Труженики зазеркалья

Труженики зазеркалья

Дорогие читатели мужского пола! Вспомните, сколько раз вы снисходительно усмехались, услышав исполненный ужаса женский возглас: «Господи, ну и морда у меня в этом зеркале!..» Зря усмехались, зря. Женщины вообще приметливее мужчин. И это их восклицание — лишнее тому свидетельство. Да! Представьте себе, что из каждого зеркала на вас и впрямь глядит совершенно иное отражение. Видите, какая разная складка губ, линия лба, рисунок морщин наконец? Собственно, так и должно быть. Одно отражение — талантливо, другое — не очень, а третьему вы просто не нравитесь...

Любители бесчисленных историй о том, как некий персонаж, пройдя сквозь зеркало, оказывается в симметрично опрокинутом мире, где логика становится абсурдом, а добро злом, вероятно, будут разочарованы истинным положением дел. Не такой уж он и опрокинутый, этот мир, а зеркальную грань, что бы там ни утверждал мистер Доджсон, человеку преодолеть не дано.

Разве что с помощью молотка.

Запомните это накрепко.

Почему-то принято считать, что миров всего два: один по ту сторону стекла, другой — по эту, хотя с помощью пары зеркал легко убедиться в существовании бесчисленной череды зазеркалий, каждое из которых (здесь вам придётся поверить мне на слово) пребывает в точно такой же изоляции.

Все они, как говорят, устроены примерно одинаково, поэтому ограничусь кратким описанием ближайшего к нам мира:

То, что мы с вами наблюдаем в раме «говорящего правду стекла», именуется рабочим или пограничным зазеркальем. С виду оно — копия нашей реальности, однако по сути представляет собой лишь внутренность расцвеченной скорлупки, за которой начинается собственно зазеркалье (или глубокое зазеркалье), куда уже взглядом не проникнешь при всем желании.

Живописать эти незримые для нас области — задача весьма неблагодарная, поскольку с каждой новой подробностью картина делается все менее представимой.

Однако, попробую...

Освещение там — как в пасмурный день, когда стальное солнце едва проглядывает сквозь ровный тонкий слой облаков. Ничего конкретного — всё смазано, размыто. Подчас трудно понять, где верх, где низ. Единственный ориентир — радужный и как бы дымящийся шар, некое подобие громадного светила, которое, впрочем, не светит. Если поглядеть на него подольше и попристальнее, станет заметно, что тускло-радужный гигант шевелится на манер муравейника, меняет форму, оттенки, выбрасывает протуберанцы — всё это, конечно, с чудовищной медлительностью...

Именно так выглядит издали биржа отражений. Сравнение с муравейником не совсем точно — скорее она похожа на плотный пчелиный рой. Каждый день на Земле умирает чёртова уйма народу, бьётся не меньшее количество зеркал — и осиротевшие отражения тут же устремляются на биржу в поисках новой работы. Как ни странно, для них это тоже вопрос жизни и смерти, ибо в отрыве от зеркала долго не протянешь.

Наблюдать биржу можно практически отовсюду. Считается, что местоположение её приблизительно соответствует центру глубокого зазеркалья. На самом деле кипящий страстями шар постоянно и незаметно кочует по непредсказуемой траектории. Точь-в-точь как магнитный полюс Земли.

Кроме старожилов, толкутся на бирже и отражения с улицы: из прудов, из колодцев. Удивительно, что при таком наплыве жаждущих работы псевдосветило ещё не разбухло до размеров вселенной. Этому феномену есть два объяснения. Не берусь судить, насколько они противоречат друг другу. Первое: иные физические законы, когда большее со всеми удобствами умещается в меньшем. И второе: вместе с биржей расширяется и само зазеркалье...

Прочие объекты не столь величественны. В огромное и вроде бы запылённое пространство вмонтированы в беспорядке сложные геометрические тела преимущественно прямоугольных очертаний, — то ли отлитые из металла, то ли отштампованные из тусклой фольги, — каждое размером с комнату. Собственно, это и есть отражения комнат. Так они смотрятся извне.

При всей своей мнимой неприступности данные образования (здесь их принято называть павильонами) не более чем обман зрения. В любой из них можно шагнуть прямо сквозь стенку, хотя обычно за подобные проделки наказывают.

Окрашены все павильоны одинаково — в ртутно-серые тона, поскольку расцвечивать их снаружи, согласитесь, нет никакого смысла. Вокруг каждого в беспорядочном изобилии разбросаны призраки окурков, картонных коробок, даже зонтиков. Скажем, вышло отражение человека из отражения комнаты в глубокое зазеркалье. В руках — авоська. Ну и оставило её где попало. Конечно, авоська наверняка ещё понадобится при возвращении, но в том-то вся и тонкость, что незримому техническому персоналу проще отразить неодушевлёнку заново, нежели искать, куда она, зараза, подевалась. Только что ведь была!..

Отражение № 1

Неподалёку от павильона строгой, почти кубической формы стоял, а вернее — просто располагался в светло-серой дымке полуразвалившийся кухонный столик, в реальности давно уже не существующий. Месяца три назад он был выброшен вместе с прочим хламом, а вот отражение его, как видим, пригодилось. Как, кстати, и отражение старой колоды игральных карт.

Играли по обыкновению в дурака, поскольку преферанс — дело долгое. Один из партнёров в данный момент отсутствовал. Он исполнял роль хозяина квартиры, поэтому со свободным временем у него всегда было туго, чего никак не скажешь о двух прочих картёжниках. Оба отражения бывали заняты в зеркале от случая к случаю, ибо друг детства в гости к хозяину забредал редко, а сын от первого брака — ещё реже.

— Взял... — ворчливо сообщила зеркальная копия друга детства — полного мужчины лет сорока — и сгребла карты. Помятое лицо, под глазами — устрашающие мешки угольного цвета... Разумеется, на досуге отражение могло бы выглядеть и попрезентабельнее, однако бытует мнение, что, даже покинув павильон, из образа выходить не стоит.

Из слепой серебристо-серой скорлупы кубических очертаний временами слышался напряжённый повелевающий голос невидимого распорядителя. Судя по характеру команд, хозяин квартиры с минуты на минуту собирался выползти на свежий воздух:

— Внимание! Открывает дверь!.. Пошёл сквозняк... Третий! Колыхнул паутиной! Ещё раз!.. Пятый, занавеску!.. Занавеску вздуй!..

— Ёлы-палы!.. — молвило в сердцах отражение атлетически сложённого юноши (сына от первого брака). — Ну вот что ты прикажешь делать! Хоть бы один козыришка!..

В серой стене павильона открылась, зазияла прямоугольная брешь, явив часть интерьера небрежно обставленной комнаты, и во внешнее зазеркалье вышло, пошатываясь, сильно похмельное отражение Василия Полупалова, одетое по-уличному: ботинки, лыжная шапочка, пальтецо, из кармана которого выглядывает край пластикового пакета. Прикрыв за собой дверь, отражение постояло немного в невеселом раздумье, затем приблизилось к играющим.

— Кранты тебе, дядя Семён! — ликующе объявил юноша. С маху выложил на кухонный столик три карты подряд, а потом вдогонку ещё одну. — Понял, как мы вас? Без единого козыря! — Повернулся к задумчивому отражению хозяина квартиры. — Ну чего, Вась, спровадил? Садись, перекинемся...

— Только и осталось... — буркнул тот, но всё же присел на свободное отражение табуретки. — Опять за пивом побежал! — сварливо сообщил он. — Сейчас обратно припрётся... Если, конечно, менты не загребут по дороге. — Помолчал и добавил угрюмо: — Совсем спивается, придурок...

— Зеркало-то протёр? — поинтересовался юноша, сдавая карты.

— Да лучше б он его не протирал! — вспылил хозяин. — Так, пыль только тряпкой размазал... Ну вот как в такой мути работать, я вас спрашиваю!

Проигравший толстяк заглянул во вновь полученные карты, насупился.

— Сам виноват... — недружелюбно заметил он.

— Я?! — возмутилось отражение хозяина. — У него в дому бардак, а я, выходит, крайний?

— А то кто же? Я, что ли? Мы ведь их не просто должны отражать, мы их воспитывать должны...

— Ну, завёл! — с досадой сказал юноша. — Слышь, дядя Семён, уймись, а? Давай ходи лучше...

Недовольный дядя Семён зашёл с червей, однако уняться так и не пожелал.

— Ты прости меня, конечно, Вася, — покряхтывая, молвил он, — но без души ты его отражаешь, без души... С холодком. Технично, не спорю, но без души. А ты его так отрази, чтобы ему жить захотелось, пить расхотелось, зеркало как следует захотелось протереть...

— А вот до хрена там! — ощерилось отражение хозяина. — Ишь! Романтика нашёл... Нет уж! Реалистом был — реалистом останусь. Пусть видит свою морду — как она есть! Бито...

— Шестёркой, — шепнул у него за плечом некто незримый. — Шестёркой, Вася! Он десяткой покроет, а ты ему... У тебя ж вон две десятки!..

— Цыц! — не оглядываясь, бросил хозяин. — Ещё обслуга мне тут подсказывать будет! Иди вон штору колыхай...

— А чего её колыхать? — обиделся незримый. — Смотреть-то на неё всё равно некому! Ушёл твой орёл и дверь запер...

— А распорядитель? — надменно полюбопытствовал юноша.

— И его нет. Сразу на биржу увеялся.

Все невольно взглянули на радужный шар биржи. Кроме дяди Семёна. Хмурился дядя Семён. Опять проигрывал.

— Гляжу я на вас, на молодёжь... — с недоброй усмешкой проговорил он, сгребая отражения карт в отбой. — То вам не так, это вам не эдак... Пыль ему, видишь ли, помешала! А вот мы в ваши годы, представь, не ныли, не привередничали... Ты вообще знаешь, где меня первый раз в зеркало приняли?

— Знаю, — буркнул хозяин. — В Коринфе...

— О! — сказал дядя Семён и потряс занесённой картой. — Коринф! — с наслаждением выговорил он, кроя короля козырной семёркой. — А потом ещё в Афинах поработать успел... Да-с, это вам, господа лицедеи, не нынешние времена. Золотой Век! Эллада! Античность!.. И ведь в чём отражали-то? В полированной бронзе, чёрт знает в чём! А какую культуру отразили!

— Да уж лучше в бронзе, чем в луже...

— А сам ты откуда взялся? Не из лужи, что ль?

— Лужа луже рознь. Однако, опять ты дурак, дядя Семён...

Дядя Семён крякнул и, бросив карты, неприязненно оглядел тонущие в пасмурном полусвете пыльные глубины зазеркалья. Кое-где серая однотонность нарушалась цветными пятнами: там громоздились свалки отыгравших полуразрушившихся отражений комнатной мебели, ныне приспособленных для нужд обитателей сумеречного мира — в основном, для настольных игр.

— М-да, непруха... — вынужден был признать ветеран. — Может, ещё разок?

— Да нет, не успеем... — Хозяин поднялся и оглянулся на слепой ртутно-серый куб павильона. — Хотя... Что-то он задерживается, соколик мой! До киоска вроде рукой подать...

— Внимание! — негромко, но внятно прозвучало не поймёшь откуда. — Отражение Василия Егорыча Полупалова восемнадцать тридцать шесть — срочно к зеркалу семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один!

— Ну точно, опять в вытрезвитель загребли! — жёлчно сообщил хозяин. — Зла не хватает...

— А разве в ментовке зеркала бывают? — усомнился юноша. — Что-то я о таком даже и не слышал... Может, он в магазин зашёл, а ты сразу: вытрезвитель, вытрезвитель!

— А! — Хозяин с досадой махнул рукой. — Что ж у них там, в магазине, статистов нет? Отразить некому? Делов-то! Мелькнул — и свободен... Нет уж, раз на гастроли вызывают — значит, серьёзное что-то... — И неуловимым цветным бликом скользнул в смутные серые бездны — туда, где должна была располагаться изнанка неведомого зеркала за номером семь эр-ка пятьсот шестьдесят один восемьсот тридцать один.

Отражение № 2

То, что труженики зазеркалья, любящие при случае блеснуть выуженным из реальности словцом, гордо именуют гастролями, выпадает на их долю нечасто. Допустим, пригласили человека в дом, где он ещё не был ни разу. А там, естественно, зеркало. Конечно, местный распорядитель может не глядя взять в труппу первого безработного, но в приличных зеркалах так не делают. Следует вызов. Прибывает гастролёр — желательно, отражающий данного человека не первый год. И пока он исполняет гостя, кто-то (чаще всего, сам распорядитель) присматривается к его работе, а затем отправляется на биржу, где, исходя из увиденного, подбирает нечто подобное — на будущее.

По сути, вызов — это ещё и признание твоего мастерства, так что недовольство Василия было, без сомнения, напускным. Польщён был Василий.

— Мужики! — жалобно позвал некто незримый. — А можно я тоже с вами разок в картишки сгоняю? — И рядом со столом робко возникло нечто бледное, вполне человекообразное, хотя и лишённое каких бы то ни было индивидуальных черт. Оно колебалось и подрагивало, готовое растаять в любую минуту — при первом возражении.

— Слышь! — сказал юноша, нервно тасуя карты. — Ещё я с обслугой в дурака не играл! Партнёр, блин!

Призрак смутился, стушевался. Вообще следует заметить, что отражения людей (или как они себя именуют — персоналии) к невидимым своим помощникам, этому пролетариату зазеркалья, относятся несколько пренебрежительно. Если кого и уважают — то только распорядителя. Ибо распорядитель, хотя и незрим, а отвечает за отразиловку в целом. Поэтому ссориться с ним, ей-богу, не стоит. Он ведь имеет право и от зеркала отлучить.

С прочими же невидимыми тружениками — теми, что ведают неодушевлёнными предметами — персоналии в большинстве своём не церемонятся.

— Да я — ничего, я — так... — пробормотал призрачный пролетарий, истаивая окончательно. — Пока, думаю, нет никого...

— Не в этом дело, — хмуро заметил дядя Семён. — Просто незачем тебе к видимости привыкать. Ну вот сыграл ты с нами в карты разок, другой... А потом, не дай бог, забудешься да и проявишься по старой памяти — прямо в павильоне! Да ещё в таком виде! Это ж разрыв сердца патентованный...

В отличие от более молодых собратьев по ремеслу, толстый дядя Семён с обслугой беседовал запросто. Учитывая древность своего происхождения (в Коринфе, чай, начинал — не шутка!), ко всей этой юной поросли, зримой и незримой, он относился совершенно одинаково.

— А что, и такое было? — поинтересовался юноша.

— Ты это насчёт чего?

— Н-ну... забылся — и проявился...

— Ещё как! — всхохотнул ветеран зазеркалья. — На моей только памяти — раза четыре, если не больше! Все эти байки о привидениях, думаешь, откуда пошли? Обслуга шкодила.

— И что им за это?

— Вышибут из зазеркалья — и все дела! Иди вон облака по озеру взад-вперед тягай... Ладно, сдавай.

Юноша раздал карты.

— Ну, нас тоже за такие штучки гоняют... — заметил он с важным видом. — Только на святки и оттянешься... — Что-то, видать, вспомнил и ухмыльнулся от уха до уха. — Прибегают под Рождество с соседнего стёклышка. «Слышь, — говорят, — там у нас хозяйка на старости лет совсем ума лишилась, суженого хочет в зеркале увидеть. Иди, покажись». Ну, я — чего? Пошёл, показался. Смеху было! Представляешь: семьдесят лет карге — и вдруг моя морда...

— На святки — можно... — глубокомысленно подтвердил дядя Семён, изучая карты. — Ну-с, а вот мы вам сейчас...

— С туза... — отчаянно прошелестело сзади. — С туза зайди...

— А ты, чем советы давать, — веско молвил дядя Семён, заходя с девятки треф, — лучше столом займись, если делать нечего. От ножек скоро вон одно воспоминание останется...

Действительно, кончики ножек уже начинали понемногу таять и распадаться. Да и углы столешницы тоже. Изъятая из зеркала неодушевлёнка долго не живёт.

Ветеран зазеркалья наконец-то выиграл — и повеселел.

— Отыгрываться будешь? — спросил он.

— Хватит, надоело... — Юноша отложил колоду. — Дядя Семён! А как там оно было... в Элладе?

— Н-ну... — Ветеран в затруднении огляделся. — Как тебе сказать, Егор? Зазеркалье — оно и в Древней Греции зазеркалье. Поменьше, правда, помутнее, да и отлив другой. Такое, знаешь, смугловатенькое... Ну, понятно! Зеркала-то из чего делали? Медь, бронза...

— Да нет, я не о том! Кого ты там отражал-то?

— Хм... — Ветеран с самодовольным видом огладил чёрные мешки под глазами. Словно усы расправил. — Отражал, Егорка, отражал... Кого только не отражал! Люди были — нынешним не чета. Аминокл, сын Кретина — слыхал про такого? — Сдвинул брови, покосился на радостно осклабившегося Егора. — Да ты не скалься, не скалься! Смешно ему! Этот Аминокл, между прочим, когда флот Ксеркса разбился, такое состояние нажил, что другим и не снилось...

— И ты его отражал?

— Ну, не совсем его... — уклончиво отвечал дядя Семён.

— А кого?

— Раба его...

— А-а... — Егор был явно разочарован.

Ветеран обиделся.

— Ты это чистоплюйство своё брось! — прикрикнул он. — И вообще запомни: не бывает плохих людей — бывают только плохие отражения. Уразумел?

Помолчали. Конечно, жизненный опыт их был несопоставим. У Егора — первое зеркальное воплощение, а у дяди Семёна — трудно даже сказать, какое. Похоже, он и сам уже сбился со счета. Честно сказать, с памятью у отражений ещё хуже, чем у нас. И хотя дядя Семён заговаривал об античности часто и с удовольствием, мало что в нём осталось от древнего грека. Да и немудрено: вон сколько веков прошло!

— Ты вот, чем тут со мной в картишки резаться, лучше бы на биржу заглянул... — посоветовал вдруг ветеран. — Посмотри, потолкайся, распорядителей поспрошай: как, что? Очередь займи...

— Успею ещё, — беспечно отвечал Егор. — Какие наши годы!

— Ну это как сказать, — зловеще ухмыльнулся дядя Семён. — Человек, он, знаешь, сегодня — есть, завтра — нет. Вот пришибут твоего Егорку дружки — что делать будешь?

Юное отражение тревожно задумалось на секунду.

— Ага! Пришибут! — презрительно проговорило оно. — Как бы он их сам не пришиб!.. Ничего! Здоровый. Отмашется.

— А наркоты переберёт?

На этот раз юноша задумался надолго.

— Или Васенька наш, не дай бог, зеркало расколошматит по пьянке, — продолжал травить душу ветеран. — В осколочники ты не пойдёшь — ты уже к большому формату привык... Так?

Егорка мрачнел на глазах.

— Если расколошматит — это всем нам кранты, — угрюмо сказал он. — И тебе тоже.

— За меня не волнуйся, — насмешливо, с превосходством заверил дядя Семён. — Не пропаду... На бирже меня тыщу лет знают, и потом — я ж характерный! Бомжа отразить? Отражу... Панка? Запросто... Да хоть референта туркменбаши!

— А путану?

Ветеран покряхтел.

— Нет... — признался он со вздохом. — Путану, пожалуй, не смогу. Женщины для меня, Егорушка, до сих пор загадка...

Егор покусал губу.

— А вообще часто приходилось без работы болтаться?

— Да сплошь и рядом! Я же о чём с тобой толкую-то? Не замыкайся, не замыкайся ты на своём Егорке! Выпало свободное время — одного попробуй из себя слепить, другого... А иначе — придёшь на биржу, там тебе скажут: «Покажи, что умеешь!» Ну, ты им, понятно, Егорку... «Ну что? — скажут. — Хороший Егорка! Нормальный Егорка! А ну-ка ещё кого-нибудь? Хотя бы в общих чертах...» Вот тут-то ты и сел... Это, знаешь, как называется? Отражение одного человека. Скорчил рожу — да при ней и остался! Ох, сколько я их таких перевидал... Он бы и рад кого другого отразить — не может, Егор, не может! А то бывают ещё такие, которые и могут, да не хотят...

— Это как?

— Самый тяжёлый случай... — помолчав, хмуро молвил дядя Семён. — Привяжется отражение к человеку — и больше никого уже знать не желает. Человек умер давно, а отражение так и бродит себе по зазеркалью. И ладно, если просто бродит! А то ведь ещё и в зеркало влезть норовит...

— Ух ты! — Егор зябко передёрнул плечищами. — Это, пожалуй, покруче будет, чем с обслугой! И что с ними потом — с такими?

— То же самое. Персоналия нон грата! Слыхал такую хохму? Под зад коленом — и привет!

— Да нет... Я про тех, которые в зеркало не лезут, а просто бродят...

— Стол видишь? — спросил дядя Семён.

Егорка моргнул, потом опасливо покосился на расплывшийся, подтаявший угол столешницы — и как-то сразу осунулся, видимо, представив, что нечто подобное происходит с ним самим. Жутко всё это. Рыба тухнет с головы, отражение распадается с лица. А главная жуть в том, что само-то оно этого не замечает...

Интересно, сколько времени можно продержаться, не подходя к зеркалу? Год? Два?.. Во всяком случае, не больше...

Отражение № 3

Из тягостного раздумья Егора вывел голос дяди Семёна.

— Ну, что? — задумчиво промолвил ветеран, поглядывая на заметно сместившийся сплюснутый шар биржи. — Мнится мне, что Васятку нашего забрали надолго. Пойдём, Егор, кое-что покажу... — И, встав, направился к серой коробке павильона.

Егор растерянно посмотрел ему вслед.

— А бугор вернётся? — напомнил он.

— Вряд ли, — не оглядываясь, отозвался ветеран и шагнул в павильон прямо сквозь стенку.

...Отражение комнаты было и вправду мутновато. Если бы не старый стеллаж с пропылившимися книгами — типичная берлога алкоголика: строй готовых к сдаче пустых бутылок под окошком, свесившийся с дивана матрас, затоптанный и прожжённый в нескольких местах ковёр.

— Да, — с сожалением констатировал дядя Семён. — Со стёклышком он, конечно, того... зря...

Изнанка новенького зеркала смотрелась удручающе: двойные размашистые разводы, оставленные влажной тряпкой, успели засохнуть — и теперь отражение воздуха в пограничном зазеркалье казалось слоистым.

— Ну вы, ребята, совсем обнаглели! — жалобно проскулил кто-то из невидимой обслуги. — Куда ж вы в павильон? Да ещё сквозь стену! Не положено ведь... Дядя Семён! Ну ты-то вроде постарше! Нам же за вас влетит...

— Примолкни, — вполне дружелюбно посоветовал дядя Семён — и жалобный голосок примолк.

Егорка боязливо поглядывал на пустой прямоугольник зеркала. Дико ему было и непривычно находиться в павильоне просто так, не видя напротив своего двойника, все движения которого следует незамедлительно угадывать и повторять.

— А чего мы сюда, дядя Семён? — спросил он полушёпотом.

Вместо ответа тот нагнулся, кряхтя, и извлёк из-под стола отражение крупного зеркального осколка, похожего на лезвие ятагана.

— Эх ты! — сказал Егор. — Это откуда? Дай глянуть!

— Всё, что осталось от старого зеркала, — пояснил дядя Семён. — Я так думаю, что Васька его незадолго до нас долбанул. Остальное-то стекло вынесли, а это — вроде и на виду лежит, а проглядели...

— Вот попомни мои слова... — злобно шептались в пустом углу. — Нарочно потом на место не положит...

Там колыхалась похожая на рваный чулок паутина.

Бережно приняв зеркальный ятаганчик обеими руками, Егорка с трепетом заглянул в него — и увидел свою сведённую гримасой физиономию.

— Слушай... — потрясённо выдохнул он. — А нас-то там кто отражает?

Дядя Семён крякнул, поскрёб в затылке.

— А хрен его знает! — ответил он со всей искренностью и забрал стекло. — Штору задёрни... А сам в угол отступи. Вон в тот, в правый...

Егор повиновался. В комнате совсем потемнело. Сиял лишь прямоугольник настенного зеркала. Окошко в реальный мир.

Дядя Семён передвинул стул и, сев к зеркалу спиной, стал смотреться в осколок. Смотрелся долго. Губы его шевелились.

— И чего? — спросил наконец Егор.

Ветеран недовольно на него покосился, но стекло опустил.

— Значит, так, — сказал он, поднимаясь. — Вот загулял твой Егор, вторую неделю носа не кажет... Тогда что? Тогда приходишь сюда, когда нет никого, закрываешь штору, садишься и смотришь... А сам ругай его, ругай по-всякому... Понял?

— И что будет?

— Иногда ничего. А иногда, глядишь, и объявится вскоре.

С огромным сомнением юноша взял осколок и сел. В зеркальной плоскости ятаганчика обозначился тёмный очерк коротко стриженной головы с оттопыренными ушами.

— Ты! Козёл! — неуверенно сказал Егор своему отражению.

Тут же заподозрил, что дядя Семён просто его разыгрывает, хотел было встать, как вдруг стекло подёрнулось рябью — и Егор увидел прямо перед собой исковерканное злобной радостью незнакомое женское лицо. Отпрянул. Лицо исчезло.

— Чего там? — с интересом спросил дядя Семён.

Егорка моргал.

— Баба какая-то... — пробормотал он.

— Баба? — озадаченно переспросил дядя Семён. — Хм... Любопытно. Ну-ка, дай...

Каждый повторил опыт по разу, но ликующая фурия в осколке так больше и не появилась.

— М-да... — разочарованно произнёс дядя Семён. — Зазеркалье, зазазеркалье... Чёрт ногу сломит!

Положил осколок на стул и, покачивая головой, двинулся к выходу.

— Видал? Нет, ты видал, что творят? — прошелестело в углу. — Раскидали всё — и пошли, будто так и надо...

— Дядь Семён! — растерянно окликнул Егор.

Тот обернулся.

— Слушай! — Юное отражение, таинственно округлив глаза, тыкало пальцем в светлую изнанку настенного зеркала. — Мы-то думаем: реальность, тоси-боси... А вдруг они там тоже кого-то отражают?

Ветеран задумался на секунду.

— Да наверняка, — бросил он, покидая коробку павильона.

Отражение № 4

Впечатлительный Егор долго не мог прийти в себя. Карты из рук валились. Мысль о том, что кто-то в зазеркалье-2 точно так же подшутил над ним, как он сам прикололся под Рождество над суеверной старушенцией, явившись ей в качестве суженого, честно говоря, наводила оторопь.

— Дядя Семён, — спросил он с неловкостью. — А сколько вообще зазеркалий?

— До чёртовой матери и больше, — компетентно отозвался тот. — Помню, беседовал я в Александрии с отражением одного гностика...

— Чего? — не понял Егор.

— Ну так зазеркалье-то крохотное было, не то что теперь! — тоже не уловив сути вопроса, пояснил ветеран. — С каждым общаешься запросто, вроде как в деревне. Так вот он мне всё это, Егор, оч-чень подробно изложил... До чёртовой, говорит, матери, Деметрий! Меня тогда Деметрием звали... Или Проклом? — Нахмурился озадаченно. — Нет, всё верно, Деметрием. Проклом — это раньше…

Егор хотел выспросить о веренице зазеркалий подробнее, но тут что-то заставило обоих собеседников вскинуть глаза.

— Вот он, наш гастролёр, — промолвил дядя Семён — и ошибся.

Стремительный цветной блик, метнувшийся к ним из размытых глубин сумеречного мира, обернулся вовсе не Василием, а приятным мужчиной лет опять-таки сорока — лысоватым, с бородкой, в очках.

— А, дядя Лёня... — приветствовал его Егор. — Ну и как там, на бирже?

Вновь прибывший, горестно прищурясь, оглядел картёжников, затем перевёл глаза на металлически отсвечивающий павильон, внутри которого таилось отражение комнаты, принадлежащей отсутствующему в данный момент Василию Полупалову.

— Да ужас какой-то! — вполне искренне ответил он, снова поворачиваясь к собратьям по ремеслу.

Это было отражение Леонида Витальевича Арчеды, ещё одного задушевного друга того же Василия.

Как ни странно, труппа состояла всего из четырёх персоналий. Случай, надо признать, уникальный. Дело в том, что единственное зеркало, украшающее собой комнату недавно овдовевшего Василия Полупалова, было подарено ему под Новый год (то есть месяца три назад) другом детства Семёном. Распаковывали и обмывали покупку вчетвером: хозяин, даритель, Леонид Витальевич и Егорка. И вот с тех самых пор, кроме них, в зеркале этом не отразилась ещё ни одна зараза.

За истекшие три месяца Семён заходил к Василию дважды, Егорка — единожды, а вот Леонид Витальевич Арчеда — пропал бесследно. В конце концов его зеркальный двойник не на шутку встревожился и просто вынужден был задать себе вопрос: а жив ли, собственно, тот человек, которого он отражает? Тем более что разговоры во время обмывания подарка, помнится, велись самые зловещие.

Очертя голову, кинулся искать Арчеду по всему зазеркалью. Предприятие довольно рискованое, особенно если учесть, что узлом сети оповещения, которую здесь ещё величают аукалкой, является именно зеркало, но не персоналия. Иными словами, если ты болтаешься неизвестно где, а тут твой выход, то тебя даже предупредить об этом не сумеют. В лучшем случае, кто-нибудь из товарищей выручит, подменит, в худшем — ахнуть не успеешь, как возьмут на твоё место новичка. Тем более что желающих — пруд пруди.

Потому-то персоналии и предпочитают даже в свободное от отражаловки время держаться поближе к своему павильону.

Нельзя сказать, чтобы поиск совсем ничего не принёс. Удалось выяснить, в каких ещё зеркалах мелькал Арчеда, поговорить с другими его двойниками, тоже сильно встревоженными внезапным исчезновением Леонида Витальевича. Ничего определённого они сообщить не смогли, но каждый полагал, что пора подыскивать новую работу.

— Ужас какой-то! — повторил бедолага, присаживаясь на край табуретки.

— Толпа? — сочувственно спросил дядя Семён.

— Не то слово! И если бы просто толпа... Слушай, Семён, куда мир катится? Какое-то, прости меня, кругом... торжество ликующей бездарности! Андэграунд этот пресловутый! Из лужи ещё не вылезли, а в зеркало прутся! Главное, ни техники, ни таланта — наглость одна! И что самое потрясающее: берут их, Семён, берут!..

— Н-ну... все мы когда-то с прудов да с луж начинали, — примирительно заметил дядя Семён.

— Сравнил! Мы над собой работали, мастерство оттачивали! Не то что о зеркалах — об осколочке зеркальном мечтать не смели! Босяк какой-нибудь рядом с лужей упадёт — так ты мордень его фиолетовую до ссадинки, бывало, отразишь, до щетинки. Горький иззавидуется! А этим — что забор отражать, что бомжа под забором... Честное слово, зла не хватает!.. — Тут он заметил насупленные Егоркины брови и, спохватившись, сбавил тон. — Нет, ну, случаются, конечно, и среди них исключения. Взять хотя бы Егора! Тоже ведь без году неделя, а залюбуешься, как работает... Но остальные-то, остальные!..

Подхалимаж, однако, не помог.

— Слышь! — набычась, вступился Егор за ровесников. — Дядь Лёнь! Не по делу наезжаешь... Сам же говоришь: берут их в зеркала — прямо из витрин, из луж... А знаешь, почему?

— По блату! — огрызнулся Арчеда. — Пробьётся один в распорядители — и давай в труппу дружков своих набирать! Из родной лужи...

— Да? — Егор играл желваками. — А ты видел, сколько отморозков лет тринадцати по подъездам тусуется? Придёт он домой, к родителям: кто его отражать будет? Ты?..

— Ещё я уродов этих не отражал! Нарком-маны!..

— Да слабо их тебе отразить, слабо! Ты же их не знаешь! Откуда тебе их знать?.. Не обижайся, дядь Лёнь, но оторвался ты от жизни. Жизнь, она — где? Думаешь, в зеркале? Фиг там — в зеркале! На улице — в лужах, в витринах...

— Это я от жизни оторвался?! Да я полторы недели в Чечне воевал, пока трюмо снарядом не разнесло!..

— Ну, завелись, завелись! — вмешался дядя Семён. — Было б чего делить... Вы прикиньте, сколько сейчас зеркал в мире производят! Всем работы хватит...

— Не всем! — упрямо сказал Арчеда. — В том-то и дело, Семён, что не всем... Вот послушай. Познакомился я сейчас на бирже с одной персоналией... женской... Полгода пристроиться не может! А персоналия, я вам доложу... — Леонид Витальевич мечтательно закатил глазки и причмокнул. — Посмотрел я её последнюю работу: ну, прямо как живая... Этакий м-м, знаете, цветочек... Рыжая, миниатюрная...

— Короче! — остановил его дядя Семён. — Предложения были?

Арчеда увял, поскучнел.

— Зеркало в баре, — глухо кашлянув, сообщил он.

— Большое?

— Три на четыре.

— Так это же здорово! Что тебя не устраивает-то?

— Да оно не сплошное. Из отдельных квадратов.

— Ну и что? Ты ж у нас вроде не суеверный.

— На потолке оно... — нехотя признался Арчеда.

— А-а... — Дядя Семён помрачнел. — Да, это уже хуже... А кого отражать? Бармена?

— Если бы! На бармена я бы сразу согласился! Завсегдатая одного... Ну и случайных посетителей, когда свободен...

Егор с возрастающим интересом прислушивался к их беседе.

— Лысины, затылки... — с неудовольствием промолвил дядя Семён. — Это, знаешь, только квалификацию терять. А соколик твой так и не отыскался?

Отражение Леонида Витальевича Арчеды с унылым видом сняло отражение очков и, протерев, снова водрузило на переносицу.

— Да отыскался... — страдальчески произнесло оно. — В Москве. Три дня назад... Мелькнул, потом опять исчез. Где сейчас — не знаю…

— Эх, ничего себе! — засмеялся Егор. — Скрывается, что ль, дядь Лёнь?

— Взял кредит — два миллиона... — ни на кого не глядя, расстроенно ответил тот — и вдруг взорвался: — Козёл он! Одно слово — козёл! Ведь прекрасный был инженер, работник — золото! Ну и сидел бы занимался своим делом! Нет, понесло его в этот чёртов бизнес! Два раза чудом выкрутился!.. Ну, теперь точно пришибут...

— Может, обойдётся, дядь Лёнь?

— Ага! Жди! — плачуще выкрикнул дядя Лёня, вскакивая с табуретки. — А ты знаешь, что мне у него на дому сказали? Причём два отражения сразу! Один его пятый год уже корчит, второй — полгода...

— Что сказали?

— А то! Долгов нахватал на триста тысяч! Потому и кредит взял! А головой он своей подумал, как он всё это возвращать будет?.. — И Леонид Витальевич Арчеда умолк, хрипло дыша и держась за сердце. Потом полез за сигаретами. Нервно чиркнул отражением зажигалки и, глубоко затянувшись, пустил в серое туманное ничто отражение табачного дыма.

Ветеран зазеркалья дядя Семён давно уже не сводил с него скорбных внимательных глаз.

— Зря... — вымолвил он наконец.

— Так и я говорю, что зря!

— Я не о нём. Я о тебе, — сказал дядя Семён. — Ты чего за грудь держишься? Это ж у него сердце слабое, а не у тебя. Ты ещё корвалол прими! А закурил зачем? Ну да, ну да! Чтобы из образа не выходить... За женскими персоналиями принялся ухлёстывать... — Вздохнул, сокрушённо покачал головой. — Ой, берегись, Лёня! Ой, берегись! Пропадёшь... Присохнешь к образу — так при нём и останешься! Мы с Егором только-только об этом говорили... И чем он тебя так присушил, этот Арчеда, не пойму! Лысый, очкастый...

Отражение Леонида Витальевича Арчеды смешалось и выкинуло едва начатую сигарету.

— Ну так... — жалобно произнесло оно. — Как же иначе-то? К ним же привязываешься... Помню, после финской войны... — На лице его обозначилась беспомощная искательная улыбка. —...отражал я одного комсомольца, бывшего беспризорника... Техникум с ним одолели, до прораба доросли...

Леонид Витальевич совсем загрустил и, безнадёжно махнув рукой, умолк.