Тот Кто Там

Глава 1. Книга и Кот

Кира Евгеньевна бережно подоткнула край байкового одеяла у кроватки Ангелины, заправила выбившуюся светлую прядку за маленькое ушко. Девочка посмотрела на неё снизу вверх огромными синими-синими глазами, какие бывают только у детей. Кукольные ресницы хлоп-хлоп, кулачок сжал край наволочки.

— Поцелуйте меня в лобик, пожалуйста, — прошептала Ангелинка. — А то мне страшно. Опять людоед приснится.

— А разве ты не знаешь, что делать в таком случае? — Кира наклонилась, коснулась губами прохладной детской кожи.

— Позвать Кота в сапогах, чтобы превратил Людоеда в мышь и схрумкал?

— Верно. Никаких плохих снов. Спи, дорогая.

Конечно, заводить любимчиков воспитателю — вершина непрофессионализма. Все эти методички, системы дошкольного образования, «равное отношение ко всем детям» — слова, которые хорошо звучат в учебниках, но разве устоишь перед глазастым чудом? Ангелинка и впрямь была особенной. Тихая, доверчивая, будто ангел. Ангел, очевидно сбившийся с пути, раз угодил в старый пыльный детский сад № 158 «Колосок», пропахший манкой и хлоркой.

Кира выпрямилась, окинула взглядом спальную комнату. Тридцать кроваток, на них восемнадцать ребятишек уже сопят в полную силу, а девятнадцатый только вид делает — вон с какой силой глаз жмурит, аж морщинки на лбу собрались. Арнольд — сущее наказание. К счастью, не ссущее. Она подошла к кроватке самого шумного, самого непоседливого мальчишки на свете, сделала страшные глаза и подождала. Тот не выдержал — глянул.

— Ну-ка быстро спать! — с показной сердитостью шепнула Кира, погрозив пальцем. — И руки чтобы поверх одеяла были, а то ух!

Арнольд, сощурив хитрые глазенки, тихо ответил:

— А вот … — и захихикал.

Ещё и матерится, засранец! К его папаше у неё накопилось немало вопросов. С другой стороны, какого воспитания ждать от человека, назвавшего сына в честь «Терминатора»? В нагрузку к имени мальчишке достался соответствующий характер — непробиваемый. Кира сделала вид, будто не расслышала, поправила маленькому Арни одеялко и вышла из спальни, оставив за спиной сонное сопение. Лишь бы драться не вздумали, а в том, что долго валяться не станут, сомневаться не приходилось.

Её бы воля — была бы счастлива любому из них, даже Арнольду. Но своих детей Кире бог не дал, врачи подтвердили — без шансов. Но то врачи. Она улыбнулась самой себе, напомнив: шанс ещё есть. Теперь есть.

Кабинет воспитателя располагался в крошечной каморке под лестницей — бывшей кладовке, заставленной шкафом с подсобными материалами, столом и крошечной кроваткой, на которой взрослому в полный рост не поместиться. Домик Гарри Поттера, в котором ее нипочем не найдет ни одна сова, чтобы забрать в прекрасную сказочную жизнь. Хотя окно имеется — зарешеченное, под самым потолком, как в тюрьме. Кира чувствовала себя Дядей Стёпой на площади два на три метра. Присела, вытянув ноги к двери, прикрыла глаза. Где-то в столовой брякнула алюминиевая кастрюля — далёкий, глухой звук, приманил память о другом времени.

Когда она сама была маленькой и тоже ходила в садик, сончас казался вечностью. Он тянулся, тянулся, тянулся. Другие дети спали, а маленькая Кирюша лежала и тоже слушала далёкое бряцанье кастрюль. Воображая, как там за стенами бурлит вместе с перловкой настоящая жизнь. Представляла, как воспитательницы пьют чай с конфетами, смеются, обсуждают всякие взрослые штуки, в то время как её, Кирюшину жизнь, по какому-то недоразумению кто-то поставил на паузу. Тогда она больше всего на свете мечтала вырасти и узнать, чем именно занимаются воспитательницы за стенкой, пока дети спят.

Выросла. Узнала. Оказалось, воспитатели в тихий час занимаются колдовством.

Кира открыла глаза, сделала губы трубочкой, ритмично постучала ногтями по столешнице — пустой. Книги всё ещё не было. Как ушла вчера утром, так и не вернулась. Сердце кольнуло тревогой, как занозой.

— Ну же, — сказала она в пустоту. — Где ты ходишь?

Никакого ответа, только муть из сомнений да дурные предчувствия, от которых в последнее время никуда не деться. И книги нет. За минувший год Кира успела сродниться с её старинной обложкой пугающего вида, ведь та была выполнена из натуральной опалённой кожи, немного похожей на человеческую, но понятное дело — просто похожей. Книга молчала. Вместо неё в сознание лезли другие мысли, и беспокойство за Василия среди них оставалось главным.

Кира взяла телефон, снова набрала номер.

— Вася, миленький, ответь!

Гудки. Гудки. Гудки. Бесполезно. Посмотрела на экран: шесть исходящих. Три утром на завтраке, когда давали пшёнку с морковной запеканкой, два в течение дня и сейчас. Ни одного входящего. Кира закусила губу. Вчера, в воскресенье, после ритуала Василий сказался уставшим, прилёг на диван покемарить часок — и больше не проснулся. Она не стала его будить, а утром не смогла растормошить. Так и ушла на работу, обернувшись с порога. Он лежал на спине, мирно закрыв глаза, как тёплый, живой, дышащий, труп.

Кира просыпалась и ночью, шлепала по щекам, целовала своего спящего принца, даже веки приподнимала — без толку: от этого он только всхрапывал. Что тут сделаешь? Звонить в скорую? Ну, приедут врачи, возможно, даже заберут в больницу, а потом? Вернут его жене? Будто он там, в своём опостылевшем доме, кому-то нужен. Уж кто-кто, а его мегера позаботится о нём не лучше Киры. Но что же стряслось? Неужели причина в ритуале? Быть того не может. Книга обещала: с Василием ничего плохого не случится. Проспится — и всё. А за минувший год она её пока не подвела, в отличие от всего остального мира, за минувший год показавшего не только зубы, но и всю свою гадостную натуру в красках.

Кира съела яблоко, задумчиво пялясь в пустоту. По стене мелькнула тень — кто-то прошёл снаружи? Открыла створку. Пасмурное небо, полуголые ветки тополей — за ночь разделись, качели, мокрые от вчерашнего дождя. Всё как всегда. Только внутри неё — противный страх от грядущего чего-то.

— А вот и ты! Наконец-то!

— Заждалась меня, бед-мяу-няшка?

Голос не был голосом в привычном смысле — он рождался у неё в голове, как мысль, которую нельзя назвать полностью своей. Странно, но она привыкла. На подоконник сиганул крупный кот. Чёрный, как залитые угли, с пронзительными зелёными глазами — опасный, но ужасно милый. Её единственный наставник, попутчик и верный друг. Полюбоваться друг другом не вышло. Кот был явно возбуждён: шерсть топорщилась, хвост ходуном, взгляд мечется, как у зверька, загнанного в угол. Проигнорировал протянутые руки, сиганув с подоконника сразу на стол.

— Ты всё про-мяу-фукала! — мысль ударила в сознание колючей волной. — Всё чертыхнулось вверх тор-мя-шками, чебур-мя-хнулось пока ты возилась над своими котятами! Идут! Они идут! Идут!

Кира отступила на шаг, наткнувшись спиной на шкаф. Возбуждение кота передалось ей — било напрямик, минуя речь, сразу в голову.

— Постой-постой, давай по порядку. Кто идёт? О чём ты?

— Ты мя знаешь! — кот крутанулся юлой по столу, раскидав ведомости. — Те самые! Четыре бабы с дурной головой и силой! Украли мя твоё! Прибрали к лапам. Но мяу-силы им мало, всё заберут, чтоб их! Ничего не оставят! При-и-идут за остальным! Почуяли, где мяу-хлябь!

— Я не понимаю, о ком ты говоришь?!

Кот дёрнулся, будто наступил в воду лапкой, зашипел:

— Не тупи мя! Показал же! Ночью… Во сне…

Кира вцепилась в край стола, прикрыла глаза. Её словно лбом в стену стукнули. Вспомнила кошмар — заново пережила его, с прежней беспомощностью. Перед глазами замелькали образы: четыре немолодые женщины, ровесницы, но жутко неприятные, стоят, глядят на неё, словно она — грязь. Щурят глаза, рыжая бестия даже сплюнула. Лица кривятся. Лица полны злобы, переполнены ею. Красивые, но страшные женщины. И тут пришла подсказка, а следом понимание — не женщины вовсе, а гадкие ведьмы, из тех, что наводят сглаз, варят жаб или не отпускают привороженных на куриный помет с воробьиной лапкой мужей, хотя те им самим давно без надобности.

Кира часто задышала, пытаясь унять бешено стучащее сердце.

— Но кто они такие? Зачем им я? Ты ведь говорил, теперь, когда я стала светлой колдуньей, бояться больше нечего! Что книга — моя и теперь всё образуется…

— Говорил мяу! Да, прогадал… — кот лёг на четыре лапы, понуро опустил голову, посмотрел, сделав огромные глаза. — Ошибался… Просчитался… Ведьмы коварством обдурили… Прости… Повинен мяу-ня я…

— Ну что ты, что ты! — сжалилась Кира, чьё сострадание не позволяло несчастному коту, который вовсе не кот, заниматься самобичеванием. Она сама всю жизнь его практиковала, не понаслышке знала, как это горько. — Ты ни в чём не виноват. Так уж сложилось. Судьба редко бывает добра.

— Судьба зла, — кивнул кот. — Особенно к, мяу, нам — светлым душам. Прости, мяу, теперь почти поздно бить лапками. Ведьмы скоро прибудут. С ними бес… Демонский мяу-обормот. Си-и-ильнючий. Мур-фестофель! Ты сразу его признаешь — бес, бес! Фр-р-р!

— Божечки мои, Мефистофель?! — обмякла Кира, бессильно опустившись на кровать. Панцирная сетка захрустела под весом.

За этот год книга многое успела ей показать, заставила поверить в волшебство, доказала его реальность на практике. Но оживший демон, разгуливающий по Иваново? Это как-то через чур.

— Ты уверен? Тот самый… — она испугалась повторять имя вслух, произнесла одними губами. — Мефистофель? Не хочешь же ты сказать, будто он стоит за всем и за ними тоже?

— Мяу, разумеется! Всё пропало. Всё кончено… — кот посмотрел на нее взглядом, который невозможно прочесть, словно ожидая чего-то.

Кажется, она догадалась:

— Но и на беса найдётся управа — ты это имеешь в виду?

— Ты, мяу, знаешь. Всё-всё знаешь! Закончи ритуал, сделай последнее подношение — войди в силу Колдуньи. Светлую колдунью бесу не одолеть. Тогда нечего будет, мяу, бояться!

— Нет, — она отрицательно покачала головой. — Мы это уже обсуждали. Игры зашли слишком далеко. Речь уже не просто обо мне, а о детях! Я не могу…

— Предательница, мя! — кот зашипел, будто вода капнула в кипящее масло. — Да не меняу ты предаёшь, не себя… Почто Василий спит, как думашь?

— Почему? — сглотнула она.

— Они! Они и бес. Крадут силу — твою, мяу, и силу Радогоста. А когда отнимут книгу — во век твоему Ваське не воспрять, мя. Так и положат в гроб. При-ко-па-ют!

Сердце Киры ухнуло куда-то вниз. Василий. Она спрятала лицо в ладони. От бессилия глаза защипало. Опять в ловушке. Со всех сторон обложили. Почему с ней постоянно это происходит? Ладно с ней — она привыкла, но Василий-то совсем ни при чём, его-то за что?

— Закончи ритуал, — уже миролюбиво заговорил в голове кот, прыгнул к ней, потёрся ухом о руку. — Осталось всего-ничего — последнее подношение. И жизнь наладится. Василий проснётся. У вас и мяу-ребёночек народится. С глазками серенькими.

Но она никак не могла решиться на то, что просила книга. Это рвало душу беспощадно. Кира скривила лицо, словно собираясь расплакаться.

— Как же ты не понимаешь? Просишь слишком многое! А если ритуал навредит ребёнку?

— Не навредит, мя! Что ты? Брось! — ещё мягче заговорил голос. — Всего-то надо — волос, кровь, слеза. Никто не пострадает. Совсем, мяу, никто! Иначе… Смотри, как станется…

Он коснулся мягкой лапкой её ладони — и на глаза упала мутная пелена. Кира увидела трёх смеющихся женщин. Хохочущих — безусловно, над ней. Потешающихся. В руках высокой рыжей бестии — её книга, которую та отдаёт статному немолодому мужчине с тростью, действительно очень похожему на книжного демона. Вот он какой — Мефистофель. А четвёртая ведьма поодаль уводит за руку её Василия. Тот растерянно оборачивается, глядит на Киру, во взгляде мольба, но сопротивляться ведьмам не способны — ни он, ни она сама. Кончено. В который раз все планы рушатся в прах. И ребёночка — её собственного ребёночка — тоже не случится.

— Нет. Нет, я не могу этого допустить. Что мне делать? — тяжело вздохнула она.

— Ты, мяу, знаешь, — кот пришёл на колени, свернулся клубком. — Заверши ритуал. Войди в силу — никто тебя не тронет. И Василий проснётся. И маленькое сердечко внутри тебя забьётся… Прочти — убедись. Верь, верь…

Кира бессильно пялилась на облупившиеся створки шкафа и автоматически гладила пушистую шкурку, а потом поняла — больше не пушистую. Книга перестала быть котом, приняв свою доподлинную форму — чёрного опалённого фолианта. Обложка с двумя тусклыми закопчёнными изумрудами по углам. Держа её в руках, чудилось — прикоснулась к самой древности. Представить сложно, сколько книге лет. Внутри — страницы непривычные, не отпечатанные на станке, не подрезанные типографским ножом, а разномастные, разноцветные, с отметинами веков, в пятнах, подтёках, выцветшие и рассыпающиеся от прикосновений. Но есть листы, задубевшие от времени, плотные, точно из бересты, и совсем иные с характерным узором на просвет, созданные из кожи тончайшей выделки.

Ещё позавчера Кира не могла разобрать ни строчки из странных письмен, выполненных коричнево-красными чернилами — быть может, самой кровью. Буквы прыгали перед глазами, ускользали, как блошки. Но после второго ритуала письмена будто передумали. Книга узнала Колдунью, позволила ей заглянуть в собственные тайны. На обложке проявилась надпись, раньше казавшаяся узором:

«Морокова Грамота».

А под надписью — глаз, кошачий, с жёлтым отливом, следит за ней. Куда ни положи книгу — отовсюду станет смотреть. Снова вспомнился Василий и их хрупкое счастье редкими ночами под аккомпанемент трескучей печки в её домике на окраине. Коварная жена Василия прознала о них. Она идёт сюда. Она уже однажды украла его у жизни — просто так, из прихоти, ведь никогда не ценила его, не любила, не видела, какой он замечательный человек. А теперь хочет украсть снова — теперь у неё. Кира не узнавала собственные мысли, пугалась их и того, что те пророчат.

Откладывать некуда. Пора принимать решение.

Дрожащими руками поставила книгу на колени корешком. По опыту знала: листать её бессмысленно, ничего путевого не найдёшь. Книгу нужно попросить. Дай бог, согласится помочь.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — трижды шепнула она серому переплёту. Захотела изо всех сил найти способ всё исправить. — Прошу!

Отпустила. Книга выждала мгновение, будто взвешивая просьбу, а затем раскрылась на нужном развороте. Сколько раз Кира видела этот разворот! Только его и умела читать. Успела изучить каждую черточку, выполненную петлистый почерком с завитушками. Дважды прибегала к заклинанию. И дважды книга откликалась, помогала. Да, просила многое взамен, но давала не меньше. Пальцы, коснувшиеся затертых листов, чуть к ним липли, как к поручню старого грязного автобуса в конце дня. Неприятное ощущение. Зато в голове каждый раз просыпался не голос, а далёкая приятная мысль: «Не бойся, доверься, используй — станешь счастливой». А счастья Кире ой как не хватало.

Она заново перечитала описание ритуала — тот не изменился. Волос, слеза, кровь — всё как прежде. Но теперь не её, не мужчины, а от дитя. Нехорошо. Но, а потерять всё разве лучше? Да и книга пообещала — с ребёнком ничего плохого не случится. К тому же — каждый второй в ее группе не очень-то нужен родителям, каждого второго родили из-за материнского капитала. От этой мысли сделалось совсем тошно. Кира всё равно ещё раз пробежалась пальцем по строчкам в поисках мелкого шрифта, какой-нибудь скрытой приписки, страшных слов — недуг, проклятие, смерть. Ничего такого.

— Простите меня, — прошептала она в тишину.

Сама не зная, у кого просит прощения. У детей? У небес? У себя — за тот памятный чёрный день в жизни? В груди колотилось, ныло, молило больше никогда не колдовать несчастное сердце.

«Счастье живёт за пределами страхов. Преодолей их», — подсказала книга. Хотя могла бы ничего не говорить — Кира уже решилась. Знала: должна. Иначе никак. Значит, сделает. А там — будь что будет.

— Небеса, — прошептала она. — Сжальтесь надо мной. Книжечка, миленькая, помоги.

Те же слова Кира Евгеньевна произносила чуть меньше года назад, когда всё и началось.

Глава 2. Год назад

Телефон пиликнул смской в зале. Кира суетилась в другой комнате в безнадежных попытках свернуть пружинный матрас в трубочку, а затем стянуть его скотчем, чтобы завтра во время переезда он вошел в машину. И матрас, и Кира переезжать не хотели, но если она успела смирилась с неизбежным, то негодник подчиняться не желал — разворачивался.

— Я тебя все равно добью! — пообещала она и отправилась читать сообщение.

На экране светилось: «Димочка», но это был не мальчик из сада, а вполне себе половозрелый вихрастый, рукастый мужчина тридцати пяти лет с корочками об образовании, о чем, правда не скажешь, если возьмешься судить по его грамотности:

«Дорогая Кира. То что ты мне сказала про свой диагноз это ужасно. Мне искрене жаль. Даже не представляю какого тебе в самом рассвете силу знать о бесплодии, а ведь ты так любишь детей. Но ты должна понять и меня. У менято дети могут быть да и мама никогда не прастит если оставлю ее без внуков. Поэтому прасти, но я думаю нам нужно расстаться. Прасти»

Кира перечитала сообщение трижды. Потом ещё раз. Глаза устали спотыкаться о каждую ошибку, но это же Дима… Из-за ошибок не сразу поняла, о чем речь, а когда поняла — захохотала. Ха-ха-ха! Истерический хохот вырвался сам собой, будто кто-то дёрнул за верёвочку и смыл его из нее. Ха-ха-ха.

— Прасти? — вслух переспросила она у голого окна без штор, и голос сорвался. — Прасти, блин!

Она хотела было запустить телефоном в стену. Но тот хрупкий, а на новый денег нет. Так и замерла с поднятой рукой, посмеялась, теперь уже над собой. Димочка. Безграмотный кретин! Ха-ха-ха! А ведь клялся в любви, даже предложение сделал — правда, без кольца, но всё же! Обещал носить на руках, называл своей единственной, своей звёздочкой. Звёздочка оказалась бесплодной — и всё, прощай, лети кометой куда подальше.

Нет, нельзя просто взять и проглотить это. Она схватила телефон, набрала номер.

— Дима, серьёзно? — рявкнула в трубку, едва услышав «Алло». — Ты решил порвать со мной по телефону?

— Ну… привет, — промямлили на том конце.

— Какой, к чёрту, «привет»? Ты рвёшь со мной не просто по телефону, а в чёртовой СМСке! Дим!

— Кир, ты, кажется, расстроилась. Прости…

— О боже, Дима! Это даже для тебя слишком тупо! Идиотина! Всё, прощай.

Она бросила трубку, но в переносном смысле, не дожидаясь ответа. Рухнула прямо на пол — больше некуда, уставилась в потолок. Посмеялась еще немного на нервах — ведь это правда смешно, после года вместе разорвать отношения безграмотной смской. А потом сама не заметила, как заревела. Громко, никого не стесняясь. И пол ладошкой ударила, и повторила кулаком, и снова кулаком.

— Дурак! Предатель! Скотина!

Кира успела прикипеть к Димочке, а потом полюбила. Доверилась. И к чему это привело? Била пол. Била и била, словно вколачивая не в пыльный линолеум, а себе в голову простую истину: все мужчины — предатели. Все до единого. Только обещают подставить сильное плечо, только прикидываются, будто с ними ты как за каменной стеной, а потом исчезают, стоит тебе самой угодить в беду. Лжецы. Негодяи. Все-все.

Чему она удивляется? Дима такой же как отец.

Кира села. Одна в опустевшей квартире, где прошла вся её жизнь. Вещи в неподъемных баулах, машина с грузчиками назначена на ранее утро. Завтра она переедет в почерневший от возраста полуразвалившийся домик на самой окраине окраины Иваново. Такое вот наследство, оставленное отцом. Таким же предателем. Нет, отец ей оставил вовсе не хибарку в глуши, а миллионные кредиты. Куда только деньги тратил из быстрых займов? Хоть бы холодильник новый купил!

Её отношения с отцом были вроде отношений с гаечным ключом — знали, что друг у друга есть, предпочитая обходится без близких контактов. Лет с четырнадцати толком не разговаривали. Кира всегда считала его злым, хотя он ни разу ее ни рукой, ни ногой, ни ремнем не обидел, но без сомнений больше любил пиво, чем дочь. «Наверняка в паскудном характере виновата выпивка» — утешалась она, да и мама так говорила. А когда мамы не стало, отец внезапно с алкоголем завязал, после чего выяснилось — выпивка совсем не причём. Он просто по натуре был человеком злым. Чтобы не обострять, каждый ушел жить в свою комнату, сведя и без того никудышнее общение к минимуму.

Она, конечно, ни сном ни духом о финансах отца не знала, выяснила только после его смерти — когда пачку долговых писем принёс страшный коллектор со шрамом через всю ряху. Именно ряху — не лицо. Чтобы рассчитаться, Кире пришлось продать родительскую квартиру. Хорошо хоть мама не узнает. Впрочем, их с отцом могилы рядом — уж мама устроит ему счастливую загробную жизнь.

Час спустя Кира всё же ответила на сообщение бывшего жениха коротким: «козёл». И проплакала всю ночь.

Грузчики оказались безалаберными. Побили посуду, сломали старинный торшер, а магнитофон и вовсе украли. Но в его пропаже Кира их винить не стала — вдруг просто потерялся? Обвинять людей без доказательств она не умела. Не такая. Кира доверяла людям, и те платили ей в ответ — увы, всегда иной монетой. Хотя монетой это назвать трудно; скорее харкали в душу раз за разом.

Кредит на ремонт нового-старого дома одинокой воспитательнице, конечно, не дали.

— Даже не ждите, — махнула на нее рукой кредитная агентша с химической завивкой и легким косоглазием, закончив оформлять заявку. Сказала, понизив голос, — Вы бы хоть про размер зарплаты приврали. Вам самой не смешно? С такими грошами идти в банк?

Поэтому зиму Кира встретила лицом к лицу — в прямом смысле. Щели в гнилых окнах, даже затыканные паклей, тепло не держали от слова «совсем». Утром в первые морозы чай в кружке на подоконнике реально замёрз в лёд. Зато одиночество не мучило. В первую же ночь на новом месте выяснилось — Кира в доме будет жить отнюдь не одна. Компанию ей с радостью составляли трое мышей, тараканы, клопы и многочисленные двухвостки. Она даже спать стала в берушах, чтобы кто-то из них не заполз в уши. Спасибо бабушке за детскую фобию.

Денег и без кредита хватало только на дорогу с работы на работу, чай и хлеб без масла. Когда заболела, пришлось украсть блистер парацетамола из аптечки в детском саду, чтобы как-то продержаться. Со следующей зарплаты вернула, разумеется.

Жизнь превратилась в психушку, а Кира Евгеньевна — в её главную пациентку. Ночами плакала, рассказывая тараканам о собственных бедах. Утром приходила на работу опухшая, из-за чего директор сада однажды упрекнул её в алкоголизме. Дальше — день с натянутой улыбкой и чем-то наподобие радости, пока возилась с детьми. Потом снова вечер, автобус, топка печки и слёзы. Повторять до посинения. А судя по стоявшим в ту зиму морозам — в прямом смысле. Пока не замерзнет на смерть.

И вот на Новый год, когда страна шумела салютами, люди веселились, обстреливая друг друга шампанским, ели икру и смотрели «Иронию судьбы». Кира по иронии осталась одна-одинёшенька в четырех не протопленных стенах. В каком-то шаге от мыла и верёвки — хотя бы это в ее хозяйстве имелось. В полночь, когда били куранты — впрочем, она этого точно не знала, телевизор сломался, встречала по часам в мобильном телефоне с бокалом грушевого напитка, — она даже желание не оформила в слова. Просто отпустила на волю молчаливый порыв из сердца: пусть беды наконец отступят!

И тогда пришёл кот.

Она как раз подкинула угля, закрыла печную створку, а кот сидит около нее — как сама тьма с глазами.

— А-а-а! — закричала Кира, шлёпнувшись на попу.

Перепугалась невозможно. Кот и тот оказался покладистее ее — воплей не побоялся, не убежал. Сидел, смотрел. Жалел.

— Мне тебе даже дать нечего, — расстроилась она. Достала из мусора пустую банку из-под шпрот. — Будешь вылизывать?

— Мя, —презрительно отказался кот.

Но ночью пришёл на кровать, охранял от двухвосток. А утром первого января, как подарок, на том месте, где он спал, Кира нашла чёрную книгу. Странную, грязную. Она её уже видела на чердаке, когда разгребала завалы мусора от прошлых хозяев, там и оставила — в стопке с полным собранием сочинений Ленина. Пригодится на розжиг.

— Кис-кис, — звала кота, но кому нужна ее сухая краюшка хлеба? Кот ушёл на охоту.

Откуда взялась книга?

— На Новый год чудеса случаются, — усмехнулась Кира. — Жаль не со мной. Весь год вела себя достойно, но Дед Мороз снова всё напутал и подарил подарок для недостойных девочек. Козел. Как и все мужчины.

Даже открывать не стала. Подмела, затопила, сделала самые простые шаньги на муке, яйце, молоке и последнем кусочке спреда. Почистила двор от снега — опять за ночь навалило. Устала, прилегла, а когда проснулась — уже стемнело. Устроилась поудобнее в коконе из одеяла и только взяла старый фолиант, как в голове мелькнула мысль:

«Здравствуй, милая».

Словно книга её поприветствовала! Ух ты. Хорошо хоть голос-мысль мужской, а то бы подумала — крыша едет. Впрочем, слышать любые голоса не желательно, но мужской всё же приятнее, ещё и баритон. Вот бы все это ещё было взаправду.

«Всё будет взаправду, всё будет для тебя. Ты достойна большего».

Кира напряглась. Конечно, от одиночества часто болтала сама с собой, но не разными же голосами!

— Так, — сказала она вслух, — Так-так-так. Или я сошла с ума, или консервированные грибы были с поганкой, или книга со мной разговаривает.

Почему бы не подыграть? Делать всё равно больше нечего. Лучше с книгой болтать, чем с тараканами. Она попробовала открыть закопченный фолиант. Не тут-то было. Никак. Обложка словно приросла к переплёту, а страницы склеились.

«Лишь тот откроет тайны все, кто „да“ ответит не во сне».

— Серьезно? — покачала она головой. — Я что попала в «Форд Байярд»? Это испытание смекалки или что?

«Согласись на всё, — шепнула книга. — На всё, что я предложу. Тогда стану твоей навсегда».

— Сомнительная перспектива. Ты хоть себя видела? Тебя бы на реставрацию отдать в музей.

Книга, кажется, обиделась — не ответила.

Кира заварила слабенький чай. Слабенький из экономии, а то цены на заварку выросли до небес.

— Ну, ладно, — вернулась немного погодя к фолианту. Объясни, что значит «согласиться на всё»?

«На всё, что узнаешь, открыв меня. Это изменит тебя. Станешь молодой, красивой, счастливой».

Понятно — глаз же нет.

— Я и так молодая и вполне себе ничего. Да и не надо мне лишнего, вроде всё имеется.

«Да ла-а-а-адно … — судя по голосу книга сильно удивилась. Совсем-совсем ничего?».

Чай на вкус как сладкая водичка, даже привкус колодезной затхлости не перебивает. И Кире вдруг сделалось невыносимо себя жаль. Разве она заслужила такую жизнь? Ведь сроду зла никому не сделала! А у неё и впрямь кроме не самого симпатичного личика ничего нет. Ни мужа, ни детей, ни денег, ни будущего. Только дом, который вот-вот развалится, и единственное любимое — работа, где ее ждут чужие ребятишки.

— Ладно, — вздохнула она. — Согласна на всё.

«Повторяй за мной, — сказала книга:

За дальним океаном бескрайне поле, в поле том пень веками меченный, а на пне том черна грамота. Ветры, бури привечает, те всё на пути сметут. Луга, травы и мхи осушат. Так яко бить ко мне силушку присушат. Пусть поля, окияны, земли иссохнут от ветров, а силушка пробужденна отсохнуть во век не смогет».

— Мда уж, — не веря, что всерьез собирается это сделать, вздохнула Кира. — Язык у тебя, как в Диминых смсках. Ну, окей, попробую.

Прочла странный заговор, а когда попыталась заново открыть корочки…

— Ай! Жеванный крот, больно!

Те вдруг кольнули палец, точно в них бритвы. Порез получился немаленький — кровь так и хлынула. Кира засуетилась, ища, чем забинтовать, пока вставала — перепачкала всю обложку. А когда вернулась, кровь уже исчезла. Впиталась, что ли? Книга разве что не мурчала от удовольствия. Открылась.

Внутри — удивительные рисунки. Очень старые, древние, странные до одури. Полулюди-полузвери, стрелки, символы с кодированными описаниями, которые не прочтёшь. Всё это переплеталось в узоры, похожие на исторические карты земель или анатомические схемы непонятных организмов. Впрочем, на одной странице рисунок распотрошенной жабы она узнала. В целом же — сущее разочарование. А разговоров-то было!

Отчаявшись понять, Кира пришла к выводу, что это записки какой-то полоумной старухи — может, деревенской знахарки. Захлопнула фолиант.

— Спасибо. Чтения на сегодня с меня достаточно.

«Не спеши».

И вдруг прямо у нее на глазах книга открылась сама. Корочки распахнулись, листы зашелестели, словно их ветер перебирает. Раз и кончилось, а перед ней разворот с ровным текстом без картинок. Кира вгляделась. Буквы совершенно нечитаемы, но снова — раз, перед глазами поплыло, словно она посмотрела сквозь слёзы. Буквы ожили, взмахнули фигурными завитушками, улеглись в понятные слова. Кира не планировала вчитываться, но как рассмотрела первую буковку, так дальше против воли полетела по тексту:

Семаргл, бог опалюч, отвернись.

Макош — мать матерей, не услыш.

Позову иного я, поклонясь в ножки.

Обморочь несчастье, Морок, отведи невзгодки,

Оберни беду-горе пеплом, в чугунок слож.

От проказ лихих цели, роду раду подверни.

Да будет тако: проточная водица,

В суху пору дай напиться,

Чтоб в холод мне тепло,

Чтоб в голод мне сытно,

Чтоб не люто, а ладно, пока складно.

Слово крепко и лепко, сказано — сбудется.

Колдуница на медуницу, молится, слово твоё — ерь.

Сорок раз по сорок.

Морок. Морок. Морок.

И хоть читала про себя, в горле сделалось сухо — не сглотнуть, а ещё горько, как от желчи. Кире почему-то показалось — читать этого ей не следовало. Очень нехорошее предчувствие царапнуло. Она с трудом отлепила взгляд от книги, как раз в тот момент, когда в доме мигнул свет, а когда снова загорелся — краем глаза успела заметить — из-под кровати шмыгнула тень прямо под потолок, где затаилась в дальнем темном углу. Пожелтевшая от времени люстра со следами паутины снова мигнула — тень под крышу на чердак — шмыг.

— Матушки мои, — шепнула Кира, а в следующую секунду пожалела, что сказала вслух.

Её кто-то услышал. И свет погас окончательно. Ночь за окном. Окраина. Ни одного фонаря, даже для луны пасмурно. Скрип застарелых костей древнего сруба.

— Вот черт, — зажгла она экран телефона, а потом и фонарик на нем. — В смысле, я не хотела говорить «черт», извините… И вот опять сказала. Дура…

Почерневшие очертания комнаты в бледном луче слабого света неузнаваемы. Вроде всё на своих местах — стол, чайник, кочерга у двери, но как-то иначе, сквозящая неправильность во всем. И взгляд. Много посторонних взглядов, обращенных на нее из каждой щели. Из-за шкафа, из-под плинтусов. Ей даже почудилась — расслышала коготочки. Отрывистый топоток по дереву. И неважно, что никого не видать — там кто-то есть. Он? Они? Наблюдают, а ещё… Ой-ёй! Ему голодно. Да, так и есть. Кира забралась на кровать с ногами, укуталась в одеяло, фонарик же выставила на вытянутой руке, как защиту. Пока убирала ноги почувствовала: от пола или ещё ниже — из подпола, от самой земли поднимается могильный хлад. Отчетливо без подсказок поняла — под фундаментом закопан мертвый человек, уже давненько. И тут… На чердаке прямо над ее постелью раздались тяжелые звуки. Будто кто-то ходит. Кто-то тяжелый. Вот сделал шаг, прислушался, дальше шкрябанье. Снова шаг — этот кто-то хромой! Ногу подволакивает — догадалась она. Но догадка не давала даже намека на ответ к вопросу: какого хрена некто хромой забыл ночью на ее крыше?!

А когда поняла, куда направляются шаги — обмерла. Тот-кто-там — двигался к крышке чердачного люка, уж не затем-ли, чтобы спуститься? Чтобы потом напасть?

Снова негромко ступают ноги по скрипучим доскам. Вжалась в бревенчатую стену, затаив дыхание. Утробный, низкий звук «У-У-У-У-У!» пробрал до печенок. И пусть так постоянно делает печная труба, когда уголь прогорит — сейчас — это не труба! Руку могла дать на отсечение — сам старый дом шевельнулся в вековом забытье, вздохнул потревоженный. Кира спиной чуяла, как к ней тянутся мрачные толстые руки из тьмы — зажать, придушить, чтобы не мешала, а выпустить потом холодный труп. Откуда это всё? Но это всё, делалось гуще, подступало, совершенно фонарика не боясь. Зато Кира перепугалась как никогда. Заскулила, обнаружив, что закусила край подушки.

А обеспокоенная книга шепчет:

«Скрепи обряд, пока Тот-кто-там не вышел. Голоден он. Зол. Лют. Зря растревожила старика».

— Я?! — мысленно пискнула Кира. — Так это я теперь виновата?!

— Ты. Больше некому. Привлекла на погибель Того-кто-там. Умрешь, если не скрепишь обряд. Лютой смертью подавишься…

Никто этого не сказал — сама додумалась, посветила на страницы. А там буквы под заклинанием сложились в три слова: волос, кровь, слеза.

Под ними три пустых квадрата — стало быть, туда и надо сложить подношения.

— Но где я слезы-то возьму?! — всхлипнула Кира. — Плакать совсем не хочется, тут бы от ужаса не описаться!

Наверху, на чердаке само по себе распахнулось окошко. То, которое всегда крепко-накрепко закрыто. Кира это хорошо помнила — сама законопатила с осени. Обрадованная вьюга рванула внутрь, зашелестела бумагами, засвистела в перекрытиях, заскрипела ржавыми петлями створок. Но это еще ничего, потому что дальше испугалась даже вьюга — затихла, когда тот, кто там ходит, вдруг протяжно завыл горько, как пес, потерявший хозяина. Кровь остыла в жилах, в висках бухнуло, Кира Евгеньевна сказала слово, которое не произносила больше десяти лет:

— П…ец.

Какие тут обряды, когда в паре метрах от тебя воют! Все мысли — о запертой чердачной крышке. А шаги шагают. Вот сейчас крышка откроется, и Кира умрёт от ужаса! Так страшно. Так плохо. И не убежать.

«Достаточно страшно для слез?» — шепнула книга.

— У-у, — сквозь сжатые зубы только и смогла выдавить Кира.

«Если слёз нет, можно плюнуть», — недовольно пробурчала книга в голове.

— Ну, ок!

А шаги по потолку не останавливаются, ещё и пыль сыплется между досками. Доведённая страхом до белого каления, Кира не думая вырвала волос, размотала повязку на руке, прижала окровавленный палец к страничке, плюнула — тьфу, хоть это совершенно не подобает взрослой образованной женщине, — захлопнула книгу и спряталась в одеяло с головой. Она бы спряталась куда подальше, хоть даже под кровать, но там уже занято — мышами.

Превратилась в слух. Тот-Кто-Там, шаркая вернулся к окну, а дальше, судя по звукам, прыгнул на него, шумно взмахнул крыльями и улетел, сказав напоследок: «Кра-кра». После этого дом наконец-то успокоился, но свет, к сожалению, не вернулся. Это уже потом — утром она обнаружила выбитые пробки. А ночью Кира лежала смирно, дышала поверхностно и боялась. Она боялась, боялась, боялась, а потом пригрелась и сама не заметила, как заснула.

***

Ранним утром пришёл почтальон — он стал первым чудом среди многих последующих.

Переминаясь в сугробе у калитки с ноги на ногу в своих летних полуботинках, она спросила у столетнего дедушки с сумкой, подписанной «Почта»

— Как вы меня здесь нашли?

А он ответил:

— Работа такая.

Она сказала:

— Я думала, почту давно не носят. В новостях передавали, всех почтальонов сократили.

А он ответил:

— Я с 1975 работаю —меня хрен сократишь.

Она подумала вслух:

— Ну, тогда ладно. Хотя всё равно непонятно: я недавно переехала и ещё не прописалась, откуда у вас новый адрес?

Старик нахмурил густые брови, как у беспородного барбоса:

— Считай, что я почтовый ворон.

Она удивилась:

— В смысле?

А он сунул конверт и ответил:

— В коромысле!

У Киры лицо вытянулось, а когда оно у нее вытягивается – окружающим всегда весело, дети в саду хохочут до икоты. Почтальон тоже захохотал в белые от мороза усы и хрустко потопал по свежему снегу, немного подволакивая левую ногу.

Только потом Кира смекнула: следов к калитке не было — только от неё. Словно почтальон и впрямь прилетел. Впрочем, долго забивать голову странностями не пришлось, ведь в конверте обнаружилось письмо из банка, изменившее всё.

«Уважаемая Кира Евгеньевна Бахтина. Сотрудниками ЗАО банк „Транс“ была произведена внутренняя проверка счетов клиентов. Проверка показала, что по закрытому кредитному счёту №… переоформленному на ваше имя после смерти бенефициара, обнаружена переплата в связи с уточненным начислением процентной ставки в размере 19% годовых, однако по фактическому преждевременному закрытию счета платежом от 17.11, сумма излишне начисленных средств составила 200 000 (двести тысяч) рублей. Получить указанные денежные средства вы можете в любом отделении банка. Также предлагаем вам воспользоваться нашими депозитными программами…»

Кира трижды перечитала, прежде чем поняла: она богата! Ну, по её меркам. Ведь двести тысяч — это почти годовая зарплата воспитательницы! Она даже станцевала с котиком, который вернулся, и почти забыла о книге, которая пропала.

На свалившиеся деньги сделала ремонт, установила в сенях био-туалет, купила мечту — цигейковую шубку, зелёную, чтобы дети в садике думали, будто их воспитательница — новогодняя ёлка. Летала на крыльях счастья почти не касаясь сугробов, выросших к середине января в ее скромный полный рост.

Впрочем, без последствий колдовство не обошлось. Кира заметила: в голове прибавилось седых волос, лицо в отражении слегка осунулось, морщинки прорезались у глаз — будто обряд забрал у неё годы жизни. Но не слишком много, да и на фоне новой шубки морщины были почти не видны. Правда, ещё месяц спустя Кира заболела и чуть не умерла.

Заболела лихорадкой западного Нила, которой в Иваново, прямо скажем, делать нечего. Но факт остаётся фактом. Врачи чуть не залечили до смерти, пока не разобрались с диагнозом. Впрочем, с заклинанием это скорее всего уже было не связано.

Да и не до этого ей стало, потому что, когда наконец после месяца в общей больничной палате рядом с круглосуточно, прости господи, пердящими старухами, она выписалась и шла на остановку, то поскользнулась и упала в лужу. Помог ей подняться подтянутый мужчина в форме, в которого Кира с первого взгляда влюбилась. Кто им оказался? Василий, конечно.

И любовь, подхватив их под руки, унесла в хоровод счастья, ставшего омутом кисельных страстей, из которого пили, чуть-чуть не захлёбываясь, два изголодавшихся по нежности сердца. И небо над ними, конечно, висело весеннее, исполненное самых смелых обещаний – эдакая пиньята размером с космос.

Увы, сказки всегда кончаются. Кончилась и эта. Причём внезапно.

Беды зашли с козырей: у Киры посыпались волосы – финт организма, к которому невозможно быть готовой. Не могла смотреть на расческу, а вскоре признала - с красивой густой шевелюрой ниже лопаток придется расстаться, сменив ее на куцее каре. Позже в разгар осени соседи потравили крыс, а трупы грызунов принялись кидать на её участок вместе с ржавыми гвоздями. Как будто сами белены объелись, а ведь казались приличными людьми. Потом ещё и ножницы подбросили. Не надо быть колдуньей, чтобы понять: сломанные ножницы — на беду. С соседями началась война.

Ночью, когда боевые действия прекращались, Кире стали сниться тягучие кошмары — один другого хуже. Спать почти перестала, опасаясь однажды не проснуться. По детскому саду пронесся кишечный грипп, а директор с какого-то перепугу обвинил в эпидемии ее, лишив премии и наградив строгим выговором с занесением в трудовую. Да и Василий как-то охладел, перестал говорить о будущем, об их совместном будущем. Кира поняла: если расскажет ему о бесплодии — это станет фатальной ошибкой - финальной точкой всего. А ведь к тому времени полюбила его всем сердцем.

Тогда книга вернулась. Она периодически появлялась и раньше, но особой нужды в ней не было.

«Повторим? - сказал в голове приятный голос, а предвосхищая возражения, выложил главный козырь. – Станешь навеки счастливой со своим мужчиной. И ребеночек у вас народится с серенькими глазками». По всему вышло - книга знала на что надавить. Угодила в самое больное местечко. Задела предел мечтаний.

И Кира согласилась…

Глава 3. Триединый ритуал

— Поздно… Опоздала ты, профукала шанс, — сказала книга в голове.

Кира заморгала, возвращаясь из воспоминаний ровно в тот момент, когда по коридору процокали каблуки, остановившись аккурат у её каморки под лестницей. Короткий стук — и сразу, без приглашения, дверь отворилась.

— Кира Евгеньевна, вас Михаил Сергеевич вызывает. Идёмте.

— А? Да, одну минуточку, я сейчас…

— Нет, ждать нельзя, — энергично замотала головой секретарь директора, с такой серьезностью, будто речь шла как минимум о вспышке бубонной чумы. — Пойдёмте со мной, там кое-что очень важное!

Когда Кира вышла в коридор, секретарь понизила голос до заговорщицкого шёпота:

— Какие-то люди приехали. Мы думали — проверка, но они вас спрашивают. Директор очень недоволен. Вы случаем ничего такого не натворили?

— Чего «такого»?

— Ну, может, слышали — на прошлой неделе со скандалом уволили воспитательницу из сто четвёртого сада? Она, представляете, выложила фотки в купальнике в ВК! Бесстыдница!

— Подождите, но ведь фотки в купальнике, а не без.

— А какая разница? Она воспитательница — лицо бюджетной организации, а в сети мужчины… отцы. Понимаете?

— Нет не понимаю. К нам отцов днем с огнем на загонишь, а на такую «рекламу» глядишь — пришли бы, может качели на площадке починили или забор.

Секретарь одарила ее взглядом под названием «И ты туда же? Проститутка!»

Кире же стало глубоко плевать на чужие проблемы, потому что нутром чувствовала — никакая это не проверка, дело совсем в другом. Хрупкая надежда ещё не сдавалась: вдруг обойдётся? Вдруг просто какое-то совпадение? Вдруг книга ошиблась? Но хоть фолиант остался в кабинете, голос его угнездился в голове, с надменностью отвергая ее сомнения:

«Я никогда не ошибаюсь. А ты — постоянно. Всё только портишь».

Торопливо прошли в приёмную. Секретарь раскрыла перед ней дверь в «палаты царя» — как сотрудники между собой прозвали единственное отремонтированное помещение в здании. Кира вошла — и чуть не упала. Самое страшное, что только могла вообразить, воплотилось. Четыре женщины из кошмарного сна сидели за столом начальника, по традиции выставленном буквой «Т». Сам Михаил Сергеевич отчего-то топтался поодаль у окна, а на его месте, небрежно закинув ноги на столешницу, прямо под портретом Путина, сидел бес. Впрочем, если задуматься — более подходящего места для беса не придумать. Демон в человечьем обличье нахально оскалился при виде неё.

«Тебе конец, — вздохнула в голове книга. — Сама виновата, зря не послушалась. Предупреждали же!»

Киру Евгеньевну мелко затрясло. Впервые с ней такое. Это действительно непередаваемо дико, когда кошмар из снов внезапно воплощается в жизнь. Вышибает опору из-под ног, начисто. В моменте ты сама теряешь понимание, где очутилась — продолжаешь спать или бодрствуешь, а это уже самой реальности видится дурное сновидение с тобой в главной роли.

— Здравствуй, дорогуша! — поприветствовал её демон и в следующее мгновение соврал, глядя прямо в глаза: — Познакомимся? Меня зовут Прад. Капитан Прад…

Но она-то… Она хорошо знала истинное имя чёртова отродья! А раз сходу принялся лгать, дальше будет только хуже. Сбудутся все пророчества книги: заберут и фолиант, и Василия, а её саму вообще скорее всего прикончат.

«Именно, так и будет, — подсказала книга мысленно. — Ведь я тебе ни разу не соврала, а этим веры нет. И виновата во всём ты. Ты и только ты! Зачем я с тобой связалась?»

— Привет! — беззаботно махнула ей рукой смазливая брюнетка со слишком уж выдающимся бюстом. — Я Жанна. Нам всем хочется с тобой познакомиться…

Сразу видно — чертовка, лизоблюдка диавола. Разве могут быть у нормальной женщины такие буфера?

Жанна поднялась и пошла навстречу, явно собираясь обниматься. Кира попятилась, до ужаса оглушённая бухающим сердцем. Картинка перед глазами пульсировала ему в такт. Холодный пот по спине водопадом. Мефистофель глядел нагло, точно раздевая её взглядом, точно принуждая раздеться.

— Какая-то она стремная, — фыркнула сидящая рядом с ним рыжая дамочка. Как пит дать — опасная врагиня.

Другая — с таким лицом, будто, по выражению маленького Арнольда, вот-вот пернет, взглядом не удосужила, лишь обронила:

— Свет, не суди по одежке. Лично мне, кажется, сработаемся.

А четвёртая… Ведь это она во плоти! Жена Василия, аж опаляет пламенем ненависти, кривится, зыркает исподлобья — чертовка, мерзкая ведьма. Она даже хуже, чем Кира себе представляла: запрятала злобу под якобы невинной мордашкой без макияжа. Делает вид, будто растерялась — ага, как же!

— Здравствуйте… Вы Кира?

Такие — самые опасные бестии: доверишься им, а тебе сразу в спину нож. Или иголку с ядом, чтобы продлить мучения, поиздеваться. Божечки, как Василий умудрился с ней связаться? Ясное дело — приворот, других объяснений быть не может.

Кира, медленно отступая уперлась спиной в двери кабинета, вжалась — бежать некуда. Брюнетка на подходе. Демон прекратил ухмыляться, сощурился на неё — словно углядел бородавку на носу. Взгляд такой же обалдевший.

«Ох, жжёт ирод», — застонала книга в голове, и ее боль отозвалась, пробуждая мигрень.

Точно. Отнюдь непростой это прищур. Трудно не ощутить за ним силу, исходившую от супостата — тот просвечивал её насквозь, как рентген.

— Извините… Извините меня! — свернув голову набок, лишь бы больше не смотреть, прохрипела она. — Мне нужно выйти, я кое-что забыла, оставила у себя, но… Я скоро вернусь. Да-да, обязательно вернусь, прошу прощения…

— Кира Евгеньевна, что вы себе позволяете? — очнулся директор.

Но она уже выскочила из кабинета, как из горящего дома. Побежала, хватая ртом воздух. Чувство преследования, чувство загнанного крольчонка, за которым по пятам несётся волк. Пробрало до костей. Грудь сковало тисками — толком не вздохнёшь. Это паническая атака или колдовская? Или наведённый лиходеем кошмар, страшный сон, воплощённый исчадьем в жизнь? Единственное её спасение — в книге, в последнем обряде. Тут уже никаких сомнений.

«Правильно-правильно! Старайся! Исправь, что натворила — ведь это ты тянула, чуть всё не испортила».

Кира слишком давно жила свою несчастливую жизнь, хорошо успела усвоить её основное правило: лучше не становится никогда, всегда становится только хуже. Слишком долго она лелеяла глупую надежду на чудо, на то, что однажды всё изменится и ей вдруг начнёт везти, как везет другим. Напрасно. Никогда этого не произойдёт, раз уж довелось родиться под несчастливой звездой. Хватит ждать. Настала пора действовать. Она сама попытается всё исправить. Схватит наконец судьбу за хвост, чтобы развернуть ее к себе лицом — и больше не плестись в последнем ряду, наблюдая за годом год одну лишь только жопу.

Поэтому, проклиная себя, костеря за малодушие, она заранее всё подготовила. В кабинете, в верхнем ящике стола, лежали три пакетика. В первом — платочек с пятнышком, которым вытирала слёзы Ангелинке, когда ту обидел Арнольд. Во втором — бинтик с капелькой красной — с расцарапанной коленки, когда Ангелинка неудачно растянулась во дворе на прогулке. А в третьем — ее белокурый волос, осторожно срезанный накануне. Почему она выбрала именно эту светлую девочку? Кира сама не могла ответить. Наверное, потому что девочка эта — ангел, а от ангела по умолчанию ждёшь прощения. И всё равно, чувствовала себя теперь последней негодяйкой. Словно всегда прикидывалась хорошей, когда отказывалась от предложения книги, словно цену себе набивала. Но ведь она не набивала! Она на самом деле не хотела, да и сейчас не хочет, просто, выбора нет.

Она побежала по коридору, испытывая на плечах неподъёмный груз, будто злой взгляд демона преследовал её даже на расстоянии, и никак от него не отделаться. Точно у нее на спине печать зверя — три его проклятые шестерки.

— Святые угодники, что же будет? — всхлипывала она, ворвавшись в кабинет.

Книга тут как тут, готова. Лежит на столе, открыта на нужной странице — ждёт.

«Другого выхода нет, ты же знаешь, — шепчет шустро. — Последний шанс. Через минуту станет поздно. Используй последнюю возможность. Исправь несправедливость!»

— Я… Я понимаю!

Кира Евгеньевна достала приготовленное, вложила в разворот. Ах, как страшно. Ах, как совестно. Ну почему? Почему у неё вечно всё наперекосяк?!

«Закончи ритуал. Читай. И всё образуется, вот увидишь! Будешь жить как в раю».

Ей почудилась усмешка в словах, но напряжение не дало размышлять здраво. Слишком много всего на неё навалилось. Кира опустила палец на буквы, вздохнула и решительно зачитала вслух:

Дидо рода Вышнего, яви из Ирия чадо,

Мороком кличу, Мороковой грамотой скрепляю,

Дары примеряю. Закланье верша.

Тяжко семя вызреваю, с чужбин созываю.

Сородичам за зависть, слава тебе, Боже неполной ночи,

Северной стороны, подветренной земли.

Колодезным хладом, кривым ухватом.

Сорок раз по сорок — имя твоё — ерь.

Морок, Морок, Морок.

Лютый мрачный зверь.

Не успела дочитать, как ледяная волна пробежала от темени к пяткам, словно вправду окатили водой из колодца. Кира сделала робкий шажок назад, и как-то так получилось — незаметно вышла из собственного тела. А вокруг, отовсюду — от стен, с потолка, с пола — поднялся отвратительный, самодовольный смех. Гомерический, мерзопакостный хохот, который вибрировал в воздухе, распространялся волнами, становясь громче. Неужели Мефистофель так быстро её нашёл и теперь потешается? Та Кира, которая осталась, развернулась к дверям, прижимая к груди чёрную книгу. А та Кира, что отступила и теперь почему-то чуть-чуть оторвалась от пола, догадалась: смеётся вовсе не Мефистофель. Более того, никакого Мефистофеля не было и нет — его Булгаков выдумал! А хохочет теперь настоящий демон, Тот-Кто-Там, то есть теперь здесь — в ней, в её бывшем теле, потому что оно уже не её.

Удивительно, но ей сделалось совсем не страшно. Напротив, пелена благостного успокоения приняла израненную, истерзанную страстями душу Киры Евгеньевны, пообещав долгожданное отречение от суеты. Её наконец-то отпустило всё что тревожило. Краем глаза заметила, как её тело выскочило из кабинета, продолжая дьявольски хохотать. Это больше не имело никакого значения. Мир стремительно делался светлее, краше и ярче, она подлетела к окну, взглянув будто впервые на ультрамариновое небо. Оказывается, ошибалась, заблуждалась, не замечала — там её дом, наверху, а в мире под ним — это всё временное испытание. Тут и был её персональный ад, а там — очищение, спокойствие, воздаяние.

— Что же ты наделала, дурочка! — раздался из-за спины растерянный голос.

Она оглянулась, а там обаятельный мужчина из кабинета директора, только теперь ставший ещё красивее, будто воссиял изнутри, и уже не такой наглый, скорее даже немного расстроенный. Неужели из-за нее?

— Ты ведь себя сгубила! Да к тому же явила в мир того, кто тысячи людей изведёт!

— Простите, — пожала плечами Кира. — Я не хотела.

Впрочем, чужие печали её тоже больше не касалось. Небо манило сильнее опостылевших глупостей. Там, в вышине, за золотистыми облаками, послышалась тоскливая песня, сразу вытеснившая из головы всё прочее — переживания, сомнения, беды, горести. Пела огромная птица, углядевшая Киру с небес. Грустная птица Сирин, чью песню нельзя не слушать, если ты умер. Песня лилась, слабо щекоча. Птица звала. Небо приглашало вернуться к нему, раскинув нежные материнские объятия от горизонта до горизонта. Пора. Пора в путь. И Кира Евгеньевна легко согласилась, полетела сквозь окошко, кроны тополей, шум города — наверх, даже ни разу не обернувшись.