Тайны отеля "Уайтвуд"

Титул

При непременном участии Анны Оуэн

Елене Литвиновой с благодарностью за неоценимую поддержку

Часть I. Постоянные клиенты

ПОСТОЯННЫЕ КЛИЕНТЫ

1. Отель

Если подниматься по Лавандовой улице от вокзала к церкви, где на площади каждый уик-энд устраивается ярмарка изысканных ремесел, то в тесноте террасной застройки, между магазином крафтового мыла и лавкой букиниста, встретится ничем не примечательное здание в четыре этажа. Само по себе оно служит образчиком громоздкого уродливого стиля, которым восхищаются туристы из стран, для которых сто миль — очень мало, а сто лет — ужасно долго. Иначе говоря, это типичный представитель доходных домов, расплодившихся в столице за последние двести лет, изначально построенный из желтого песчаника, но совершенно почерневший от смеси угольной копоти и кислого местного тумана. Слева и справа, стена к стене, его подпирают совершеннейшие близнецы, различить каковые меж собой можно лишь по номеру да вывеске заведения на первом этаже.

Вывеска нашего объекта гласит «Отель «Уайтвуд», и еще заслуживает внимания небольшая стрелка, указующая направление, с надписью «Бордель там». Видимо, таким нехитрым образом владелец отеля обеспечивает своим постояльцам относительный покой в этом бурном мире. Хотя бы по ночам.

А вот и сама владелица, мисс Уэйнрайт, Грейс Уэйнрайт, дама слегка за сорок, выглядящая на тридцать с небольшим, что, безусловно, радует ее, однако она не делает из этого фетиш. Никто в точности не знает, как именно она приобрела в собственность этот отель: купила, унаследовала или даже получила в качестве отступного. Однако не подлежит сомнению, что бизнес в ее руках если не процветает, то по крайней мере шествует размеренной поступью, счастливо избегая кризисов тощих лет и искушений лет тучных.

В прошлом у мисс Уэйнрайт, как она сама говорит, несколько прискорбных ошибок, но ни одной фатальной. Сама она несколько бледна и немного худа, излишне просто причесана, одета обычно в серое, коричневое или синее, сумочки у нее классические, а шляпки не запоминающиеся. Мисс Уэйнрайт никогда не дает повода усомниться в своем уме. Она не претендует зваться леди и не блистает в свете, не участвует в благотворительных мероприятиях, она не производит никакого шума и не выносит внимания к своей персоне. Ее отель пользуется репутацией «тихой гавани», и даже комиссар полиции Мерфи пару раз советовал его своим родственницам как «хорошее место». Бордель по соседству беспокоит мисс Уэйнрайт не больше, чем табачная лавка: музыка оттуда доносится из некоторого отдаления и составляет месту приятный колорит. Скандалы не доносятся вовсе. Что касается ее взгляда на жизнь, то, по мнению Грейс Уэйнрайт, все мы странствуем в едином житейском море и по возможности должны подчиняться единому Морскому кодексу. Без фанатизма.

На первом этаже отеля, как и следует ожидать, находится стойка регистрации. Счастливчиков, миновавших сей рубеж, ожидает гостиная, а за ней столовая, где подаются завтраки для всех и ужины для желающих. Время трапез установлено строгое, потому что так удобно мисс Грейс, и это не обсуждается, однако опоздавшему может быть предоставлен доступ в ночной буфет, если он согласен удовольствоваться тем, что там найдется, и если мисс Грейс окажется к нему благосклонна.

В цоколе расположены кухня, прачечная и склад. Грейс помогает подросток из пакистанской семьи, который в доме не ночует.

Второй и третий этажи она сдает. В отеле шесть номеров, пять из них обычно заняты.

Четвертый этаж закрыт. В одной из его комнат обитает сама Грейс, однако ее потребности невелики, а привычки таинственны. Проще говоря, это приватная зона, куда нет доступа праздным любопытствующим. Комиссар Мерфи, вероятно, мог бы войти туда, вооружившись ордером, но у него для этого нет ни повода, ни желания, ни интереса.

2. Девушка, у которой есть мечта

Все истории в отеле «Уайтвуд» начинаются одинаково: с того, что зазвенел колокольчик и распахнулась входная дверь. Отсюда, с порога, начинаются варианты. На пороге возникла высокая, коротко остриженная девушка с упрямым лицом и огромным чемоданом. Плащ ее блестел от дождя, вокруг ботинок натекло. Судя по тому, как она запыхалась, чемодан этот она тащила по улице вверх от самого вокзала, что также подтверждало догадку об упрямстве.

— Здравствуйте, мэм, — сказала барышня низким голосом, над которым явно работали, чтобы сделать его похожим на мужской. — Не найдется ли у вас для меня небольшой комнаты?

Грейс привычно раскрыла перед собой регистрационную книгу и обмакнула перо в чернила.

— Место есть, — сказала она. — Вас ведь предупредили, что у меня все скромно?

Гостья кивнула, не слишком тратя усилия на этикет.

— Надолго вы хотите остановиться?

— Если все пойдет как надо, бессрочно. Это возможно?

— Это было бы замечательно, — меланхолично ответила хозяйка. — Вас затруднит внести плату за месяц вперед? Если все пойдет хуже некуда, я верну вам остаток.

Девица нехотя ухмыльнулась, но тут же явно пожалела об этом. Юмор не входил в избранный ею стиль.

— Я заплачу, — сказала она.

— Ваше имя? — Грейс занесла перо.

— Тони Дюнуа.

— Антония?

— Антиноя, — непередаваемая гримаса исказила лицо девушки.

— Чем вы планируете заниматься?

Пауза.

— Мэм, этот вопрос задается также мужчинам и супружеским парам, или права на приватность личной жизни не имеют только одинокие молодые леди? Я оценила указатель на вашей входной двери.

Ого. А она леди.

— Вы правы, — ответила Грейс. — Комиссар Мерфи определено заинтересован в том, чтобы иметь информацию о способе существования одиноких молодых леди в округе, за который он в ответе. А я, как вы понимаете, заинтересована в сохранении доброго отношения комиссара Мерфи.

— Тогда запишите меня как Тони Дюнуа, — хищно усмехнулась девица, — и сим заткнем бездну любопытства комиссара Мерфи. Идет?

— Как насчет бездны моего любопытства? Если особенности вашего существования создадут неудобства мне или остальным моим гостям, я хотела бы по крайней мере быть предупрежденной заранее.

— Что, шлюха по умолчанию?

— Вы можете оказаться даже частным детективом, мисс Дюнуа, мои причины просить ясности остаются прежними. Хотя вы, разумеется, не обязаны говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды.

Брови напористой девицы скакнули вверх, явно против ее воли. Настолько крутой она себя не представляла. И лгать она не станет. Такие никогда не лгут, ложь оскорбляет их достоинство. Вот чего таким не занимать, так это достоинства.

— Я собираюсь учиться в Медицинской Академии, — призналась она. — Благословения семьи у меня нет, но, к счастью, есть небольшие деньги, и я рассчитываю на стипендию.

— О! — Грейс подняла брови. — Не думала, что они принимают женщин.

— Без энтузиазма. Но я сдала экзамен и намерена двигаться дальше. Мне недостаточно остаться квалифицированной медицинской сестрой, молча подающей хирургу его инструменты, и, если повезет, вышедшей замуж за своего шефа. Я сама хочу стать специалистом в торакальной или абдоминальной хирургии. Доктор Дюнуа. Профессор Дюнуа.

— Вам придется очень нелегко. Но, думаю, это вы знаете и без меня. Мужчины и между собой-то едва делят землю, но против конкурентки они сплотятся. Причем чем значительнее светило, чем выше профессиональный авторитет... словом, не будет разницы. Вы будете жить в аду. Вам придется не просто стать лучшей, вам придется быть лучшей постоянно, во всем, на каждом шагу. И это вам тоже будут ставить в вину. Представьте, как вас станут ненавидеть. Стоит вам только открыть рот, так вас станут ненавидеть и за это. Любая ваша ошибка, каковая была бы ошибкой для мужчины, станет свидетельством вашей профессиональной несостоятельности. Это на всю жизнь, будь вы доктор Дюнуа, профессор Дюнуа, академик Дюнуа... Притом вы не всегда останетесь молоды, сильны и здоровы, чтобы продолжать сражаться.

— Иллюзий у меня нет. Я не боюсь работы в анатомическом театре: это совершенно естественная часть профессии. Я не боюсь оскорблений и подлостей от коллег, хотя не могу сказать, что они оставляют меня равнодушной. Они не станут говорить о моих достижениях, сколь бы значительны они ни были, они станут говорить о моей... — она употребила латинский медицинский термин, — даже если ни один из них ее не видел. Причем высшие от низших отличаются только в том, что за собственное измышление, высказанное вслух, низший хотя бы отвечает перед своей совестью. Хотя какая у них совесть... Пошлости же высших тиражируются ничтоже сумняшеся, как истина, ниспосланная сверху и высеченная на скрижали. Страшнее всего... — она помедлила, — понимать, что человек у тебя под ножом может в любую секунду умереть как по твоей вине, так и по обстоятельствам, которые выше тебя и выше всего, что ты можешь им противопоставить. И все-таки продолжать делать то, что ты считаешь нужным, во спасение его жизни. Вот с этим у меня хуже всего. Мэм, вы говорите так, словно разделяете мои чувства, сегодняшние и будущие. Должна ли я решить, что вы предостерегаете меня от вступления в битву, которую сами вы проиграли и отступили с потерями в область, которая не простреливается, или вы имеете какую-то другую цель?

— Я, собственно, только хотела сказать, что если ввиду всех этих неизбежных обид и разочарований вы отравитесь газом, вскроете себе вены одним из этих ваших узких медицинских ножей или сотворите еще что-нибудь, что там сейчас в моде у юных дев, это будет крайне дурная идея, и я это категорически не приветствую. В подобном случае я вас откачаю и немедленно откажу вам от дома. Идет?

— Сказать по правде, я всегда мечтала, что меня сожгут как ведьму по приговору суда, все остальное выглядит так мелочно. Я не доставлю вам особых хлопот: днем я буду на занятиях, внутренности в банках обещаю в отель не проносить даже тайком, правила профессиональной гигиены я знаю и чту, так что и опасность заразы обещаю свести к минимуму. К ночи же я буду настолько уставшей, что ничего, кроме одинокой постели, мне уже будет не нужно. Даже тишина не имеет значения. Давайте ключ.

Она поставила роспись в книге мисс Уэйнрайт, и та протянула ей ключ.

— Номер «бис» на третьем этаже. Я поселила бы вас ниже, — Грейс указала глазами на чемодан, — но на втором этаже у меня живет пожилая пара, для них каждый лишний пролет — лишнее испытание, а гулять они ходят каждый день. Кроме вас на третьем проживают двое одиноких мужчин, и хотя один из них, я подозреваю, пьет, в целом хлопот до сих пор не представляли. Если что — жалуйтесь. Шафи поможет отнести вещи, — она протянула руку, чтобы позвать помощника, но Тони остановила ее протестующим жестом.

— Если я не могу занести собственный чемодан на этаж, лучше мне остаться у подножья этой лестницы, — многозначительно заявила она.

3. Пара, отказавшаяся от рая

Столовая в отеле «Уайтвуд» как будто заблудилась в веках. Входя в этот полутемный зал с длинным столом, легко забыть, что за окном пар движет машины, в лампах горит электричество, а гигантские корабли пересекают Атлантику. Зал заставляет воскрешать в памяти эпоху громадных каминов и собак, снующих между пирующими, кабаньих голов под закопченными потолками и отзвуков буйных пиршеств. Сходство подчеркивается тем, что во главе стола стоит высокий стул для мисс Уэйнрайт, откуда та возглавляет трапезы, выносит вердикты и служит судией раздорам.

Не то чтобы в отеле «Уэйнрайт» было густо с раздорами. За трапезой встречались те постояльцы, у кого не было дел в назначенное время, и трапеза никого не ждала. Выбор блюд также не был богат. Овсянка для леди и сосиски с яичницей для джентльменов. Чай и кофе. В последнее время Грейс сделала уступку континентальным вкусам и добавила булочки, но Шафи только осваивал это искусство и совершенства пока не достиг. Булочки не пользовались спросом.

Мисс Дюнуа спустилась к завтраку, когда за столом уже были люди. Грейс представила ее пожилой супружеской паре с второго этажа, и через минуту студентка уже была в курсе, что Джордж и Молли Робинс сдали в аренду свой «премиленький деревенский домик, весь в плетистых розах, и, знаете, герань на каждом подоконнике» и переехали пожить в столицу, где «каждый перекресток упомянут в какой-нибудь книге, и в каждом доме жил великий человек». Маленькая пухленькая Молли накладывала себе овсянку с энтузиазмом, который просто не мог быть искренним, и безмятежно царила за столом, где прочие постояльцы пребывали в привычном состоянии раздражения и уныния. Роль Джорджа, по-видимому, сводилась к тому, чтобы выражать согласие с каждым словом жены, чему он не противился, и что составляло секрет этого счастливого брака. Правда, Тони отметила полный сожаления взгляд, который он кинул в сторону сосисок, но тарелку овсянки из рук жены принял с видом человека, познавшего дао. Или с лицом Сократа: будучи приверженницей естественных наук, Тони Дюнуа пренебрегала классическим образованием. Еще более пухленький, чем супруга, Джордж также был выдержан в стиле «деревенский сквайр», в вязаном кардигане вместо сюртука, и в рубашке без галстука. Для полного попадания в образ не хватало только утреннего новостного листка, но Тони была уверена, что после завтрака в гостиной он непременно появится.

По всей видимости, их действительность не была настолько радужной: Тони не знала ни одного пенсионера, который по собственной воле отказался бы от своего дома с садом. Ренты, видимо, хватало на оплату скромного пансиона и, худо-бедно, на жизнь, все остальное представлялось умелым покер-фейсом. Кто его знает, может и домик этот существовал только как общая их розовая мечта в геранях и розах, от которой они отказались, жаждая более интересной столичной жизни. И хотя Тони не отличалась особенной вежливостью в отношении тетушек, пока в чете Робинсов ничто не задело ее настолько, чтобы это как-то проявилось. Правда, она от всей души ненавидела, когда ее называли «милочка». В доме ее матери так обращались к горничным.

Как пример умопомрачительной городской экзотики Молли упомянула «бордель, который дальше»: мол, для них с мужем это было настолько невероятное явление, «вроде синематографа», что она даже хотела, чтобы Джордж туда сходил и рассказал ей, как там все устроено. Судя по тому, как флегматично была принята эта шутка, она заросла бородой до самых подмышек.

— Вы очень мудро поступили, дорогая, — сказала она Тони. — Вы войдете в круг ученых молодых людей, будете ежедневно общаться с умными мужчинами и наверняка выйдете замуж за доктора. Это очень хорошая партия. Только смотрите внимательно, ни за что не отдавайте свою руку пьющему. Пьющий зря потратит все ваше общее будущее.

— Слушая вас, миссис Робинс... хорошо, спасибо, Молли... мне кажется, я будто и не уезжала из дома. Вы говорите в точности как моя матушка.

Грейс во главе стола приподняла брови: она одна тут поняла, цену этому кислому сарказму.

4. Пианистка из Европы и дочь её Иезавель

Напротив Робинсов, по правую руку от Грейс, сидела довольно молодая еще женщина с милым личиком, которое она нехитрыми уловками старалась сделать красивым. В юности ей это, видимо, удавалось. У нее были хорошие волосы, волнистые и пышные, но тусклые и как будто припыленные, тщательно уложенные, несмотря на раннее время. Она и сама казалась припыленной, хотя и была одета с тщательностью хорошей гувернантки и так же старательно улыбалась на все стороны, словно пыталась убедить мир быть с нею подобрее.

Рядом с нею завтракала девочка, дочь — лет двенадцати, черноволосая, бледная и одетая в черное платье, похожее на гимназическое. Вопреки всем правилам хорошего тона девочка уткнулась носом в книгу и как будто вовсе не замечала, что у нее в тарелке. От них не исходило ни звука, пока мать с неожиданной резкостью и даже злобой не шлепнула дочь по руке, когда та потянулась за второй булочкой.

— Все равно их никто не ест! — обиженно заявила девочка.

Мать изобразила рукой несколько быстрых жестов, и девочка скривилась.

— Мама просит извинить меня за дурные манеры, — сказала она голосом, полным презрения к жизни, — и желает представиться мисс Дюнуа. Ее зовут Гутрун, она пианистка и выступает с концертами. Выступала, — поправилась она, и в голосе прозвучали мстительные нотки. — Теперь она преподает музыку, дает частные уроки, пользуясь славой своего имени. — Невозможно выразить, сколько яда было в этих словах. — Мы приехали из Швеции, и мама не говорит по-английски. Она вообще не говорит. Все, что она хочет сказать миру, она говорит через музыку или через меня. Меня зовут Иезавель, и я объясняю ее ученикам, что именно они делают неправильно, и почему она ими недовольна.

Тони показалось, будто она смотрится в зеркало. Гадкое дитя пользуется тем, что мать может призвать ее к ответу лишь гримасами и побоями. Ну если никто не видит, разумеется.

Тем временем к столу подошли двое ее соседей по этажу и молча заняли последние свободные места. Оба мужчины в возрасте от тридцати до сорока, оба отдали предпочтение сосискам. Рядом с Тони оказался более молодой, худой и молчаливый, которого Молли Робинс представила как Лео. Гутрун улыбнулась ему, но, кажется, зря. Напротив опустил свое бренное тело тот, который, по словам Грейс «видимо, пил». Он был при галстуке, но его сорочка казалась несвежей, а лицо утомленным и отекшим, и выражало усталость и презрение. Если Тони время от времени хотелось убить всех мужчин, то этот, судя по всему, мечтал уничтожить все человечество. Звали его Виктор Тодд.

— Вы в самом деле француженка? — пристала к ней Иезавель. — А скажите что-нибудь по-французски.

— Petit, tuperds tontemps1, — ответила ей Тони, сопроводив реплику милой улыбкой.

Девочка выдала преувеличенно восхищенное «о!», но спокойствия за столом хватило ненадолго.

— А почему закрыт четвертый этаж? — привязалась она к Грейс. — Вы живете там одна? Какие вы храните тайны?

Мать закрыла лицо ладонью в тщетной попытке не видеть происходящего. Она пылала от стыда.

—Да как тебе сказать, — ответила хозяйка. — Там полно духов любопытных девочек, а их мертвые тела я складываю в одной запертой комнате. И это вовсе не секрет.

Лицо Гутрун выразило скандализированный ужас, лицо Иезавель стало таким, словно она замерла на пороге исполнения мечты.

— Это правда? — спросила она с благоговением.

— Чтобы это выяснить, ты можешь пойти и проверить. В конце концов, одной мертвой девочкой больше...

— Вам, мадам, стоило бы вместо... что она там читает?.. Мистера Эдгара По?.. давать своей дочери сказки господина Перро, — сказал Виктор. — Тогда бы вы обе знали историю о Синей Бороде.

Гутрун в ответ выдала очередную жалкую улыбку: давать матери публичные советы насчет воспитания дочери было несомненным и вполне осознанным хамством, которому ей нечего было противопоставить. Как, впрочем, любому хамству мира.

— Жиля де Рэ оклеветали, — звонко и крайне неожиданно заявила Тони. — Его осудили и сожгли по ложным обвинениям, потому что он слишком много сказал насчет короля Карла, когда тот предал Орлеанскую Деву.

— Король Карл? — переспросил Лео. — Это которому голову отрубили, или другой, настолько веселый, что через пару лет стране пришлось звать на престол другую династию? Давно это было.

— Это другие Карлы, французские, — просветил его Джордж Робинс, — их там штук десять, и они были еще давнее. Этот, кажется, седьмой.

Лео сокрушенно покачал головой:

— Мне не хватает образования. Я-то решил, что не доучился до следующих Карлов.

— Не парьтесь, дружище, они уже никому не интересны.

— Благородные рыцари, кто сражался под ее знаменем, молили короля выкупить ее из плена и готовы были внести свою лепту, однако король не хотел быть обязанным женщине, простолюдинке и святой. Его роль была слишком мала рядом с ее сияющей славой. Он не простил.

— И это все, что следует знать о Франции и французах, друг мой Лео, — Виктор поднял вверх указующий перст, и желание Тони Дюнуа хотя бы первый день вести себя ниже травы улетучилось, потому что она не могла не ввязаться в бой, когда бросали вызов всему, что она есть.

— Мой предок бился с Девой бок о бок, считал себя обязанным ей за свои победы, он бы умер за нее!

— Так что ж не умер? — риторически вопросил Виктор. — Или ему хватило того, что умер Жиль де Рэ? Вы что же, из тех самых Дюнуа? Тогда я понял, под кого вы косите. Не советую, экзальтированные девицы нынче вызывают только смех и сдуваются очень быстро, если комментировать их порывы на физиологическом уровне. Доктор Фрейд ваш тип подробно описал, почитайте.

— Я читала труды доктора Фрейда, в отличие от вас, полагаю, ведь вы наверняка знакомы только с несколькими базовыми принципами. Признаю, теория доктора Фрейда весьма популярна, но лишь в силу того, что изложена языком, понятным дилетанту, и весьма оскорбительна, словом, выполнена в духе желтой прессы, а желтая пресса весьма популярна у дилетантов. Гыгычущий дебил с парой штампов, дающих ему иллюзию, что он овладел всей мудростью мира, поднимет на смех что угодно! — парировала Тони. — Это такая порода, жаждущая безопасности и полагающая, что обрела ее. На физиологическом уровне не трудитесь, я медичка и владею темой лучше вас, я в состоянии обернуть против вас это оружие и, будьте уверены, это тоже смешно. Те, кто предал и казнил Жанну, наверное, смеялись. Под соусом из насмешек проходит любая подлость.

— Так вот о подлости. Франция женственная страна, а слабость рождает эту, как вы изволили выразиться, подлость.

— Скажите это Бертрану Дюгеклену и Жану Дюнуа!

— Сказано уже много раз, при Креси и при Пуатье, и при Азенкуре принцем Хэлом.

— Ну под Орлеаном вам хорошо ответили.

— Да, о чем я и говорю, женщины в вашей стране сильнее мужчин. А сами-то вы почему здесь, а не в Сорбонне? Дайте догадаюсь: сто лет назад предки-герои сделали разумный выбор между гильотиной и эмиграцией.

За столом назревала Столетняя война, но Грейс сказала «брэк!» и ударила вилкой по стакану. Тодд посмотрел в ее сторону недовольно, но, видимо, не чувствовал себя способным биться в одиночку со всеми, а потому промолчал. Инцидент казался исчерпанным. Они с Тони Дюнуа возненавидели друг друга.

После завтрака Гутрун поспешно удалилась в свои комнаты: ей надо было готовиться к уроку. Виктор также покинул общество, вызывавшее его недовольство. Молли и Джордж Робинсы неспешно переместились в гостиную, супруг завладел вожделенным новостным листком и весь погрузился в события минувшего дня, Молли пригласила Тони посидеть рядом с ней минутку.

— Он опасный и неприятный тип, этот Тодд, — сказала она шепотом. — У него очень дурная репутация, а характер того хуже. Вы знаете, чем он занимается? Он карточный шулер. У него есть деньги, но это единственный приличный отель, где его терпят, и никто по своей воле не желает с ним общаться. Грейс это знает и держит его в узде, и он тоже знает, что в другом месте он покатится вниз быстрее, чем сам это осознает. А что вы скажете насчет второго? Чем, по-вашему, занимается Лео?

— У меня было мало времени, чтобы к нему присмотреться, — честно ответила Тони, умолчав о том, что в принципе не имела привычки присматриваться к мужчинам. — А что с ним не так?

— А то, что никто этого не знает, даже Грейс. Он не джентльмен, это очевидно, он не скрывает, что у него нет образования. Он не ремесленник и не клерк: у него чистые руки, и он не ходит на работу каждый день. Однако у него есть деньги, чтобы здесь жить.

— Может, он творческий человек?

— Без образования? — удивилась Молли. — Даже если допустить, что новые времена породили новые нравы... он не художник, потому что от него не пахнет. Признать, что он поэт или прозаик, я не могу, ибо не верю в то, что можно прожить на гонорары, не имея даже базовых представлений о мировой истории, например. Для такого рода деятельности нужен багаж знаний и жизненный опыт. Властитель дум обязан иметь хоть что-то за душой, если я что-то понимаю.

— Право, — нерешительно сказала Тони, потому что впервые вела себя настолько предосудительно по-женски, — я заметила, что Гутрун...

— Ах, весь дом знает про Гутрун. К счастью, здесь нет женщин, чтобы про нее злословить... мы же не злословим, правда? А с Тоддом никто из нас не станет разговаривать в принципе, а не только из нежелания тревожить ее репутацию. И если бы у нее что-то получилось, об этом тоже знал бы весь дом. Во-первых, потому, что лицо этой бедняжки — открытая книга, ну и во-вторых, ее несносный ребенок не упустил бы случая насолить матери.

— Лео получает письма?

— Нет! — Молли развеселилась, словно наконец нашла партнера в занимательной игре. — Но он уходит из дому в любое время, никакой закономерности в его отлучках нет, и я сама слышала, как он просил у Грейс свой ключ от черного хода, чтобы не беспокоить остальных постояльцев, если вернется после полуночи. Она, кстати, ему отказала под тем предлогом, что он ничего не объяснил. А он, между прочим, так никого и не беспокоит: просто слоняется где-то до утра, и тогда возвращается, когда на кухню приходит Шафи.

— Может, он э-э-э... частный детектив?

— Но к нему никто не ходит! Будь он детектив, у него должна быть контора, где он встречается с клиентами. Даже у этой беспорядочной профессии есть свои непреложные правила. Словом, если вдруг вам что-то придет в голову на его счет, не пожалейте со мной поделиться!

— А вам не приходило в голову, что он просто ничтожество, проживающее наследство и сводящее потребности к минимуму, только чтобы не оказаться перед фактом, когда необходимо что-то предпринять?

— Но, дорогая, это было бы так неинтересно! Ах, если бы мне выдался шанс хоть глазком взглянуть на его комнату, я, вероятно, получила бы пищу для более фундаментальных предположений. Дорогая, а если вы?..

Тони не дала старой леди ни шанса закончить это в высшей степени провокационное и где-то даже неприличное предложение и поспешила ретироваться.

Однако на лестнице, стоя пролетом ниже, она застала очередную бурную сцену. Там были Грейс Уэйнрайт и Иезавель, которой Грейс явно только что предложила неучтенную булочку помимо материнских глаз.

— Вы желаете меня подкупить, чтобы получить доступ к скверным тайнам моей матери? — дискант Иезавель был настолько пронзительным, что оставалось диву даваться, как это дитя существует в мире музыки, и она все еще была обижена на Грейс из-за разводки по Синей Бороде.

— У твоей матери нет скверных тайн, — отвечала Грейс, голос которой был каким-то непривычно уставшим. — Может, она считает таковой тайной тебя, но моего воображения хватает, чтобы увидеть тут повесть об обманутом доверии и циничном расчете на то, что «все равно она никому не скажет». Это не ее вина.

— Моя мать не слишком умна, — угрюмо выговорила Иезавель.

— Это не грех. Она выживает, как может, а без тебя справлялась бы и того хуже: кто бы иначе переводил ее ученикам язык жестов, когда они пришли учиться только языку музыки?

— Да, без меня она бы совсем загнулась, только признавать это она не хочет. Все еще живет в мечтах, где она концертирует, а ей аплодируют. Между прочим, я умею сыграть так, чтобы она осталась довольна: по крайней мере, я показываю этим ее... ученикам, что они сделали не так, и как правильно. И что я с того имею? Мне никто не аплодирует. Мне даже тренироваться негде. Мэм, за эту несчастную булочку вы хотите получить доступ к моим тайнам?

— А у тебя есть тайны?

Многозначительность, с которой Иезавель пожала плечами, была увидена Тони очами сердца.

— Они меня не интересуют, — жестоко сказала Грейс. — Разве что ты тайком от матери убиваешь котят. И если однажды я узнаю, что это правда, я вышвырну из дома вас обеих, даже если бы твоя мать плакала золотыми слезами.

— Котят? — огорошено выдавила Иезавель. На взгляд Тони Дюнуа Грейс великолепно владела тактикой возвратного шока. — Как можно... котят! Котята — они же земное воплощение ангелов. Кто котика обидит, тому семь лет удачи не видать. Я бы по одной земле с таким человеком ходить не стала.

— Тогда пошли, — сказала Грейс. — Я покажу тебе запертую комнату, и тебе ничего за это не будет.

И Тони, неслышно ступая, последовала за ними, потому что всех женщин от начала времен влечет очарование запретного плода и запертой шкатулки, однако спустя несколько шагов выдохнула и свернула на свой третий этаж. Она не желала уподобляться Молли Робинс в ее неуемном любопытстве и не желала обременять свою совесть чужими тайнами.

А Грейс Уэйнрайт и ребенок по имени Иезавель стояли на пороге комнаты, закрытой много лет: Иезавель, причем, стояла с таким видом, словно готова была умереть, едва ступив через порог, и прижимала к груди «Падение дома Эшеров». А в комнате стоял одинокий рояль, который тоже ждал много лет, уместный на этом этаже ровно слон на чердаке.

— Когда-то он стоял в гостиной, но перебирался все выше, когда я освобождала комнаты под отель. Если твоя мать сможет заплатить настройщику, вы сможете музицировать в утренние часы, когда никому не помешаете. И если у твоей матери есть ученики, которых ей удобнее принимать на своей территории... или такие, кто может позволить себе уроки, но не инструмент... в общем, мы договоримся.

— О мэм... — выдохнула Иезавель. — Вы... вы сущий котенок!

1 Дитя, ты зря тратишь время. (фр.)

5. Человек, который не любит говорить о своей работе

Все пошло не так, когда оказалось, что он их неправильно посчитал. Он не учел племянника, который сопровождал Гормана на этом выходе, и того, что у племянника тоже есть ствол. То есть стволов у них вышло больше, чем у него пуль, и когда одна впилась ему в подреберье, он подумал только, что напортачил, и что рано или поздно это должно было случиться, и он наказан.

Приказы Гормана исполнялись молниеносно: подогнали дроги, куда упаковали его мертвых людей. Племянник ногой перевернул Лео, валявшегося на мостовой в луже собственной крови. Племянник прибыл из провинции и рассчитывал получить при дяде место начальника охраны.

— Этого тоже подберите, — распорядился дядя. — Надо бы разговорить его, чтобы узнать, на кого он работает.

— Он может и не знать. Это его страховка: заказы он получает по почте на адрес какого-нибудь паба, на фальшивое имя. Никто никого не знает, это удобно. Профессионал.

— Да он, похоже, помер.

— Нет, негоже оставлять следы, это наведет на лишние хлопоты комиссара Мерфи. Грузите его к остальным, свалим всех на ледник, а завтра я договорюсь с катером и — обычным способом. Пообтешешься, привыкнешь. Тут все дело в связях.

Дальше у Лео случился провал в сознании и, соответственно, в памяти. Очнулся он от холода, в крохотное окно под потолком сочился по капле лунный свет. Холод притупил боль, и когда он огляделся, соседство ему не понравилось. Он вспомнил разговор про завтрашний катер и решил выбираться.

Если бы он задумался, у него наверняка ничего бы не вышло. Лучше всего получалось, когда он отпускал свое подсознание на волю, и оно обычно его выручало. Он не знал, где находится, и побрел наугад, как на запах, его мозг при этом не работал. И вышел на Лавандовую улицу, когда даже в борделе уже было тихо. Он зажимал рану рукой, рассчитывал на то, что крови в нем хватит, и еще — что сойдет за пьяного, если что.

И вот он отель, к которому его прибило, как труп к берегу, а ключа у него нет.

Пришлось разбить окно в цоколе. Где-то в кухне должны быть полотенца и бренди, но там было темно, хоть глаз выколи, и он что-то уронил и упал сам, споткнувшись о ножку стола и больно ударившись об его угол. Боль стала нестерпимой, он задыхался в ней, лежа на полу, а потом над ним возникло лицо ангела. Ангел держал в одной руке лампу, в другой — револьвер, и подозрительно смахивал на Грейс Уэйнрайт.

— Лежите смирно и не двигайтесь! — велела она, и это было разумно. — Я сейчас же пошлю за врачом.

— Не-е-ет. Не надо врача.

— То есть как это не надо? Вы бредите? Вы мою кухню в филиал бойни превратили и предлагаете мне справляться с этим в одиночку? Вас пытались убить...

— Грейс, вы не поняли. Это я... убил. Я убиваю людей. Если вы найдете мне врача, он по правилам обязан сообщить, и, если мне повезет, я сдохну до приезда санитарной кареты... которая отвезет меня прямиком в тюрьму.

— То есть вам больше нравится сдохнуть под столом в моей кухне, чем на честно заработанной виселице? А я потом должна объясняться с комиссаром Мерфи. Спасибо, Лео, отлично придумано. А. Придумано. Лежите смирно, я сейчас.

— Будто у меня выбор есть, — пробурчал Лео ей вслед.

У Тони Дюнуа выдался один из худших дней. Вернувшись поздно, она рухнула на кровать и во сне резала на анатомическом столе особо мерзкого коллегу, который гнусно при этом усмехался и отпускал плоские шуточки. Тони оставила его распластанным и отошла глотнуть чего-нибудь покрепче, и в этот момент грохот в дверь прервал ее сладкие грезы.

— Что случилось? Пожар?

На пороге стояла Грейс Уэйнрайт в халате поверх ночной сорочки. И то, и другое было испачкано кровью.

— Тони, у нас есть незабываемый шанс потренировать вашу фобию насчет пациента, который, возможно, умрет под ножом. Берите ваши инструменты, спускайтесь в кухню. Накиньте халат, я вам его потом постираю: я вас умоляю, не тратьте время, от вас зависит жизнь человека.

Тони жалобно выругалась. Нельзя же вот так сразу.

Глаза ее расширились, когда она увидела Лео, мелькнула мысль, что лучше бы он был уже мертв, тогда бы не...

— Это вы в него выстрелили, Грейс?

— Ах если бы. Ну, если выживет, может, я его сама убью. Давайте положим его на стол. Нет, Лео, не дергайтесь, мы справимся, вы худой. Представьте, Тони, что было бы, будь это мистер Робинс...

— Я не представляю мистера Робинса с пулей в брюхе! Разве кролики нынче отстреливаются?

— А зря. У деревенских сквайров бывает очень интересная жизнь! Вот так удобно? Вам самой было бы несподручно оперировать его под столом.

— Оперировать?! Я думала, я должна помочь ему продержаться до приезда врача... Грейс, я не имею права оперировать!

— Тут никто никаких прав не имеет. Вы не имеете права оперировать, я не имею права молчать, этот... как оказалось, вообще никаких гражданских прав не имеет. А что вам за это сделают? Лишат лицензии? Так у вас ее нет.

— И вашими стараниями никогда не будет! Ну что ж, — мстительно вздохнула Тони, ненавидя весь мир, — по крайней мере, мне не придется отвечать, если он у меня помрет. Грейс, у вас лауданума в хозяйстве не найдется?

— Отчего ж не найтись, полезная вещь.

6. Интермеццо у постели раненого героя

Лео болел как животное: лежал неподвижно, молча, и кормить его, когда Тони разрешила есть, приходилось через силу, уговаривая на каждую ложку бульона или пюре, настолько экономно он расходовал силы. К вечеру второго дня незадачливой докторше пришлось признать, что больной, скорее всего, не умрет.

— И нам не придется придумывать, как избавиться от трупа! — жизнерадостно заявила Грейс.

Обе они старались, чтобы инцидент не просочился за пределы узкого круга посвященных, что было довольно затруднительно, учитывая, что они не могли оставить его в кухне, а поднять его на третий этаж было примерно так же легко, как концертный рояль, учитывая все же, что рояль таскали грузчики.

Перевязки он также переносил без звука, лучше всех понимая необходимость блюсти секретность. Тони, не дававшая себе труда скрывать дурной характер, внезапно обнаружила, что ей не так уж хочется этот характер проявлять. Они с Грейс выработали общую версию, которую и озвучили Молли Робинс: у Лео сдвинулся камень в почках, ему необходимо лежать, и больше ему ничем нельзя помочь. Нет, их двоих там больше, чем достаточно, помощь миссис Робинс не нужна, хотя они благодарны ей за предложение. Он испытывает сильные боли, и ему трудно переносить присутствие даже такой прекраснодушной особы, как Молли.

— А между тем, в пабах болтают, будто кто-то разнес в клочья банду Гормана, и едва не добрался до него самого, — заметил в гостиной Виктор Тодд. — Джордж, в газетах есть что-нибудь об этом деле? Полиция комментирует?

— Когда это полиция комментировала дела мафии? — фыркнул Джордж. — Довольствуйтесь версией паба, она будет вернее, чем официальная версия, если официальная версия вообще дойдет до газет. Как по мне, лучше спросить у Грейс, она ведь в добрых отношениях с комиссаром и могла бы порасспросить его о неофициальной версии.

— Спасибо за доверие, — сухо отозвалась Грейс, — но вы переоцениваете доверительность нашего общения с комиссаром.

— Виктор, дорогой, не могли бы вы выражаться яснее? — капризно сказала Молли. — Вот как перевести на нормальный язык это ваше «разнес в клочья»?

— Убил в перестрелке несколько «шестерок»... ах, простите, мэм, незначительных членов банды, состоявших в охране босса, и как в воду канул. Горман разыскивает его... разумеется, неофициально. Причем, что самое интересное, люди Гормана клянутся, что они его убили! Да, Джордж, думаю, что и неофициальной версии у полиции тоже нет. Полиция не суется в дела мафии. Горман обычно справляется сам. Уж и не знаю, чего ему хочется больше: порезать его на куски или взять на работу. Но если не согласится, тогда, конечно, на куски.

— Лео, — решительно сказала Грейс в свое следующее посещение больного, — я должна поговорить с вами о вашей работе!

Тот застонал и попытался отвернуться к стене.

— Только не о работе!

— Нет, ну как вы это себе представляете: иметь такую работу и не поговорить? Это решительно невозможно. Как вы вообще в такое ввязались, вы ж человек вроде неплохой!

Лео тяжко вздохнул, но Грейс хранила выражение Немезиды и Конституции в одном лице.

— Любите Диккенса, мэм?

— Ненавижу!

— Тогда вам не понравится моя история. Меня самого от нее тошнит. Из приюта меня отдали в семью пекаря, учиться профессии, полезной для общества.

— Постойте, Лео, вы что... пекарь?! Вы умеете печь булочки?

— До этого не дошло. Таких, как я, у него было четырнадцать, и, разумеется, это была не семья, а чертово рабство на чертовых галерах. Нас били смертным боем, но это бы ладно, всякий скажет, что ремесло вгоняется в задние ворота, и это нормально. Но когда старший подмастерье решил, что может получить с меня что-то еще, на что я не был согласен, я дал сдачи и...

— И он умер?

— И я обрадовался тому, как это оказалось просто. Я думал, меня за это убьют. Но пришел человек, который забрал меня, и сказал, что у меня к этому делу талант. Меня обучили, объяснили правила, дали нужные связи. Научили, как искать клиентов, и как сделать, чтобы они находили меня. Я довольно высокооплачиваемый специалист. Вроде инженера. Убивать людей у меня получается куда лучше, чем печь булочки. Возможно, просто больше практики. Там было не лучше, чем у пекаря, но когда я делал этот выбор, я думал, что хороших людей в мире просто не осталось.

— То есть вы работаете на кого-то?

— Я работаю на себя. Те, кто хотел меня подчинить...

— Умерли?

На это он не ответил.

— Я благодарен, что вы не оставили меня под столом дожидаться тюремной кареты. Я съеду, как только смогу встать. У меня будут некоторые трудности с оплатой, потому что я не выполнил работу... и не умер, и мне не заплатят. Если вы согласитесь предоставить мне небольшую отсрочку...

— Это все вздор, Лео, не отмахивайтесь от меня вздором. Скажите, в этой вашей работе у вас есть правила? Или вам все равно?

— Не обманывайте себя, мэм. Я не благородный мститель, я обычное уголовное чмо, которое берется за любую работу. Меня точно так же мог нанять сам Горман.

— Но есть что-то, чего бы вы делать не стали?

— Ну... я не работаю в доме, когда там присутствуют дети. Не думаю, что это поможет мне в суде.

— Женщины? Старики?

— Грейс, мои... клиенты — люди, в основном, известные. То есть я обычно знаю, что они делают, и за что им кто-то не желает добра. Что же до женщин, то спросите у мисс Дюнуа, что она думает насчет равенства полов.

— О, равенство полов... Я и сама имею мнение на этот счет. Рассказать, как я получила этот отель? Меня использовали, как шлюху, и оценили, как шлюху, и я повела себя, как шлюха, потому что если бы я осталась упирать на свою порядочность, ко мне пришел бы кто-то вроде вас, Лео, а потом мое выловленное из канала тело препарировал бы в анатомическом театре кто-то вроде мисс Дюнуа. Этот отель все же обошелся им дороже, чем, смею думать, ваши услуги.

— А вы высоко залетали, Грейс.

Шторы были задернуты, над городом в мареве дневного зноя садилось солнце.

— Откройте мне окно, — попросил Лео.

— Решили утечь ночью? И это после того, как притащились сюда умирать, света белого не видя?

— Была ночь, — скрупулезно уточнил больной. — Конечно, я не видел белого света. Если бы я хотел, а главное — мог встать, я и сам бы его открыл. Нет, Грейс, мне просто осточертело валяться в запахах собственного тела.

— В самом деле, — Грейс посмотрела на его белый профиль и провела рукой по щеке, пробитой жесткой колючей щетиной. — Вам определенно следует начать приводить себя в порядок. Мужчина не может долго находиться в таком состоянии, это вредно для самоуважения. Хотите довериться Гутрун? Это хороший выбор, она будет рада вам помочь. Если вы согласны, я ее позову.

— И она никому ничего не скажет, вы хотели сказать?

— И это тоже, но не это главное. Гутрун подходит вам, но самое главное — вы хороший выбор для Гутрун. Вы терпеливы, ответственны и не желаете никого унижать. Она не старше вас. Вы наверняка могли бы стать ей тем, что она ищет, а она для вас — причиной найти верный путь.

— Побойтесь бога, Грейс. Гутрун, — это еще и Иезавель!

— Иезавель не так уж плоха. И, к слову, кажется, вы единственный мужчина, которого она способна принять. В ее представлении вы крутой.

— Дело не в том, хороша или плоха Иезавель. Она ребенок, я не могу заманить ее и ее беспомощную мать в то болото, где я барахтаюсь сам. Убийца не должен жить среди людей, ходить меж ними невозбранно, он должен быть наказан, и я непременно буду наказан, я к этому готов, но я должен быть наказан один. То, что тебе дорого — это рычаг, инструмент давления, постоянная угроза, которой тебя контролируют. У меня высокий порог выживания, я ночная крыса, но у тех, кто свяжется со мной, он никакой. Я не смогу их спасти.

— Лео, вы что, еще и верующий?

— Да, так получилось. На всех развилках я выбирал левый путь. Я не заслуживаю ни понимания, ни помощи, ни поддержки, и мне нечем за все это заплатить.

Он взял руку Грейс и поднес к губам ее худой, остренький кулачок. Она не отняла руки, пауза затянулась и почти стала что-то значить.

—Здесь нет святых, чтобы судить нас, грешных. Разве что мисс Дюнуа... Отдыхайте и не думайте о проблемах. Если вам нужно о чем-то думать, думайте о решениях и постарайтесь отдавать предпочтение правому пути. Когда спадет жар, я приду и открою окно. Хм-м-м. Пекарь!

А когда она вышла из комнаты «си», на подушке Лео остался лежать ключ от черного хода, который прежде был так ему нужен.

7. Мужчина, которого не уважают

Одной темной летней ночью, когда казино вовсю гремело музыкой и сияло огнями, на его задворках, в проулке, ведущем к причалу, подле мусорных баков семеро били одного. Действовали они с азартом и размахом, все были одеты в смокинги с хризантемами в петлицах, и выглядели завсегдатаями, и подбадривали друг дружку и жертву возгласами, из которых следовало, что на все происходящее они имеют полное право добропорядочных граждан, и если о чем и сожалеют, так это о том, что жертва сопротивляется недостаточно.

Тот, кого били, уже упал наземь и перекатывался рыхлой кучей от одного истязателя к другому, слабо скуля, когда ему наподдавали ногой. Развлечение близилось к финалу, но неожиданно к нему присоединился досужий зритель, которого джентльмены в пылу не заметили.

— Господа, — сказал он довольно громко, — прошу меня извинить, не мое, конечно, дело, и я не знаю, в чем, собственно, это дело состоит, но для проходящего мимо семеро на одного на первый взгляд несколько чересчур, вы не находите?

Джентльмены остановились, выпрямились и сделали тайм-аут.

— Он сделал восемь ставок в казино, — сказал один. — И каждая выиграла. Нет большего греха, чем нечестная игра там, где равные надеются лишь на удачу. В этом городе и за меньшее убивали.

— Он поганый шулер, и его следует убить как собаку!

Подошедший вскинул рыжие брови.

— Стоит ли мне из этого заключить, сэр, что когда вам не попадается шулер, вы убиваете собак? Тогда вы крайне неверно выразились: я люблю собак больше, чем людей, и, если уж на то пошло, это моя собака. Я бы любезно попросил вас перестать ее убивать.

— Потому что вы заодно?

— Скорее потому, что убивать людей мне нравится больше.

Ни на кого не обращая внимания, человек прошел между джентльменами и одним движением вздернул на ноги жертву, хлюпающую разбитым носом, что выглядело довольно комично, так как жертва оказалась намного крупнее.

— Все назад, — предупредил он, развернулся с кажущейся неторопливостью, заслонив собой избитого и выигрывая тому время, чтобы прийти в себя. — Господа, я вам... не советую.

— Он ведет себя нагло и его стоит проучить!

Между нападавшими и двоими возникло препятствие в виде маленькой черной дырочки — вступившийся держал перед собой револьвер, курок которого он неторопливо взвел.

— Я допускаю, что кто-то из вас вооружен. Но поскольку я достал оружие первым, у меня есть преимущество в сколько-то секунд. Для того, чтобы их выиграть, кто-то из вас, у кого гарантированно оружия нет, должен пожертвовать собой и отвлечь на себя мое внимание и мой первый выстрел. Этот кто-то гарантированно погибнет, потому что я попадаю в цель в прыжке, в падении и с разворота. И еще, поскольку я сам предложил этот ход, я на него не попадусь.

Неизвестно кто это сказал первым, но по площади прошелестело:

— Демон Гормана! Это демон Гормана! Ему нравится убивать! Он же неживой!

Спустя несколько мгновений в проулке остались только Виктор Тодд в крайне разбитом и удрученном состоянии, и Лео, а в районе стало на одну городскую легенду больше.

В ближайшем полупустом пабе Лео задвинул Виктора в самый темный угол и попросил стюарда принести холодной воды, салфеток и две пинты «Старой курицы». Помалу жизнь стала улучшаться.

— Я так и знал, — заявил Виктор. — Тот камень в почках был тридцать шестого калибра?

— Он был не в почках, — равнодушно ответил Лео. — Двадцать пятого, если не ошибаюсь. Кто еще... нет, спрошу иначе, Молли Робинс знает?

— Молли Робинс знает все. Пойми, Лео, «Уайтвуд» хранит секреты только Грейс Уэйнрайт, все остальное всплывает наружу через минуту. Ты с ней спишь?

Лео не ответил. Виктор присвистнул через разбитую губу.

— Если я скажу «нет», ты мне не поверишь. А если я скажу «да», я не поверю себе сам.

— Дело, конечно, не мое, но... Наша хозяйка та еще штучка. Плевать ей на наши деньги, если она может заполучить наши души. Берегись. Должен признать, ты очень популярен, хотя лично я бы тебя в герои-любовники не выбрал. Когда Грейс зачастила в твою комнату, я решил, что у вас роман, но когда туда же ринулась эта безумная профурсетка ... я хотел сказать, суфражистка с чемоданчиком, картинка сложилась. Скажи, кому из вас было страшнее, когда она тебя резала?

Лео фыркнул в пиво.

— Мне бы было страшно, вероятно, если бы я не был в отключке. Они меня чем-то напоили...

— О, у Грейс много чего найдется на хозяйстве! — с пониманием кивнул Виктор.

— А так, конечно, она всю дорогу рыдала, что я не труп. В анатомичке они на трупах тренируются.

— Все женщины исключительно глупы!

— Вот как? Даже та, что нашла возможность дать тебе образование?

Виктор вздохнул отдаленно и тяжко.

— Ты переоцениваешь образование. Во многих знаниях многие печали.

— Ну я хотел бы знать больше обо всем.

— Да брось. В результате просто убивал бы людей с бОльшим удовольствием. Ладно, Грейс Уэйнрайт не глупа, но от этого только хуже. Она выстраивает вокруг себя мир, в котором правят ее собственные законы, и в эту паутину попадают люди. Ты вот, похоже, влип. А взгляни на остальных. Клуб никому не нужных людей в никому не нужном отеле. Нет, я не про тебя, Лео, ты как раз весьма востребованный член общества. Из них всех только Гутрун обладает хоть каким-то достоинством: она хотя бы молчит! Но ее мерзкая дочь это компенсирует. Про суфражистку я вообще...

— Между тем, я никогда не видел более сходных людей, чем ты и мисс Дюнуа...

Виктор зарычал в окровавленную салфетку и на одно мгновение сделался страшен, но после передумал и вернулся к своей мысли, предупредив:

— Больше никогда, никогда не ставь меня рядом с ней даже в мыслях! Этих... амазонок надо давить в младенчестве, как только они вместо куклы потянулись к деревянной сабельке.

— Ну, если твой женский идеал Молли Робинс, то обрати внимание на то, что Джордж ей слова поперек не скажет, хотя имеет свой трезвый взгляд на все, включая действия правительства и заговор мировой закулисы.

— Н-да. Мужчины правят миром, а женщины правят мужчинами, слышал такое присловье. Что же до старушки Молли, то я уверен: завтра мы с тобой окажемся парой содомитов, у которых случилось ночное свидание.

— Не знаю, зачем ты закинул этот крючок, но я пас, — Лео допил свою «Курицу» и оглянулся, чтобы попросить новую. — Не из этих.

— Ладно, я понял. А вот скажи мне, что в этом мире не так: почему тип, который убивает людей за деньги, всем нравится, даже мне, а простой честный э-э-э...

— Ты совсем не прост и едва ли так уж честен, как будто?

— Что вы все привязались к этому шулеру? О, это ж версия Молли Робинс, не иначе. Я не шулер, на самом деле я преподаю математику в Строительном колледже, я, между прочим, профессор, а моя научная специализация — теория вероятности. Я искренне не вижу ничего дурного в том, что использую свои теории, чтобы изредка пополнять свой кошелек. Но кто из них не то что слушать станет, а вообще знает такие слова?

— Люди так устроены, что им проще приписать тебе недостатки, чем признать твои достоинства. Люди все видят в сравнении, и сравнивают с собой, и желают во что бы то ни стало это сравнение выиграть. Если у тебя преимущество, значит, оно бесчестное. Это нормально.

— А чего же ты тогда против нормы полез меня вытаскивать против семи муда... отпрысков хороших семей? Да еще инкогнито свое раскрыл? Вышел на сцену и представился: здрасьте, я демон Гормана!

Лео усмехнулся поверх «Старой курицы».

— В их воображении я выгляжу иначе. Я намного больше и страшнее. И еще, возможно, слегка зеленоват.

— А что, ты вот вообще любого-любого убить возьмешься, если за деньги? Ничего личного?

Лео пожал плечами и сделал неинтересное лицо.

— А если я тебе кого-то закажу? Кого ты знаешь. Сколько стоит, например, Молли Робинс?

— Я не возьмусь. Ты не заплатишь.

— Почему? У меня есть деньги, я сегодня поднял восемь ставок.

— Нет. Это мой круг, и Молли не сделала ничего такого...

— Она убила мою репутацию в нашем общем кругу.

— Нет, — Лео приятно улыбнулся. — Я не перекупаюсь, если объект предложил больше, это непрофессионально.

— Что? Ты работаешь на Молли Робинс? Но... кого? И что это ты так разоткровенничался, а? И... и какого черта ты меня отобрал у тех, кто... отбивал твой хлеб?

— Ты довольно умный парень, Виктор.

— Но что... что я сделал Молли Робинс?

— Ты дурно и пренебрежительно о ней отзывался.

— Но за это не убивают!

— Может, стоило бы? — Лео вздохнул и расплатился. — Или это была мисс Дюнуа? Ты про нее тоже довольно много...

— Да что я сказал такого, чего не услышишь на каждом углу?

— Вот именно. Так же, как эти, которые сегодня тебя, как собаку... имели право благородных людей против того, кого они сочли лишенным мира. А что они такого сделали? Шулера запинали? Так он заслужил. Чего он такой? Шулер невзначай помер? Ну надо же, какая неприятность, но он сам виноват, а чего он такой? Она со всеми этими камнями на душе еще и людей спасать должна, да не дрогнет ее прекрасная рука. Да, и мне наплевать, какое ты сейчас сделал лицо.

— Ни та, ни другая! У них банально нет на это денег.

— Некоторые вещи я могу позволить себе просто ради удовольствия.

Виктор побледнел, взгляд его сделался беспокоен, и он медлил, когда Лео поманил его к выходу.

— Нет, ты меня не убьешь. После того, как заплатил за мое пиво...

— Точно. Ты все-таки умный парень, Виктор. Мне вот тоже интересно, какого черта ты ведешь себя так, что каждый встречный борется с искушением заехать тебе в рожу? Сегодня ты этого добился. Ты именно этого хотел? Или ты хотел проделывать это безнаказанным вечно?

— Перестань. Если уж не собираешься убивать, то мораль я слушать не стану. А скажи-ка, как бы ты меня убил? Застрелил или зарезал? Скинул тело в канал?

Лео мельком оценил его, Виктора пробрала дрожь.

— Голыми руками. Ткнул пальцем... нет, я не стану показывать... и любое вскрытие показало бы инсульт. И лежи себе пожалуйста прямо на дороге.

— Ты серьезно?

— А ты как думаешь? Ведь мне так нравится поговорить о моей работе.

Остаток пути проделали в молчании, пока не уперлись в запертые на ночь двери «Уайтвуда».

— Лучше бы остались в пабе. Болтаться теперь по району, пока Шафи не придет топить печь...

— Зачем? — удивился Лео, отпирая черный ход своим ключом. Виктор ахнул.

— Ты работаешь на Грейс! Если я сейчас предположу, что избили меня сегодня не без вашего тайного участия...

— Ну нет, это они сами, исключительно по велению души.

Утренняя версия Молли Робинс гласила, что Виктор Тодд предложил Лео определенного рода отношения, а состояние лица Виктора — что Лео на это ответил.

8. Предложение, от которого невозможно отказаться

Одним скучным октябрьским днем, в ту пору, когда измученные жарким летом горожане мечтают о дождливой слякотной осени, которую станут проклинать уже через три дня, Грейс Уэйнрайт приняла гостя.

Он выглядел как поверенный, да и был, как оказалось, поверенным. Сидя в кабинете напротив хозяйки, он в чрезвычайно вежливых и профессиональных терминах изложил суть дела.

— Мистер Горман, мэм, организует сеть семейных отелей «B&B Комфорт» под эгидой своей фирмы, и предлагает вам влиться в его бизнес на весьма выгодных условиях. Вы останетесь в отеле в качестве управляющей и будете принимать все хозяйственные решения на свое усмотрение. Право на политические решения переходит к мистеру Горману. От вас потребуется только сменить вывеску и ежемесячно обеспечивать минимальную прибыль в размере... — он написал на листке цифру и пододвинул его Грейс.

У Грейс поползли вверх брови.

— Эту прибыль вам надлежит передавать на общий счет. Сверх нее вы оставляете себе то, что вам будет необходимо на нужды отеля и ваши личные потребности. Поверьте, это очень щедрое предложение, и мистер Горман уже заручился согласием многих частных отельеров вашего района.

— Что, если это предложение по каким-либо причинам покажется мне неприемлемым?

— Мистер Горман это предвидел. В таком случае вы могли бы продать отель мистеру Райану за сумму... — он написал еще одну цифру, заставившую брови Грейс подняться еще выше. — Мистер Райан, я полагаю, с энтузиазмом согласится на первое предложение мистера Гормана.

— На эту сумму я не смогла бы прожить даже в собственном отеле.

— Мистер Горман согласен обсудить вопрос вашего безвозмездного неограниченного проживания в его отеле. В разумных пределах, само собой.

— У мистера Гормана, конечно, есть и третий вариант?

— Третий вариант вам невыгоден, мэм. В ходе реализации мероприятий по третьему варианту вы не сможете обеспечить вашим жильцам комфортное проживание, они покинут вас, и вы сами станете искать покровительства мистера Гормана по одной из вышеперечисленных схем. Боюсь, вам будут предложены худшие условия. Обдумайте сказанное, мэм, — стряпчий приподнял шляпу и удалился, оставив Грейс перед каменной стеной воздвигнутых обстоятельств.

Предложение, от которого невозможно отказаться, она обдумывала всю ночь, ища лазейки и перебирая свои знакомства и связи. Наутро за завтраком она, осунувшаяся и серая, попросила своих постояльцев задержаться и довольно коротко объяснила им ситуацию.

— Чтобы обеспечить требуемую Горманом минимальную сумму, мне придется повысить статус отеля. Сделать ремонт, сменить меблировку, завести бар и обмен валюты. Расширить штат. Научиться угождать требовательным и равнодушным людям. Сделаться местом с высокой пропускной способностью. Все это очень сильно отразится на ценах. Мистер Райан, я полагаю, именно это и сделает.

— Райан — сын его жены от первого брака, — сказал Лео. — Он полностью под контролем Гормана. Сколько вам дали на размышления?

— Если сегодня в течение дня я не дам положительного ответа по одному из двух вариантов, люди Гормана приступят к третьему.

— Что это значит? — спросила Молли. — Как это будет выглядеть? Лео, дорогой, вы, наверное, знаете?

— У Гормана около тридцати человек. Когда стемнеет, они придут... с оружием на случай сопротивления. Разобьют окна и все, что в доме найдется бьющегося, переломают мебель. Поскольку Горман заинтересован получить здание, вероятно, обойдется без пожара, но в беспорядке может случиться всякое. Тот, кто ему сопротивляется, должен быть использован так, чтобы впредь не сопротивлялись остальные. Я не думаю, что они специально кого-нибудь убьют, но и ответственности за это никто из них не боится. За все, что они сотворят, по их мнению, отвечает Горман, а Горман, знамо дело, выкрутится. Коллективная ответственность как бы не существует, — при этом он почему-то посмотрел на Виктора.

— Что касается меня, — нервно сказал тот, — я мог бы рассмотреть возможность увеличения платы. В разумных пределах.

— Я тоже, — просто сказал Лео. — Если есть возможность договориться миром, я бы советовал Грейс очень хорошо подумать. Горман — это носорог. Мы в очень невыгодном положении.

— А что насчет полиции, Грейс, дорогая? Вы же в добрых отношениях с комиссаром?

— Фамилия комиссара — Мерфи, — кисло сказала Грейс. — Он из тех же мест, и я уверена, что у Гормана найдется общий язык с комиссаром. Кроме того, у комиссара тоже есть семья и дом. Едва ли наша незначительная дружба перевесит все соображения, которые Горман приведет в свою пользу. Дамы и господа, я благодарна вам за то, что в свое время вы выбрали отель «Уайтвуд». У нас были прекрасные деловые отношения, никто из вас не обязан принимать участие в дальнейшей судьбе отеля. Я могу посоветовать вам несколько близлежащих отелей, которые работают на сходных условиях, и рекомендую собрать вещи.

— Они работают на сходных условиях, пока люди Гормана не пришли к ним со сходным предложением, — фыркнул Джордж Робинс. — Насколько я понял, это широкомасштабная операция по отжиму собственности, и проводится она по всем фронтам. Аптеки Гормана, отели Гормана, пабы Гормана... полиция Гормана! Что дальше? Правосудие Гормана?

— Всю оставшуюся жизнь мне будет очень противно, — сказала Тони Дюнуа.

— Кровь предка-рыцаря бунтует? — съязвил на то Виктор, но внезапно заткнулся. Она не поняла, почему.

— К какому варианту склоняетесь вы сама, Грейс? — спросила Молли.

— К третьему, — сказала хозяйка. — Если я правильно трактую закон, я имею право в рамках самозащиты убить любого, кто окажется внутри, не имея на то моего разрешения. Но, здраво оценивая шансы, я бы хотела, чтобы больше никого из посторонних в доме в этот момент не было. Если меня убьют в моем собственном доме, это выйдет из разряда дел, которые решаются наедине между двумя заинтересованными лицами, и комиссару придется хоть как-то двинуть в ход силы правопорядка.

Лео кивнул, но вид при этом имел недовольный.

— Джордж, дорогой, мне кажется, мы не можем позволить себе более дорогое жилье? — риторически спросила Молли.

Гутрун беспокойно шевельнулась, Иезавель посмотрела на нее и перевела:

— Мама говорит, что для нас это тоже очень непросто. Учитывая... ну, четвертый этаж и все такое. А что, если мы вот возьмем и завалим их всех, когда полезут?

— Это была бы весьма впечатляющая победа, — сказал Лео, — учитывая, что в этой комнате только один человек умеет стрелять.

— Ну почему один? — Джордж Робинс поднялся с места. — Я сельский сквайр, на моей совести немало кроличьих жизней.

Молли лучезарно улыбнулась со своего места.

— Ты мой герой, — сказала она. — Между прочим, мы часто спорили о том, кто стреляет лучше, и я не стану напоминать, кто выигрывал эти споры.

— Я получила воспитание леди, — заявила Тони, — и вполне сносно стреляю по тарелочкам. Крови я не боюсь.

— Грейс, — вопросил Лео, — во имя всего святого, что тут происходит?

— Здесь собирается армия, которой нужен генерал. Если ты откажешься, я предложу эту должность Джорджу, но я подозреваю, что у него недостаточно реального боевого опыта.

— А что вам это даст, даже если вы их отгоните в этот раз? Они придут снова.

— Виктор, Грейс верно заметила, — рассудительно сказал на это Джордж, — если мы устроим шум со стрельбой на всю улицу, комиссара будут стучать по голове те, кто выше него, потому что их будут стучать по голове с самого верха. Потому что в дело войдут газеты, будет шумиха и общественное мнение, и граждане захотят, чтобы их жизнь и ночной покой защищали должным образом. Мы вынудим вмешаться тех, кто не желает вмешиваться.

— Вы все сошли с ума, — вздохнул Лео. — Ладно. Тащите сюда все, из чего можно стрелять. Иезавель, вот ключ, принеси из моей комнаты ящичек, что под кроватью.

Девочка изо всех ног кинулась по лестнице вверх. Грейс достала из кармана револьвер.

— Это то, о чем знает комиссар Мерфи. В шкафу в моей комнате то, о чем он не знает. Меня не придется ни учить, ни защищать. Поставьте меня туда, где ожидаете самое опасное место, Лео, это мой дом.

— Ну нет, туда встанет кто-то другой.

— У меня нет никакого оружия, — сказала Тони. — Грейс, вы подберете что-нибудь для меня?

— Конечно, дорогая. Побольше или поменьше?

— Что-нибудь длинноствольное, если вас не затруднит. Я привыкла к охотничьему оружию.

В этот момент со своего этажа спустился Джордж Робинс, неся в каждой руке по дробовику.

— Дом-то мы сдали, но за ружья я несу личную ответственность.

— Хорошо. Молли сможет заряжать один, пока вы стреляете из другого?

— Простите, генерал, но я предложу так: что, если мы просто будем стрелять попеременно? Выстрелил-отступил-зарядил? Ведь так делают в армии в пехотном каре?

— Именно так, мэм, но я хотел...

— Уверяю вас, я могу быть весьма эффективна.

— Делайте как лучше, — сдался Лео. — Виктор? Вы на что-нибудь годитесь, кроме как считать врагов и минусовать их?

— Могу даже продифференцировать, если на то будет твой приказ, но стрелять я не умею. Да, после того случая я купил одну штуку, но я хотел попросить тебя показать мне, как с ней управляться.

Лео вздохнул. В этот момент спустилась Иезавель с его ящичком, и, по ее виду, жаждала, чтобы он тут же его открыл, но он только забрал у нее ключ. Разочарованная, она повернулась к матери и с кислым видом отдала той крохотный дамский браунинг.

— Мама говорит, что хочет быть полезной.

Лео забрал браунинг, выщелкнул патрон и проверил спуск.

— Мэм, он слишком тугой, вы не сможете нажать его быстро. Я подыщу вам что-то другое, хотя предпочел бы, чтобы вы с дочерью пережили эту ночь где-нибудь в другом месте.

— Мама говорит, у нее пальцы пианистки, сильные, она справится. Мама говорит, об этом не может быть и речи! Но вот насчет попадания в движущуюся цель лично я очень сомневаюсь.

— Вот почему бы не сделать это предложение мне? — спросил Виктор. — Я имею в виду, насчет «в другом месте».

— В воспитательных целях! — это прозвучало резче, чем обычный убийственный юмор Лео. — А если я очень попрошу? — сказал он, очень неловко подключая все свое обаяние.

Гутрун расцвела ему навстречу, но решительно помотала головой.

— Попросите о чем-нибудь другом, и вам пойдут навстречу, — прокомментировала эта ехидна-Иезавель.

— Хорошо, — обреченно вздохнул их генерал. — Теперь по местам. Весь отель мы оборонять не можем, мы сосредоточимся на стойке и в гостиной. Грейс придется пожертвовать стеклами во всем здании. Сидим тихо, ждем, когда нам разобьют окна, стреляем в ответ только в разбитое стекло — если не хотим, чтобы нас обвинили в убийстве граждан, мирно шедших по улице. Никто не ходит по дому во весь рост, никто не стоит против окон: это понятно? Я делю всех на пары, в паре назначаю главного. Никаких пререканий в паре, главный говорит, второй исполняет. Мои приказы обязательны для всех и имеют высший приоритет. Личное мнение одного может принести гибель другому. Джордж и Молли Робинс — правое окно возле входа. Из него лучший обзор улицы, и там выступ каминной трубы, за которым можно укрыться. Запомните, как выглядит улица, где столбы, где ниши парадных: будет темно. Главный в паре... простите, Молли, главный Джордж.

— Ничего страшного, дорогой, это совершенно естественный выбор.

— Я возьму левое окно и входную дверь. Грейс, вы наша королева, позвольте мне вас защищать. Встаньте за стойку и положите перед собой все, что есть, по мере необходимости заряжайте.

— Мне не будет видна улица.

— Зато вам будем видны мы. Кому-то может понадобиться помощь.

— Не беспокойтесь, Лео, я знаю правила.

— Далее у нас две лестницы, одна из столовой ведет в цоколь, там дверь черного хода и подвальные окна... я однажды вошел через цокольное окно, это естественный вход в здание, его надо защищать. Но защищать мы будем не вход, а лестницу на первый этаж, это узкое место, оно прекрасно простреливается. Уязвимее всего они будут в момент входа. Мисс Дюнуа и Виктор, это ваша позиция. Мисс Дюнуа главная.

— Слушаюсь.

— Но если кому-то из нас понадобится медицинская помощь, мисс Дюнуа немедленно передает пост Виктору. Никаких пререканий.

— Так точно.

— И у нас остается лестница из гостиной на этажи. Если кто-то пойдет с крыши, их путь лежит по лестнице вниз, он может незаметно зайти в тыл обеим группам. Гутрун, право, мне крайне неловко вам это предлагать, но... В общем, если вы засядете вот здесь, — он взял от стены лестничной площадки консоль и перевернул ее, — а на третьем этаже мы оставим свет, чтобы вы увидели либо их на фоне света, либо как свет погаснет... то, если вы увидите гостей, вам надо произвести какой-то шум... возьмите на кухне медный таз и уроните его... и укрыться за консолью. Кто-то немедленно придет вам на помощь.

Он смерил взглядом расстояние от своей позиции до лестничной площадки второго этажа, проверяя, простреливается ли оно.

— А я? Мне дадут пистолет?

— Нет, не дадут! У вас, Иезавель, свой ответственный пост: каминная труба.

Юная дева выдала затяжное «пфе-е-е», но Лео был тверд.

— В банде обычно имеется пара мальчишек вашего возраста, Иезавель, и достаточно тщедушного телосложения, чтобы проникнуть через каминную трубу. Обычно это бывшие трубочисты.

— Вы хотите использовать меня там, где достаточно простой каминной задвижки?

— Вьюшка превосходно отодвигается изнутри рукой или даже босой ногой. Мастера-взломщика она не остановит. Но человек, выползающий из камина, крайне уязвим, так что кочерги вам будет достаточно. К тому же отсюда вы ближе всех к вашей маме и сможете помочь ей, если потребуется. Вы же боевой расчет, не забывайте об этом.

Лампы в гостиной и на стойке погасили, давая глазам привыкнуть к сумраку. Под любопытствующими взглядами не одной только Иезавель Лео наконец открыл свой ящичек.

— О, я думала, там гранаты!

— Уж чем богат.

Два револьвера Лео сунул за пояс спереди, один — сзади. Надел на оба предплечья ремни с чехлами, из которых торчали рукоятки ножей. Тони затянула ему пряжки с таким лицом, будто помогала своему пращуру облачаться в доспехи.

— Это летающие ножи, да? — Иезавель смотрела на него, как на бога.

— Да, это метательные ножи.

— Разве это удобно?

— Не очень, но я привык.

— А этот? — она кивком указала на голень.

— А этот ручной, может пригодиться как последний, если я лежу и не могу встать. Кстати, Гутрун, мэм, у вашей дочери на правом бедре под юбкой кухонный тесак. Его так не носят, она поранится. По местам, дамы и господа, и да продержимся мы до приезда полиции.

9. Народные гуляния на Лавандовой улице

Банда Гормана вошла на Лавандовую улицу никого не стесняясь и расстреливая на своем пути уличные фонари. Они тоже не хотели быть мишенями, однако отель «Уайтвуд», стоявший мрачной черной громадой, выиграл это противостояние: в нем не светилось ни одно окно, а наступавшие все-таки были немного видны в свете окон других уличных зданий.

— С богом, — сказал Лео, когда разлетелось первое окно. — И давайте без этого, как у вас там?..

— Гуманизма?

— Угу. Нечего их жалеть, они такое же дерьмо, как... Словом, валите их, они не настоящие.

Выстрелила Грейс, выстрелил Джордж, радостным возгласом мужа подбодрила Молли, скоро занимая его место.

И началось.

Вернее будет сказать: и тут такое началось!

Взорвалась вся Лавандовая улица.

Стреляли из парадных и с этажей. Стреляли из винной лавки и парикмахерской. С непредсказуемой частотой из магазина мыла вылетали световые гранаты. Стреляли из борделя дальше по улице, сопровождая попадания веселыми возгласами и пьяным хохотом. Ровной беспрерывной очередью мело улицу автоматическое оружие из букинистической лавки.

Двери отеля и стойка напротив них были изрешечены, пространство наполнилось щепками и осколками стекла. Тони палила по лестнице, ведущей в цоколь, вздрагивая от отдачи в плечо и не позволяя Виктору себя заменить, и отрядив его исключительно на зарядку. Виктор компенсировал себе это «женское» занятие тем, что бранился, не замолкая ни на секунду: единственно с целью не дать осаждающим понять, что им противостоит женщина. Если кто и проник в кухню, он там головы поднять не мог.

Лео стрелял редко и наверняка. Джордж и Молли поддерживали его плотностью огня, из своего окна отжимая наступавших под его пули. Грейс стреляла по ситуации, в разные стороны, стараясь посматривать, как дела у остальных бойцов. Несколько выстрелов донеслось со стороны лестницы в номера. Света на третьем этаже к этому моменту уже не было, однако тазик не падал.

В одну из немногих пауз Грейс спросила Лео, который тянул шею, высматривая кого-то:

— Гормана ищешь? Думаешь, если выбить его, дело решится в нашу пользу?

— Наверняка. Зачем им рисковать жизнью, если за это не заплатят?

— Едва ли он лично полезет под пули. Скорее командует откуда-то и принимает реляции.

— Вот и вам бы следовало, Грейс...

Весь бой едва ли занял полчаса, затем все стихло. Было еще немного фейерверка со стороны борделя, где не любили прерывать веселье в самом разгаре, но вскорости прибыла полиция, и стрелки, эмоционально выжатые, убедились, что победили, и опустили оружие. Молли обнимала Джорджа, Грейс целовала Лео, встречая полное взаимопонимание, а Виктор, к своему изумлению — Тони, которая, к своему изумлению, совершенно не возражала.

— Погодите, а что там у Гутрун?

А Гутрун лежала на лестничной площадке второго этажа, совершенно и беспросветно мертвая, с виноватой улыбкой на бледных губах. Медный таз лежал рядом, а Иезавель обнимала мать и не плакала. Выше на ступеньках в разных позах, но тоже совершенно мертвые, валялись три незнакомца.

— Как это могло случиться? — Лео осел на ступеньки с таким потрясенным лицом, будто впервые увидел смерть.

— Было очень шумно, — сказала Иезавель. — И вы были очень заняты. Наверное, она решила, что вы не услышите. Или что она зря вас отвлечет. Ну и она решила не тазики пинать, а стрелять. Ну и... не умеет она стрелять в живое. Она вообще не умеет. Ни разу никуда не попала.

— Но я слышал выстрелы с этой стороны!

— Это я. До пистолета было ближе, чем до чертова тазика. Вам стоило отобрать у нее пистолет и отдать мне, я же говорила. У меня тоже пальцы пианистки, и я не забыла про курок.

Лео замотал головой как лошадь.

— Лучше бы это была моя пуля, — он был совершенно беспомощен. — Это никому не нужно и несправедливо, и так быть не должно...

Грейс обняла его и позволила ему рыдать об этой бессмысленной смерти так, как он никогда не оплакивал свою искалеченную жизнь, нашептывая, что хотя справедливости в этом мире и нет, но, вне всякого сомнения, есть милосердие. Джордж тяжело сел на ступеньку рядом.

— Дружище, я вас понимаю. Если бы это была Молли, я пустил бы себе пулю в лоб.

Грейс сердито цыкнула:

— Не наводите человека на мысль, он набит оружием выше уровня ушей. И, как это ни прискорбно, нам следует уложить несчастную Гутрун сообразно ее достоинству и нашему к ней уважению, убрать лишнее оружие и приготовиться разговаривать с комиссаром Мерфи. Займитесь друг другом, а Гутрун и Лео предоставьте мне.

Утром, когда Шафи вымел осколки, во весь голос сокрушаясь, что не застал великую битву, и уже вовсю работали стекольщики, а краснодеревщик замерял дверной проем, Джордж Робинс нарушил привычный распорядок, взявшись за новостные листки прежде, чем за овсянку.

— Читайте уж вслух, — предложил Виктор. — Какова на все это официальная версия?

— Ночные беспорядки на Лавандовой улице. Это заголовок. Пишут... хм, пишут, что все началось в борделе. О, в ходе перестрелки от снайперского выстрела в голову погиб известный теневой бизнесмен мистер Горман, в связи с чем специалисты предрекают крах созданной им подпольной империи. К сожалению, от шальной пули погибла известная пианистка Гутрун Арнсдоттир, проживавшая с дочерью в отеле по соседству с инцидентом. Скорбит весь мир искусства. Хорошая статья, Грейс. Ваших рук дело?

Грейс неопределенно пожала плечами. С некоторым опозданием появился Лео, имея вид скорее озадаченный, чем скорбный.

— Мне заплатили, — удивленно сказал он. — Что там с Горманом? Снайперский выстрел? Джордж, из дробовика?

— А как он вообще выглядел, этот ваш Горман? — спросила Молли. — Такой бледный, с жабьей ухмылкой?

— О Молли, — простонал Джордж, — нет! Из дробовика в голову. Страшно себе представить.

— Я неплохо его рассмотрела, когда из мыльного магазина кинули световую бомбу. Он стоял в парадном напротив, и эти бегали к нему, а он их гонял. Он не сразу подъехал, а когда началось. Я подумала, что выстрел, конечно, сложный, но что я теряю?

— Молли, ты завалила самого Гормана!

— Вот да. И кому я могу этим похвастать?

— Мэм, это ваши деньги, — сказал Лео, бледно улыбнувшись, но присутствующие и тому были рады.

10. Страж порядка, глас закона

— Во имя господа, что не так сегодня с булочками? Шафи! — Грейс позвонила из столовой, и появился ухмыляющийся Шафи.

— Мэм-сагиб недовольна мной?

— Мэм-сагиб не смогла ограничиться одной булочкой и съела три, а это никуда не годится. Ты внезапно научился стряпать? Что-то большое умерло в лесу?

Шафи был далек от этой идиомы, но понял, что дело в булочках. На самом деле он это с самого начала знал, потому и ухмылялся.

— Честное слово, это не я, мэм-сагиб. Это рыжий сагиб, он пришел утром и сказал, что ему охота вспомнить старое. На самом деле он не так уж много сделал: он только вынул их раньше, сказав, что если пахнут, то уже горят. Ну и насчет молока сказал, которым дрожжи заливать, чтобы оно было не горячее и не холоднее. Надо капнуть на запястье.

— Но ты у него научился?

— С большим удовольствием, мэм-сагиб, но я бы больше хотел, чтобы он научил меня кидать ножи. Тогда я мог бы выиграть приз на ярмарке.

— Прошу тебя, Шафи, никаких ножей в этом доме.

— Ну да, — сказал пакистанец. — То есть слушаюсь, мэм-сагиб. А только, судя по тому, как расстреляли кухню, неплохо в наши дни уметь защитить себя и друга.

Признавая в глубине души, что мальчик прав, Грейс отпустила его и попыталась переключиться с юмористического лада на минорный, потому что этого требовало дело. Однако опять не удалось: в дверях появился новый гость, и это был сам комиссар Мерфи.

Представим комиссара публике: это низенький толстый человек с выдающимися бровями и взглядом умного человека. Ему под шестьдесят, он седой и на работе носит штатское, надевая форму только для визитов к начальству.

— Я сожалею о гибели вашей постоялицы, Грейс, — сказал он. — Надеюсь, это не нанесет урона репутации вашего заведения. Что до Гормана, то туда ему и дорога, и тот, кто пустил его в путь, оказал обществу добрую услугу. Но это я вам говорю по-дружески и не советую на меня ссылаться. Есть тело — есть дело, вы же понимаете.

— А что там в борделе? Почему у них начался шум?

Комиссар пфекнул:

— Это же бордель. Никто ничего не знает, каждый думает на соседа, условия приватности для клиентов, и у каждого незарегистрированный ствол. Мы задержали несколько интересных персон и изъяли целый арсенал. Хозяйка готова на все, чтобы сохранить лицензию. Погибший разинул рот на слишком большой пирог, я полагаю, он слишком многим выдвинул требования, и не ожидал, что они все внезапно начнут стрелять в одну сторону. Так что он сам виноват. Но я не могу написать это в полицейском рапорте на имя мэра.

— Почему? Разве не так оно и было?

— Потому что мэру не понравится излишняя самостоятельность горожан, она свидетельствует о том, что горожанам пришлось взять на себя работу полиции.

Грейс изобразила лицом вежливое недоумение: разве не так оно и было?

— Криминальному авторитету правильно было бы погибнуть в бандитской разборке от пули наемного киллера. Это был бы идеальный вариант. Если я напишу, что сельский сквайр случайным выстрелом разнес из дробовика голову самому Горману, надо мной будут смеяться все, кто носит белый галстук с белым жилетом, и через неделю я отправлюсь на пенсию выращивать розы в Сассексе.

— Киллер... с дробовиком?

— Киллер вправе использовать любое оружие. То есть, он, конечно, не вправе, но кто ж ему указ? Киллер действует по своему усмотрению, он отвечает только за результат.

— Я оценил нанесенный вам ущерб, Грейс, когда вошел в двери. Тут был ад. Удивительно, что вы смогли более или менее отбиться с одним револьвером, одним дамским браунингом и парой дробовиков, снятых с производства из-за безнадежного устаревания модели. Баллистическую экспертизу, учитывая состояние головы погибшего, тоже удалось произвести только приблизительно. Теоретически могли стрелять от вас, хотя это был бы выстрел сродни робингудовскому.

— Комиссар, я стояла за своей стойкой и видела все, что происходило в вестибюле. Да, дробовики были, но они ни на секунду не покидали рук своих законных владельцев. Готова в этом поклясться на Библии или Конституции.

— Это отель, Грейс. Что может быть удобнее для человека, желающего сохранить инкогнито?

— Ну не знаю. Бордель?

Комиссар рассмеялся, и стало понятно, почему он ценит дружбу с Грейс Уэйнрайт.

— Все мои постояльцы живут здесь довольно продолжительное время, я не сдаю комнаты на одну ночь. Смею думать, меня невозможно использовать таким образом. Хотя... самый заинтересованный человек — я, вы не находите?

— Вероятно, так оно и есть, Грейс, но пять сотен фунтов тоже могут заинтересовать способного человека.

— Пять сотен? Откуда это известно?

— Это примерная цена за босса такого уровня. Тем более на Гормана уже покушались этим летом. Громкое было дело, едва замяли.

— Ну не пекарь же мой его убил! Комиссар, хотите булочку? Шафи сейчас сварит кофе.

Комиссар также страдал от того, что не мог отказаться от булочки к кофе, и коварная Грейс это прекрасно знала. С честью отстояв свои бастионы, она выпроводила комиссара, досадуя на него за то, что он зашевелился после инцидента, а не до.

Мой бедный Лео, кажется, я знаю, кто заплатил тебе за Гормана. А посадить тебя за это в тюрьму и повесить для них всего лишь строчка в рапорте. Одна операция по устранению больших и меньших зол.

11. Интермеццо с бедной сиротой

Едва отделались от комиссара, как к Грейс заявилась Иезавель. Причем именно этим делом Грейс собиралась заняться с самого утра, когда все пошло наперекосяк из-за булочек, и день вопреки всему начался лучше, чем следовало.

— Мэм, — сказала Иезавель, — пожалуйста, возьмите меня на работу. Я могла бы заправлять кровати, подметать, мыть посуду... ладно, посуду не могла бы, Шафи меня убьет. Я не хочу в приют. Пожалуйста, мэм! Я потеряла мать, но если меня отсюда заберут, я потеряю все! Особенно четвертый этаж. Я не смогу платить за комнату, но вы можете поселить меня на чердаке. Или в кладовке. И платить совсем-совсем немного. Или за еду.

— Это вопрос юридический, — сказала Грейс. — Хорошо, я могу оформить опеку на себя, но ты не можешь всю жизнь заправлять кровати. Лучшее, что делала для тебя мать — копила деньги на твое образование.

— А если вы не можете меня нанять, я могла бы остаться с Лео.

Грейс была несколько шокирована.

— Как ты себе это представляешь? Он поедом ест себя за смерть твоей матери, хотя к отношениям с ней вовсе не стремился и всячески их избегал. А ты предлагаешь навязать ему двенадцатилетнюю дочь, притом, согласись, с далеко не ангельским характером. Это слишком жестоко, ты не находишь?

— Зачем еще дочь? Через шесть лет он сможет на мне жениться! А пока я бы всему у него научилась.

— Три тысячи чертей, — вырвалось у Грейс. — К вопросу, захочет ли Лео на тебе жениться через шесть лет, мы вернемся через шесть лет. Лично я бы ему не посоветовала. Что до остального, то я не позволю сделать из него Жана Вальжана. Тебе нужно только помочь, а его нужно спасать, ты поняла? Ему куда хуже твоего. Не трогай его, дай ему выкарабкаться. И чему ты хочешь у него научиться? Убивать людей?

— Это было бы круче всего.

— Тогда давай это обсудим, — сказала на это Грейс, и, взяв Иезавель за руку, повела ее в гостиную, где уже все ждали, потому что она с самого утра попросила их там собраться. Из приюта уже интересовались, есть ли у Иезавель родственники, готовые ее взять, и если нет — когда можно забрать ребенка.

— Не надо ей в приют, — хмуро сказал Лео. — Она и вправду потеряет все. Она пианистка и знает язык немых. А к чему ее приставят там? Клеить конверты?

— Сейчас мы обсудим это, но прежде, Лео, на два слова.

— Я сегодня говорила с комиссаром, — шепотом сказала она, отведя Лео к окну. — Он ищет кого-то вроде вас, чтобы повесить на него все и закрыть эту папку. Будет лучше, если вы некоторое время не будете показываться на глаза. А еще лучше — если я вас найму. Мой управляющий по общим вопросам. Согласны? Вот, и идите к себе, и не высовывайтесь, пока мы займемся девочкой. Ладно, на кухне вам всегда рады.

— Мне кажется, я должен как-то участвовать.

— Мы обсудим это после, хорошо? Ваше кислое лицо мешает живости обсуждения, а мы хотим как лучше.

О неудобных предпочтениях Иезавель она благоразумно умолчала. Лео барахтался в мутных водах, и камень на шею был бы ему лишним.

Она вернулась к своим постояльцам, живо обсуждавшим судьбу Иезавель.

— Я могла бы поспособствовать с обучением в медицинском колледже, — несколько неуверенно предложила Тони. — Медсестер-то они готовят давно, это я у них белая ворона, которая хочет летать как большая. Но с чего бы мне оставаться одной? Я всегда говорила, что за мной придут другие. Но к этому надо иметь склонность.

— А что вы делаете?

— Она режет трупы, — ответил Виктор.

Иезавель примерила этот вариант с интересом.

— Вы возьмете меня в анатомический театр?

— Туда не пускают детей, но для родственников... словом, можно договориться. Но младший медицинский персонал готовят за счет казны, а дальше нужны немалые деньги.

— Фонд, — предложил Виктор. — Я с утра заглянул в свой банк и оформил на ее имя фонд на образование. Как я говорил, у меня очень денежное э-э-э... хобби. Скажите Лео, он может поучаствовать. Медицинский колледж или какой-нибудь другой, она сама выберет.

Робинсы переглянулись.

— Мы сдали свой дом на двадцать лет, — сказал Джордж. — Но едва ли, честно сказать, мы столько протянем. Молли предложила оформить завещание на Иезавель. Тогда, если ей не нужен деревенский дом... ну или если он не будет нужен ей через двадцать лет... вы сможете его продать.

— Конечно, хотелось бы в хорошие руки, — добавила Молли.

— О нет! — воскликнула Иезавель. — Мне не нужен ваш дом, миссис Молли, мне не нужны ваши деньги! Я не такая бессовестная и себялюбивая тварь, какой, может быть, кажусь. И если бы мисс Уэйнрайт позволила мне остаться жить здесь, хотя бы в кладовке, вы с мистером Робинсом могли бы оформить надо мной опеку, если это вас устроит. Понимаете, в школе, где я учусь, есть такие девочки, которым важно, кто твои родители, и они сбились в кучу и донимают. Мне и раньше говорили, что моя мать вроде прислуги, ищет учеников и зависит от их благосклонности. А теперь они совсем осатанели, спрашивают, когда меня уже заберут в приют! А если вы с Джорджем... ну, хоть иногда, станете за мной заходить, я могу сказать, что вы рантье!

— Итак, она знает язык немых, играет на фортепиано и имеет интерес к способам человекоубийства, — подытожил Виктор. — Кто-нибудь возьмется спрогнозировать род ее занятий?

— Частный детектив, — не моргнув глазом ответила ему Иезавель.

— Фортепиано сюда как-то не вписывается.

— Ну должна же у меня быть какая-то изюминка. Ну или я могла бы обо всяком таком писать!

Часть II. Экзотические гости

ЭКЗОТИЧЕСКИЕ ГОСТИ

12. Катерина, разведённая жена

Все это время номер люкс на втором этаже пустует. Для Робинсов он избыточен, для Гутрун с дочерью дорог. Оставлять Иезавель в номере на двоих, который они снимали с матерью, теперь нерентабельно, так что девочка переселилась на четвертый этаж, в комнату рядом с Грейс, и вроде бы осталась довольна: у нее постоянный доступ к роялю. Хотя Грейс в полной мере воспользовалась ее предложением помогать по хозяйству. Все затихло в самый раз таким образом, что впору чему-нибудь случиться.

Зазвенел колокольчик, новая дверь, в которой вот уже пару недель не было ни одной пули, распахнулась, двое дюжих слуг внесли чемоданы и встали у входа, молчаливые и недвижимые. Вслед за ними в вестибюль вплыла дама.

Она была очень большой. Это первая мысль, которая пришла в голову Грейс, потом она отметила, что гостья рыжая. С проседью — ей было, вероятно, за пятьдесят, но из-за полноты и тяжелой походки она казалась старше. И в то же время было совершенно очевидно, что она умна. Даже пока она не сказала ни слова.

— Мне сказали, у вас найдется для меня номер, — голос был из тех, когда хочется встать и замереть безмолвно, и соглашаться на все.

— Если только наш люкс не покажется вам слишком скромным, мадам.

— Катерина, прошу вас. Просто Катерина. Мне нужно пожить у вас какое-то время, чтобы собраться с мыслями. Видите ли, я потеряла мужа...

— Мои соболезнования, мадам.

— ... и дом. С мужем все в порядке, просто он нашел себе новую жену, помоложе и покрасивее. Потом у них что-то пошло не так, и он нашел еще жену и еще... Мы двадцать лет прожили вместе, у нас дочь, но мой бывший достаточно высокопоставленная особа, чтобы ему все сходило с рук. С двумя развелся, три умерли... так или иначе. От них тоже есть дети. А я просто старая и толстая. Так что давайте мне ключ от вашего скромного люкса, мне пора привыкать к новому статусу. Нет, к завтраку я выходить не буду, и тем более к ужину: настолько моя скромность пока не распространяется. Мне станут доставлять еду из ресторана.

— А ваши родственники, мадам? Простите, Катерина, неужели вас не поддержали ваши родственники?

— От них только хуже. Ну представьте себе властного, самолюбивого мужчину, с которым пытаются говорить с позиции силы. А он еще и влюблен. А потом снова влюблен...

— Понимаю. Он развелся с вами на своих условиях, и вы пытаетесь обрести почву под ногами.

— Сказать по правде, я только огорчаюсь и ем. И снова огорчаюсь. И чем больше я ем, тем убедительнее мой внутренний голос говорит, что бывший совершенно прав.

— В этом я сомневаюсь, мадам.

Грейс сама сделала запись в книге, передала Катерине ключ и тихо радовалась тому, что в кои-то веки сдала люкс.

Дальнейшая жизнь была тиха и скучна. Тони, возвращаясь из академии, спала, Лео читал про Столетнюю войну (книги для него брала Иезавель), Виктор вечерами как обычно не бывал дома, зато начал бегать по утрам. Шафи кидал ножи в разделочные доски и мечтал попасть в каравай, потому что Лео попадал в пончик. Иезавель изводила Грейс просьбами завести котенка. Робинсы в гостиной играли в трик-трак, Джордж как обычно комментировал международные события и действия правительства, Молли все про всех знала. Катерина не присоединялась к обществу, ходила в церковь по воскресеньям, к мессе, как заметили острые глаза, пару раз посетила театр, но осталась недовольна, и Иезавель, последив за ней пару дней и соскучившись, сказала, что та не представляет интереса. Старая и толстая, сказала она. Живет и смерти ждет, и только жрет. Никому она не нужна.

И Грейс задумалась.

Жестокий вердикт. Половина населения земли разделяет это мнение, плюс все те, кто молод и здоров и думает, что останется таким всегда. Старые и толстые в вечно проигравшем меньшинстве, чем бы они ни были тогда, когда были молоды и здоровы, даже если они все еще добры и умны. Грейс дифференцировала проблему: она вообразила высокопоставленного мужа Катерины выразителем оппозиционного мнения, вложила ему в уста все оскорбительные сентенции, какие только пришли ей в голову, и какие она когда-либо слышала на этот счет, и все свои дальнейшие слова и действия согласовывала так, чтобы пришлись ему под ребро. Как нож острый.

— Отведи-ка меня в твою школу, Иезавель. Мне нужно поговорить с директором. Нет, дорогая, ты ничего дурного не сделала... надеюсь. Речь пойдет о другом.

Предложение, которое Грейс сделала директору, было довольно странным, но попечительский совет школы им заинтересовался, и, заручившись принципиальным согласием учебного заведения, мисс Уэйнрайт постучала в двери люкса на втором этаже.

— Я собираюсь вытащить вас отсюда, — с порога заявила она. — Я предлагаю вам то, что вы никогда не делали.

— Преподавать? — ахнула та. — В школе для девочек?

— Ну у вас же есть дочь.

— Я не видела ее много лет, с тех пор как она была ровесницей этой вашей... воспитанницы. Правда, я свою Мэри воспитывала лучше.

— Ну так и мою можете заодно воспитать, это пойдет на пользу обществу. Это хорошая школа, попечительский совет согласен платить вам за ваши исключительные знания и опыт. Нет, не за то, чем вы были. Никаких репутационных наработок у вас нет, вам придется начать с нуля.

И Катерина начала. Она так начала...

Она вплыла в класс как испанский галеон в тихую британскую гавань, и дала залп из всех орудий по избалованным девочкам из хороших семей, глядевших на нее с сарказмом и собиравшихся сразу, как получится, обсудить ее старость и лишний вес.

— Я намерена учить вас языкам. Я преподаю испанский, португальский и французский, и могу ввести факультатив по арабскому, если наберется более пяти слушателей. Я преподаю язык высшего света, на каком говорят аристократы и промышленники, способные купить себе титул. Если кто-то не хочет учиться, это не моя проблема: вы сами поставили крест на своей будущей судьбе. Знания не дают, их берут. Только язык, манера и интонации речи сделают вас подходящей партией, остальное могут купить богатые папы. Гувернантки? У каждой из них есть предел. Да, они достойно трудятся, когда вы малы, но если вы остановитесь на этом, вы останетесь в лучшем случае воспитаны, как гувернантка, и оценены так же.

— И еще. Если кто-то из вас позволит себе неуважение в мой адрес, я никогда не пущу ее обратно на мои уроки. Пусть навсегда остается в своем сословии. Думайте, прежде чем открыть рот. Если кто-то в этом классе недостаточно умна, чтобы двигаться вверх, мне нет до нее никакого дела.

С этого момента они принадлежали ей.

Катерина не имела никакого представления о педагогике, она была деспотична, она требовала многого и заставляла стремиться к идеалу. Ее боготворили и боялись.

— Это ужас что такое, — сказала Иезавель, — но если подумать, языки это такая штука, которые делают весь огромный мир твоим. Я смогу поговорить с арабом на его языке, и он сочтет меня принцессой?

Катерина начала выходить из дома. Сперва чтобы расширить кругозор, затем по магазинам. Как бы дорого она ни выглядела в одеяниях вдовьих цветов, предписанных женщинам ее возраста и комплекции, ей все же требовалось приобрести более современный облик. Шаг ее становился более упругим, глаза более блестящими. Она даже закрасила седину. Однажды она спустилась в гостиную и сыграла в карты с Молли, позволив Джорджу отдохнуть от роли постоянного партнера.

— Я сегодня пила чай в «Дэбнем» и познакомилась с очаровательной дамой по имени Алиенора. Ее тоже оставил муж. Мы ели пирожные, и каждая бранила своего Анри.

И вот однажды у нее случился гость. Его никто не видел, потому что Катерина попросила о конфиденциальности, и они долго разговаривали в гостиной как воспитанные люди, тихо, то есть никто не смог их подслушать, даже если очень любопытствовал. Правда, потом она решилась переговорить с Грейс.

— Меня посетил бывший муж. И знаете что, Грейс? Он звал меня обратно. Он говорил, что после меня ему не везло: юные девочки любили не его, а его положение и возможности. Он болен, и он хочет женщину, которая бы заботилась о нем. Что его детям нужна мать. И знаете что, Грейс? Вместо того, чтобы подхватиться, собрать чемоданы и кинуться ему на шею я сижу и думаю: зачем мне этот муж? Он старый и толстый. А у меня тут жизнь. Расписание на завтра. Примерка у модистки. И я хотела в воскресенье снова попить чаю с Алиенорой. Все это совершенно на меня не похоже.

— У него ведь есть еще дети?

—Да, моя Мэри старшая, есть мальчик, слабенький, и еще одна. Я не уверена, Грейс, что всем троим я стану равно хорошей матерью, очень уж болезненная история у всех нас.

Грейс задумалась.

— Тогда вам надо решать не в пользу мужа, который это ничем не заслужил, а в пользу детей, которых вы не сможете считать своими. Вы переживете мужа, и ваша Мэри достаточно взрослая, чтобы оценить ваши чувства к ней и действовать сообразно своим чувствам к вам. Я не могу вам указывать, Катерина, чего вам желать, но я бы не хотела, чтобы вы вмешались в жизнь детей, особенно если у вас недостанет на это доброты и такта. Сын у вашего мужа, вы говорите, болезненный. Он наследник? Если он умрет, вам поставят это в вину, даже если вы не будете причастны.

— Я и сама этого боюсь. А с другой стороны, Грейс, у меня есть моя жизнь. Зачем бы мне променять ее на жизнь моих детей, мужа или других родственников? Зачем мне воевать за чужие интересы, когда завтра я разбираю в классе этикет арабского суаре у открытой воды?

13. Ария японского гостя

— Мне даже говорили, — вздыхает хрупкий человек в домашней бежевой куртке, обшитой витым шнуром, очень уютной, очень европейской. — Меня даже предупреждали. Да я и сам видел, к нам же приезжает много европейцев, в том числе англичан. В основном, мужчин, но не так уж сложно экстраполировать. Я думал, что я готов.

Человек в куртке снова вздыхает, и вздох этот совершенно непропорционален ему — такие звуки, скорбные и тяжелые, должна издавать большая собака, вроде сенбернара, ньюфаундленда или, будем патриотами, английского мастифа, глядя на нечто совершенно недостижимое. Например, на сиамскую кошку в окне третьего этажа.

От самой сиамской кошки его как-то не ждешь — а именно на сиамскую кошку он больше всего и похож, разве что глаза черные, а не голубые. Породное нарушение.

— Но я ошибался. Я оказался совершенно не готов. Их просто слишком много.

— Кого же, господин эмиссар?

— Женщин, — грустно отзывается представитель великой островной державы в великой островной державе. — Совершенно невыносимо прекрасных женщин. Вы себе даже не представляете. Это дурацкое случайное культурное совпадение, но вы отвечаете нашим стандартам красоты много лучше нас самих. У нас очень ценят большие глаза, белую кожу... а с вашей погодой, с вашим полным отсутствием солнца, потому что, простите, но вот это, то, что сейчас показывают, это не солнце, у вас просто других нет. Они... у меня нет дурных намерений, у меня нет никаких намерений, я просто открываю глаза, а вокруг меня сад и он... цветет. А у меня долг, у меня обязанности, я должен думать о переговорах, о чести моей державы...

— Как странно слышать такие речи, господин генерал. Все то время, когда мы ждали вашего визита, и даже тогда, когда вы впервые вошли в эти двери, нам представлялся суровый господин, откованный из железа, подобно его самурайскому мечу, чьи мысли, как вы сказали, о переговорах, чести и долге. Нам казалось, что именно такой образ диктуется вашей культурной парадигмой, и вдруг...

— Как это у вас говорят, Грейс? С жесткой верхней губой? Как ваши прославленные флотские офицеры? Наша культурная парадигма диктует нам поэтическую тонкость чувств в располагающих к тому обстоятельствах. Наш с вами разговор вполне соответствует, к примеру, совместному любованию красными кленами на берегу пруда или далекой вершиной Фудзи над морем цветущей сакуры. Мы любуемся цветком или камнем, воспеваем душу вещей и сокрушаемся о болезненности бытия. Я мог бы сочинить хокку, но по-английски оно будет несовершенно. Я даже опасаюсь, что оно будет неуклюже, а это позор. Однако не стану вас обманывать, в иных обстоятельствах вы бы увидели совершенно другого человека, не просто с жесткой губой, но способного совершать вещи, которые здесь, на Западе, невозможно даже упомянуть, чтобы не потерять право представлять цивилизованную расу. Еще совсем недавно за государственные преступления у нас казнили три поколения семьи виновного, включая женщин и грудных младенцев.

— И мне даже краешка вашей губы не стоит видеть?

Генерал вздохнул.

— Мне не хотелось бы потерять лицо в ваших глазах, Грейс. Но будем искренни. Искренность — высшая форма отношений между людьми.

В нем что-то неуловимо изменилось.

— Ваши женщины ужасны, — резко сказал он. — Они не имеют ни малейшего представления о своем месте в обществе и в семье, они обращаются к вам первыми, с мнением, которого у них никто не просил. У них плохо с гигиеной. У них раздражающие громкие голоса. Ваши гейши низкого уровня, они визгливо смеются, не умеют поддерживать утонченную беседу и не боятся вызвать неудовольствие мужчины. Только умоляю вас, Грейс, не принимайте на свой счет ничего из сказанного. Это просто оборотная сторона меня, японца.

— Это вы с мисс Дюнуа побеседовали?

— Да, имел удовольствие и несомненную честь. Ни в коем случае не рассматривал ее как гейшу. Ей следовало родиться мужчиной где-нибудь до эпохи Эдо, она могла бы водить полки.

— В ее жилах течет благородная кровь, ее предок в эээ... пятнадцатом столетии был великий воин, сын короля.

Внебрачный, правда, но у японцев это в порядке вещей. Да и сам великий Дюнуа вроде не жаловался.

Весь этот разговор происходил сейчас, а к тому, что ему предшествовало, и в результате чего он вообще состоялся, мы вернемся в следующем абзаце.

Как обычно, за завтраком, Грейс ознакомила своих гостей с предписанием лорд-мэра, полученным ею накануне.

— В связи с предстоящим саммитом просим содержателей отелей предоставить сведения о свободном гостиничном фонде с возможностью размещения членов иностранных делегаций со всем возможным комфортом в привычных им условиях.

— Нам достался японец, дамы и господа, — подытожила Грейс. — Не глава делегации, тот в «Ритце», но тоже вполне себе сановный генерал. Господин... нет, я это не выговорю... вот стыд-то будет.

— Нам что, предложено съехать? — поинтересовался Джордж. — И как это рассматривать в свете прав британского гражданина?

— И будет ли за это компенсация? — подхватила Молли.

— Освободить отель целиком они не просят, у нас доступен люкс с тех пор, как Катерина купила себе тот дом на Кенсингтон-стрит, но лорд-мэр собственноручно сделал приписку, я читаю: «В связи с огромной важностью японского военного заказа, убедительная просьба предусмотреть и всячески избегать случаев недопонимания и конфликтов, вызванных разностью культур». Я ничего не знаю про Японию.

— Толмач-то при нем будет? — озабочено спросил Джордж. — Или господин Какеготама по-нашему разумеет?

— Господин генерал интересуется западной культурой и говорит по-английски, я разузнала. Но на это никогда нельзя ставить наверняка. Вдруг он выхватит меч и зарубит Шафи, если тот нальет ему чаю не столько, сколько ему надо. И, Виктор, я очень прошу насчет этих ваших сарказмов...

— Я лучше временно поживу в другом отеле. На всякий случай. А то мне говорили, что в мое лицо хочется заехать прежде, чем я что-то сказал.

— Но не факт, что в том, другом отеле, не поселится крайне важная для экономики страны делегация из Новой Зеландии. Маори людей едят.

— Спасибо, Джордж, вы меня успокоили.

— Господа, — вмешалась Молли, — я вас не понимаю. Это прославленный британский шовинизм? Генерал, высокопоставленный иностранец, вполне расположенный к нашей стране и нашей культуре, некоторое время будет оказывать нам честь своим присутствием. Может, он по их иерархии что-то вроде герцога. А вы его полощете, как какая-нибудь бульварная газетенка. Давайте подумаем, как нам лучше всего создать ему типично английское окружение... и подложить соломки в проблемных местах. Другими словами, нам всем надо стать немного японцами. И даже если мы допустим досадные и смешные промахи, я уверена, у господина генерала достаточно чувства юмора, чтобы простить нас и посмеяться вместе с нами.

— Джордж, — вздохнула Грейс, — командуйте.

— Итак, во-первых, всем следует выучить три слова: «коннити-ва» — здравствуйте, «сайонара» — прощайте, «аригато» — спасибо. На всякий случай добавлю «вакаримас» — понял, «вакаримасэн» — не понял. «Да» и «нет» не помню, уточню. Для большинства ситуаций этого будет достаточно. Японцам нравится, если люди прилагают усилия для того, чтобы проявить вежливость, особенно если они делают это на своей территории.

— Вы, Грейс, благородная дама, хозяйка дома. Все здесь вершится по вашему слову. Я постараюсь ненавязчиво довести до сведения генерала Итиро историю о давешней перестрелке, ваша героическая оборона дома должна произвести на него большое впечатление.

— Вы, мисс Дюнуа, благородная девица, воспитанница хозяйки дома. Интересуетесь науками, практикуете врачевание.

— Лео... э-э-э... вы ронин на службе у хозяйки дома. Это означает, что вы не в родстве и не находитесь в иного рода вассальной зависимости, а получаете жалованье за службу.

— Я должен что-то говорить?

— Нет. Это только повысит ваш статус. Но следует выучить несколько жестов, эти мелочи придадут вам лоска и веса. А следовательно — сыграют на пользу мисс Уэйнрайт.

— Виктор... я даже не знаю. Хорошо, вы поэт и пьяница, это многое извиняет. Надергайте по классикам несколько строф, заучите и вставляйте их по случаю. Я дам вам Водсворта и Китса.

— Шафи — прислуга низкого уровня, ему не дозволено лицезреть высокого гостя.

— Я могу переодеться мальчиком, — бесцеремонно вмешалась Иезавель. — Там разница только в прическе, надо поднять волосы вот так... А чего, все играют, а мне в стороне стоять? А вы с Молли, вы кем будете?

— А мы будем классической британской парой, местным колоритом, чудаковатыми англичанами, которые вполне вписываются в культурную парадигму. Тем, что он ожидает увидеть. Нельзя же слишком разочаровывать иностранца. Грейс, ваша задача выучить имя вашего гостя и произносить его правильно, это очень важно. Все остальное нам, надеюсь, простят.

— А что они едят? — резонно спросила Молли.

Все напряглись. Это был крайне важный вопрос, а они чуть про него не забыли. Если у важного гостя случится несварение, отель непременно обвинят в недостаточном усердии, если не в чем-нибудь похуже. С журналистов станется.

— Рис и рыбу! — безапелляционно заявил Джордж. — И всякие морские водоросли. И еще такую штуку под названием карри, никто не знает точно, что это такое. А пьют они сакэ, это вроде нашего джина, только они его подогревают. Э-э-э... может, лучше просто предложить ему джин? А еще они пьют зеленый чай.

Всю последующую неделю постояльцы обменивались церемониальными поклонами, коннити-вами и сайонарами, Виктор каждый день был то мистер Водсворт, то мистер Китс, а то и вовсе мистер Шелли. Лео, запершись у себя в комнате, читал книги про Японию, которые притаскивала ему Иезавель, и в конце концов совершенно отчаялся отличить Токугаву от Торанаги, и обоих их от Нобунаги, и подозревал, что все это один человек. Тони училась разливать чай.

В назначенный день к дверям отеля подкатила пролетка, персонал выстроился в вестибюле для встречи, постояльцы в гостиной постарались принять непринужденные позы. На крыльцо в сопровождении пары адъютантов поднялся худощавый офицер в черном мундире совершенно европейского покроя, с шитым золотом воротником. Никаких выбритых лбов, короткая стрижка ежиком и запах очень дорогого одеколона. На боку у генерала висела сабля. «Катана», — чуть слышным шепотом выдохнула Иезавель. Генерал чуть повернул голову: шевельнул ухом под фуражкой с золотой кокардой. Кивнул.

Грейс вышла к нему навстречу из-за стойки, сложила перед собой руки, пальцы левой поверх правой, подняла их на уровень глаз и всей этой конструкцией поклонилась.

— Господин Сигэно Итиро, я счастлива приветствовать вас под своим недостойным кровом. Мои люди сделают все, чтобы ваше пребывание здесь было комфортным. Если ваши адъютанты будут так любезны и сообщат нам о том, какую пищу вы предпочитаете, и как ее следует приготовить, мы приложим все усилия, чтобы удовлетворить ваши вкусы.

Генерал поклонился в ответ.

— Прошу вас не затруднять себя, мэм, — ответил он на превосходном английском. — При нашем посольстве есть повара, в нашей культурной традиции есть обычай готовить еду, которую удобно переносить, и мои люди непременно доставят в отель наш классический бенто, чтобы угостить вас и ваших высокочтимых гостей. Я же весьма заинтересован в национальной британской кухне и прошу вас не готовить для меня отдельно. Я уже знаю жареную рыбу с картошкой, курицу с горошком, пирог с почками и пудинг — они прекрасны.

— Какой он вежливый! — ахнула Молли.

— Это первый человек на моей памяти, предпочитающий английскую кухню любой другой, — привычно съязвил Виктор.

— Это форма спеси, — шепнул в ответ Джордж. — И вежливость Грейс он оценивает точно так же. Чем сильнее они рассыпаются друг перед другом, тем выше себя ставят. Кажется, наша хозяйка держит планку.

На пороге гостиной генерал коротким кивком приветствовал хрестоматийных пенсионеров и Тони, поднявшуюся ему навстречу, скользнул никаким взглядом по Виктору, отстегнул свою катану и протянул ее Лео, мгновенно выделив его среди прочих.

Лео молча принял меч на вытянутые руки и поднял на уровень лба, лишь чуть наклонив голову, не теряя при этом контакта «глаза в глаза». Генерал удостоил его весьма продолжительным взглядом.

— Лео, мой ронин, — сказала Грейс.

— Этот человек очень красив.

Мисс Уэйнрайт опешила.

— Вы очень снисходительны, генерал. У Лео множество бесценных достоинств, но... красота?

— В нашей культуре, мэм, придают большое значение и высоко ценят ощущение энергии, сдерживаемой разумом. Такие люди живут в переплетении потоков ци и способны совершать невозможное. В этом отношении ваш ронин идеален. Он умеет убивать людей?

— Если те напрашиваются — да.

— В таком случае он действительно бесценен.

— Вы замечательно мне это объяснили, генерал, — пробормотала Грейс. — Выходит, это ци на нем сплелась. Пожалуйте к чаю, генерал. Попробуйте наши булочки.

Этот чай, разумеется, не пропустил ни один из обитателей отеля. Отметив, что булочки весьма хороши, и что английская чайная церемония выше всяких похвал и почти сравнима с японской, генерал продемонстрировал блестящее знание привычек высшего света и каждому сказал несколько слов. Кроме Иезавель, разумеется: ребенку нечего делать в беседе взрослых и равных.

Услышав, что Виктор поэт, и безошибочно распознав в нем алкоголика, генерал вежливо попросил познакомить его с чем-нибудь из последнего, что занимает все мысли.

Виктор слегка напрягся, признался, что на самом деле он математик, а поэзия для него только хобби, глотнул ассама, освежая горло, сказал:

— Ну это например... — возвел очи к потолку и читал, пока не сбился:

Как тучи одинокой тень, Бродил я, сумрачен и тих, И встретил в тот счастливый день Толпу нарциссов золотых. В тени ветвей у синих вод Они водили хоровод.

Подобно звездному шатру, Цветы струили зыбкий свет И, колыхаясь на ветру, Мне посылали свой привет. Их были тысячи вокруг, И каждый мне кивал, как друг.

Была их пляска весела, И видел я, восторга полн, Что с ней сравниться не могла Медлительная пляска волн. Тогда не знал я всей цены Живому золоту весны.

— А дальше я пока не сочинил.

— О! — генерал поаплодировал кончиками пальцев. — Это, без сомнения, шедевр на века. Я всегда с глубочайшим почтением изумлялся, каково это: взять и сочинить то, что переживет тебя и скажет о тебе больше, чем любые предвзятые свидетельства современников. Вам непременно следует закончить это замечательное произведение, может быть, так:

Но с той поры, когда впотьмах Я тщетно жду прихода сна, Я вспоминаю о цветах, И, радостью осенена, На том лесистом берегу Душа танцует в их кругу.1

Виктор, как честный комический персонаж, совершенно не обиделся, и с этого времени между ними завелось что-то вроде игры. Каждое утро генерал приветствовал «господина поэта» и интересовался плодами его бессонных творческих ночей."Господин поэт« выдавал очередной перл, а генерал угадывал, кто перед ним сегодня, Китс или Кольридж, а после они увлеченно беседовали о математике, генерал оказался артиллеристом, и градиент дивергенции его вовсе не пугал. Прочие гости в ужасе разбегались, а Виктор пророчил генералу Итиро великое будущее, потому что сами знаете, кто еще был артиллеристом.

— Только, умоляю вас, не надо Шекспира.

— Вы не знаете Шекспира, генерал?

— Я знаю всегоШекспира, и сочту личным оскорблением, если вы попробуете подловить меня на этот крючок, и должен буду вызвать вас на поединок. А если я, по какому-то чудовищному стечению обстоятельств, не узнаю Шекспира, это будет такой стыд, что мне останется только совершить сеппуку.

— Чем он вообще занимается, этот генерал, как вы думаете? — спросил Виктор у Джорджа Робинса. — Зачем он вообще в составе посольства, и почему его воткнули в такую дыру как «Уайтвуд»? У вас наверняка есть версия.

— Представьте себе, есть, — Джордж снял с носа очки и сложил газету, все это проделывая медленно, чтобы набить цену себе и своему мнению. — Япония столкнулась с Россией в борьбе за влияние на Дальнем Востоке. Война весьма вероятна. Россия могущественная страна с сильной армией и прекрасным флотом, гордостью державы. Полагаю, генерал интересуется военными поставками, инженерными решениями и новинками в области кораблестроения.

Виктор присвистнул:

— Они что, рассчитывают соперничать с Россией на море? Да их только мы могли бы разбить, и то немалой кровью.

— И русские полагают так же. Миссия генерала совершенно секретна, потому что когда противник тебя недооценивает, он дает тебе шанс. И поскольку сильные позиции России в том регионе не на пользу Британской империи, союз с Японией нам весьма интересен.

— Как это захватывающе. А не могли бы вы, Джордж, вывести генерала на более откровенный разговор? Уверяю вас, я не русский шпион.

— Разве, будучи русским шпионом, вы уверяли бы меня в обратном?

Вот так и случилось, что Джордж Робинс за завтраком с невинностью сельского пенсионера спросил генерала о его видении международной ситуации в дальневосточном регионе.

Генерал положил ложку, с помощью которой управлялся с овсянкой, с аристократическим изяществом промокнул губы салфеткой и ответил:

— Конечно, говорить подробно на эти темы я не уполномочен, прошу меня извинить, мистер Робинс. Однако не будет военным секретом то, что в нашей стране есть партия войны и партия мира, и обе ведут борьбу, пытаясь склонить на свою сторону мнение императора. Моя семья принадлежит к партии мира.

— А что же тогда вы делаете здесь? — вырвалось у Тони. — Простите, генерал.

— По приказу императора всемерно тружусь на благо моей страны, потому что, независимо от партий и убеждений, Родина должна быть сильной и в мире и в войне.

— По-моему это прекрасно сказано, и Британии тоже подходит, — сказала Грейс. — Если бы не утро, я бы предложила за это тост. Кто владеет морем, тот владеет миром, так говорят у нас в Англии со времен Елизаветы.

— За вашу и нашу империи, — вежливо откликнулся генерал, салютуя чашкой чая. — Да не стреляют наши корабли по вашим кораблям.

Присутствующие со смехом поддержали этот тост.

Следующим утром Грейс Уэйнрайт в крайнем замешательстве читала письмо лорда-мэра.

«Мадам, вы выполнили возложенную на Вас миссию выше всяких похвал: генерал Итиро превосходно отзывался о Вашем заведении, о Вашем персонале и о Вас лично. По личной просьбе генерала Итиро передаем Вам его нижайшее и почтительное предложение брачного союза на любых условиях, которые Вас удовлетворят».

Приписка от лорда-мэра: «Мисс Уэйнрайт, я, собственно, не совсем это имел в виду, но с политической точки зрения все вышло как нельзя лучше. Премьер-министр не возражает».

Так. Уже и премьер в курсе. А кто у нас нынче премьер? Ах этот... Можно подумать, есть разница, в курсе он или нет. Бывали случаи, когда лучше бы он не был в курсе.

— Иезавель! — крикнула она.

На пороге незамедлительно нарисовался «мальчик», который все время пребывания генерала в «Уайтвуд» был на побегушках у всех и все про всех знал.

— Попроси пожалуйста генерала Итиро подойти в мой кабинет. Через час. И еще... позови сюда Лео. Да, прямо сейчас.

— Генерал, — сказала Грейс спустя час, вложив в голос всю теплоту души, — вы оценили мои скромные возможности слишком высоко. Я, вероятно, старше вас.

— В этом есть определенная проблема, и в то же время ее нет: я не могу адекватно оценить возраст дамы вашей расы, но и вы не можете адекватно оценить мой возраст. Возможно, я существенно старше вас. А проблемы нет потому, что в нашей культурной парадигме нет ограничений на возраст супруги. Этим озадачиваются лишь низшие сословья, для которых остро стоит вопрос деторождения. На нашем уровне достоинства женщины не ограничиваются ее молодостью и внешностью. Чем больше подвигов и свершений числится за дамой, тем уважаемее союз. В моих глазах вы прекрасны. К тому же вы идеальная жена самурая: вы способны оборонить свой дом в дни войны и содержать его в мирное время. О таких, как вы, у нас складывают легенды.

— Надо будет в Японию реинкарнироваться, — пробормотала Грейс. — И да, упомянем о прошлом. Генерал, мое прошлое, увы, не безупречно. Даже если вы простите меня, если вскроются подробности, я покрою ваше имя позором и не смогу с этим жить. Поверьте, вы единственный мужчина на земле, с которым я согласилась бы сочетаться браком, но... Я не могу оставить этот отель и этих людей. Без меня все рассыплется. Это не так уж много, это совсем немного, это такая незначительная мелочь на фоне судеб, которыми повелеваете вы. Но это все, что у меня есть. Вы такая блестящая партия, а в мире так много благородных и умных женщин, способных считать вас светом своих очей. Прошу вас, оставьте меня там, где я есть, потому что я счастлива там, где я есть. Этот отель моя Англия, и моя Япония, если вы меня понимаете.

— Вы очень благородно мне отказали, — сказал на это генерал. — Я не унижен. Мне жаль, что я не могу вам возместить все, что у вас есть, тем, что есть у меня. Но, вероятно, для вас это очень много. Я не должен настаивать. Это неблагородно. Я хотел бы поблагодарить вас, в вашем кругу я прекрасно провел время. Для меня было огромным удовольствием познакомиться с мистером Водсвортом, мистером Кольриджем, мистером Китсом. Я даже ожидал лорда Байрона, но он, вероятно, в Греции? Дорогая мисс Уэйнрайт, это было очень-очень забавно. Это было похоже на крикет, если вы меня понимаете.

Грейс улыбнулась, потому что генерал Итиро заставил ее это сделать, и вытерла слезу. Сама расчувствовалась.

— Я хотела бы сделать вам подарок, генерал. Я хочу, чтобы мой ронин поехал с вами в Японию.

— А он хочет?

— Нет. Но он знает правила.

— А он меня случайно не убьет?

— Случайно? Ни в коем случае.

Генерал Итиро засмеялся:

— Отличный каламбур. Тогда зачем вам это? Это нужно вам или вашей стране?

— Затем, что ему полезно побольше узнать о мире, и еще ему нужно некоторое время побыть не в Англии. Он хороший человек, генерал. И кстати, это ведь он испек те самые булочки.

1 Стихотворение «Нарциссы» принадлежат Уильяму Водсворту, приведено в переводе Али Ибрагимова.

14. Молодожёны с кордебалетом

— Что ж, если таковы правила, запишите Паоло и Евгения Монте... Инганнаморте2.

— Из Милана? — вежливо спросила Грейс. — Впервые в Лондоне?

— Из Венеции. Все английские молодожены едут в медовый месяц к нам, а для нас, сами понимаете, там нет никакой романтики.

Вот еще, молодожены. Они походили на школьников старших классов. Мальчик красивый, с темными бровями и высокомерным взглядом, щеки нежны как персик, борода еще и не думает расти. Говорит он. Девочка держится в сторонке, опустив лицо и спрятав руки в рукава, и не говорит ни слова. Паспорта у нее нет, но есть свидетельство о браке с подписью и печатью. Они там в Италии совсем спятили, брачевать таких детей!

— Хотите люкс? — спросила Грейс. — Вы можете подняться сейчас или погулять и посидеть в кафе, пока мы украсим апартаменты.

Мальчик оглянулся на юную супругу.

— Пожалуй, нам подойдет что-нибудь поскромнее. И пожалуйста, не надо его украшать, Евгения устала, и будет лучше, если она сможет сперва отдохнуть, а потом отправиться на прогулку.

Как бы он ни был высокомерен, этот рано созревший подросток, он любит свою жену и заботится о ней. В этот момент Евгения поднимает лицо, и у Грейс против воли захватывает дух. Вот что значит настоящая красота. Россетти такими видел ангелов, но и у Россетти ангелы были более зрелыми. Лицо как капелька, темные гладкие волосы, кроткие, но строгие глаза. Она не жертва соблазнителя. Все здесь по ее слову. Она, пожалуй, главная в этой паре. Ну да мальчику до поры этого знать не стоит. Интересно, Робинсы в свои юные года сильно на них походили?

— Вы не говорите по-английски, мадам?

— Я только начала учить английский язык, мэм. Прошу меня извинить. Паоло все сказал правильно, мы всецело доверяем друг другу.

Грейс выдала им ключ от бывшего номера Гутрун Арнсдоттир и закрыла книгу регистрации с чувством, что за этими нужен глаз да глаз. И еще — люкс им не по карману? Это в свадебном-то путешествии в медовый месяц?

Это и в самом деле оказались очень странные молодожены. Они не выходили ни к завтраку, ни к ужину, но это бы ладно. Понятно. Влюбленные дети. Но они почти совсем не выходили! Это не укладывалось в голове: приехать в Лондон, чтобы сидеть в номере. Казалось, их не прельщает ни Кенсингтонский сад, ни собор Святого Павла, ни смена караула у Букингемского дворца. Они не гуляют по Вестминстерской набережной и не сидят в «Старом чеширском сыре».

Может, она больна? Но они не просили пригласить к ней врача. Любопытство Грейс разыгралось настолько, что она даже выслушала соображения Иезавель.

— Они поженились без разрешения и сбежали! — заявила юная дева. — И теперь прячутся, а у них мало денег. А они были богатые и делать ничего не умеют.

— Катерина не захочет им помочь, как вы думаете, Грейс? — спросила Молли Робинс.

Грейс думала, что не захочет. Катерина купила себе «небольшой» дом в аристократическом районе, водила компанию со своей любимой подругой Алиенорой и еще с двумя, с Изабеллой, «у которой любовник», и Шарлоттой, «которая совсем не леди». У них у всех был одинаковый взгляд на жизнь и схожие претензии к бывшим супругам. Катерина еще преподавала в школе, но помимо этого обзавелась и взрослой клиентурой: давала частные уроки дамам, желавшим повысить свой культурный уровень, взращивая огород их спеси, но при этом вовсе не уважая всех этих дам. Один знакомый японский генерал назвал бы их гейшами.

Так что с этим пришлось смириться даже миссис Робинс, которая вздохнула и резюмировала: «Ничего не поделаешь, мы фигуры не ее круга».

Первая капля информации просочилась из новостного листка мистера Робинса: в разделе «Происшествия» написали о том, что две группы лиц иностранного происхождения устроили бурную поножовщину или, скорее, групповую дуэль на Трафальгарской площади. Причем горожане даже не сразу отреагировали: многие решили, что это какой-то театральный перфоманс. Несколько участников получили незначительные ранения, серьезно никто не пострадал, констебли вовремя их растащили.

Не то, чтобы в Лондоне когда-то был недостаток итальянцев, но как-то их стало много попадать в статистическую выборку.

Неизвестно, видели ли таинственные молодожены эту новость, однако парой дней позже в «Уайтвуд» пришел пакет «Для новобрачной», и в тот же день, ближе к вечеру, Паоло попросил Грейс посетить их.

Ставни в их комнате были закрыты, шторы задернуты, на стене еле теплилась газовая лампа. Платье на Евгении было серебристо-серым, сплошь покрытым слоем жестких кружев, на голове чепец в форме полумесяца, странного, но узнаваемого фасона, называемого французским. Кажется, Грейс видела его на портрете одной из несчастливых английских королев.

Пакет лежал на столе, вскрытый, на нем, как на подложке, покоились дорогие серьги, жемчуг в серебре старинной работы.

— Это мои серьги, — сказала Евгения. — Несколько дней назад я заложила их в ломбарде. Кто-то выкупил их и прислал сюда. И это не Паоло.

— И мы хотим знать, куда в Англии принято обращаться в таких случаях, — добавил Паоло.

Они были перепуганы насмерть, оба, хоть парень и хорохорился, держа руку на своей шпажонке.

— Это предупреждение, — сказал он. — Я не знаю, Евгении или мне. Смерть знает, где мы спрятались, и сообщает, что от нее не уйдешь.

— Все так плохо? — неуклюже удивилась Грейс. — Тогда выкладывайте.

Начало было именно таким, как предположила Иезавель. Встретились, влюбились, поженились, сбежали. Нет, на самом деле началось все задолго до их рождения.

Две знатные семьи боролись за влияние в городе со времен Микеланджело, ни в чем друг другу не уступая и, где можно, перебегая друг другу дорогу, вербуя себе сторонников как среди чистых семейств, так и среди городской швали, которая не стеснялась проливать кровь себе подобных. С наступлением более просвещенных времен это соперничество перешло скорее в сферу бизнеса, однако градус его нисколько не понизился.

— Еще недавно я сам участвовал в каверзных проделках и планировал выходки, — признался Паоло. — Но однажды мы влезли к ним на закрытую семейную вечеринку, я увидел Евгению и пропал. Мне более ничего не стало нужно, без нее и солнце не светило. Никакая низость против нее невозможна. Страшно сказать, каким я мог оказаться подлецом, если бы она не была такой, какая она есть.

«Так держать, девочка! — мысленно поприветствовала новобрачную Грейс. — Без нас мужчинам некому демонстрировать благородство!»

— Обе семьи отправили за нами своих людей, — добавила Евгения. — Эта посылка — предупреждение. Мы только не знаем, от кого. Но от кого бы ни было, это смерть для нас обоих, потому что без него я жить не стану.

— Прошу меня простить, но вы не преувеличиваете? В наш просвещенный век в середине Лондона... не проще ли захватить вас, отвезти... куда там, в Венецию? Разлучить, развести?

— Нет, мэм, мы католики, нас разлучает только смерть. Мы оба знаем, как делаются дела у нас в семье. Меня оскопят и убьют. Ее... я не хочу об этом говорить в ее присутствии. Наиграются, как кошки с мышонком, чтобы каждому хватило, и заставят меня смотреть.

— Инцидент на Трафальгарской площади третьего дня — это ваши?

Паоло согласно кивнул.

— Тогда они не нашли еще нас, но нашли друг друга. А место выбрали пафосное, потому что у нас так принято: особым шиком считается схватиться на площади Сан-Марко. Чтобы видели. Эта наша театральщина, чтоб ее...

Он сокрушенно покачал головой.

— Я бы многое дал за простую размеренную жизнь деревенского джентльмена.

«Здравствуйте, мистер Робинс!»

Грейс минуту подумала.

— Мне надо встретиться с комиссаром, — сказала она.

— Полиция? Я не верю в полицию. В нашем городе полицию поделили так же, как все остальное, ты никогда не знаешь, кто платит тому или иному комиссару. Узнаешь, только если знаешь, кто его убил. Значит, работал на других.

— Не буду утверждать, что у нас во многом иначе, — согласилась Грейс. — Но все же наши пока не так зависимы, а у ваших не столько тут власти. Я имею в виду, ваши засветились, когда устроили этот цирк на площади, их наверняка оформили, и у них наверняка подписка о невыезде. Что, если мы превратим ее в депортацию?

— Вышлют мелких сошек, приедут новые.

— А кто крупные фигуры? Вы знаете, кто возглавляет эти шайки с обеих сторон? Охарактеризуйте их.

— С нашей стороны это мой двоюродный брат Тоби, — начала Евгения. — Думаю, это он выкупил мои драгоценности, он их знает, он их на мне видел. Они семейные.

— Что он за человек?

— Ну... он вроде бойцового пса. Боец, спортсмен, фехтовальщик. Он не очень умен, но способен держать след, и пользуется у своих людей авторитетом. В семье его считали грубой силой.

— У него хватило ума прочесать ломбарды, — фыркнул Паоло. — Я ценил его ниже. Он ведется, если его дразнить, и может убить за слово. Мы... наша компания, считали его простоватым и обожали доводить до приступов бешенства, до белых глаз. Мы были маленькими мерзавцами. Рано или поздно поплатились бы. Думаю, кастрировать меня он пришел бы лично.

— А с вашей стороны, Паоло, кого нам следует опасаться?

Он явно погрустнел.

— Это мой лучший друг Марко.

— И вы не сможете договориться с лучшим другом? Какой же он тогда друг?

— Ну он очень своеобразный друг. Марко был главарем нашей шайки юных аристократов, он очень яркий, артистичный, он фат и позер. Его все обожают, ну, кроме тех, над кем он издевается. Он на меня довольно сильно обижен, потому что считает, что я предал нашу дружбу. В сущности, он не злой человек, но иногда незлые люди делают такие страшные вещи. Я никогда не доверил бы ему ни своих тайн, ни свою женщину.

Мальчик мой, да вы никогда, выходит, не дружили.

— Он, этот Марко, эффектный?

— О да, он очень эффектно выглядит, тратит на это много времени и денег и просто умрет от стыда, если кто-то его превзойдет.

— Тоби тоже весьма красив, но он уделяет много внимания ощущению подавляющей силы.

— Если их свести вместе, они, как это... аннигилируют?

— Это было бы с моей стороны огромной подлостью, — сказал Паоло. — Потому что Тоби Марко наверняка убьет. Потому что у Марко язык острее шпаги.

— Ладно, — решила Грейс. — Ужин вам доставят в номер, а после запритесь и сидите тихо. Надеюсь, за это время весь мой отель они не сожгут. Я пошла к комиссару. Нет, о вас речи не пойдет, меня интересует, как найти этих ваших друзей и родственников. Потому что оно, конечно, страх и ужас, содом и гоморра, ад и Израиль, но бюрократию иммиграционной службы еще никто не отменял. Где-то эти ваши гонители живут, и это департаменту известно.

— О! — воскликнул Джордж Робинс, разворачивая утром свою газету. — Опять итальянцы! Понаехало их. Опять дуэль, теперь уже в Сент-Джеймском саду, в неприличной близости от королевской резиденции. На шпагах, можете себе представить?

— Дуэль? — Грейс поднялась с места и подошла посмотреть. — Кто-нибудь погиб? Слава богу, их растащили раньше. А что потом? Отпущены под залог? Денежные, однако, ребята.

Некоторое время она размышляла в тишине у себя в кабинете. Первый ее шаг оказался несколько неудачным. То есть она сумела отвлечь покушенцев от юной пары, переключив их внимание друг на друга, но то, что случилось, не совсем отвечало общей цели.

— Я пригласила обоих на кастинг в новый «Глобус», — призналась она Джорджу, — там ставят, разумеется, Шекспира, текучка высокая и всегда нужны хорошие шпаги и эффектная натура. Директор, разумеется, был в восторге, брал обоих на сезон, а там посмотрим, как говорится, но эти идиоты подрались за монолог о Царице фей!

— Я поинтересовалась, кто из них лучше. Разумеется, Марко, он просто рожден для Шекспира, но Тоби оказалось трудно это принять. В общем, он готов на устранение конкурента, чтобы получить Меркуцио.

— А молодые? Что станет с ними?

— Паоло не привередлив и хорошо разбирается в старинном оружии. Он просматривает объявления, наверняка где-то антиквару нужен грамотный и энергичный помощник. Пока зарабатывать станет Евгения: я отвела ее к Селфриджу, и ее с одного взгляда взяли в ювелирный отдел, но не продавцом, как девочку из Челси, а моделью. Лицом фирмы. Эти ее родичи, которые мечтали притащить ее за волосы домой и отдать замуж в интересах семейного бизнеса, будут теперь с гордостью показывать знакомым рекламные листки и обложки журналов: мол, наша девочка. А теперь, простите меня, мои дорогие, у меня пара билетов на собачьи бега, и молодой красивый итальянец уже ждет.

В последующие дни Грейс посетила ипподром и бокс, теннис и гольф-клуб, и даже бои без правил, держа лицо, но ненавидя самую их суть. Тоби сломался на футболе. Одно это и больше ничего под солнцем, заявил он, и в следующие выходные уже вышел на поле в форме «Тоттенхэм». Стадион приветствовал его восторженным ревом, и он блистал так, как никогда не блистал дома, как и не снилось блистать Марко в его маленьком елизаветинском театрике. Иезавель повесила над своей кроватью его портрет в полный рост, и его золотые венецианские кудри утешили ее в разлуке с Лео.

— Грейс, вы потратили на это дело столько энергии, времени и выдумки! — восхищалась Молли Робинс. — Но скажите, как вы догадались, что это сработает?

— Элементарно, дорогая Молли. Чтобы человек свернул с дороги, ему нужно предложить лучший путь и ослепительный успех. Конечно, им намного больше хотелось самим выступать на первых ролях, чем околачиваться на втором плане в чужой трагедии.

— Но как вы заставили их ходить с вами на все эти зрелища и игрища?

— Очень просто. Они уже числились на учете как неблагонадежные гости столицы, и комиссар Мерфи представил меня в качестве наблюдающего офицера. Они не могли отказаться от моего общества.

2 Инганнаморте — обманувший смерть

15. Интермеццо с письмом издалека

Дорогая Грейс, пишу вам из дома генерала Итиро в пригороде Токио, где живу скорее как гость, чем как слуга или наемный работник. Заранее прошу простить мне неловкость обращения и слога, прежде мне не доводилось писать ничего, кроме деловых записок, а они кратки и не подразумевают удовольствия от простого разговора.

Наверное, при разговоре вы спросили бы, как со мной обращаются. Отвечу, что вполне сносно, только я скучаю, потому что никакой работы мне не предлагают, но я рад, что не предлагают той работы, к которой я особенно годен. Правда, генерал иногда просит меня испечь те самые булочки, и я уже обучил его поваров, а они в ответ научили меня печь особые пончики с начинкой из красных бобов, у них совсем другая сладость и непривычный вкус, я не уверен, что вам бы понравилось.

Для той самой работы у них есть специально обученные люди, которых называют ниндзя, это целые большие семьи, в которых мастерство передается по наследству, и они довольно уважаемы в обществе, хотя живут тайно. Они искусны в обращении со всякого рода лезвиями, умело попадают в цель, но им совершенно неизвестно искусство оружейной стрельбы. Это искусство поставлено исключительно на продажу, ниндзя не имеет права убить человека в своих собственных интересах, но только по приказу своего главы, иначе он теряет право зваться членом клана.

Также я имел удовольствие поговорить с личным тренером генерала по фехтованию на мечах: оказалось, что его меч — это не только церемониальное украшение, но вполне употребимая в дело вещь. Простите, Грейс, я трачу много времени на то, чтобы в письме к вам удерживаться от разговорного стиля, например, я хотел написать «штука» вместо «вещь». Тренер был очень любезен и дал мне несколько уроков, как он назвал это, кен-до. Говорит, у меня должно получаться, если уделять этому время.

Я начал немного понимать их язык, к моим попыткам относятся очень доброжелательно, и хвалят, на мой взгляд, незаслуженно. Кажется, это диктуется их культурной традицией.

Генерала я вижу редко, он занят на службе, и о политике я не имею права упомянуть ни слова, даже если бы в ней разбирался, так что пусть Джордж меня извинит, никаких тайн он от меня не узнает. Это письмо будет отправлено с дипломатической почтой, но его наверняка тщательно просмотрят здесь. Генерал в последнее время пребывает в раздражении, и в те редкие часы, что бывает дома, предпочитает одиночество и созерцание луны и камней. Говорит, так он восстанавливает душевное равновесие. Кажется, происходит что-то большое, и идет оно вразрез с его личными склонностями. Но он не имеет права об этом говорить, потому что воля императора для них безусловна.

Грейс, этот народ никогда в истории не тыкал своих королей мордой в грязь. Они никогда не подписывали Декларацию о правах. Наверное, я слишком простоват для того, чтобы оценить достоинства их культуры: я не могу бесконечно любоваться цветком или описывать в стихах красоту луны, для меня достаточно пары секунд, чтобы вдохнуть аромат или на что-то там посмотреть, и я не стану вздыхать над разбитой чашкой, если, конечно, это не ваша чашка, Грейс. Но мне, как англичанину, видимо, претит эта добровольная униженность зависимых перед лицом совершенно неоправданного чванства каждого прыща. Я всегда думал, что британцы шовинисты. Ха! Мы не ведаем и десятой части той спеси в отношении ирландцев или индусов, как японцы — в отношении корейцев или китайцев, хотя китайская культура настолько же старше их, насколько их культура старше нашей. Непохоже, чтобы такие вещи определялись культурой.

Генерал взял меня с собой на вечеринку его коллег, не как товарища, разумеется,cкорее как диковину, я сидел позади вместе с другими охранниками, и мы не пили, когда наши боссы веселились до потери человеческого облика. Вечеринка проходила в чайном домике, и прислуживали нам дамы, прекрасные как ангелы, утонченные и воспитанные, как настоящие леди. Их присутствие никак не дисциплинировало господ офицеров. Генерал потом сказал мне, что это гейши высшего класса, а то, что у нас — годится только для матросов. Простите, Грейс, что я упоминаю об этом в письме к вам, но я уверен, что некоторые из наших общих друзей — не буду указывать пальцем! — станут задавать вопросы исключительно на эту тему.

Генерал сказал, что все его друзья женаты, и дома с супругами ведут себя не лучше, а жены ведут себя так же с младшими родственницами и слугами, а все эти дамы, когда закончится вечеринка, и гости разойдутся, или же их разнесут по домам, вполне отыграются на служанках и ученицах, многие из которых не старше Иезавель. По их законам муж вправе отослать жену из дома, и это позор, который она может смыть, только совершив ритуальное самоубийство — сеппуку. Я хотел было возмутиться, но вспомнил брачные обычаи короля Генри и понял, что нет плохих их и хороших нас, и всем нам есть чего стыдиться, к чему стремиться и чего избегать.

Грейс, мне не нравится Япония, и я хочу домой. Вы общаетесь с комиссаром Мерфи, может быть, частным образом он дал вам понять, что мне уже можно вернуться? Я полон жалости к тем, кто живет на здешних улицах в домиках из бумаги и в поте лица добывает свой хлеб, завися от неудовольствия тех, кто считает себя чище. Но это жалость того свойства, что заставляет меня отвернуться и скорым шагом уйти прочь, потому что эти же люди совершают постыдные и омерзительные жестокости, считая их совершенно в порядке вещей. Я все еще недостаточно добр, или просто недостаточно мудр.

На мой взгляд Япония больна и нуждается в лечении. Если их не лечить, они прольют много крови, и в ответ будет пролито много их крови, и, как обычно бывает, это будет кровь не тех людей, кто в ней повинен. Но за этой мыслью явилась другая: не больны ли мы все, англичане и немцы, китайцы и русские? Грейс, научите меня, как сострадать людям, зная, каковы они в каждый свой день, и обнадежьте, что когда-нибудь они станут другими.

16. Святой Грааль на блошином рынке

Грейс прочитала за завтраком письмо Лео, благоразумно опустив те его строки, которые могли быть истолкованы неправильно. Поднялся шум, словно это был семейный завтрак, а не собрание благовоспитанных и совершенно чужих друг другу людей. Иезавель требовала больше про ниндзя, Виктор — про гейш, Тони — про гримасы издыхающего патриархата, Джордж — про тайные нити мировой политики, и только Молли Робинс, вздохнув, сказала:

— Как бы мне хотелось, чтобы Лео вернулся домой.

Мне тоже, дорогая, мне тоже.

В этот день в «Уайтвуд» заселились новые гости. Высокий мужчина невероятной красоты в возрасте правящих миром, записавшийся как Лоуренс Уэлш, и с ним юноша, вчерашний подросток, с улыбкой светлой, как песня.

Как, должно быть, легко жить на свете с таким лицом, подумала Грейс. А может быть и нет.

Они зарегистрировались как отец и сын, но остановились в разных номерах. Отец с привычной небрежностью занял люкс. Сыну хватило бывшей комнатки Лео на третьем этаже.

Едва занеся в номер вещи, отец попросил Грейс, если возможно, добыть ему свежий каталог Сотби и список лондонских антикваров. Сразу видно, эти приехали по делу. Утром оба спустились к завтраку.

— Ах! — сказала миссис Робинс.

— Твою мать! — пробормотала Тони Дюнуа.

— Он что, киноартист? — блеснула свежайшей современностью Иезавель.

Виктор и Джордж побледнели и умалились.

Тем временем отец закончил завтрак, отнесясь к скромной кухне «Уайтвуда» благосклонно, но с некоторой рассеянностью, будучи предельно и, кажется, искренне вежлив со всеми этими людьми не своего круга. Совершенно естественно все называли его «сэр».

— Вы к нам по делу? — спросила отважная Молли.

Юноша посмотрел на отца, словно хотел спросить, сколько можно рассказать.

— По поручению нашего босса, леди Эмили, — ответил старший. — Мы с Хэлом ищем одну историческую вещь, описание которой утрачено, а след крайне запутан. Прошу меня извинить, я должен успеть на Сотби к первому лоту.

— Как романтично, — выдохнула Молли ему вслед. — Он так ослепителен, что я лишаюсь дара речи. Друзья мои, я просто обязана поговорить с мальчиком!

Однако с этим больше повезло Тони. Она собиралась в госпиталь на практику, и юноша, которого звали Хэл, обратил внимание на ее сумку с красным крестом.

— Вы знаете историю этого символа, мисс Дюнуа?

—Крест тамплиеров, он же символ бескорыстного служения, — сказала она. — Вроде бы восходит к артуровской легенде1. Ваш отец уже уехал, вы встретитесь с ним на аукционе?

—Нет, у меня свой круг поисков, я обшариваю более демократичные места. Я еду сейчас на Кэмден, а завтра на Портобелло. Потом, если придется, пройдусь по рынкам выходного дня.

— У вас есть небольшой акцент, — решилась заметить Тони. — Вы из Америки? Они в последнее время повадились скупать наши редкости и древности. Говорят, даже хотели купить башенный мост, хотя он чистейший новодел.

— Нет, мы из Уэльса. Можете считать нас бриттами. У нас до сих пор принято называть англов понаехавшими.

Им было по пути, Хэл был весел и разговорчив, весенняя погода радовала, он показал язык белому дракону, отмечающему былые границы старого Лондона.

— Красный дракон велел передать! Ишь, мой щит присвоил.

— Что именно вы ищете, Хэл? У вас такой разброс: от Портобелло с его хламом, разложенным на ящиках, до Сотби, где лоты проходят по безумным ценам.

— Отец не ограничен в средствах, — просто сказал Хэл. — А если мне повезет найти эту диковину за пару фунтов, это будет очень здорово.

— Вы так говорите, будто вы не заодно.

— Мы не заодно, — подтвердил Хэл. — Мы соперники. Достоверно известно, кем и когда эта вещь была привезена в Британию. Свидетельств о том, что она покинула острова, нет. Проблема в том, что мы не знаем, как она выглядит.

— Да, совсем незначительная проблема, — хохотнула Тони. — А как же вы ее узнаете? Босс, вероятно, не обрадуется, если ему предложат оплатить расходы за «совсем не то»?

— Босс неплохой мужик, — пожал плечами Хэл. — Он любит истории не меньше, чем артефакты. Если бы у этой вещи был постоянный облик, ее бы уже давно нашли. Она была чашей, она была кубком, может, сейчас она и вовсе какая-нибудь оловянная кружка с эмблемой пивной.

— Реальный облик? — переспросила Тони. — Вы, верно, имеете в виду «ее описание разнится от века к веку» или что-то в этом роде?

Хэл пожал плечами.

— Ну, легенда гласит, что чаша осуществляет встречный поиск. Что она не во всякие руки пойдет.

— Критерии, которыми пользуется чаша, так же расплывчаты?

— Я понимаю, что это звучит смешно. Чаша ищет достойного. Поэтому ее ищет толпа народу. Потому что это не только предмет величайшей ценности, а еще и исключительные рекомендации.

— И вы соперничаете с отцом?

— Сказать по правде, ему нет равных. Если и есть на свете идеальный рыцарь, так это он. Я знаю, какое впечатление он производит. Поверьте, он никогда, ни разу в жизни этим не пользовался. Все его достоинства настоящие.

— Повезло вашей матери.

Хэл слегка помрачнел и отвернулся в сторону, но там были уличные цветы, взгляд на них прогнал с его лица тучу.

— Ей как раз не очень повезло, — признался он бесхитростно. — Он никогда ее не любил, она пошла на жестокий обман, он на ней не женился. Я никого из них не осуждаю. У него другая любовь на всю жизнь, там все сложно. Она замужем. Она жена босса. Мама умерла, а я просто устроился в ту же фирму. Родство, конечно, сыграло свою роль, но дальше я сам хочу.

— То есть если ваш отец найдет эту... чашу или кружку, чем бы она там ни была, он обменяет ее на жену вашего босса?

— Это звучит очень грубо, мисс Дюнуа, но я не знаю правды. Во-первых, мы не говорили об этом. Во-вторых, я не отказываю моему отцу в благородных намерениях и в духовном поиске. Я не из тех, кто предполагает в людях худшее.

— Извините меня, Хэл, видимо, я не идеальный рыцарь. Слушая вас, я даже сожалею об этом. Но в самом деле, как вы узнаете ту самую чашу? Ну кроме того, что она вам дастся? Что, если дюжина человек притащат вашему боссу кубки с царских столов?

— А, у чаши есть документально зафиксированное свойство. Она дарует утешение, облегчение и исцеление.

Тони встала посреди улицы. Она давно что-то такое подозревала... главным образом, насчет Грейс и отеля.

— Вы хотите сказать, Хэл, этота самая чаша? И что, ее до сих пор ищут?

— Ну да. В абсолютном времени, где все происходит всегда, и где главное процесс, а не результат. Ладно, мисс Дюнуа, я побежал на Кэмден. Увидимся.

Жаркое утро превратило лондонский камень в сковороду. Солнце лежало на плечах чугунной плитой, причем эту плиту растопили. Тони Дюнуа механически шагала в сторону госпиталя, размышляя об утешении, облегчении и исцелении.

О эта вековечная человеческая мечта: испил из кубка и сделался здоров. Съел таблетку — и вот оно счастье. Зачем теперь все эти труды, когда существует панацея от чахотки и от проникающего ранения в брюшину? Все эти годы учебы, тяготы сомнений, кошмар ответственности? Стены боли и колодцы отчаяния? Вся наша жестокость и вся наша ложь, когда мы смотрим в глаза, полные ужаса и надежды? А может... может, коварство этой чаши в том... может, и нет никакого коварства? И Грааль часть всего этого, а все это часть Грааля, и он непрерывно и бесконечно ищет достойного, и в его руках оборачивается своей сущностью, чем бы он ни был. То есть в руках достойного что угодно — Грааль, то, что утешает, облегчает и исцеляет — то и есть Грааль, как-то так. Достойный знает, что исцелит, и поиск знания длиною в жизнь — он и есть поиск Грааля. И тогда весь этот адский путь в гору все-таки не напрасен?

Дойдя своим умом до этого простого умозаключения, давно уже сделанного до нее философами Средних веков, она вспомнила внезапно, что кроме исцеляющей чаши там было еще и копье. Ланцет. Хирургия. Ее собственный профиль. Внезапное созвучие, однокоренность ланцета и Ланцелота пустили ее мысль по новому кругу. Рыцарь, полный достоинств, но не обретший Грааль... потому что хирургия несовершенна в философском смысле. Хирургия не нужна там, где управилась бы терапия, а потому чаша важнее копья.

Что поделать, если мы недостойны чаши, приходится уповать на то, что есть. На ланцет. Тони Дюнуа, доблестный рыцарь ланцета и скальпеля, наследница Ланцелота, продолжила свой путь.

Она-то уже всерьез помышляла о том, чтобы сделаться патологоанатомом. Тогда бы она не боялась, что пациент под ножом умрет. Тогда бы ей стоило бояться, что он там живым окажется.

Эта профессиональная шутка подняла ей настроение, и когда она, надев брезентовый фартук, встала к столу, забыла и думать о чаше Грааля.

Только вечером, подойдя к бачку напиться, она совершенно другими глазами посмотрела на оловянную кружку с грубым оттиском Королевского госпиталя, из которой поили больных.

Когда спустя пятнадцать лет профессор Дюнуа сражалась за жизнь тех, кто сражался за Англию, за ней ходил медбрат с эмблемой Красного Креста и мятой оловянной кружкой. Какой-то остряк из госпитальных прозвал его сэром Галахадом.

1 Красный крест на белом поле — герб сэра Галахада.

Часть III. Фантастические гости

ФАНТАСТИЧЕСКИЕ ГОСТИ

17. Минерва МакГонагалл и Чёрная смерть

Она явилась, как обычно, в облике полосатой кошки. Она возникла на мертвой кухне закрытого отеля и ждала, когда к ней спустится Грейс, тоже постаревшая и лишившаяся задора, с которым прежде правила своей утлой жизненной лодочкой.

Несколькими днями ранее умерла Молли Робинс. Тогда за телом пришла санитарная полиция, которая потребовала опечатать отель и забрать в карантин Джорджа, потому что все это время тот не отходил от жены и наверняка был болен. Джордж заявил, что никуда не поедет, заперся в своей комнате с дробовиком и забил двери изнутри. Тони мобилизовали, она жила в Королевском госпитале, не снимая маски, работала круглые сутки, спала на составленных стульях, и свеча ее жизни горела с обеих сторон. Иезавель увезли в приют, и она не сказала ни слова. Остался один Виктор, который заявил, что раз теперь отель закрыт, значит, это не отель, а дом, а другого дома у него нет, и Грейс оставила его на свой страх и риск, а поскольку у санитарной полиции было очень много дел, ее на этот счет больше не беспокоили. Шафи забрали родители, и от них не было вестей.

Сама Грейс не топила печь и каждое утро со все большей неохотой поднималась с постели. Маленький суетливый ангел, который всего-то и хотела, чтобы вокруг нее все были живы и, по возможности, счастливы. Она надела круглые очочки, которых прежде никто на ее лице не видел, и, сложив ручки, наблюдала, как кошка трансфигурируется в высокую сухопарую женщину в черном, похожую на Мэгги Смит.

— Ты по делу или вас тоже закрыли?

— Мы пока функционируем, хотя и с усиленными санитарными нормами. Удалось убедить комитет, что снаружи опаснее. Учебный процесс, разумеется, скомкан: ребята боятся за своих родственников. У нас, как ты знаешь, учится немало магглорожденных1. Все академические силы брошены на разработку эффективных заклинаний и зелий против этой дряни. Маги, разумеется, невосприимчивы, но это тот случай, когда наше сообщество не может оставаться в стороне.

— Это конечно хорошо, Минерва, но почему ты здесь? Ты же еще вроде не родилась?

Гостья вздохнула.

— Грейс, тут под общую неразбериху все сводят счеты со всеми, Визенгамот2 закручивает гайки без разбора. Кто-то на этом, может, и выиграет: нам, например, в связи с необходимостью соблюдения карантинных мер увеличили финансирование. Но вот к тебе кое у кого возникли вопросы.

Грейс нервно поправила очочки.

— А разве я кому-то помешала? Ну кому, кроме того безумного поэта, нужна смерть этих несчастных итальянских детей?

— Ну сначала наши боссы склонны были сквозь пальцы смотреть на этот твой пузырь абсолютного времени, в котором Катерина Арагонская3 гоняет чаи с Алиенорой Аквитанской4 и прочим клубом обиженных королев. Потом у тебя останавливаются Ланцелот с Галахадом, шарят по барахолкам в поисках Святого Грааля...

— Нашли? — с живейшим интересом поинтересовалась Грейс.

— А что, он у тебя на камине все это время стоял с анютиными глазками? Насчет Грааля никто не уверен, но вот Галахад куда-то делся, и теперь все ищут Галахада, полагая, что где он, там и Грааль. Этот японский генерал... он ведь не один приехал, а с компанией недоброжелателей, шпионов и убийц. Знаешь, что с ним стало? А ничего! Люди, проявлявшие излишний интерес к его работе, вызывали гнев хозяина винной лавки. Оказывались засыпаны книгами при попытке наблюдать из букинистического. Неизменно обнаруживали себя в борделе, хотя шли в совершенно другую сторону. Столь же неизменно изымались из всех неловких положений безукоризненно вежливой полицией. И на всем пути их выдавал чрезмерный запах парфюмированного мыла! Сколько я могла заметить, они ни разу даже не смогли приблизиться к вашей двери.

— Я тут ни при чем! — возмутилась Грейс. — Я даже не знала ни про каких убийц. Генерал слишком хорошо воспитан, чтобы надоедать даме своими проблемами.

— Ты ни при чем, — согласилась волшебница. — Хорошо, что здесь я, а не Владычица Озера, та вообще не стала бы разговаривать. Это абсолютное время восприняло твои настройки. Под твои текущие нужды подстраивается концепция реальности. Вот скажи-ка мне, какой у тебя тут год? Кто у тебя на троне: король или королева? Какую еще абсолютно правдивую историю ты нынче о себе рассказываешь?

Грейс моргнула.

— Ну хотя бы какой век?! И куда, скажи на милость, делась Мировая война?

— Мировая война? Минерва, ты говоришь какие-то ужасные вещи. Зачем нам Мировая война? И вообще. И я не думаю, что никто из боссов не использует механизм в личных целях.

— На то они и боссы, милая. У испанцев есть аналог твоего пузыря, они называют его Министерством времени. У них однажды даже Армада победила, представляешь? Но их быстренько свернули обратно, сказали ай-яй-яй, и после этого они, знаешь, такими буквалистами заделались, что даже своих родных не спасают. И тут вдруг Джульетта Капулетти на обложке «Вог».

— Джульетта что, вот брат ее Тибальт вообще звезда спортивного Олимпа и каждую неделю на первой странице «Таймс». И разве это не прекрасно, Минни?

Минерва вздохнула.

— А в Сассексе марсиане взяли в аренду сельский домик на двадцать лет. Знаешь, что они там делали? Обустроили курорт для своих, разрабатывали вакцину против земных болезней, от которых у нас уже века популяционного иммунитета.

— О нет, — прошептала Грейс, обуянная внезапным приступом ужаса. — Только не говори, что это тот домик Робинсов...

— И боевые треножники в плетистых розах, — безжалостно добила Минерва. — Проблема в том, что они вбили себе в голову, будто противовирусная вакцина должна иметь вирусную природу. Ну и утекло у них что-то. Может и не случайно. Все, за что берутся марсиане, в итоге получается оружием.

— И это что-то убивает сейчас людей? Как это ужасно, Минерва. А ведь они были такими хорошими арендаторами, всегда платили вовремя. Молли, бедняжка, на них не нарадовалась.

— Это должно было ее насторожить. Кто в наше время платит аккуратно, не прося отсрочек и не бравируя обстоятельствами непреодолимой силы? Только марсианин. Дело это мы, конечно, решили: замаскировали под взрыв газа и пожар, треножник против «сектумсемпры» все равно, что гоплит против Ланцелота, но демона они выпустили, и тут одними нашими силами не обойтись.

— Как страшно жить! Как хорошо, что Молли этого не слышит, — воскликнула Грейс, и добавила: — Мне надо выпить. Минни, будешь?

— Мне тоже плесните за возвращение, — произнес знакомый голос. — Грейс, я так счастлив видеть вас, я боялся, что все плохо, и надеялся, что не хуже... что тут происходит?

На пороге черного хода стоял с фанерным чемоданчиком Лео, отперший дверь своим ключом.

— Ты! — воскликнула Грейс.

— Ты? — изумилась Минерва.

1 Волшебники, рожденные в обычных семьях, получившие свой дар не по наследству.

2 Визенгамот — парламент у древних саксов и у волшебников.

3 Первая жена Генриха VIII.

4 Жена Генриха II, мать Ричарда Львиное Сердце.

18. Интермеццо с котом в сапогах и феей-крёстной

— Как ты вернулся? Разве границы не закрыты?

— Ну были некоторые сложности, — Лео отцепил привязанный за спиной длинный сверток и положил его на кухонный стол, где когда-то оперировали его самого. — От Гибралтара меня, считайте, и не было на борту. Пришлось применить таланты из прошлой жизни. Нет, не те, не делайте шокированное лицо, я имел в виду связи и способы их создавать.

Он потянул носом.

— Печь холодна уже давно. Грейс, что вы едите? Вы вообще едите?

— Не знаю. Виктор что-то готовит, заставляет меня питаться. Мы ставили еду под дверь Джорджу, но он не забирает, я опасаюсь, что там все плохо. А это что?

Лео молча развернул дерюгу, и на свет явилась украшенная золотом катана, памятная по прошлым временам.

— Генерал отдал ее мне. Совершенно официально, у меня есть на нее документ, — он показал бумагу, исписанную иероглифами. — Не знаю, что тут сказано, но в Японии на таможне этой бумаге кланялись как самому генералу, и не было никаких проблем. А на ввоз... вы же знаете, что ввозить в Англию ценности и древности не только разрешается, но и приветствуется. Она совершенно законно моя, хотя не могу сказать, что я ее так уж сильно хотел.

— А что генерал? Здоров ли он?

— Генерал послал вам самые добрые пожелания, но сам он, к сожалению, умер.

— Как так? Зараза до него добралась?

— Нет. Он умер по собственной воле. Он сказал, что неправильно выбрал профессию, и что его честь обязывает его делать вещи, которые не позволяет его совесть. Он сказал, что не может одобрить путь, избранный для его страны ее императором, что этот путь принесет Японии неисчислимые беды. Сказал, что в следующей жизни не будет воином.

— Погоди, он что, совершил это... как у них? Сеппуку?

— Да, и, к сожалению, он просил меня ему помочь.

— О Лео...

— Он сказал, что не желает избрать на эту роль соотечественника, что это его способ донести обществу свое неодобрение. Грейс, вы совершенно точно не хотите знать подробности. Как же я не люблю Японию!

Грейс обняла его, сожалея лишь о том, что не могла сделать это раньше. За ее спиной кашлянули.

— Казалось бы, кто я такая, — вопросила Минерва, — чтобы встревать между женщиной и ее котом?

И вполне насладилась четырьмя очень удивленными глазами.

— Грейс, ну только не говори, что ты не видишь!

— Мэм, — вопросил Лео, — мы знакомы?

— Ты моих рук дело.

Грейс налилась грозной силой, как туча, уперлась ладонями в стол и заявила:

— Минерва, ты с этого места не сойдешь, пока не расскажешь мне... нам все, что натворила.

Гостья успокаивающе махнула на нее рукой.

— Да уж расскажу, если поймали на горячем. Хотя, прошу заметить, я и не делала из этого тайны. Это было давно, когда я еще только практиковалась прыгать в прошлое. Лет... сколько... ну чуть больше тридцати назад... я имею в виду внешнее время, а не тот непрерывный анахронизм, в котором ты существуешь... ну ладно, это был мой самый первый прыжок. В кустах плакал слепой котенок, и никому не было до него дела. Забрать его себе я не могла, запрещено что-то вывозить из прошлого. Такие вещи сходили c рук только Ньюту Скамандеру, и то когда дело касалось исчезающих видов. А это было совершенно не волшебное существо. Его бы собаки нашли, или злые мальчишки, или он бы просто умер от голода и холода. Ну я и трансфигурировала его в человеческого ребенка, и подкинула к дверям полицейского участка. Ребенка они не смогли игнорировать с таким же равнодушием: к тебе вышли и взяли на руки, и занесли в здание.

— Оказывается, у меня есть фея-крестная, — сказал Лео со странным выражением лица.

— Похоже, что благодарность я не заслужила. Так мне и надо.

— Да нет, почему же. Все не так уж плохо, хотя могло бы быть и получше, но кто на этой земле не скажет о себе того же?

— У Лео есть отношения с религией, — вступилась Грейс. — И кстати, мне тут что-то твердили насчет переплетения линий ци...

— Поистине это удивительный кот: в наше-то время... И кстати, — передразнила Минерва, — не вижу никаких противоречий. Переплетение ци? Почему бы нет?

— Минерва, скажи, существует ли предел, перейдя который даже ты почувствуешь неуместность своего сарказма?

— Ладно, — неожиданно уступила та. — Это, во-первых, часть имиджа сварливой старой леди, а во-вторых — чисто нервное. Я не рассчитывала встретить это... эээ... существо?.. снова, и уж тем более не рассчитывала встретить его здесь. Я, собственно, думала, чем может нам помочь Грейс в этой ситуации.

— Я думаю о том, чем я могу помочь Грейс, но в свете последних откровений... у меня же лапки, нет? Что я могу? Прокрасться в замок людоеда и обманным путем переоформить его собственность на подставное лицо? Простите, мне трудно выбрать между Золушкой и Котом в сапогах.

— Вы же уже решили проблему этим своим взрывом газа, рассекающим заклинанием и промышленным зельеварением, разве нет?

— Не до конца, дорогая. А вот прикончить ее совсем, как я понимаю, может господин Лео с его невероятными талантами. Нам надо исключить переносчиков. Истребить или... в общем, правильнее будет истребить.

— А кто у нас переносчик?

— Крысы. Лондонские крысы.

— Какой бред. Как ты представляешь, Лео будет гоняться за крысами? Ой...

— Именно. Если он, конечно, согласится, я верну ему облик, в котором он был рожден, с поправкой, разумеется, на прожитые годы. Это будет прекрасный кот в расцвете сил.

— Я протестую. Нет, я запрещаю. Я как хозяйка... — она посмотрела не Лео. — Извини, дорогой, я не хотела тебя обидеть. В общем, почему бы просто не телеграфировать в Гаммельн, у них отличный специалист.

— Во-первых Гаммельн закрыт. Во-вторых, их крысолов вышел в отставку после того кидалова с оплатой, а человек он неприятный и подлый. Если ему что не понравится, он отомстит не чиновнику, который его обидел, но обездолит всех матерей города. С таким человеком нельзя иметь дело.

— А почему бы волшебникам, если уж они все равно отправились в прошлое, чтобы взрывать в Сассексе деревенские домики и рубить вражеские треножники рассекающими заклинаниями, просто не явиться чуточку раньше и не вынести марсианский десант в момент их входа в атмосферу? Тогда и бедная Молли была бы жива, и домик ее...

— Это было бы идеальным вариантом, дорогая, но эти проклятые марсиане ухитрились попасть в какой-то роман. Сама знаешь, в таком случае обращение настоящего из прошлого совершенно запрещено.

— Грейс, — сказал Лео. — Вы владычица моей души и жизни, я ваш навеки, но решение идти на войну мужчина принимает сам, независимо, кот он или, например, генерал.

— Но Лео... ведь вам придется делать то, что генерал отказался делать в Корее! Как же ваша... ну... то, что вы думаете и чувствуете?

— Совесть? Я перед ней отвечу. Мадам, трансфигурируйте, пока я тверд.

Кот получился отличный: поджарый, прыгучий, с гибким хвостом и длинными лапами. Дзюдоист.

— Идите, мой воин света на защите добра, — сказала Минерва. — Собирайте армию. Пишите воззвания.

— Но Минни, как же он будет писать? У него же лапки!

— О Грейс... прошу, не спрашивай.

В этот момент в кухню, привлеченный разговором, спустился Виктор, увидел кота на столе, сделал страшное лицо, сделал «брысь!», но был немедленно пресечен.

— Право, — робко сказала Грейс, беря кота на руки, — Виктор, а вы точно только то, что я вижу? Мне уже кажется, что ничто слишком типичное таковым не является.

— Никогда не считал себя типичным, но вы угадали, Грейс, я марсианин.

— Дурацкие шутки, — буркнула Минерва, когда ее «сектумсемпра» расколола горшок с мукой. — Я все-таки не боевой маг. К счастью, в данном случае.

— К сожалению, мэм, у меня все такие. Что это за кот, что это за одежда на полу, и... эту катану я уже где-то видел.

19. Сказание о великом исходе

Люди никогда не узнают эту историю, только кошки будут мурлыкать ее, вылизывая котят, чтобы те росли достойными своего рода.

В одну ночь на каждой двери в Челси появилось сообщение, адресованное домашним котам Лондона: им была назначена встреча в месте, о котором мы не будем сообщать читателю из уважения к тайнам этого благородного сообщества. Сказано было, что речь пойдет о самом важном, что есть у каждого из них: не откликнуться на призыв было бы позором.

В назначенный вечер огромное подземелье было полно, дома остались только котята и беременные кошки, и еще те, кто не смог преодолеть запертую хозяином дверь, но им потом рассказали. Освещение было скудным, эхо — чудовищным, по стенам метались тени ушей и хвостов. На трубе, проходившей под потолком, появился худой рыжий кот, выгнул спину в знак общего приветствия и сел, ожидая тишины. Некоторые выразили сомнение в его компетентности.

— Каждому, кто захочет оспорить мое право, я отвечу лично после войны, если мы оба останемся живы, и если к тому времени ко мне останутся вопросы. Сейчас же у нас одна тема: чума и крысы.

— Это не то чтобы наша проблема, — намекнули ему. — Мы не болеем. Болеют люди.

— Если ваша миска перестанет наполняться, а дом простынет, это будет ваша проблема. Я обращаюсь к домашним котам Лондона, потому что дикие коты и без нашего участия ежедневно ведут эту битву. Но их осталось не так много. Мы должны защитить тех, кто нас кормит, их женщин и их котят. Я знаю, многим из нас найдется, что им припомнить, но я прошу иметь в виду: в конечном итоге все сводится к крову и миске. Нам не приходится каждый день заботиться о пропитании и прятаться от ужасов большого мира, пока есть тот, кто откроет для нас дверь и даст нам поесть, и теплые руки, на которые мы ползем умирать. Сегодня мы им должны. Крысы обязаны покинуть этот город на срок, пока не иссякнет зараза, и город не очистится, пока люди не создадут лекарство, которое их спасет. Крысам это предложение не понравится. Будет война.

— Крысы не безобидны! — мявкнул кто-то. — Их много больше нас, они нападают стаей.

— Знаю. Поэтому мы не возьмем котят моложе года, беременных кошек и больных. Нам не нужны жертвы. Нам нужен результат.

— Не может быть, — сказали ему, — чтобы в этом огромном подвале не было ни одного шпиона. Крысам наверняка становится известно все, сказанное здесь, в тот момент, как оно сказано. Нам не удастся нанести внезапный удар.

— Да, — согласился рыжий. — Потому я и говорю не об истреблении, когда бы мы не оставили им выбора и возможности договориться, загнали бы их в угол, где они сражались бы со всем отчаянием за свою жизнь и жизнь своих семей. Они должны уйти, и я согласен обсудить условия с их старейшинами. Прошу все, что здесь сказано, передать в остальные районы Лондона. Мы начнем сразу везде. Расходитесь.

Он демонстративно сел, обвив себя хвостом: его тень на стене была тенью бога.

Через несколько часов пришли старейшины: они озирались и медлили, ожидая, что их убьют, но все же они представляли свой народ и готовы были торговаться за его жизни.

— У нас дети и больные, — сказали они. — Если мы пойдем, это будет Дорога слез. Многие умрут.

— Если вы не пойдете, — ответил кот, — если вы забьетесь в щели и норы, надеясь, что вас не заметят, к вам придут люди и принесут ядовитый газ. Многие из нас растят котят в укромных местах, таясь от всего зла мира, они тоже пострадают. Мне бы этого не хотелось.

— В пути мы будем беззащитны, — возражали старейшины, сидя на задних лапах. — Кто поручится за то, что ваши коты не устроят бойню? Мы знаем, им нравится убивать.

— Кто поручится за то, что вы не выигрываете сейчас время, собирая ваши боевые дружины?

— Мы в ваших зубах прямо сейчас, — возразили крысиные вожди. — Но, как гласит поговорка, «нужно, как коту совесть», то есть мы не верим в то, что вашей породе свойственно твердое слово.

— Да в общем и у вас репутация не лучше, — фыркнул кот. — Я тоже не надеюсь на чистый исход. Что ж, будем следить в оба глаза, у кого их два.

Чистого исхода не вышло. Никогда не бывает чистого исхода. Крысы текли по ночным улицам, рыдания и проклятия оглашали их путь, коты конвоировали колонну безмолвными тенями. Где-то обошлось мелкими стычками, а где-то не обошлось: город без людей и кошек был для крыс стародавней мечтой, они находились от нее буквально в шаге. Они напали, и соображения милосердия и чести более не обсуждались.

Коты победили, потому что впервые сражались организованно, и крысиная тактика этого не учла, но эта победа вышла им очень дорого. А крысам и того дороже. Остатки их расточились на пригородных пустырях, привычно обустраивая под укрытие любую кучу хлама. Коты вернулись в город.

Израненный, истекающий кровью рыжий кот лежал на руках у Грейс, она всхлипывала над ним и дышала ему на холодеющие уши. Вошла Минерва, все это время проживавшая в опустевшей комнатке Иезавель.

— Ты думаешь лечить его как человека или как кота? — спросила она. — Я могу оставить его в этом обличье. Это намного проще для э-э-э... отношений. Будет спать в ногах твоей кровати.

— Тони Дюнуа уже ждет, — сухо ответила Грейс. — Я не могу позволить ему прожить только короткую кошачью жизнь. К тому же я еще не попробовала что-то там с красными бобами. Трансфигурируй!

20. Самый узнаваемый профиль в мире

День вслед за этим был суматошен и полон чудес. Грейс уже было пригласила плотника, чтобы ломать дверь в комнату Джорджа, но та открылась изнутри, и сквайр Робинс вывалился оттуда, похудевший, но живой и очень голодный. Тони на всякий случай немедленно взяла у него пробу крови, но сама же при этом заметила, что если уж он выжил, то сейчас он — самый безопасный человек в «Уайтвуд».

Вернулась Иезавель, прямо заявив, что она сбежала, и раз уж мистер Джордж жив,то ее не должны упечь в тот ад обратно. Иезавель тоже оказалась очень голодной. Шафии пока не приступил к работе — Грейс выясняла, их семья, к счастью, не пострадала! — но его мать обещала, что на следующей неделе он вернется и наденет фартук.Все были счастливы и веселы настолько же, насколько перед тем несчастны. Отель «Уайтвуд» вновь распахнул двери для постояльцев.

Они не замедлили. К общему изумлению, первым в эти двери вошел Лоуренс Уэлш, как он регистрировался ранее — сэр Лоуренс! — и выразил желание занять любой свободный номер.

— Хэл так и не вернулся? — участливо спросила Грейс.

Юноша исчез во время их прошлого визита, и она надеялась, что с ним произошло нечто, свойственное его возрасту: внезапная любовь или приступ протеста против отцовской опеки.

Отец покачал головой, вид у него был убитый. Грейс отдала ему его прежний люкс, предупредив, что бывшая комната Хэла занята: там постоялец, он болен и к нему нельзя, он на карантине. Его покусали крысы.

— Но в Лондоне нет крыс! — удивился Лоуренс. — С утра это была главная новость, о которой трубит весь город.

— Уверяю вас, это ненадолго, — вздохнула Грейс.

— Могу я воспользоваться вашей гостиной, мэм? Я пригласил одного человека, нам надо побеседовать на предмет поисков Хэла. Я надеюсь, он поможет мне в этом деле: мне его рекомендовали. Может быть, он захочет побеседовать с вами или с кем-то из ваших гостей, кто видел Хэла.

— Уверена, все наши постояльцы сделают все возможное, чтобы помочь вам, сэр Лоуренс. Пожалуйста, проходите, я подам вам чай.

В гостиной Виктор и Иезавель обсели воскресшего Джорджа и засыпали его вопросами о том, как ему удалось преодолеть болезнь. Скучная и тягостная тема была неожиданно расцвечена подробностями невероятных приключений духа, пережитых мистером Робинсом в бреду.

— Сказать по правде, я двинул в путь долиной смертной тени, надеясь найти там Молли и вернуть ее, если то будет в моих силах, а коли нет — остаться там, чтобы ей не было страшно. Я шел и шел, пейзаж был мрачен, и вдруг оказалось, что я иду не один: рядом был огромный лев. Я думал вначале, что это представитель святого Марка, или даже он сам в своем символическом обличье, и ждал уже тельца и орла, как он заговорил человеческим голосом, и знаете, что он мне сказал?

— Откуда же? — хором воскликнули слушатели.

— Он сказал: «Если бы ты знал, как я раскаиваюсь!» И исчез. И я очнулся и понял, что я живой, по своей воле или нет.

Он оглядел слушателей и внезапно взревел, ударив себя в грудь:

— Я Аслана видел!

И, спустя секунду, потрясенно:

— Что это сейчас было?

— Не знаю, — озадаченно сказал Виктор. — Я знаком со львами только по той смешной топологической задачке. Львы в философском смысле мне совершенно неизвестны. В чем бы ему раскаиваться? Мы совершенно точно знаем, что заразу в Англию занесли марсиане.

— Это был просто бредовый глюк! — заявила Иезавель, с видом всезнайки наморщив носик. Манеры, привитые ей Катериной, она держала для королей, герцогов и шейхов, полагая, что свой круг на то и свой, чтобы принимать ее даже в худшем из ее «я». — А Молли вы так и не нашли?

— Как это не нашел? Еще как нашел, и мы брели с ней наугад, надеясь, что идем к выходу, и я уж думал, что никогда не выберемся, и был к этому готов, потому что эти тройные адские псы... В общем, я вспомнил про того греческого музыканта, который им пел, и оно вроде бы работало.

— Вот как, Джордж, вы умеете петь?

— Ну я не назвал бы это словом «уметь». В компании меня обычно спеть не просят. Сперва я спел им «Боже, храни королеву», потому что это правильно, а потом оказалось, что кроме Стивенсона и Роберта Бернса ничего уже и не помню, так что они у меня прослушали «Джека Ячменное Зерно» и «Тот, кто уплыл на Скай», а когда дошло до «Забыть ли старую любовь», сам прослезился. Потом... потом было «Что нам делать с пьяным матросом».

— Я не поняла, это было до льва или после? — требовательно спросила Иезавель.

Джордж смешался.

— Я склонен полагать, что это было одновременно, — наконец решил он. — Сейчас мне кажется, что все там растянуто на вечность, и все — одновременно. И еще не исключено, что меня было несколько.

Виктор задумался о формализации проблемы множественности Джорджей в топологии загробного пространства, и забормотал под нос формулу, из которой окружающие уловили что-то про эпсилон-окрестность, но так, похоже, и не смог решить, к чему в данном случае стремится эпсилон.

— Так что там о собаках, Джордж? — напомнила Иезавель.

— А, так они меня на Молли и вывели. Она средь всех других сияла, так велика была моя сумма знаний о ней.

— А Хэла вы там не видели? — внезапно спросил сэр Лоуренс.

— Я не уверен, что я бы узнал его среди теней, — совершенно серьезно ответил Джордж. — Там все меняет обличье, и если кто-то для вас что-то значит, ты просто знаешь, что это он и есть.

— Это может сработать, — так же серьезно сказал сэр Лоуренс. — Хэл мог быть с чашей, а уж она-то там приняла бы свой истинный облик.

— И как бы она выглядела?

— Не знаю, я никогда ее не видел. Но если Джордж прав — а я полагаю, что он прав! — я бы знал, что это она.

— Скажите мне правду, сэр, вы ищете сына или чашу?

Это человек, которого ждал сэр Лоуренс, остановился на пороге гостиной, держа на сгибе локтя макинтош, а в руке — шляпу. Лицо его показалось Грейс смутно знакомым: высокие залысины, длинный крючковатый нос, глубоко посаженные глаза, выраженные носогубные складки, тонкий саркастичный рот. Добавь сюда козлиную бородку, вышел бы чистый Мефистофель. Она приняла его плащ и попросила пройти и присесть. Поскольку смеркалось, она пошла за лампой.

— Вы частный детектив, сэр? — тем временем спросила Иезавель. — Вы работаете один? Может быть, вам нужен смышленый помощник? О, сэр, я так мечтаю...

— Дорогая юная леди, — сказал гость, — я буду рад обсудить эту тему, скажем, лет через десять, если у вас останется интерес к этому роду деятельности, и если ваши способности произведут на меня впечатление. У меня есть помощник, но, к сожалению, несколько дней назад он овдовел, и потому не может сопровождать меня в этом деле. Так что обстоятельства вашего дела останутся абсолютной тайной для публики.

Он театрально поклонился. У него был эмоционально окрашенный голос с простуженной хрипотцой, такой, что, услышав раз, узнаешь всегда.

— Мэм, у вас можно курить?

Грейс обвела быстрым взглядом лица гостей и решила, что немного можно. Гость быстрым движением сунул в рот изогнутую трубку, и в этот момент мисс Уэйнрайт пробрал быстрый озноб: на фоне занавески обрисовался самый узнаваемый в мире профиль.

— Я ищу сына, — ответил сэр Лоуренс, который все то время обдумывал заданный вопрос. — Если сын нашел чашу, это его подвиг. Мне чужая слава не нужна. А вот сын...

— Я очень рада, — сказала на это, входя, мисс Дюнуа. — Мы говорили с Хэлом в день, когда он не вернулся. Вероятно, я последняя, кто его видел, я имею в виду — из присутствующих. Он не делал тайны из семейных отношений. Вы, сэр Ланце... простите, будь по-вашему, Лоуренс, довольно долго не играли в его жизни никакой роли.

— Пока не узнал его. Наши отношения были отношениями взрослых людей.

— Как вы думаете, вы многое потеряли?

— Я думаю, Хэл — лучшее, что случилось со мной в жизни. Я ищу только его, чашей, если та далась ему в руки, он вправе распорядиться по собственному усмотрению.

— Критерии этой чаши таковы, что она сама решает, кто ее достоин. Я права?

— Видимо, да.

— Тогда не думаете ли вы, что Хэл просто пошел работать? Может быть, он нашел чаше лучшее применение, чем быть доставленной в качестве трофея в этот, как его...

— Ограничим нашу географию Уэльсом, — улыбнулся первый рыцарь Круглого Стола. — И вы полагаете, леди, чаша сочла этот выбор разумным? Уверяю вас, в этом нашем, «как его», Камелоте, она бы также не осталась лежать под спудом, но трудилась бы на общее благо.

— Будь я на месте чаши, это был бы единственный возможный выбор. В конце концов, за пару тысяч лет человеческой истории можно пропитаться демократией и гуманизмом.

— Следует ли понимать, мисс Дюнуа, — вмешался человек с трубкой, — вы знаете, где находится эээ... Хэл?

— Да. Думаю, что знаю. И он точно не в раю.

— С ним все в порядке? — спросил отец. — В конце концов, мне нужно только знать, что он сам распоряжается своей жизнью, что его не используют в своих целях какие-нибудь негодяи, потому что если так...

— ... то мне уже заранее жаль этих негодяев, — тихо закончила Грейс Уэйнрайт. — Мисс Дюнуа, если для вас не составит труда, просто дайте знать Хэлу... или как его там на самом деле зовут, что он всегда может повидаться с отцом в отеле «Уайтвуд». Для этого достаточно оставить на стойке записку.

21. Hello, Dolly, you still going strong

— Кстати о стойке. Грейс, дорогая, там никого нет!

Все изумленно повернулись в сторону вошедшей в гостиную дамы: право находиться здесь принадлежало только зарегистрированным постояльцам и их гостям. Тем не менее, джентльмены встали, а Грейс и Тони и не садились.

Дама сияла, вероятно потому, что бой в униформе Селфриджа нес за нею ворох пакетов и едва дышал с натуги, но отсвет сияния клиентки падал и на него, и он улыбался.

Даме было около сорока, она была свежа и энергична, что неудивительно, потому что некоторые особы обретают в шопинге второе дыхание, если не вторую жизнь. Она обвела глазами недоумевающую публику и сказала:

— Не думала, что я так изменилась. Джордж, дорогой, представь меня.

Джордж церемонно поцеловал ее в щечку.

— На мой взгляд ты ничуть не изменилась, дорогая.

— Э-э-э... Молли? — неуверенно переспросила Грейс. — Минерва меня убьет. Придется сменить вывеску на «Бедлам».

— Видите ли, моя старая плоть истлела, и я хотела взять себе двадцатилетнее тело, но решила, что это может создать Джорджу некоторый дискомфорт. Дорогой, я надеюсь, ты оценишь эту жертву. Но, конечно, ты понимаешь, что я не желаю носить те старушечьи тряпки! Мне пришлось потратиться, чтобы тебе не было со мной неловко на улице.

— Ну, с одной стороны, мы с тобой потеряли арендные платежи... в свете последних событий. С другой стороны, перед тем как сдать наш дом, я его застраховал. Мы не то чтобы богаты...

— Кажется, я видел оперу на этот сюжет, — сказал частный детектив, улыбаясь длинным ртом, — но там все пошло не так. Мадам, мне хочется назвать вас Эвридикой.

— Если вам угодно, сэр, это мое второе имя.

К этому времени Иезавель протолкалась к ней и бесцеремонно обняла:

— Скажите, Молли, вам там было страшно?

— Еще как страшно, моя милая. Когда Джордж завыл это свое «Спой мне о том, кто уплыл на Скай», я думала, собаки нас разорвут. А они, представляешь, завыли с ним хором, и Джордж был счастлив, как регент церковного хора. А еще я боюсь, что наше косное английское общество ни за что не признает меня мной, они уже оформили все документы и тот мешок посыпали известью и зарыли в землю!

— Да, — признал Джордж. — Меня, видимо, сочтут бесчестным старым развратником, который с похорон жены ушел под руку с молоденькой.

— Ты мне льстишь, дорогой.

— Я был в схожей ситуации, и думаю, вам надо на время уехать куда-нибудь в Европу, — сказал великий сыщик. — Я знаю одну очаровательную долину в Швейцарии, Джордж мог бы там петь возле водопада. И кстати, тут перед дверью сидит большая собака. Джордж, это не ваша?

— Такая трехцветная? Лопоухая, слюнявая, как теленок и большая, как три?

— Это наша, — решительно сказала Молли. — Иезавель, ты, конечно, едешь с нами?

— Нет, Молли, простите меня. Я вас люблю, мне будет вас не хватать, но я решила получать образование в Англии. У меня теперь есть в жизни цель!

Именно в этот момент с третьего этажа в гостиную неслышно спустился Лео, которого в иное время встретили бы аплодисментами:

— Скажите мне, ради всего святого, что тут происходит? Там какой-то человек в телефонной будке... как будто ничего особенного, но я видел, как он в ней прилетел. Цербера можно погладить?

Постграф

Исходно граница Аида хранилась примерно так:

Живые должны проходить над ней, попросту не заметив,

А внутренний периметр стерегли стаи трехцветных собак,

Которые есть одна собака, расщепленная на трети.

(Вы бы видели эту собаку)

Бывали, конечно, инциденты — порой распнут не того

Или по делу зайдет Геракл, а ему возрази, попробуй,

Но, в целом, и снаружи приходило только то, что уже мертво,

И изнутри не решались (к счастью) просочиться даже микробы.

(Когда тут такие собаки)

И все истории о нарушениях закончились горем — кроме одной,

Известной снаружи по пересказам (неверным), а внутри по звукам и знакам,

Обычная ситуация — человек пришел за женой.

Но сначала он покормил собак — а главное, спел собакам.

(А вернее — частям собаки)

И когда по дороге назад и вверх беглецов поймала пурга,

Дробя и расщепляя их тени до прозрачных летейских кружев,

В той точке, где их осталось так мало, что одним дуновеньем снесло бы обратно, на асфоделевые луга,

Их обступили большие собаки и вывели их наружу.

(Предатели, а не собаки)

Аидову границу теперь охраняют тайна и страх,

Те двое все еще где-то живут, слегка не веря своей удаче,

А стая с тех пор так и спасает всех, кто сбился с пути в горах.

И о ее происхождении рассказывают иначе.

(Разве можно так — о собаке)

Стихотворение Елены Михайлик, июль 2021