Танечка!..

Глава 1

– Таня! Танечка!

Он бежал, перепрыгивая камни старых развалин замка, подскальзывался на мокрой траве, рассек руки в кровь, когда все-таки упал. Полы черной сутаны были забрызганы грязью, но ксендз не обращал на это никакого внимания. В руинах, поросших травой, стояла девушка, совсем молодая, не старше двадцати лет, она бросала в разгорающийся костер сухие ветки. Глаза у нее были стеклянные, как будто слепые, движения резкие, чужие и какие-то сломанные, неправильные, как будто и вовсе не человеческие.

Ксендз резко остановился напротив Тани. Их разделяло разгорающееся пламя костра, девушка резко вскинула голову, прищурилась, глядя прямо в глаза священнику.

– Ты опоздал, Гжегож, – чужим, низким, неприятным голосом, сказала девушка. – Она – моя.

– Нет, – спокойно ответил ксендз. Нательный крестик грелся, жег кожу, но отец Григорий не обращал на это никакого внимания. Он смотрел на девушку перед собой, сжимал кулаки в бессильной злобе. Таня упала на колени, закричала, сжала пальцы в волосах. Пламя взвилось вверх. Григорий прыгнул, обнял девушку за плечи, прижал к себе и зашептал:

– Святой Архангел Михаил, защити нас в битве против лукавств и козней дьявола…

За месяц до этого

Татьяна Дубень была студенткой третьего курса филологического факультета БГУ, увлекалась фольклором и мистикой и вообще любила все таинственное и интересное. Читала разные книги, искала клады и сокровища, мучала всех знакомых историков разными вопросами и обожала мистические истории о домовых, волколаках, русалках и колдунах.

Григорий знал ее уже второй год. Большую часть времени девушка жила в Минске, но на каникулы всегда возвращалась домой, в провинциальный и местами унылый Борисов, где умудрялась находить развлечения, которым многие минчане могли бы и позавидовать. Хотя еще большее их количество просто покрутило бы пальцем у виска – ну кто в здравом уме потащится на старое кладбище ловить призраков? А Таня тащилась и тащила за собой друзей. Григорий уже отчаялся ее образумить, поэтому просто присматривал, чтобы с бойкой девчонкой ничего не случилось.

Она была из верующий семьи. Ее бабушка не пропускала ни одной службы, а заодно и приобщила внучку. Таня выросла не особо верующей, относила себя скорее к агностикам, но ей была близка атмосфера католического прихода, праздников, молитв и эстетики. Она любила сидеть в костелах, думать о чем-то своем, мечтать, иногда рисовать и всегда чувствовала себя спокойно и умиротворенно.

Она не всегда выкраивала время навестить какой-нибудь костел в Минске, сказывалась загруженность на учебе, но всегда заходила в Костел Рождества Пресвятой Девы Марии. Ее часто видели на первой от входа лавочке, задумчивую, улыбающуюся и как будто кого-то ждущую.

Таня приходила в костел к нему, но всегда делала вид, что просто так. Посмотреть, посидеть, подумать. Но Григорий знал – к нему. И решительно не понимал, что ему с этим делать. Он не мог запретить девчонке что-то к нему чувствовать, мог запретить только себе, но всегда вежливо, но твердо отказывался от предложений сходить на кофе.

И с каждым разом это становилось все сложнее, а Таня – настойчивее. Григорий исчерпал уже все отговорки. И возраст (почти одиннадцать лет разницы!), и сан (“Таня, послушайте, я все-таки священник, это неприлично!”), и целибат, и сложный характер, но девушка была настойчива, но удивительно ненавязчива. Она приходила всегда по делу: бабушка попросила записку передать, мама попросила узнать расписание служб, ей нужна помощь с интересным исследованием или ей просто необходим совет умного человека.

Григорий не сдавался, а Тане как будто бы нравились их своеобразные дружеские отношения. В это лето девушка приехала к родителям, Григорий уже видел ее в городе, но в костеле она пока не появлялась. Это было немного странно, прямо сказать – нетипично для нее. Григорий начинал волноваться, но с другой стороны чувствовал даже небольшое облегчение. Не происходило ничего такого, что могло бы бросить тень на его репутацию, но и искушение было слишком сильным и поэтому Григорий мирно отпустил Таню, решив, что она пережила свою влюбленность.

Он уже был дома, когда ему пришла смска. “Привет! Жду тебя в шесть, у памятника Ленину, на площади. Хочу кофе и разговоров, мне есть что тебе рассказать!” Григорий вздохнул. Он отчаянно пытался перейти на вежливое “вы” и всегда сам обращался к Тане именно так, но беспечная девушка все равно каждый раз срывалась на “ты”, что Григория даже немного смущало. Но было правда интересно, что она хочет рассказать, ведь прошел уже целый месяц, а девчонка молча где-то отсиживалась. Он переоделся в мирскую одежду, прочесал волосы пальцами и поехал в новую часть города, через мост, на другой берег реки.

Таня уже ждала его на ступеньках монументального памятника Ленину, ела мороженое и чиркала что-то в большом скетчбуке, который носила с собой почти всегда, никогда ему не показывала и всегда отшучивалась, что ничего там интересного нет.

– Привет! – она радостно махнула рукой и подскочила на ноги. Один из листков, коричневый крафтовый, выпал из скетчбука и прежде чем Таня успела его спрятать, Григорий рассмотрел портрет, подозрительно смахивающий на его собственный. Нет, это и правда уже далеко зашло! – А я тебя уже заждалась! Вообще-то я по делу.

Она всегда говорила “по делу”, чтобы не портить репутацию священника, которому было не запрещено встречаться с женщинами где-то в городе, но и не стоило этого делать из праздного желания пообщаться. Где-то Таня вычитала, что священники могут спокойно разговаривать с женщинами и встречаться с ними только по делу, желательно относящемуся к приходу, и при этом все должно быть в рамках приличий. Ну или быть близкими родственницами. В прошлом году ее “по делу” касались исследовательской работы на тему католичества в Беларуси, и даже если это было не так, Таня исправно ее написала. Прямо сказать, с девушкой действительно было интересно, хотя она и нуждалась в ненавязчивой опеке старшего товарища – уж больно неуемный у нее был характер. А в мире существовало слишком много опасностей для таких восторженных личностей. Причем опасностей очень нематериальных.

– И по какому же?

– Хотела тебе кое-что рассказать, – Таня выбросила фантик от мороженого в урну и быстро спрятала скетчбук в сумку. – Я тут познакомилась с такими людьми! Ой, слушай, они такие интересные! Ты только не подумай ничего, но они увлекаются магией, фольклором, говорят, что умеют варить разные зелья и все такое… ты чего?

Григорий резко остановился, понимая, с кем именно познакомилась Таня. В городе была община настоящих колдунов, практикующих темную магию и отнюдь не в мирных целях. Вожак этой шайки был настоящим волколаком, а может быть и убийцей до кучи, на его совести было много замороченных девушек, которых он использовал для разных странных и страшных ритуалов. Они называли себя язычниками, проводили обряды и праздники на Березине, а порой в городе слышался волчий вой. Ничем особенным они не выделялись, разве что вели себя развязно, называли “богемным обществом”, любили говорить об искусстве, часто проводили какие-то мастер-классы по живописи, актерскому мастерству. Женщины этого общества всегда были вызывающе одеты и накрашены, мужчины носили длинные волосы, одевались вычурно, ярко, как будто специально не хотели вписываться в общество обычного, промышленного города.

И только Григорий и несколько его братьев по Ордену знали, кем на самом деле являлось это “богемное общество”. И что Андрею, вожаку-волколаку, колдуну и противнику всего светлого, перевалило уже за добрую сотню лет. Противостояние Церкви с колдунами уходило корнями в далекое средневековье, ксендзы Ордена гоняли колдунов-волколаков еще по Великому Княжеству Литовскому, поддерживаемые братьями из Польши. История знала даже недолгий союз с крестоносцами, которые помогали расправиться с сильной стаей под Вильней.

А теперь что же? Здесь? С Таней? Не зря Григорий решил приглядывать за такой инициативной девушкой. Нужно было раньше сообразить, что такая яркая и бойкая девчонка как Таня привлечет внимание Андрея, и сама как магнитом притянется к такому же пестрому обществу.

– Таня, вы не должны с ними общаться, – наконец нашелся он. – Это небезопасно.

– Почему? – не поняла девушка. – Что там небезопасного? Отличные ребята, веселые, интеллектуальные, книжки любят, не то что некоторые мои знакомые! Я к ним ходила недавно, так мы обсуждали тайные символы в “Черном замке Ольшанском”, ты читал?

– Конечно, читал, – Григорий поджал губы, становясь хмурым и похожим на ворона. Взгляд и профиль были соответствующими. – И могу с вами обсудить любой роман Владимира Семёновича, если хотите – даже на белорусском. Но, прошу вас, Таня, не ходите больше на их встречи.

Таня лукаво прищурилась.

– Про тебя они мне тоже рассказывали. Сказали, что ты – прям такой ведьмак, только из церкви. Ну типа на нечисть всякую охотишься, колдунов разоблачаешь и вообще они тебя боятся. Ну, расскажи мне, правда?

– Таня, ну это же глупости, – Григорий профессионально держал нейтрально-вежливое выражение лица, хотя в душе поднималась ярость. – Какие могут быть колдуны? Католическая церковь не признает их существование.

Официально не признает. Но в действительности многие сотни лет существовал Орден святого Бенедикта, когда-то давно отделившийся от мирных доминиканцев-проповедников в ВКЛ. Члены Ордена вели войну против колдунов и нечисти многие века, а сейчас скорее поддерживали порядок, играя роль “милиции” для разномастной белорусской нечисти. В Борисове отец Григорий был единственным “псом” Бенедикта, но и работы по профилю у него было не так уж и много. Разве что какая бабка-знахарка зайдет слишком далеко, или болотник в районе чудить начнет. И вот, “Богема”, но силами одного священника с волколаками все равно не справится, оставлалось только присматривать и писать в Минск. Но пока что Андрей и его шайка ничего плохого не делали, вели себя тихо, а издевательские насмешки вряд ли можно подшить к делу. Да, Андрей славился умением создавать марионеток, но по официальным данным не делал этого уже достаточно давно. Все замороченные им девушки относились к диким девяностым, и как бы Григорий не подозревал, что колдун не оставил свои замашки, он не имел никаких доказательств. Но это не значило, что Тане безопасно с ним общаться!

– Да? А я всегда считала, что наоборот, а инквизиция как же?

– Инквизиторы давали куда больше оправдательных приговоров, чем обвинительных. Несчастных женщин, признанных ведьмами, жгли на кострах мирские суды, а то и вовсе протестанты. Сейчас официальная позиция Ватикана – никакого колдовства. До сих пор извинения приносят за темные времена… Но Андрей опасен и без колдовства и инквизиции! Таня, прошу вас, послушайте меня и не общайтесь с ним больше.

Таня хихикнула в кулачок и пошла дальше, явно довольная тем, что сумела вывести обычно собранного священника из равновесия. Только вот сам Григорий доволен не был. Вся фигура девчонки, все ее поведение, выражение лица, все указывало на то, что она так просто не оставит это знакомство. А то и надумается познакомить самого Григория с Андреем. На людях волк-колдун вел себя вполне прилично, не сказать чтобы с перебором, не вызывая не то чтобы подозрений – намека на эти подозрения в свою сторону, а потому и производил впечатление мужчины умного, очаровательного и весьма привлекательного. Да и что говорить – внешностью его природа не обделила, что здорово помогало колдуну заманивать доверчивых девушек.

Григорий вздохнул, глядя веселой Тане в спину. Что ж, понятно, что она нашла в этом человеке. Действительно умный, привлекательный, молодой (внешне, во всяком случае, Андрей выглядел не старше тридцати), весь такой из себя необычный – ну просто герой романа! А еще начитанный, знающий что сказать и умеющий дарить внимание, идеальный объект для летнего восхищения. Если уберечь Таню, не дать ей сильно с ним сблизиться, то волк останется ни с чем, а девушка уедет осенью в Минск, будет учиться и найдет там себе еще один объект для обожания. Куда более безопасный чем чертов колдун!

– Татьяна! – легко окликнул уже оторвавшуюся от него девушку ксендз. – Подождите меня, ну мне же за вами не угнаться!

Таня весело, заливисто рассмеялась и почти вприпрыжку вернулась обратно.

– Что же вы, отец Григорий, а бабушка моя говорит, что вы совсем еще молодой…

– Для вашей бабушки и Папа молодой, – весело фыркнул Григорий, позволив себе некоторые вольности. – Так что это не аргумент.

– А в самом деле, сколько тебе лет?

– Тридцать один. Но какое это имеет значение?

– А такое, что ты вполне можешь за мной угнаться! – весело прокричала она и снова побежала вперед.

***

Эта ночь обещала быть беспокойной. Вечером стало душно, как обычно бывает перед грозой, обычно галдящие во дворе дети попрятались по домам, небо стало темным, его заволокло тучами. Григорий стоял у кухонного окна с чашкой крепкого черного кофе. Кофе, щедро сдобренный ароматными специями (Григорий купил их на рынке уже расфасованными, но отчетливо слышал в аромате корицу, ваниль и кардамон) уже успел немного остыть, пока ксендз неотрывно следил за редкими прохожими. Вот поднявшийся ветер гонит к подъезду двоих мальчишек с футбольным мячом, вот, придерживая бейсболку, бежит девушка на высоких каблуках, а вот, распевая во все горло похабные песни, плетется местный алкоголик дядька Сергей.

Григорий отпил немного кофе. Горьковатый, насыщенный напиток, без сахара, только с нужными специями, согревал и дарил какую-то уверенность, разгонял грызущую сердце тревогу. Ветер становился сильнее, занес в открытое окно визгливый смех женщины, отбивающийся от настойчивых объятий своего ухажера и вожделенную озоновую прохладу.

Громыхнуло.

И вместе с этим зазвонил телефон в прихожей.

У Григория неприятно засосало под ложечкой. Вечерние звонки всегда ассоциировались с чем-то достаточно плохим, а усиливающаяся с каждым шагом тревога металлическим привкусом ощущалась во рту.

– Слушаю.

– Ох, отец Григорий! – сухой дребезжащий голос Ольги Игоревны, бабушки Тани, сегодня был полон волнения и звучал надломлено. – Отец Григорий, у нас беда!

Григорий сглотнул и медленно поставил недопитую кружку на столик у телефона. Фарфоровое донышко глухо стукнулось и этот звук показался громом в пустой квартире.

“Господи, прошу тебя, пускай бедой снова станет ее задержавшийся в гараже муж…”

– Танечка пропала! - старуха на том конце провода разрыдалась. Григорий отчетливо слышал как ее душат слезы, как она сглатывает ком в горле, как пытается собраться чтобы рассказать все. – Танюшка наша!..

– Я… сочувствую, – Григорий сам пытался совладать с голосом. В отличии от Ольги Игоревны он сразу представил куда именно могла пропасть Таня, – но почему вы так волнуетесь? Может она у подруги задержалась…

– В том-то и дело, что нет! Антон уже всех ее знакомых на машине объездил, нет ее нигде! Анечка с ног сбилась, а тут еще эта гроза… А вдруг что-то случилось? Святой отец, пожалуйста, помогите мне!

– Ольга Игоревна, но что я могу? Я подойду в костел, может быть ее застала гроза по пути домой и она спряталась там. Все-таки из Старого города… Но почему бы вам не обратиться в милицию?

– Нет, нет! – голос Ольги Игоревны неожиданно окреп, она понизила его до шепота, – нет! Отец Григорий, вы не понимаете! Она пропала. Я уверена, ее забрали нечистые. Ох говорила я, этот Андрей до добра не доведет…

Громыхнуло.

По отливу шумно заколотили крупные капли, а через несколько секунд дождь громко и тревожно стучал в окна. Григорий медленно выдохнул, сжал пальцами переносицу и как можно спокойнее сказал:

– Я понял. Ольга Игоревна, выпетей ревалона и постарайтесь успокоиться. Я ее поищу.

Он положил трубку, с тоской посмотрел на недопитый кофе и решительно пошел к шкафу. Дождь лил стеной, на улице – ни одной живой души. Зато неживых – только протяни руку.

Григорий надел необычную сутану – такую же черную как и церковное облачение, но подбитую синим индиго, с таким же поясом, и закатал рукава. На руках у него обнаружились странные татуировки – узоры, символы и фразы на латыни, опоясывающие руки от запястий до локтей. Сейчас они едва светились таким же темно-синим, едва-едва заметно, но как-то предостерегающе и тревожно. Татуировки были его защитой, чем-то, что нельзя сорвать как нательный крест, чем-то, к чему не могли прикоснуться колдуны.

Бороться с темными колдунами одной молитвой невозможно.

Он вышел на улицу, шагнул прямо под проливной дождь. Ветер гнул деревья к земле, пытался сломить и упрямо идущего вперед ксендза. Григорий заставлял себя не обращать внимание на все, что происходит вокруг, а город менялся.

Сквозь пелену дождя проступали силуэты, они изменялись, расплывались под боковым зрением, скрежетали зубами. В завываниях ветра слышался леденящий душу хохот и волчий вой. Фонари, мимо которых он проходил, мигали и трещали, отбрасывали длинные искаженные тени. Григорий сжал зубы, читая про себя молитву и не обращая внимания на творящееся вокруг.

С каждым шагом его обступали тени. Уродливые, искаженные, с длинными костлявыми пальцами, похожие на людей, похожие на зверей, похожие на уродливые щупальца, что-то, противное природе. Он отмахивался от них, как от назойливых мух, тени с тонким визгом растворялись в пелене дождя.

Григорий дошел до реки. Осторожно спустился к опорам моста. Река бесновалась. Обмельчавшая, она все еще таила угрозу. Грязная, мутная вода пенилась и бурлила. За дождем не было видно ни торгового центра, ни заводских стен.

У противоположного берега собирались тени.

Стрелки на наручных часах священника словно сошли с ума, бешено завертелись, металл нагрелся и Григорий поспешно расстегнул ремешок. Откуда-то сбоку послышался насмешливый кашляющий лай.

Григорий медленно повернул голову и тут же отскочил, вскинул руку. Рядом с ним стоял волколак.

Чудовищный волк смотрел на него голубыми человеческими глазами. Холодными. Злыми.

“Ищешь девчонку?”

Голос раздался прямо у Григория в голове, разорвался болью, отразился от каждой кости. Ксендз сжал зубы.

– Что ты с ней сделал?

“То, чего ты не смог. Бедной девочке хотелось немножечко любви…”

Волколак рассмеялся, обнажив острые длинные клыки. Медленно опустился на четвереньки, сделал несколько шагов к Григорию и замер. Оскаленная пасть скривилась в чудовищной ухмылке.

“Рассказать тебе как это было?”

Григорий потер руки. Татуировки горели ярко, почти причиняли боль. Тени с когтистыми лапами шли по воде, растворялись и собирались из капель проливного дождя. Дождь заливал глаза, силуэт волка расплывался, тени тянули руки. Григорий копил силы, читал про себя молитву и смотрел волколаку в глаза.

“А ты мог ее спасти”.

Голос в голове причинял невыносимую боль. Волколак это знал.

“Мог, если бы позволил себе небольшой грешок. Совсем один. Один поцелуй. Одно объятие. Дал бы девке то, чего она так хотела… и она никогда бы не стала моей”.

– Заткнись! – не выдержал Григорий, бросился на волка, ударил его. Силуэт священника обрел светлый, нестерпимо яркий ореол. Святой Бенедикт давал силу своему брату.

Волколак завыл, потер чудовищной лапой обожженную морду. Священник был безоружен, но его прикосновения жги как железо. За спиной вожака трусливо завыла вся стая, спустившаяся с моста. Волколак оскалил чудовищные клыки, вздыбил шерсть на затылке. На морде зияло кровавое обожженное пятно. Несло паленой шерстью.

“Ты мог отступить, собака. Но сделал хуже. Сегодня я ее тебе оставлю. Попрощайся с девкой как следует. Отдайте ее!”

Один из волков вышел вперед, сбросил на влажный песок Таню. Григорий бросился к ней, проверил пульс, осмотрел. Внешне с девушкой все было в порядке. Небольшие царапины от волчьих когтей и общая бледность, но она выглядела нормально. Просто спала.

Стая отошла. Григорий обнял Таню, поднял ее на руки. Дождь затихал. Где-то вдалеке частного сектора первый раз закричал петух.

***

Таню определили в городскую больницу, но ничего страшного с девушкой не было. Простуда, небольшие ушибы, алкогольное отравление. Ее подержали в больнице несколько дней, убедиться, что все в порядке, и отправили долечиваться домой.

Как и ожидалось, родители были глубоко шокированы произошедшим. Когда до нитки мокрый священник посреди ночи ввалился к ним в квартиру и потребовал ехать в больницу, потому что Татьяну он определил туда, они не находили себе места. Участковый опросил девушку, но она совершенно не помнила как оказалась на реке, откуда на ней царапины и ушибы. Не могла сказать, что ее кто-то бил. Официальной версией признали сильное опьянение, в связи с которым девушка повела себя неадекватно, захотела искупаться во время грозы и упала на пляже, где ее и нашел отец Григорий. Хорошо, что не утонула, а то местные спасатели много историй могли бы рассказать!

Спустя две недели, когда родители Тани немного оттаяли, здоровью девушки ничего не угрожало (как утверждали медики), а жизнь вроде бы снова пошла своим чередом, девушка пришла к Григорию.

Странность была в том, что она позвонила прямо ему в квартиру, как-то выяснив его адрес. Может быть по домашнему телефону, а может уговорила кого-нибудь в костеле поделиться, но факт был – Таня стояла на пороге его квартиры, а Григорий удивленно на нее смотрел.

– Заходи, – наконец нашелся он.

Таня шмыгнула в коридор, прижимая к себе маленький городской рюкзачок темно-зеленого цвета. Девушка выглядела бледной, как и полагается после болезни, но Григорий понимал, что за этим стоит. У нее мелко дрожали руки, под глазами залегли темные круги, губы искусаны и обветрены. Без макияжа, в простой футболке и линялых джинсах. Она забралась с ногами в большое кресло, обняла тонкими руками колени и посмотрела на Григория лихорадочно блестящими глазами.

– Гриша, мне страшно.

Григорий вздохнул. Он все понимал. Он видел уже эти симптомы. Видел их слишком часто. Он знал все, что Таня хочет ему сказать. Он не стал одергивать ее, не стал поправлять даже на более привычного Гжегожа. Может, не так уж волк и не прав…

– Я понимаю. Я заварю чай.

Он пошел на кухню, долго возился с заварочным чайником, подбирая нужные травы и чай, составляя заварку в правильных пропорциях, чтобы Тане стало немного легче. Вытравить из нее магию черного колдуна было непросто, но он должен был попытаться.

Таня вздрогнула, когда он поставил перед ней тонкую чашечку из красивого советского сервиза и пододвинул ручкой под правую руку.

– Пей. Поможет. Правда.

Таня нерешительно взяла чашку, отпила немного. Плечи немного расслабились.

– А теперь рассказывай, – Григорий взял свою чашку и сел напротив нее.

– Мне снятся кошмары, – зашептала она. – Каждую ночь после того… приключения! Я… ты же не веришь, что я могла так напиться? Я правда не знаю как попала на пляж! Мне так стыдно… бабушка сказала, что ты меня нашел… но… – она спряталась за чашкой, подняла ее к лицу, покраснела. – Я кое-что помню. Андрей устраивал концерт, было весело. Потом предложил выпить, совсем немного, меньше чем полбокала вина. Я согласилась… потом почти ничего не помню. Какая-то ерунда.

Она помолчала. Пожевала губами. Задумалась.

– Мне снился сон. Волки, как из ужастиков, наш пляж, ты там был…

Григорий поставил свою чашку на столик. Рассказывать правду нельзя, хоть и очень хочется, а что сказать кроме этой правды он не знал.

– Бабушка отправляет в церковь, а мама – к психиатру. Я не знаю, что мне делать! Каждый раз во сне я вижу как творю что-то ужасное. Каждый раз руки в крови, каждый раз я куда-то иду… каждый… – она расплакалась, выронила пустую чашку и спрятала лицо в ладонях. Григорий поднялся со своего места, осторожно обнял ее, молча поглаживая по волосам. Впервые он правда не знал, что сказать. Таня медленно угасала, Андрей играл с ней, заставлял творить страшные вещи – убивать, раскапывать могилы, мучить животных. Григорий знал – потому что каждую ночь тенью ходил за ней, в каждом ее сне, который не был сном.

Спасти Таню можно было только убив колдуна.

Чтобы убить Андрея Григорию была нужна помощь.

***

Ловушкой для колдуна должны были стать руины замка. Место, в котором стая часто проводила ритуалы, место, впитавшее в себя человеческую боль и скорбь еще со времен глубокого средневековья, оно было идеальной ловушкой. Григория поддерживал отец Михаил, знавший Андрея по его похождениям еще в Гродно, много лет назад. Михаил приехал из Минска, пообещав сделать все, что в его силах, чтобы поймать колдуна и спасти девочку.

Таня ничего не знала. План и состоял в том, чтобы девушка и не узнала в чем дело. Григорий знал, что Таня не помнит ничего из своих ночных похождений, считает все это сном и не верит в реальность происходящего. И он знал, что сегодня она будет здесь. Что Андрей использует ее в своем ритуале, точно так же как использовал других девушек. И что этот ритуал неизбежен.

Ночь опустилась на город. Жаркая, ясная, но в ней таилось что-то неправильное. Слишком липкий воздух. Слишком липкое ощущение, словно продираешься сквозь паутину.

Михаил был предельно сосредоточен. Он не освященный серебряный нож в кожаных старых ножнах, простых и потертых, а Григорий – особые серебряные монеты, отчеканенные еще во времена Сигизмунда Августа самим паном Твардовским. На поясе ксендза болталась сумка с рябиновым пеплом и освященным маслом. Убить волколака не просто, но еще сложнее не допустить его возрождения.

Андрей был сильным колдуном. Сильным, хитрым и живучим. Он жил уже сотню лет, в совершенстве владел искусством темного колдовства и умел продлевать свою жизнь и здоровье за счет молодых девушек. Как раз таких как Татьяна. Он легко влюблял их в себя, очаровывал, проводил ритуал, подчинял волю. Девушка медленно угасала, отдавая колдуну свое здоровье и отмеренные годы жизни, а колдун пользовался этим. Заодно поручал своей жертве грязную работу – разорить могилы в поисках нужных ингредиентов для зелий, помочь в черном ритуале, убить кого-нибудь… Будучи околдованной девушка получала физическую силу, определенные способности и ничего не помнила о том, что творила.

Снять проклятие с жертвы можно было только убив колдуна. Это было не так уж сложно, когда колдун был просто колдуном, но если он был волколаком… помимо черной силы в нем была звериная мощь и ярость, с которой можно было совладать только определенными средствами.

Священники отодвинули тяжелые ветки, осторожно балансируя на руинах. Пахнуло кровью, сырым мясом и паленой шерстью. Григорий сжал кулаки, глядя как возле разгорающегося костра танцует Таня. Глаза стеклянные, чужие, невидящие. Она танцевала причудливый ритуальный танец, подбрасывала в костер сухие ветки и рисовала в очертаниях дыма странные узоры. Рядом с ней лежали трупы кошек, в густой траве и камнях виднелись пестрые шкурки.

Где-то скулила невидимая для мужчин собака. Таня закончила танец, подняла с земли нож с рукояткой из оленьего рога. Скулеж прекратился.

– Таня! Танечка!

Григорий больше не мог сидеть. Не мог смотреть на то, что делает девушка. И прекрасно понимал, что Андрей где-то рядом. Ксендз резко остановился напротив Тани. Их разделяло разгорающееся пламя костра, девушка резко вскинула голову, прищурилась, глядя прямо в глаза священнику. По лицу красными каплями стекала кровь убитой собаки.

– Ты опоздал, Гжегож, – чужим, низким, неприятным голосом, сказала девушка. – Она – моя.

– Нет, – спокойно ответил ксендз. Нательный крестик грелся, жег кожу, но Григорий не обращал на это никакого внимания. Он смотрел на девушку перед собой, сжимал кулаки в бессильной злобе. Таня упала на колени, закричала, сжала пальцы в волосах. Пламя взвилось вверх. Григорий прыгнул, обнял девушку за плечи, прижал к себе и зашептал:

– Святой Архангел Михаил, защити нас в битве против лукавств и козней дьявола…

Порыв ветра раздул костер, взвил вверх сноп искр. По остаткам кирпичных стен зазмеились черные тени, не похожие ни на что, что можно было видеть. Они меняли форму, сжимали призрачные кольца, тянули к одиноким фигурам когтистые лапы. Григорий баюкал Таню на руках, сгорбившись, закрывая плачущую и ничего не понимающую девушку всем телом, беспрерывно читая молитву.

Краем глаза он заметил движение. Михаил выскочил из укрытия, бросился вперед, мелькнул серебряный нож. Григорий дотянулся до сумочки с рябиновым пеплом, осыпая вокруг себя и Тани круг.

Рядом с его рукой клацнули клыки. Ксендз едва успел втянуть руку в спасительный круг, татуировки на его руках ярко светились, жгли кожу, но он не переставал читать. Молитвы сменяли одна другую. Волколак выпрямился во весь рост, не опираясь больше на передние лапы.

“Думаете, это меня остановит? Девка все равно умрет!”

Михаил расправил плечи, похожий на своего небесного заступника как никогда. Черная сутана с индиго-синим подбоем измазалась в грязи.

– Оставь девушку, Андрей, – Михаил тянул время, выискивая глазами нож волколака.

Вместо ответа волколак прыгнул. Бой был коротким. Сверкнул серебряный нож в свете костра, Михаил отточенным движением бросил его в зверя. Нож по рукоятку вошел между ребер. Волколак завыл, зарычал, рухнул на колени. Волчья шкура клочьями слезала с него, обнажая обычное человеческое тело. Он обеими руками взялся за рукоять, вытащил нож и рана стала затягиваться на глазах. Таня забилась в руках Григория, закричала. Сквозь светлую футболку проступала кровь.

– Михаил!..

***

Небо было затянуто серыми тучами, ветер завывал, трепал полы длинного черного пальто отца Григория. Он придержал зонт, который так и хотел вывернуться в обратную сторону, постоял и пошел дальше. Дорожка старого кладбища вела его к большой двойной могиле на Кальварийском кладбище.

Прошло уже больше года. Таня скончалась в больнице, виновного не нашли. Официальной версией было разбойное нападение. После похорон Ольга Игоревна отдала Григорию скетчбук Тани. Там в разных ракурсах был изображен костел, внутреннее убранство, акварелью выписанная служба, какие-то незнакомые лица, фигуры в метро; изображения актеров и солистов музыкальных групп, причудливые памятники, замки и кошки. И несколько детальных, мастерски выведенных простым карандашом портретов отца Григория.

На службе. Задумчиво стоящего на фоне костела. Просто, без лишнего фона и даже без белого воротничка.

Пожалуй, настолько больно Григорию не было никогда.

Он винил себя в смерти Тани. Прошло больше года, а он не мог простить себе то, что был так невнимателен. Что не уследил. Что не смог. Не уберег. Что не продумал все до мелочей. Не смог простить себе того, что они с Михаилом не поймали Андрея. Волколак ушел, а с ним ушла и его стая. Михаил отправил запрос в Минск, волколака искали, но он как будто провалился сквозь землю.

Ксендз остановился у двойной могилы и приподнял зонт. Простой, но оттого красивый двойной памятник. С одной стороны суровый пожилой мужчина, с другой его улыбающаяся Танечка. И три строчки.

Дубень Татьяна Антоновна.

02.04.1995 - 15.08.2015

Спи спокойно, доченька.

Григорий вздохнул и положил на плиту белую розу. Постоял. Сморгнул непрошенные слезы. Над затянутым дождем лесом раскатился волчий вой.

Григорий вскинул голову.