконнике, застеленном махровым пледом. Маша сидела, прислонив голову к стеклу. Для неё это вид на миллион… нет, на миллиард. С девятого этажа всё как на ладони – колледж, откуда отчислили, старый гаражный кооператив, рощица, чёрно-бурая в начале октября, и дымящие трубы завода. Сиреневый закат контрастирует с серой землёй, сводит с ума буйством красок. Маша фотографировала этот вид уже, наверное, сотню раз, и сегодня не устояла. Отложив камеру, молча любовалась незамысловатым пейзажем, попивая кофе.

За дверью в комнату разливается смех. Кокетливые переливы соседки Кати и грузные хрипы её парня. Та заваливается к Маше, не постучав.

– Погуляй часик, а?

Маша обернулась. Кажется, её пижама, мокрые после мытья волосы и кружка кофе недостаточно намекают соседке, что прогулка сегодня уже не планируется. Приходится озвучивать очевидное:

– Да я же не мешаю. Наушники надену, и всё.

Катя глянула на ту снисходительно, с женской хитринкой. Подошла к окну, заговорила тише.

– Ну, Ваде... некомфортно, когда в квартире кто-то ещё. Свали, а?

Маша поджимает губы, глядит с вызовом. Снова старые песни о главном.

– Так и жили бы отдельно.

– Так живи ты! – вспыхнула Катя. – А лучше мужика уже найди. Не будешь вечером подоконники свои протирать.

Маша демонстративно надевает наушники – подслушивать не будет, выходить из комнаты тоже, но на большее не согласна. Катя показывает ей средний палец и выходит вон. В дверном проёме её парень бросает на докучливую соседку тяжелый взгляд и хлопает дверью.

Жить отдельно? Найти мужчину? Как у них всё просто. Многим – затруднительно. Для Маши, простушки с зарплатой чуть больше МРОТа – невозможно. Сладкая парочка за стенкой тоже считает копейки. Потому и делят дешёвую квартиру пополам с посторонним человеком. Всё же лучше, чем в общаге. Сильно лучше.

Уже через три песни Маша поняла, что ей нужно в туалет. Вот только идти навстречу своей смерти от рук Кати как-то не хочется. Даже если те всё-таки дошли до своей комнаты и закрылись, не стоит рисковать, выходя в коридор.

«Дурацкий вкусный кофе. Придётся терпеть. Блин».

Говорят, лучшее хобби – то, которое удалось монетизировать. Маша считает – это уже не хобби, а работа. Значит, не по любви. За любовь не надо платить. Она – вечный двигатель удовольствий и радостей души. Счастье на безвозмездной основе.

Свидетелями её счастья были сто тринадцать подписчиков (сегодня – плюс один). Паблик Маши не являлся чем-то уникальным, выдающимся, но, судя по комментариям – «мрачным, наивным, по своему очаровательным». Ну и ладно, что комментарий написали всего раз. Такое не забывается!

Похоже, стиль «русской тоски» вошёл в моду. Угрюмые пейзажи, деревенская романтика, таинственность заброшек и нехоженых троп. Когда в коллекции Маши набралась сотня фотографий города, она решилась поделиться своим творчеством с миром. Создала паблик «Беркучевск. Душа улиц» в популярной соцсети. Он регулярно пополнялся снимками, куда люди попадали лишь случайно. Основной ориентир – полуразрушенные строения, мрачные аллеи, заводские постройки. Петербург прекрасен дворцами, Москва – бульварами, а вот такие города – самобытной простотой. Не всегда творчество Маши было пропитано мазохистской тоскливой романтикой с духом запустения и чувством покинутости. Иногда это солнечные переулки, нежные рассветы и бушующие грозы. Это маленькая история одного захолустья, рассказанная на языке тихой любви – без единого слова.

Маша не была профессиональным фотографом. Даже любителем её трудно назвать. Просто девушка с камерой, обращающая мгновение в вечность. Иногда она отправляла снимки в крупные паблики с соответствующей тематикой. Пользователи хвалили ёмко – смайликами в комментариях. Подписчики на публичной странице Маши прибавлялись очень и очень медленно. Но её история – не бестселлер. Это девичий дневник, оставленный на скамейке в парке. Душа в картинках. Её не продают – ею делятся.

Бабье лето пришло слишком поздно – в октябре. Тёплый фронт обрушился на город. Погода сентябрьская, оттого голые деревья без листвы выглядят ещё страшнее – неуместно. Солнце, вырвавшееся из пелены туч, оседает огненной пылью на крышах и жухлой траве. Маша не могла упустить его прощальный подарок – отправилась гулять на руины в окраинах Восточного района.

Судя по планировке территории и фундаментам, здесь когда-то была больница. На фасаде сохранилась розетка. Её символы разрушены трещинами, будто по ней били кувалдой. Эта изящная, почти античная деталь интересно контрастирует с нечитаемыми граффити, некогда красочными, а теперь потускневшими от солнца и дождей. Пусть место относительно труднодоступное, судя по количеству мусора и пивных бутылок, оно популярно у определённого местного контингента. Но сегодня, кажется, Маша здесь одна. Охотится на солнечных зайчиков, ловит птиц в объектив.

Кирпичная крошка хрустит под подошвами ботинок. Ветки низких кустарников, название которых Маша не знает, цепляются за полы пальто, тянут назад. Опрометчиво и глупо – вот так шататься в одиночку по сомнительным местам. Даже если тут не прячутся недоброжелатели или бездомные собаки, всегда есть шанс наступить на гвоздь или свернуть себе шею. Но муза настойчиво ведёт вперёд – за новый поворот, на поиски странной, измученной временем красоты.

Пахнет сухими опавшими листьями, тишиной и ностальгической грустью. Здесь, наедине с пустотой, кажется, что сама душа города оживает. Бесплотной тенью разливается по руинам, впитывается в землю. На крыльях вдохновения дышится легче, а думается хуже. Знакомое пьянящее чувство. Здесь и сейчас Маша верит, будто она может всё на свете, и всё ей подвластно. Всё, кроме собственного вдоха, какой испуганно роняет, услышав:

– Снова?

Маша рефлекторно вскидывает голову. Воздух застревает в горле. Шаг назад – нога соскальзывает с гравийной кучи. В последний момент девушке удаётся опереться о кирпичную стену, содрав кожу ладоней до крови. Камера болтается на шее. В голове всплывает только одно слово. Нецензурное.

На бетонных обломках, возвышающихся в трёх метрах над землёй, сидит парень. При первом взгляде на него, возникает бессмысленная ассоциация – местный. Старые кроссовки, серый спортивный костюм – как есть шпана. На лицо… красивый. Нет, не так. Восхитительный.

– Нигде-то от тебя не скрыться, Машенька. Аж до окраин добралась.

Тембр ровный, голос близкий. Он обволакивает изнутри, застилает разум мягкой хлопковой тканью. Парень смотрит на девушку с любопытством, по-кошачьи. Залитый солнечным светом, излучает божественное обаяние. Чувство опасности, вопреки ситуации, отпускает сердце Маши. Не хочется даже называть себя дурой. Хочется просто смотреть.

– Знаешь, ты меня уже смущаешь. Я не привык к такому вниманию.

Парень прыгает с высоты, но приземляется так легко, будто соткан из воздуха. Машу потрясает странное чувство. Словно аура незнакомца живая, плотная, как густой туман, и она огромна. Возвышается невидимым исполином над мужской фигурой, окутывает, как доспехи, и давит стотонным грузом. Будто ты стоишь перед небоскрёбом, что в любой момент рухнет и похоронит тебя под собой. Маша невольно вжимается в стену. Незнакомец подмечает это. Велит:

– Не бойся, – и страх отступает. Моментально.

«Это ненормально».

– Я пришёл поприветствовать. Выказать… признательность. Ты одна из пары десятков человек, благодаря которым я олицетворён. Но никто меня не любит так, как ты.

Мозг девушки не обрабатывает информацию. Он тает от этого золотого марева заката, обрамляющего безупречный мужской профиль, отказываясь думать. Голос Маши дал петуха:

– Чего?

Незнакомец улыбается. Обаятельно, как мальчишка. Эта улыбка до ужаса напоминает Маше ту, в которую она однажды влюбилась. Детский сад, мальчик Вовка, любитель угощать мармеладками. Но сейчас перед ней точно не повзрослевший Вовка. У того был шрам на весь лоб.

– Не узнаешь? А ведь ты видишь меня таким, потому что сама этого хочешь. Кто-то считает меня бесперспективным и унылым, и для тех я становлюсь дряхлым стариком. Кто-то думает обо мне как о рассаднике криминала и пьянства, и к тем я выхожу гопником под шафе, опасным и злым. То не моя воля – вы сами, горожане, выбираете, каким мне быть, – он касается пальцами своей щеки, будто проверяя, на месте ли лицо. – Я и надеяться не мог, что для кого-то покажусь таким красивым. Таким приятным.

Маша проглатывает застрявший в горле вдох. Её вопрос звучит жалко:

– Ты кто?

– Беркучевск. Можно Беркут, как сокращают местные, – игнорируя её потрясённое выражение лица, спрашивает. – Ты знаешь, что меня так назвали из-за горы на окраине, где жили беркуты? Потом построили железную дорогу, и птицы улетели.

Маше надо уйти. Немедленно. Не стоит общаться с психом, ещё и в подобной локации – вдали от нормальных людей. Но она остаётся. Потому что хочет остаться. Потому что парень восхищает и, вопреки здравому смыслу, кажется, будто они знакомы всю жизнь. Это нечто родное. То, что не обличается в слова.

– Ты…

– Душа города, – подсказывает он. – Я – каждый его уголок, каждый кирпич, каждый фонарь, каждый скрип двери. Я знаю всё о своих земляках. Прямо сейчас – кто умирает, кто рождается, кто куда идёт и чем живёт. Я и о тебе всё знаю, но… не скажу, – по-доброму ухмыляется он. – Ты и так в шаге от того, чтобы назвать меня маньяком. Однако это я себя чувствую жертвой сталкерши. Так пристально разглядываешь меня, когда гуляешь или сидишь у окна. Так много фотографируешь.

– Нет, – хмурится Маша. – Нет, на моих фотографиях нет людей. Одни пейзажи.

– Так и я не человек, а твоя фантазия. Вы от сотворения мира любите олицетворять природу, вплоть до деревьев и рек. Нимфы, дриады, боги.

Улыбка его спадает. Так резко, что девичье сердце испугано ёкает.

– К слову, очень хорошо, что не фотографировала меня в человеческом обличии. У тебя в руках орудие убийства. В курсе?

Маша опускает глаза на свой фотоаппарат, что висит на груди. Беркут признаётся, тихо, будто боится своих слов:

– Мне не по себе, когда он смотрит на меня. Знаешь старое поверье, будто фотоаппарат крадёт душу? Вам, людям, душам в телесной оболочке, подобное не грозит. А вот мне, бестелесному…

Девушка спешно закрывает объектив крышкой. У Беркута расслабляются плечи. Маша уточняет:

– А что случится?

– Ты получишь уникальный портретный снимок. Единственный в своём роде. Я останусь на нём, а город останется без души. Значит, скоро умрёт.

Маша вздрагивает. Беркут подходит ближе, отчего воздух становится теплее и будто светлее.

– Пойдём, провожу тебя. Потолкуем. Доставь мне удовольствие любоваться собой твоими глазами.

Беркут смеётся:

– Ты смерти моей хочешь? Ваш человеческий день рождения и день города для меня – совершенно разные вещи. Там же куча камер, все фотографируют.

Они идут вдвоём по просёлочной дороге, что ведёт к ближайшей автобусной остановке. Время отправления последнего рейсового автобуса неумолимо приближается, но Маша не спешит. Ей хочется задать миллион вопросов. Хочется смотреть и слушать. Парень говорит невероятные вещи. Похожее ощущение испытывает человек, впервые читающий книгу, которая отныне станет его любимой. «Золотой час» накрывает Беркута мягко, невесомо, как фата, отражая в его лике все краски заката.

– А как же ты тогда проводишь праздник? Прячешься? Думала, душа города ликует именно в этот день.

– Всё так, – кивает он. – Я в своём человеческом обличии, можно сказать, зеркало города. Потому в свой день питаюсь людской радостью, чувством единения. Просто издалека. Наблюдаю откуда-нибудь с высоты. Принимаю гостей.

– Гостей?

– К виновнику торжества приезжают друзья по агломерации – поздравить. Районный центр, Ленинка, Красный Уезд. Даже столица региона приезжает, если сильно не занята. Сёла, бывает, а деревни... – в его взгляде мелькнула тоска, – умирают.

Маша дышала через раз. Воображение нарисовало перед глазами знакомую карту, где десяток точек – живая душа. Все они ездят друг к другу на дни рождения, как обычные люди. Есть в этом какая-то безумная логика – географическая проекция человеческих отношений в масштабе целого региона. Нет, страны. Нет, Земли! Если долго думать о таком, можно сойти с ума. В голове не укладывается. Трёхсотлетняя душа размером с город. Она ходит, думает и говорит.

– Выходит, у тебя есть друзья. А есть… ну, там, любовь? Семья?

Беркут умолк. Маша испугалась, что он сейчас рассмеётся или, что ещё хуже, засмеёт её. Но ответ выходит спокойным, несколько смущённым:

– Бывает… поглощение. С ближними поселениями. Город разрастается, и бывший самостоятельный пригород с его душой, если она существовала, просто растворяется во мне. Я становлюсь сильнее, больше, но та посторонняя индивидуальность… исчезает.

Молчание зазвенело печальной нотой. Вдохновлённая этой щемящей искренностью, девушка решается выказать свои страхи. Робко спрашивает:

– Если ты и есть город, получается, ты знаешь всё и про всех?

Тот странно смотрит на неё. С подвохом и подозрением одновременно. По-джентельменски мягко произносит:

– Знаю достаточно.

– Так ты, получается, можешь всё. Искать пропавших людей, раскрывать преступления, предвидеть ЧП. Ты фактически супергерой!

Это произошло за долю секунды – Беркут только что шёл по правую руку девушки, как вдруг исчез и оказался слева. Тело отреагировало быстрее мозга – Маша оступается, вскрикивает. Демонстрация возымела эффект. Парень со сталью в голосе заявил:

– Путаешь причину и следствие. Я не бог, а проекция. Всего лишь тень вашей жизни. Просто существую и подчиняюсь вам, людям, пока вы меня строите и ломаете. Сами, своими руками!

Наткнувшись на её испуганный взгляд, опускает голову, грустно, виновато. Человечно. Голос его обретает бархатную хрипотцу:

– Прости, не хотел пугать. Вера большинства в меня, как в криминальное захолустье, делает меня опасным. Но в твоих глазах я совсем другой, поэтому ничего тебе не сделаю.

Он кивнул на подъезжающий к остановке автобус, намекая, что пора расставаться. Маша и не заметила, как они пришли на конечную.

Сжавшись в плечах от неловкости и такого странного, скомканного прощания, девушка неспеша поднимается по железным ступенькам автобуса. Вспыхнувшее в груди тепло побуждает обернуться. Беркут улыбается как-то странно, одними губами, то ли снисходительно, то ли зловеще. Не спрашивает – утверждает:

– У тебя завтра выходной. Жди. Тебе понравится.

Двери с шипением закрываются, автобус трогается с места. Выкатывается с обочины на асфальтированную дорогу, тут же зажигаются фонари. Маша бросает монетки в пластиковый стаканчик возле водителя, но не проходит в салон. Медлит.

– Девушка, не загораживайте зеркало.

«И что я скажу? «Дяденька-водитель, а вы видели со мной парня? Он реальный?» Бред же».

Так и не решившись, Маша села на свободное место. Обернулась к окну. На остановке, оставшейся позади, никого не было.

«Разумеется, никого! Иначе и быть не могло».

Тревога накатывает запоздало и разрушительно, как цунами. Маша пытается осознать произошедшее, но не получается до конца. Страх мешается с каким-то детским восторгом. Будто малышке удалось погладить страшного дракона размером с дом. Размышляя о том, где живёт истинное безумие, в её голове или на её работе, Маша прислоняется к окну. На кочке автобус подскакивает, и девушка ударяется о стекло. Помечтать не получилось.

«Вот блин».

Утро следующего для Маша начинает бодро – с вопля. Подпрыгнув в постели, натягивает одеяло по самую шею, будто не одета. Посреди маленькой комнаты стоит Беркут. Кажется, всё это время он просто наблюдал, как девушка спит, и теперь даже бровью не повёл. Маша вспомнила, что он «каждый кирпич, каждый скрип двери», но именно сейчас от этого знания стало по-настоящему не по себе.

– Проснулась, – он не спрашивал. – Идём.

– Ты нормальный?! – эмоциональное восклицание заглушилось хрипом спросонья. – Ты как тут? Куда?

– Забыла? Я всё в этом городе, и твоя комната, в частности. Собирайся.

– Никуда я не…

Маша не договаривает. Её перебивает испуганный вздох соседки Кати, возникшей на пороге спальни. Она пришла ругаться за шумное утро, но, увидев мужчину в комнате Маши, потеряла дар речи. Тот обернулся к ней, приветливо улыбнулся. Лицо Кати в ответ выразило скепсис и лёгкую неприязнь. Бросив напоследок:

– М-да, Маш, ну и вкус у тебя, – та ушла, притворив за собой дверь.

Маша не поняла реакции на симпатичного (мягко говоря!) парня. Он пояснил:

– Она видит Беркучевск маленьким, серым, нищим. Не в восторге, одним словом, – чуть склоняет голову, глядит на Машу с хитрецой, – Ну же, идём за новыми фотографиями для твоего блога. Я покажу тебе свои секреты. В благодарность.

Она прикусывает губу. Скидывает с себя одеяло. Проходя в ванную, бросает на ходу.

– Не врывайся больше так. Чуть не умерла.

«Чуть не умерла».

Эта фраза тревожным колокольчиком, а вернее голосом разума, преследовала Машу на всём её пути с Беркутом по окраинам промзоны. Новый странный знакомый вёл девушку собачьими тропами по высокой траве, мимо рваной рабицы, заброшенных трансформаторных подстанций и проржавевших покосившихся табличек «Не влезай! Убьёт». Ступая впереди, Беркут загадочно ухмылялся, поглядывая на спутницу. Дорога давалась ему легко – будто сама трава расступалась перед ним. А вот девушка уже трижды споткнулась, поскользнулась и прокляла всё на свете. Проводник не помогал, не подавал руку. Машу это разозлило. В какой-то момент попыталась схватить его за плечо, но тот увернулся. Мгновенная, нездоровая реакция – будто у парня глаза на затылке.

– Не хватайся за воздух, – посоветовал Беркут. – Он так себе опора.

– Ты всё больше похож для маньяка.

– Я стану для тебя тем, кем захочешь, – холодно, совсем не романтично резюмировал он.

Обойдя санитарно-защитную зону, нахватав колючек лопуха на пальто и спустившись по ржавой сточной трубе, Маша оказалась в сказке. В промзоне эта локация могла быть или сбоем в матрице, или аномалией. На выжженной химикатами земле, переплетённой проводами и линиями теплотрасс, прятался оазис жизни – торжество природы. По дну оврага, укрытого кривыми деревьями, бежал ручей. Он вытачивал горную породу, обнажая зубы скал. Маленький водопад журчал струнами воды – красиво, как бабушкина кухонная занавеска из стеклянных бусин. В кронах пели птицы, и от невидимого ветра качались перья сухих по осени папоротников. Очарованная моментом, Маша забыла, что надо дышать.

– Нравится? – довольствовался произведённым эффектом Беркут, обводя рукой свои владения. – Даже мёртвая земля может дать живой плод.

Маша не слышит – возится с камерой, будто красота может в любой момент исчезнуть. Парень благоразумно встаёт позади девушки, чтобы не попасть в кадр. Затвор щёлкает. Ещё раз. Фотограф едва не пищит от восторга. Здесь даже не понадобится цветокоррекция – нужно показать подписчикам истинное совершенство момента «без мишуры». А если те не поверят, что это тоже Беркучевск – не важно. Главное – увидят. Восхитятся. Влюбятся.

Беркут смеётся, и смех этот в моменте глохнет, сделавшись грудным и низким.

– Ты такая сосредоточенная. И беспечная. Что, я больше не маньяк?

Она оборачивается – парень резко отстраняется от прицела камеры, как от дула пистолета. Лёгкое раздражение от испуга тенью скользит по его лицу и тут же исчезает, как не бывало. Но что-то ещё в лице Беркута Маше не понравилось – нечто неуловимое, злое, заставившее вцепиться в камеру, как в щит, и не опускать. Беркут хищником обходил фотографа, размышляя вслух:

– Ты ведь даже не коснулась меня. Поверила на слово. Попёрлась чёрт знает с кем чёрт знает куда.

Здравая мысль, запоздалая. Правило «спички – не игрушка» обычно вспоминается только в горящем доме. Тело Маши реагирует на заявление утробной дрожью.

– Беркут, что..?

– Да какой я тебе Беркут?! – он повысил голос. – Ты сама себя слышишь? Что за бред?

Маша чувствует, как невидимая аура незнакомца нарастает, тяжелеет. Как она исполином качается, готовясь рухнуть на неё – маленькую, глупую. Может, сыграла внезапная тревога, но Беркут в одночасье перестал видеться озорным харизматичным красавчиком. В нём узнавался хулиган, а то и кто похуже – взгляд цепкий, ухмылка злая. Напрягая руки, он идёт на девушку, нашёптывая:

– Ты вправду сумасшедшая? Такая дура.

В минуту опасности организм действует на автомате. Когда парень дёрнулся, Маша отпустила камеру, камнем повисшую на шее, рефлекторно закрыла лицо руками. Шагнула назад. Нога зацепилась за корягу. Приземление вышло болезненным для правого бока, но это было единственное болезненное и страшное, что только что случилось. Конечно, если не считать сырую грязь, прилипшую к ладоням.

– Нет, это никуда не годится.

Маша повернула голову на звук. Беркут висел на дереве, зацепившись ногами за толстую ветку, вниз головой, как летучая мышь. Висел совершенно невозмутимо и за девушкой наблюдал тоже невозмутимо. Человек не успел бы совершить такой манёвр, к тому же бесшумно. Маше от этого осознания почему-то стало легче.

– Подойди, – и когда Маша, в недовольстве отряхнув пальто от листьев, всё же подчинилась, устало, как учитель, прокомментировал, – Я знаю каждого человека в своём городе. Здесь хватает нехороших людей с нехорошими помыслами. Они таких простушек, как ты, едят на завтрак.

От обиды Маша ударила по ветке. Та качнулась, но Беркут даже не заметил. Как прилип.

– Зачем пугаешь?

– Затем, чтобы этот твой акт святой простоты случился в первый и последний раз, – нахмурился он. – Я заинтересован в сохранности жизни своей главной фанатки. Пока твоё сердце бьётся, я… по-настоящему любим.

Они смотрят друг на друга изучающе. Беркут – с научным интересом, Маша – с тонким художественным вкусом. Перевёрнутое лицо парня не утратило своей красоты. Новый ракурс помогает иначе взглянуть на эти безупречные черты – глубокие глаза, прямой нос, тонкие губы. Девушка поднимает камеру. Прибор скромно щёлкает – включился, но снимок ещё не сделан. Она спрашивает, тихонько, как ребёнок:

– Страшно?

– Очень, – бесцветно отвечает он. Игра? Ложь? Один чёрт разберёт.

– Так значит… ты заинтересован во мне?

– Я не человек, Маша. Приписываешь чувства тому, кто чувств испытывать не может. Вы, люди, делаете меня, строите, фотографируете. Я – ваша тень. Всё.

Их лица близко. Слишком близко – один вдох до поцелуя. Беркут шепчет ей в губы, но дыхания нет:

– Ну же, сфотографируй меня. Пока я здесь, перед тобой. Решайся, и я стану только твоим.

Маша замирает. От этих слов сердце падает в живот, а там, где оно было, зияет ледяная пустота. Этот холод в одно мгновение ударил в голову, отрезвил. Маша отстраняется, смиренно принимая поражение.

– Спасибо, что показал это место. Здесь круто. Проводишь назад?

Он ухмыляется, но верх ногами ухмылка похожа на болезненный оскал:

– Куда ты в Беркучевске от меня денешься…

Весь следующий день Маша мусолила в голове одну и ту же тему. Сидела на любимом подоконнике, смотрела на город, гоняла мысль по кругу. Только пальцы ног в носках иногда поджимались, как лапы хищной птицы, которая всё никак не может нащупать мышку.

Катя постучалась, прежде чем войти в комнату. Маша даже не шелохнулась.

– О, ты одна? Чудно! Погуляй?

Одни и те же слова, что произносила соседка, сегодня отчего-то потеряли смысл. Маше они напоминали писк комара – надоедливый, даже раздражающий. Вспомнились «каждый кирпич, каждый скрип двери». Подоконник, как опора, будто стал твёрже.

– Не погуляю.

– Блин, а чё?

– А потому что я тоже за эту квартиру плачу! – обернулась Маша. – Буду спать, когда захочу, есть, когда захочу, и сидеть на подоконнике, когда захочу, пока я в своей комнате! Не нравится коммуналка? Вали!

Катя опешила от неожиданной резкости соседки, но быстро взяла себя в руки. Сложила на груди, хмыкнула:

– Чё, уродца какого-то подцепила и сразу осмелела?

– Да! – вырвалось у Маши неожиданно для неё самой. – Почему нельзя просто нормально жить? Говорить, дружить, блин? Почему всегда нужно собачиться? Мне до фонаря на ваши воздыхания за стенкой! И вообще, я спать.

С этим смелым заявлением Маша прыгнула в кровать, с видом капризного ребёнка завернулась в одеяло с головой и уткнулась в стену. Ей плевать, как отреагирует на её маленькую революцию Катя. Главное – наконец донесла глас народа, а там хоть трава не расти. Соседка посмотрела на Машу, подняла палец, будто собиралась что-то сказать, но передумала и ушла без прощаний, тихонько притворив за собой дверь.

Маша мужественно держала на своих плечах тяжкий груз. Башня из коробок молока думала рухнуть, но в её смену не получится. Хрупкая девушка кое-как выровняла эту махину. Товар цел, зато платформенная тележка – нет. У неё отвалилось колёсико, спровоцировав разбалансировку.

Маша смотрела на коробки молока, на коробки с сухим завтраком у стены, на ящики с грушами и не думала – чувствовала, как это всё странно. Странно вот так муравьями копошиться в своих маленьких человеческих делах, пока где-то буквально оживают города. Они колоссальными миражами являются случайным путникам. Вместо крови по венам – транспортный трафик, вместо мозговых импульсов – электрический ток по проводам. А если живы маленькие города, каковы человеческие воплощения Санкт-Петербурга, Москвы, Лондона? Может, живы и страны, и где-то, скажем, в джунглях Амазонии или среди льдов Антарктиды богиней степенно гуляет сама мать Земля? Всё это в голове не укладывается, а фантазия рисует самые эффектные портреты. Оно никак не сочетается с этими коробками молока за восемьдесят рублей шестьдесят копеек.

Вот только что это за чудовищный восторг такой? Гордыня? Мол, Маше выпал золотой билет? Нет, скорее то, о чём предупреждала когда-то Библия – не сотвори себе кумира. Так оно и выходит. В голове один кумир. Он всё и всё вокруг него. По крайней мере, у Маши.

Из зала позвали:

– Маш, на кассу!

– Юля пусть идёт, я с товаром!

Зов повторился, но девушка больше не отозвалась. Сосредоточенно снимала плёнку с молочной башни. Через минуту на склад забежала коллега Инга, процедила сквозь зубы:

– Маш, я чё, унижаться должна?

– А я чё, опять всё бросить должна? – огрызнулась Маша. – Юля на кассе, определились же. Опять курит?

Инга открыла и закрыла рот. Добрая терпеливая Маша впервые показала зубы. Сказала тише:

– Блин, ну, Маш…

– Мне по барабану, – девушка перелистнула страницу накладной, на автомате проверяя правильность заполнения. – Пусть Юля за себя отдувается в кой-то веки.

Инга заворожённо наблюдала, как Маша передала документ мужчине, застывшему в дверях в отделе разгрузки товара, подошла к шкафу и, не стесняясь, стала скидывать с себя рабочую форму. У коллеги глаза на лоб полезли.

– Ты чё?

– Минута восьмого. Моя смена кончилась.

– Блин, а покупатели? Там очередь!

– И она уже прокляла тебя, пока ты тут со мной болтаешь, – невозмутимо ответила та, застёгивая последнюю пуговицу на блузке. Раздражённо тряхнула головой, будто рядом комар пролетел. – Достали вы меня. Всё, пока.

Покинув супермаркет, Маша не почувствовала свободы. Он, будто живой, хватал свою жертву за горло и плечи невидимыми руками и тянул назад. Благо, трудовой кодекс сильнее человеческих чувств, даже если впервые получилось поставить на первое место себя, а не родные галеры. Вернее, не себя – его, Беркута. Он стоял поодаль в тени сосен, ждал. Адреналин ещё играл в крови, и Маше захотелось по-девичьи подпрыгнуть и чмокнуть парня в щёку. Жаль, это невозможно. Жаль, ему всё равно.

– Идём?

И они пошли прямо по улице – бесцельная бестолковая прогулка. Просто прожить этот вечер в приятной компании – город и влюблённая в него девушка.

Прохожие обходили пару. Маша уточнила:

– Тебя видят?

– Ну ты же сейчас видишь. Почему должны быть исключения?

Парень опустил взгляд с лица девушки ниже. На груди её всё также болтался фотоаппарат, но Маша не пользовалась им. Просто наслаждалась холодным ветром, что нёс с севера скорую зиму, гладила его руками, как ласкового пса. Вечер синий, зябкий, мерзкий, а девушка порхает, как майская бабочка. Едва не вприпрыжку шагает, шаркая подошвами по разбитому тротуару. Провожает серые многоэтажки одухотворённым взглядом, словно это дворцы Невского проспекта.

– Слушай, раз ты везде, то следил за мной?

Тот хмыкнул без задней мысли:

– Будто в этом городе больше нет других дел.

Она кокетливо покачала головой. Непонятный жест даже для неё самой. То ли ответ задел её женскую гордость, то ли, напротив, спас. Однако в следующую секунду и это перестало иметь значение для Маши. Не пыталась начать разговор – не нужен. Просто хорошо здесь и сейчас. Восхитительно. Невероятно.

– Ты сегодня какая-то... ну, другая. Дерзкая, смелая. Не так, как было, когда пошла со мной, стоило поманить. Иначе. Соседку напугала, коллегу в беде бросила.

Та не смутилась. Весело пожала плечами.

– Другая? Наверное. Просто настроение хорошее.

Беркут смотрит на эти человеческие метаморфозы со стороны наблюдателя. Как психиатр за пациентом – не вовлекая себя в сумасшедшую игру, а делая пометки в уме. Судя по сведённым в задумчивости бровям, какие девушка не замечала, любуясь сумерками, диагноз неутешительный. Парень машет рукой перед её лицом, чтобы привлечь внимание. Улыбается очаровательно, обезоруживающе, как всегда.

– Эй, ты была когда-нибудь на крыше многоэтажки?

– Чёрт, да они все закрыты!

– Я знаю дорогу. Идём.

В одном из домов люк оказался не заперт. Беркут открыл для девушки город, как на ладони: брызги огней, нити дорог, клубы дыма заводов, облаками воспаряющих к первым звёздам. Сильный ветер крал дыхание, заглушал смех восторга.

– Это потрясающе! Я так сойду с ума.

– Только у края осторожно, бесстрашная моя, – ласково приговаривал Беркут. – Я не смогу удержать тебя физически.

Новые фотографии. Новая эйфория. Новое завуалированное признание в любви. Маша видела это так. Видела, как всякий творец различает материи эфира в монументальности реальности. А что это, если не любовь? Только она говорит поступками, шепчет издёвками, оставаясь бесплотным духом. Нечто величественное, необъятное. То, что не сможет вместить одно глупое девичье сердце.

Они сидят на краю крыши и молча наслаждаются видом. В какой-то момент смотрят друг на друга. Прекрасный парень на фоне прекрасного города. Ветер гладит его волосы и одежду, будто они являются частью материального мира. А, может, погода всё же влияет на город, отражается в человеческом воплощении? Поймав на себе зачарованный взгляд, Беркут шутливо принимает позу для фотографирования. Провоцирует:

– Ну как? Тёмное меня не полнит?

Девушка не улыбается в ответ. Чуть склоняет голову, глянув исподлобья. Серьёзно спрашивает:

– Говорил, если сфотографировать тебя в этом обличии, как человека – город умрёт. В каком смысле?

– В самом унылом, – пожимает плечами он, будто озвучивает пустяк. – Медленно, тихо, неотвратимо. Потихоньку обеднеет, люди разъедутся, и останутся руины, если какая-нибудь агломерация территорию не захватит. На это уйдут десятки, может, даже сотни лет, в зависимости от масштабов. А я, как ты знаешь, небольшой.

Маша поджимает губы.

– Значит, все эти города-призраки…

– Да.

– А когда не станет нас – тех, кто любит тебя? Если у тебя больше не останется фанатов?

– Ну ты много-то на себя не бери, – хохочет он. – Ну, не будет меня в человеческом воплощении, и что? Улицы-то останутся, заводы, люди. Объясняю в последний раз по-человечески. Если представить город как компьютер, то я всего лишь монитор, а процессор – всё, что внизу.

Маша хватается за голову:

– Ох, мозги кипят! Просто… просто будь, ладно?

Его лицо озаряет мудрая, грустная улыбка. Беркут вкрадчиво говорит:

– Конечно, Маш. Во что веришь – то и будет. Этот город твой.

«Этот город твой».

И он по-прежнему был её. Улицы, проулки, парки. Каждый закуток открыт – гуляй, не хочу. Это музыкальная шкатулка-лабиринт – милая сердцу драгоценность. Она всё также поёт собачьим воем, рёвом машин, шорохом дождя по крышам.

Вот только музыка… какая-то другая. Осиротевшая. Не затухающая в ожидании, а напротив – нарастающая, как плач брошенного ребёнка. Маша ступала по знакомым переулкам, искала глазами, шестым чувством – и не находила. Тот, кто был всем, просто исчез. Без предупреждения.

Первой голову заморочила растерянность. С приходом чёрного ноября уже накатила печаль. Куда ни глянь – всё вокруг пропиталось думерской эстетикой. Беспросветно, уныло и холодно. Ночи становились всё длиннее. Маша чувствовала, как они разливаются внутри, точно болезнь, выжигают душу. Даже фотографирование виделось уже не радостью, а актом отчаяния – упорным, вымученным, глупым.

Катя, видя, как соседка тает на глазах, поила её чаем. Сидела с Машей на кухне безмолвным свидетелем, наблюдая, как та мешает ложкой давно остывший чай. В такой ситуации вопросы излишни. Излишни комментарии: «Да, подруга, мужики козлы. А твой урод – урод вдвойне». Катя брала руку Маши в свою в немой поддержке. Просто показать – она со своим горем не одна. Так недолго и подругами стать.

– Когда отпуск?

Маша запоздало подняла голову, не понимая, откуда звук. Тусклыми глазами нашла коллегу Юлю. Она нависла над ней, теребя в пальцах незажжённую сигарету. Ах да – магазин, трудовая смена. Интересно, как давно она уже раскладывает напитки на полках?

– Маш, ты не заболела? – не дождавшись реакции, та посерьёзнела. – Серьёзно, тебе бы отдохнуть. Лицо белое.

– Угу.

– Я это, – замялась Юля, – извиниться хотела. Думала, ты простушка. Мы все так думали. Говорили всякое. А ты, ну, нормальная девчонка. Пошли покурим?

Маша, поставив последнюю бутылку лимонада на нужное место, поднялась с корточек. Молча взяла сигарету из чужих рук, невозмутимо сунула в зубы, поднесла свою зажигалку ко рту. Юля выхватила её, погасила огонь. Зашипела в ужасе:

– Маш, ты чё? Мы в магазине!

– Угу.

Не придавая смысл сказанным словам, да и не понимая их, Маша поплелась на склад – надо принять поставку. Юля смотрела ей вслед круглыми глазами. «Нормальная девчонка»? Сомнительно.

Ночью Маша спала плохо. Ворочалась, плакала. «Я всё в этом городе, и твоя комната, в частности». Но Беркута здесь нет. В спальне только одна хозяйка, и больше никого.

– Почему бросил? – шептала Маша. – Почему?

А потом на смену тоске пришёл самый бессердечный палач – страх. Нечаянной мыслью девушка запустила в голове карусель ужаса. Все следующие дни отпуска Маша потратила на изучение своих последних фотографий. Со дня исчезновения Беркута их набралось немало – шестьдесят три, обыкновенно безлюдных, но порой на снимке нечаянно попадались люди. Фотограф вглядывалась в их фигуры, лица, искала знакомые черты.

– Нет. Нет. Нет! Пожалуйста, нет!

Лишь на паре кадров различались незнакомцы – не он. Определить на остальных, что за человек сфотографирован, невозможно. Маша распечатала снимки плакатами, чтобы лучше разглядеть. Её комната превратилась в палату сумасшедшей – стены, пол и даже потолок обклеены депрессивными городскими пейзажами. Где среди безликих фигур он? Какой случайный снимок украл душу города? Что теперь делать?

Это тремор. Лихорадка. Настоящий кошмар. Пепел сыпался с тлеющей сигареты, как первый снег. Выкуривая одну за одной, Маша шептала:

– Нет, он боялся камеры. Осторожный. Не мог так глупо подставиться, – и тут же в приступе паники хватала себя за волосы. – Куда тогда ты делся? Ответь мне!

И город отвечал. Шорохом опавших листьев, пьяными криками, гудением тока в проводах – чем угодно, но не тем бархатным тембром, от которого у Маши дребезжало сердце. Оно, слабое, человеческое, не может вместить огромную боль. После потрясений приходит неизбежный откат – апатия. Тело решает – лучше никак, чем плохо, и душе приходится подчиниться. Просто существовать – серо, бесцветно, лишь бы не мучиться.

В один из таких бестолковых дней Маша возвращалась с работы домой. Снег россыпью замирал в её волосах, таял на ресницах. Больше не холодно. Больше не красиво. Никак. Те же панельки, те же фонари, те же лужи на асфальте. Как зеркала… что отражают глубокую, драматичную душу. Эстетика…

«… нет, пожалуйста, не раскручивай» – умоляла себя Маша, – «Не думай, не чувствуй. Слишком больно».

Из тени гаража на тротуар выбежала кошка. Беззвучно семенила мягкими лапками, махала пушистым хвостом. Маша умилилась – опустилась на корточки, погладила. Животинка замурчала, благодарно принимая ласку, и тут же умчалась по своим кошачьим делам. Воспользовавшись остановкой, Маша закурила. Первая затяжка, вторая.

Пустой взгляд фотографа бродит по двору. Останавливается на одном из гаражей. Маша замирает с бычком в руках, не замечая, как горящая бумага медленно подкрадывается к её пальцам. Глазам открылось нечто… даже не неуместное. Безумное. На железной кривой стене белела свежая надпись аккуратным почерком:

«Маша, я тоже тебя люблю. Я рядом. Всюду».

Проходящая мимо бабушка, глядя на замершую с сигаретой в руках посреди дороги девушку, заклеймила: «Наркоманка», не зная, что та, наоборот, только что будто очнулась ото сна. От кошмара. Улыбка облегчения резала солёные от слёз щёки.

«Живой. Беркут, ты живой».

Маша перечитывала заветные слова. С каждой минутой в груди становилось легче. Отпускала боль. Главное – он жив. Он знает. Он рядом – всюду. Это город – тот, кого любят тихой любовью. Не девичья фантазия, воплощённая в мужской лик, а просто… малая Родина. Покровитель. Дом. И этого достаточно.

Маша медленно шла домой, не переставая улыбаться. Будто вернулась на прежние рельсы с новым освобождающим знанием. Увлечение прошло все круги ада, чтобы утихомириться и окрепнуть. Беркут наблюдал за Машей с высоты панельки, тихо ухмыляясь. Ему триста лет, он многое пережил и повидал. Человеческие души для него – открытая книга. Ма́шина – сокрушительная, ранимая душа творца, едва не заболела, встретившись с кумиром лицом к лицу. Упиваясь её восхищением, Беркут её нечаянно едва не погубил. Пришлось отступить, дать воздуха – вернуть девушке ощущение реальности.

Беркут смотрел, и Маша чувствовала тепло, как от объятий. Зная душу своего преданного фотографа, город знает, на какой улице, в каком доме, в какой квартире скрывается родственная. Живой парень, одинокий, флегматичный, измученный безуспешными поисками «той самой». Они подходят как ключ к замку, где страхи одного прогонит нежность другой и наоборот. Беркут знает, где пересекаются дороги этих двоих. Уже придумал, как сделать пересечение длиннее, заметнее.

Сердце Маши огоньком горело в душе города. Там же, где горят ещё сотни, тысячи таких же, но не столь ярких конкретно для него. Они подпитывают, греют, вдохновляют жить. Наклонив голову, совсем как человек, Беркут произнёс:

– Спасибо, Маша. Я тоже тебя люблю.