Тоже люди

Глава 1

Скри-скри-скр-ра-а-у!

По мелодичности летуньи крики — что-то среднее между скрипкой, трещоткой, кошачьим плачем и царапающим стекло кирпичом.

— Ишь, раскричались, твари пернатые! Раздолье им тут, на заброшенном участке, понимаете ли.

— К дождю.

— Что?

— Да так. У нас говорили, что вот так галдят летуны перед дождём.

— Дождь — это хорошо, сушь такая стоит, кажется, чихнёшь в лесу неудачно, не то что прикуришь — и всё полыхнёт… Стало быть, вы Катеринин дом купили?

— Ну да.

— Эх, мне б в ваши годы такие деньги…

Приезжий на мгновенье позволяет себе улыбнуться, показывая, что оценил шутку.

Улыбка у него кривоватая и слегка острозубая. Не самая приятная.

— Так, наследство.

— Что? Ох… Кхм, это, кстати, запамятовал, мы ж, вроде, не представились. Юрий я. Можно Юрий Василич, если уж вам так по возрасту проще.

— Антон.

Приезжий неразговорчив. А ещё невысок, негромок, да и вообще не похож на счастливого новосёла. Сплошное «не», а не человек.

— Ну, Антон… с новосельем, стало быть. Если что, обращайся. Мы, конечно, официально-то в черте Энска, хе… но без вот этих городских заморок, так что сосед соседу завсегда поможет.

— Спасибо, — кивает Антон. И опять движение острое какое-то, рваное.

И весь он такой — нескладный, неровный, угловатый. Лицо острое, пальцы тонкие, волосы лохматые, тёмные — и глаза из-под них зыркают тоже тёмные.

А если мысленно убрать лёгкую щетину, то и возрастом новый хозяин Катерининого дома оказывается возмутительно молод. Студент, не старше.

— И, это, Антон… Давайте-ка я этих тварей-то пернатых шугану, двустволочка моя никогда ещё не подводила. Р-раз, два — и только искры во все стороны. Даже тушки убирать не надо, не то что с вороньём!

— Они не пернатые. Ламелляр — покров сходной морфологии с птичьими перьями, но это не одно и то же… Вы бы ещё драконов птицами обозвали.

— Да бросьте вы эту заумь, мы люди простые. Какие из этой безмозглой мелюзги драконы-то, даром, что родственники… Так что, шугануть?

— Не надо. Сами улетят.

— Ну, вам видней, ваш-то дом теперь… О, гляньте, и впрямь дождик начинается!

…Антон ошибся. Пёстрая летунья стая никуда с участка не делась и даже как будто разрослась. Каждый вечер затягивала своё скрипично-кирпичное «скри-скри-скрау», провожая солнце, спугнула с участка всех птиц и соседских кошек и вообще чувствовала себя как дома.

В отличие от Антона.

Не меньше проблем доставляла и другая — человеческая — стая. Ватага местных ребят ещё в июне повадилась срезать дорогу на речку через заброшенный участок и никак не могла теперь уяснить, что это вдруг стало частной территорией. Шумные, загорелые, голенастые, по одному, по двое, размахивая полотенцами — бам-хрусть-топ-топ-топ: через шаткий забор на дровяник, с дровяника через заросли смородины… а потом обратно — топ-топ-топ-хрусть-хрусть-бам!

А летуны, всполошившись, визгливым скрипичным оркестром сверху: скру-у-и!

И так почти каждый день.

— Заткнитесь, — бормотал Антон, обращаясь сразу ко всем, затыкал уши наушниками и отгораживался от мира ноутбуком и выцветшими шторами в цветочек, оставшимися от предыдущей хозяйки.

Когда цветочки на шторах вконец надоели, он перебрался на крыльцо, уповая на качество роутера и наушников.

Ребята, обнаружив хмурого соседа, сначала оробели и даже дня два обходили участок стороной… Но тут выдался особенно жаркий день, тащиться в обход стало лень, и тогда Сёмка Назаров, как самый смелый, заглянул — по-человечески, в калитку, предварительно просунув руку между штакетинами и откинув крючок, — и спросил:

— Здрасте, а можно через вас пройти? — Потом подумал и уточнил, бочком-бочком просочившись на участок: — У вас там на задах калитка прям на дорожку к реке, а иначе тремя улицами обходить придётся…

Антон махнул рукой, не вынимая наушников.

— Ну, это, хотите мы вам рыбы наловим? — уже на бегу (хрусть-хрусть через заросли смородины) крикнул смельчак. — Окуньков! Ей-ей, наловим!

— Скри-иа! — откликнулись летуны с вековой липы, где в дупле стая устроила своё гнездовье.

Антон опять махнул рукой.

…В ведро с рыбой он наступил ногой, когда около полудня сонно спускался с крыльца. Ведро загремело, окуньки выплеснулись на ступеньки и, вяло дрыгаясь, зашлёпали вниз. Антон выругался, вздохнул и, прихрамывая, ушёл домой переодеваться.

— Скр-ри-и-иа! — радостно спикировали на рыбу летуны, разевая зубастые пасти.

— …Вот драконьи дети, — вздохнул Антон, мрачно глядя на свои босые бледные ноги, нелепо торчащие из оранжевых шорт.

С тех пор он перестал закрывать калитку на крючок. То ли из опасений за старый дровяник, то ли чтобы никто ноги не переломал в диких прыжках через забор… то ли просто за полной бессмысленностью действия.

А рыбный пир стал для летунов традиционным развлечением.

Где-то через неделю к Антону как бы между делом начали заглядывать родители — надо же было выяснить, где пропадают их чада. Антон старался смотреть не очень хмуро и улыбаться не очень криво, но получалось так себе. Впрочем, родители мужественно терпели эти его попытки, звали на чай и как бы между прочим расспрашивали о жизни:

— Что, вот прямо из Москвы к нам переехали? И не жалко?..

— А, так вы пять лет на Урале жили… а где? У меня в Свердловской, кажется, области зять двоюродной сестры бабушки мужа работает, Алексеем Александровым… ой, то есть, Александром Алексеевым зовут, может, знаете?

— А родители?.. О, простите, мне так неловко… Может, заглянете вечером на чай? Что вы тут один как сыч сидите, молодость — это же самая золотая пора!

— Вы Настюху мою не видели? А, вот же она! Анастасия, а ну живо обедать! Какая спецмиссия? Какие такие рейнджеры в Африке? Вы же прямо по кустам скачете! Антон, они ведь мешают вам работать, да?.. Нет? Всё равно. АНАСТАСИЯ!

Постепенно к Антону привыкли даже самые мнительные. И в меру своих скромных сил старались побороть нелюдимость нового соседа, держа его в курсе всех сплетен:

— Что-то давненько ЮрьВасилича не видно, похоже, совсем на работе аврал, раз из отпуска вызвали…

— Семёновы на море поехали! Говорят, не хотят гарью дышать, если торфяники опять задымят!

— А слышали, что Сашку-то у Козловых ночью в больницу увезли… говорят, аппендицит, а вдруг эта, кровь драконья? Вот так живёт человек и не знает, что того… носитель этого самого. А тут бац — ты уже дракон. Ну или драколит, ещё неизвестно, что тяжелее-то, драконы хоть на службе государственной, а эти…

— А Сашке-то, говорят, как-то там неправильно аппендицит вырезали, никак из больницы не выпишут! Вот криворукие хирурги-то в Энске, надо было в Москву везти!

— В новостях такой ужас! Эти лесные пожары… Слышали, да? Пожарники аж двух драконов вызывали из Москвы! И вертолёт! Как бы наш-то бор не вспыхнул, тьфу-тьфу-тьфу, сушь какая…

— Что-то Козловых так и не видно… Ой, а вы слышали, в Англии открыли какой-то супербезопасный способ бороться с драконьей кровью! Без тех ужасных побочных эффектов… Вот что значит — гуманная страна, проколол курс — и всё, живи спокойно, даже не драколит, а прям настоящий человек! А то кто их, этих драколитов, знает, с виду-то люди, а внутри… Эх, да что говорить! У нас-то такого и не представить, до сих пор нянчатся с этими метаморфозами — бедные дети, через что им проходить-то приходится… Да, Антон?

Тут Антон вздрагивал, нервно лохматил совсем отросшие и даже начавшие выгорать волосы, отводил взгляд и неохотно бормотал, что это лекарство, конечно, достойно нобелевки. Во имя спасения детей от метаморфоз проснувшейся драконьей крови. Определённо.

— Нет, драконы, конечно, много полезного делают, но каково родителям, когда драконья кровь пробуждается! Вот представьте, Антон, если б у вас сын там… или дочь — и вдруг вот! На ровном месте! Вся жизнь насмарку.

— Это точно… Простите, кажется, меня заказчик звонит.

— Настюху мою увидите, скажите, что если шею себе сломает на этой вашей тарзанке — пусть домой не приходит!

— Да не моя это тарзанка… Они сами…

И Антон быстренько ретировался за ноутбук, поближе к роутеру, подальше от калитки.

Канат, перекинутый через сук вековой липы, раскачивался, радостно гогочущие Настюхи-Сашки-Сёмки взлетали к небу, недовольные летуны выглядывали из своего гнездовья, скрипели, как несмазанные дверные петли, но к детям не совались.

Они, конечно, почти драконы, но размером не вышли.

…Лето перевалило через середину, прижало людей к земле полуденным жаром — даже тарзанка больше не взлетала к бледному, словно выгоревшему небу. Ребята валялись в тени липы на пыльных, вытащенных с чердака тюфяках, и лениво лопали ягоды недовытоптанной смородины. Антон устроился в стороне, как обычно в наушниках и с ноутом, только высунул на солнце ноги в оранжевых шортах, уже не такие уныло-бледные, как раньше.

— Может, в лес рванём? — спросила вдруг та самая Настюха, генератор всех безумных идей, от игры в рейнджеров до тарзанки. — На Бублик!

Бубликом ребята звали остров в разливе реки — за характерную форму. Посерёдке острова была непросыхающая лужа (считай, собственное мини-озеро) — вот и получался бублик.

— В лесу тенёк, ей-ей, хорошо будет, — рассудительно кивнул Сёмка. — Можно вообще с ночёвкой. Утром двинем, чтоб до полудня уже на месте быть.

— Точно! Давайте на завтра отпросимся! Сём, палатку возьмёшь? А я котелок!

— А я сосиски с хлебом! — влез наконец-то выписавшийся из больницы Сашка.

— Да тебе вообще ничего тяжёлого таскать нельзя! У тебя ж аппендицит был!

— Да можно! Он, это, какой-то там атипичный у меня… Короче, можно мне всё!

— О, а я картошку!

— А я… ой, ребят, Антону звонят, тише! Пойдёмте, надо отпроситься, вещи собрать… давайте-давайте, не мешаем человеку работать! Сём, а ну пошли! Чш-ш, не шуми!

И Антон на ровном месте получил целых два дня блаженной тишины. Даже летунья стая притихла и частично разлетелась. Лежи себе в саду, работай, закидывай в рот горстями кислющую смородину. Идиллия!..

Только подозрительная она какая-то, эта идиллия.

С привкусом тревоги, с запахом гари, с отзвуком беспокойных голосов.

Ещё и интернет пропал — напрочь, как отрезало.

В дрёму врываются яркими вспышками картинки: огонь, обугленная сосна, клубы дыма, хлопья пепла над водой, снова огонь, много огня…

— Антон! Антон, вы не видели ребят?

— Вчера.

— Да нет же! Сегодня! Они не вернулись ещё? Я дозвониться не могу до Настюхи, абонент вне зоны действия! А лес… пожар к нашему краю движется!

Антон прикрывает глаза, массируя переносицу. Изнутри черепа расползается пятно головной боли — от тяжёлого запаха гари, от картинок-вспышек, от испуганно-визгливых, скрипичных всхлипов изрядно поредевшей летуньей стаи на липе…

— Нет, — через силу говорит Антон. — Не видел. Не возвращались. Сообщите в МЧС…

— Да Сёмкин-то дед уже пытается дозвониться! Ох, Господи, как же так, а? Господи, помоги! Ох, Настюха, выпорю, ей-богу выпорю!

— Я… пойду. Простите.

Летуний вожак обхватывает сук липы хвостом, распахивает крылья, растопырив коготки на сгибе, и выводит гортанно:

— Скрар-р! Скр-р-руи! Скр-р-ра-ар-р!

Пёстрый ламелляр топорщится на горлышке, открывая тыльную, красную сторону, будто огонь внутри вспыхивает.

Антон проводит по лицу рукой.

Делает глубокий вдох.

Закрывает глаза и щёлкает пальцами.

И воцаряется тишина.

— Скр-р-р?

— Быстрее, — выдыхает себе под нос Антон. — Ради Бога.

И падает на один из тюфяков, крепко жмурясь.

Поэтому он, конечно же, не может наблюдать поразительное зрелище: вся летунья стая, скрипично вскрикнув, словно единый организм поднимается с липы и мчит прочь от посёлка — к кромке леса, прямо навстречу страшным клубам дыма.

Антон лежит, скорчившись, обхватив руками голову — пять минут, десять, полчаса…

Потом вскакивает, делает несколько шатких шагов в сторону дома, но останавливается, нашаривает в кармане шорт телефон, долго ищет в записной книжке нужный номер. Считая гудки, успевает дотащиться до дома, найти аптечку, а в аптечке цитрамон.

Гудки обрываются в тот момент, когда он глотает таблетку. Закашлявшись, Антон расплёскивает остатки воды на себя и торопливо говорит:

— СанСаныч, здрасте… А помните, вы говорили, где-то под Энском есть товарищ, который… да-да, он, да, можете дать телефон? Ага, запоминаю… Семьдесят, двадцать один. Понял, спасибо. Не, я живой. Всё в порядке. Нет, никто так и не понял, я же говорил, что справлюсь. Ага… Всё, я побежал, простите…

Шевелит губами, вспоминая продиктованный телефон, набирает, опять считает гудки, попутно разыскивая в тумбочке берцы.

— Здравствуйте, мне ваш телефон СанСаныч дал… Алексеев, из Озёрска, да. Вопрос внезапный, но… у вас «лепестки» есть? Да-да. Штук… ну, десять. А географически вы где? А, на Советской неподалёку от моста, понял, а если я буду там… ну, через полчаса, нормально, да? Хорошо. Давайте.

Выдохнув — давно столько говорить не приходилось! — Антон торопливо переодевается, шнурует ботинки, кидает в рюкзак всё, что попадает под руку: бутылку воды, кошелёк, аптечку, паспорт, сигнальную ракетницу, телефон… посередине движения снова на мгновенье теряет равновесие, смаргивает, встряхивает головой. Вскидывает рюкзак на спину и бросается на улицу.

— Юрий Василич! Я велосипед возьму? Юрий Василич!

Соседа не видно, похоже, из города так ещё и не вернулся. Где-то дальше по улице шумят встревоженные голоса.

Антон возвращается к себе, со второй попытки забирается на дровяник, перемахивает с него через узкий, заросший крапивой проход прямо на соседский участок. Велосипед стоит у сарая.

Быстрее!

Через полчаса, как и обещал, запыхавшийся Антон тормозит у моста на окраине Энска. Рюкзак пополняется десятком респираторов-«лепестков».

— Может, вам… помощь нужна? Вторая пара рук там… глаз?

— Нет. Глаз мне хватает, спасибо.

Вымученная, острозубая, очень кривая улыбка.

…Велосипед Антон бросает у реки и вдоль неё заходит в лес.

Минут через пять приходится натянуть респиратор. От дыма и слёз скоро становится почти ничего не видно… но глаза Антону не нужны.

— Скр-ра-ар!

Вожак летунов пикирует ему на руку, хлопает крыльями, беспокойно расцарапывает когтями кожу прямо сквозь рукав рубашки. Хвост с ламеллярным веером на кончике то обвивается вокруг руки Антона, то хлещет воздух.

— Спокойно, — бормочет Антон в респиратор. — Пожар, я знаю. Ведите меня. Дети. Помнишь? Рыбу вам ловили. Вы их видели здесь, в дыму.

— Скр-риа!

— Если хочешь, чтобы они и дальше вам рыбу таскали, вы должны их найти. Вперёд!

Вожак распахивает крылья, и Антон заученным движением подкидывает его вверх. Закрывает глаза и оседает на прибрежный песок.

Мир дробится десятками глаз, словно мозаика, объёмный витраж. Огонь, дым, пепел над водой… перепуганные, посеревшие лица в пожухших зарослях.

Вперёд.

У прошедшего метаморфозы драконьей крови воля — пламя, сталь и гранит.

А ещё драконья кровь умеет говорить. Создавать связь.

Стая летунов единым крылом взмывает над горящим лесом, витраж складывается в цельную картину, накатывают волной звуки, цвета и запахи — чужие, странные, нечеловеческие.

Когда-то, во время метаморфоз, Антон тоже видел мир так.

Он распахивает глаза, наклоняется к реке и, сдёрнув респиратор, окунает лицо в воду. Снова натягивает «лепесток», берёт рюкзак в руки — и бросается прямо по мелководью вперёд. Здесь, над водой, меньше дыма, меньше жара.

За поворотом река разливается, и Антон замирает на секунду, разыскивая взглядом — взглядами десятков глаз — брод. Летуны кружат над озером пёстрой стаей, взмывают в посеревшее небо скрипичные трели их беспокойных голосов.

Порыв ветра бросает в лицо хлопья пепла и злые, кусачие искры.

Вот оно.

Брод — песчаная коса, можно бежать почти посуху. Правда, уже у Бублика Антон, оступившись, ухает по пояс, но успевает поднять рюкзак, спасая его содержимое от воды.

— Кха! Антон!

Настюха, зарёванная, чумазая от пепла, радостно вскакивает ему на встречу, но от кашля тут же сгибается.

Антон ловит её и помогает натянуть «лепесток». Раздаёт остальные ребятам.

— Я же говорил, что ты придёшь! Ты мне… ну, как бы снился! Как на велике к нам едешь! — твердит Сашка, отчаянно шмыгая носом. — И потом смотришь на нас с высоты!

— Надо выбираться! — сипит наглотавшийся дыма Сёмка. — Раз ты сюда пришёл, значит, и мы выйдем!

— Респиратор! — отрывисто командует Антон.

А потом, побледнев, оборачивается.

Ребята тоже поднимают взгляды… Такое они раньше видели только по телевизору.

«Верховой пожар распространяется со скоростью курьерского поезда» — просто красивые слова, пока не столкнёшься с ним в жизни.

Первым приходит вой.

День темнеет. Мир накрывает густой чёрный дым.

А потом сквозь деревья проступает НЕЧТО — жадное, огненное, оглушительно трещащее. И эта адская лавина катится по деревьям всё ближе и ближе, превращая лес в один гигантский факел, чьё пламя лижет дочерна обгоревшее небо.

Оцепеневшие от ужаса ребята замирают на несколько минут.

Там, где ещё недавно прошёл Антон, с грохочущим треском валится в воду горящая сосна.

…Антон приходит в себя от острых когтей летуньего вожака, пытающегося укрыться под его рубашкой.

— Спокойно, — бормочет он, придерживая перепуганного летуна рукой. — Уводи стаю, малыш, тут вы ничего не сделаете. Ну же!.. Ладно, оставайся, сам их уведу. Тоже мне, альфа-самец…

Он зажмуривается, но даже сквозь веки продолжает видеть всепожирающую огненную стену.

Прочь!

И разрывает связь.

Последнее, что он успевает увидеть — океан огня, рассечённый рекой, и огромную крылатую тень над ним.

Дракон-МЧСовец!

Далеко, как же далеко…

Но разве выбор есть?

— Настюх… у меня там в рюкзаке аптечка и всё такое… ты там глянь, ладно? Ракетницу не знаю, есть ли смысл… но если увидишь вверху дракона или вертолёт — запустите зелёную, что ли…

— А ты? Ой, вы, в смысле…

— Я сейчас, кажется, сознание потеряю. Но ты не пугайся, ладно? Я очнусь… попозже. Я прилягу, чтоб не упасть… Вот так. Не пугайтесь. И не пытайся меня в сознание привести!

— Антон!

— Вы с Сёмкой за старших.

— Анто-он! — испуганно всхлипывает девчонка, и ей жалобно вторит из-под рубашки летун.

Но вытянувшийся на траве Антон уже закрыл глаза — и обмяк.

— Эй!

— Твою ж! Кто в канале? В МЧС звонить «ноль один»!

— Вам про детей сообщали?

— Да кто ж их высмотрит в этом адище!

— Ты.

— Ты офигел, брат!

— СМОТРИ.

— Это чё, вот это вот в форме… бублика? О, вон зелёную ракету вижу!

— Вытащите?

— Ты офигел, брат, куда мне там сесть?

— Здесь дети. И один из них… наш.

— Да что за расизм комнатный, брат! Какая разница, обычные — тоже люди!.. Встречайте, короче. Я на воду шлёпнусь.

…Поднятая огромной драконьей тушей волна окатывает Антона, и он открывает глаза. Моргает, откашливаясь.

Приподнимается на локтях… и в него почти упирается драконья морда.

— Ну-уприветдраколи-и-ит, — осторожно выпевает человеческие слова голос, пробирающий басами до дрожи.

Если летуны — скрипки, то этот — огромный контрабас.

— Антон, — бормочет Антон.

— Ва-а-ася, — отзывается дракон.

Спрыгнувший с него парень в форме МЧС уже докладывает что-то по рации, параллельно успевая гладить ревущую Настюху по голове.

— Скр-р-ро-о, — уважительно отзывается шевелящийся бугор под рубашкой Антона. — Скр-рау! Скр-руи!

— Дракон, — соглашается Антон. — И драколит. И люди.

— Скр-руи-и!

— Да… люди. Мы — люди… и они — тоже.

— Скр-ри?

— Нет, один маленький трусливый «скри» — не человек, но тоже молодец. Вылезай уже, ты меня всего исцарапал. Пора нам всем отсюда выбираться…