Таисия: жизнь вопреки.

Глава 1

Рассказ «Таисия: жизнь вопреки»

Цикл «Маги Дальневосточного рубежа»

Мне было семнадцать лет, когда я сообщила родителям, что я — маг.

Вообще я выросла в самой обычной хабаровской семье.

Мать родилась и выросла в Советской Гавани, потом переехала в Хабаровск и стала работать продавцом в магазине обуви, где и встретила моего отца.

А отец всю жизнь прожил в Хабаровске. Он получил образование механика в техникуме, но по специальности вакансии не нашел, зато один знакомый предложил ему поработать частным водителем, и с тех пор всю жизнь отец крутил «баранку».

Когда родители познакомились и позже поженились, родился мой старший брат, который, повзрослев, в каком-то смысле пошёл по стопам отца. Он даже не стал получать образование после школы, а сразу пошел в городское объединение такси водителем.

Я была младше брата на пять лет, а еще у меня была младшая сестра, которая ходила в третий класс.

Мы жили в старом доме на окраине города, и в нашей квартире, которая когда-то досталась отцу от его почившего деда, тоже коренного хабаровчанина, всегда пахло борщом, кислой капустой и стиральным порошком.

Всё было в жизни нашей семьи предсказуемо, размеренно, как тиканье часов на кухне, пиво у отца с его товарищами каждую субботу у нас на кухне и поход матери с отцом и младшей сестрой в церковь по воскресениям. Мы со старшим братом туда редко ходили, родители были хоть и верующие, но активно не настаивали. И, честно, я была этому рада.

Я училась в начале одиннадцатого класса. Училась на «отлично», шла на золотую медаль и уже предполагала, как будут гордиться мной родители, когда я поступлю в какое-нибудь высшее учебное заведение. Пока я сама еще не определилась, что выберу в итоге: колебалась между педагогикой, менеджментом и психологией.

Но чем дальше шло время, тем острее я чувствовала, что во мне кроется что-то большее, чем обычная человеческая суть. Что-то, что просыпалось по ночам, когда я лежала, не в состоянии уснуть, глядя в потолок, и что-то такое, что шептало мне из теней на языке, которого я не понимала, но который казался почти родным.

Иногда я видела на границе сна и яви, почти уже засыпая, как комната, которую мы делили с братом и сестрой, становится нечеткой, сине-серебристой, и ее контуры и очертания похожи на небрежный рисунок. А еще время от времени в моих снах ко мне приходил огромный золотистый девятихвостый лис. Он смотрел на меня своими умными сапфировыми глазами, точно взвешивал что-то в своем уме. Отчего-то я знала, что он способен на человеческую речь, но каждый раз, когда я пыталась заговорить с ним или сделать шаг в его сторону, он мгновенно отступал назад и исчезал, растворяясь в клубах облаков, похожих на дождевые.

Я решила, что однажды, когда у меня будут свободные деньги, я сделаю себе на все плечо татуировку в виде этого лиса, ну или что-то подобное. Возможно даже, с каким-то цветком. Я очень любила все цветущее.

***

Религия в нашем доме была не просто воскресным ритуалом. Мать часто повторяла, что вера — это единственное, что спасает человека от тьмы. А тьмой, по её мнению, было всё, что не вписывалось в простые и понятные рамки. Магия, колдовство, волшебство — если по какой-то причине эти слова у нас дома и произносились, то только шёпотом и с отвращением. Отец, обычно немногословный, мог разразиться целой тирадой, если слышал по телевизору или от кого-то из знакомых что-то про «этих колдунов». Он говорил, что это бесовщина, что настоящее святое чудо может сотворить только высшая сила или пророк, которому дан дар, и что обычно за такое простой человек продаёт душу дьяволу. И ему следует гореть в пекле. Мать крестилась и кивала, а потом долго читала молитвы, словно отгоняя от нашего дома нечистую силу.

Что и говорить – даже мультфильмы (особенно зарубежные), где хоть как-то фигурировала магия, у нас в доме были под запретом. Ни мне, ни моим брату и младшей сестре их смотреть не разрешалось. Родители объясняли это просто: все это ересь, которая может развратить душу ребенка.

Для нас всё сверхъестественное считалось автоматически запретным. И потому, когда в школе на переменах кто-то из одноклассников начинал взахлёб рассказывать про новые книги-бестселлеры о мальчике-волшебнике, который учится в школе магии, я замирала и внимательно слушала. Мне было любопытно, но одновременно и страшно. Я видела, как горят глаза моих сверстников, как они представляют себя на месте героя, летающего на метле. Но я прекрасно знала: если я хоть словом обмолвлюсь дома о таких книгах, мне не поздоровится.

Шло время, и однажды в нашу школьную библиотеку завезли те самые книги про юного волшебника и его приключения, и я не устояла перед соблазном: задержалась после уроков, чтобы полистать первую книжку из этой серии.

Я была в полном восторге от того, что успела прочесть (а читала я очень быстро). Мне показалось, что там совершенно нет никакой бесовщины и чего-то страшного.

Домой из школы в тот день я летела как на крыльях. И не удержалась — обмолвилась при родителях, что у нас в библиотеке появились всемирно известные книги про мальчика с волшебной палочкой и совой. Мать тут же побледнела. Отец отложил газету и посмотрел на меня так, будто я сказала что-то неприличное. «Ты что, читала… это?» — спросил он тихо, но в голосе слышалась угроза. Я испугалась и соврала, что просто увидела обложку. Мать выдохнула, но всё равно отправила меня умыться и прочитать молитву. А вечером, когда я лежала в постели, я слышала через тонкую стену, как родители на кухне обсуждают, что «эту заразу» нужно запретить, что такие книги учат детей греху. Я лежала, натянув одеяло до подбородка, и чувствовала, как что-то во мне сжимается в тугой комок...

И тем не менее, несмотря на отношение родителей к этим книгам, уже на следующий день после уроков я снова немного задержалась, чтобы пойти в библиотеку. Мне хотелось знать, что будет дальше в сюжете.

А потом я взяла за привычку каждую большую перемену, наскоро закинув в себя перекус в школьной столовой, снова бежать на первый этаж школы, где располагалась библиотека. Где меня снова ждали истории про мальчика-волшебника, который выжил.

***

В тот вечер, когда я призналась родителям в своей природе, которую сама не до конца осознавала, я не назвалась «ведьмой» или «колдуньей». Просто сказала им: я — маг. Я тогда ещё не знала, что нас делят на белосветных и чернокнижников, что в нашем мире есть настоящие Школы волшбы и что мир за пределами нашего, тот самый, что просачивался ко мне своей синевой и серебром, зовется Навью..

На самом деле, я не планировала говорить о магии, это просто вырвалось само. Мать за ужином в очередной раз отчитывала меня за то, что я «витаю в облаках» и «лучше бы дома чаще уборкой занималась, чем в своих книжках по цветоводству сидела».

И тогда я ответила: «Мама, я не витаю в облаках. Я просто вижу больше, чем ты. Я чувствую ветер, который говорит со мной. Я знаю, когда и как растения заболеют, ещё до того, как они начнут сохнуть. Я могу трогать огонь и не обжигаться. Я думаю, я — маг».

Сначала на кухне повисла тишина. Такая, что стало слышно, как капает вода из не до конца закрытого крана. Мать побледнела. Отец, смотревший бокс по маленькому черно-белому телевизору, перевел взгляд с экрана на меня и выронил вилку с надкушенной котлетой. Брат усмехнулся, но как-то криво. А младшая сестра посмотрела на меня с испугом, как на чужую, и схватилась за крестик на тоненькой цепочке, что висел у нее на шее.

— Ты чего такое несешь? — прошептала мама. — Ты… ты больна? Температура, что ли? Тебе нужно к врачу.

— Я не больна, мам... Я такая, какая есть, —- произнесла я и, до этого сгорбившаяся, выпрямила спину.

— Нет, — отрезал папа и грохнул кулаком по столу так, что тот закачался; удар был неслабый – и чай, налитый в чашки, расплескался вокруг. — В нашей семье не может быть никаких… к едрене фене магов. Это… это ненормально. Это грех, святотатство. Ты понимаешь? Ты нас опозоришь.

Я попыталась объяснить своим родным, что это не совсем мой выбор, что это дар, и я не могу его выключить, как лампочку по своему желанию одним щелчком.

Но они не слышали. Отец с матерью переглянулись. Потом отец заорал на мать, что, дескать, это она меня распустила, а вот если бы в церковь ходила, как надо, а не сидела над книжками постоянно, то и не было бы этой чуши. Родители стали кричать друг на друга.

Потом они резко замолчали.

И одновременно посмотрели на меня.

— Ты ведь не пошутила? Это всерьез ты себя… магом считаешь? — спросил отец, выплевывая каждое слово мне в лицо.

— Всерьез, — коротко ответила я.

Тут мама горько заплакала и сказала, что я «сломала ей жизнь». Папа вскочил и заходил из угла в угол в маленьком свободном пространстве кухни, повторял, что «такое» надо «изгонять, как ересь и грех». Брат предложил отправить меня «куда-нибудь на дачу поработать», чтобы я «пропотела и образумилась». А сестренка просто смотрела и молчала, но в её взгляде я читала искренний детский страх.

Тогда я поняла, что они видят во мне угрозу — своему спокойствию, своей вере и убежденности в том, что в целом мир устроен просто и понятно.

Прошла неделя. Я заметила, что родители часто переговаривались между собой так, чтобы я их не могла услышать.

Кажется, был вторник, когда мать притащила мне горшок с опавшей геранью, которая никак не хотела цвести, и потребовала при отце «показать, кто я». Я чувствовала растение так, словно оно было частичкой меня. Потянулась к нему мысленно, потом физически — ладонью, и погладила листья. Герань дрогнула, листья из пожелтевших стали набирать зеленый цвет за считанные секунды. А еще через мгновение среди листьев завязались бутоны.

Отец закричал, мать выпустила горшок из рук, и он разбился. По всему ковру разлетелись земля и поломанные стебли…

А еще через пару дней мне сказали собирать вещи. Они не выгоняли меня с криками — вот так просто холодно и отстранённо сообщили, что я должна уйти куда-нибудь. Что я больше не могу быть частью семьи. Что им стыдно за меня. Что я грешная, проклятая.

В итоге мать притащила с балкона старый чемодан, сунула мне в руки пакет с чистой парой футболок, нижнего белья и джинсов, отец дал немного денег — «на первое время» — и они просто выставили меня за дверь квартиры.

Я стояла на лестничной площадке, прижимая к себе полупустой чемодан, и слушала, как щёлкает замок. Три оборота… обычно родители, когда кто-то был дома, закрывали дверь лишь на один. Для меня это было символом того, что они боялись меня и не хотели моего возвращения.

Было тихо. Очень. Только где-то этажом выше заплакал чей-то малой ребёнок, и едва живой лифт натужно гудел, спускаясь вниз.

Я не плакала. Я просто стояла там и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Уже навсегда.

Так неожиданно началась моя взрослая жизнь. Не с поступления в институт, а с того, что мне было лишь семнадцать, а я была совсем одна теперь в большом городе, который стал чужим, как я для своей семьи.

Близких подруг у меня не было. А те, что были, не поняли бы меня. И я не стала никому рассказывать о произошедшем. Просто на следующий день не явилась в школу.

***

На деньги, что мне дал отец, я сняла крохотную комнату на «Пятой Площадке» - в одном из самых небезопасных на тот момент районов Хабаровска, но выбора у меня не было.

В квартире жила сама хозяйка, пожилая женщина, которая и сдавала свободную комнату.

Комната эта была размером с кладовку: узкая кровать с продавленным матрасом, криво сколоченный столик из каких-то досок у окна, табурет, такой же кривой и узкий шкаф с облупившейся краской. Окно выходило во двор, но солнечный свет почти не проникал внутрь комнаты: за окном, вплотную к этому дому строили новый. Но мне было всё равно. Я была рада, что у меня есть хоть какая-то крыша над головой.

Сразу, как я разобралась с жильем, начала искать работу. Из документов у меня был только паспорт, лишь его я догадалась взять, когда родные выставляли меня на улицу.

Я стала хвататься за любые подработки: мыла полы в магазинах по ночам, раздавала листовки днем на улице, помогала в местном кафе баристе и училась у него варить кофе. Но платили за все это копейки, и я едва сводила концы с концами. Часто ела гречку и макароны с кетчупом, пила чай без сахара. Экономила каждую копейку.

А потом я нашла приют для животных. Случайно.

Как-то поехала на собеседование на самую окраину города. На работу меня там не взяли, увидев, что мне еще не исполнилось восемнадцати.

После этой неудачи я понуро плелась мимо промзоны до ближайшей автобусной остановки. И увидела вдруг на одном из заборов объявление «В наш приют «Бодрый хвост» требуется помощник по уходу за животными. Выгул, кормежка и уборка. Кошки и собаки».

Мне ужасно нужны были деньги, но тогда я еще и поняла отчетливо — я хотела не просто заработать, а быть рядом с теми, кто, как и я, был обделен любовью, брошен и никому не нужен, и кому сама я хоть как-то могла бы подарить кусочек своего сердца.

Я постучалась в дверь приюта, мне открыли и радушно приняли.

Оказалось, что приют всецело держался на энтузиазме нескольких женщин, которые вкладывали в него всю душу. Там было множество собак и кошек — брошенных, больных (которых лечили владелицы приюта), напуганных.

Меня с радостью приняли и наняли на маленькую, но стабильную зарплату. Я чистила клетки, кормила, выгуливала животных, мыла полы. Я гладила зверей, говорила с ними, и они отвечали мне взаимностью — ластились ко мне, позволяли подходить близко, даже если боялись других. Они чувствовали, что я своя. Я могла успокоить самого агрессивного пса, просто присев рядом и положив ладонь на его мощную спину. Я чувствовала их боль, их страх, их надежду. И это было моей отдушиной.

По ночам, когда я возвращалась в свою маленькую затхлую комнатушку в квартире у хозяйки, я чувствовала, как магия внутри меня шевелится, с каждым днем все яростней — как зверь, запертый в клетке.

Магия тревожила меня, она рвалась наружу, но я боялась. Я понятия не имела, как её контролировать и как ею управлять, когда она становилась сильнее.

Иногда, когда я сильно нервничала или расстраивалась, вещи в комнате начинали дрожать. Однажды я случайно зажгла ароматическую свечку, которая стояла у меня на подоконнике, просто посмотрев на неё. В тот момент, хотя это была и совсем маленькая вспышка пламени, я испугалась до полусмерти и с тех пор старалась не думать лишний раз о своей силе. Я гасила её в себе раз за разом, как гасят угли, заливая водой.

Я не знала, что мне делать. Я не понимала уже, кто я. Я просто жила, день за днём, пытаясь не сойти с ума от одиночества и страха, что однажды моя магия выйдет наружу в неподходящий момент. Больше всего я боялась даже не за себя. Наверное, куда страшнее мне было от мысли, что я могу силой разума в пылу негативных эмоций поджечь приют или, допустим, ранить кого-то из его пушистых обитателей. Этого я бы не пережила.

***

Шли месяцы. К весне я похудела, осунулась, но держалась. Хозяйка квартиры предложила снизить стоимость аренды, если я буду убирать всю квартиру и готовить для нее простые блюда, а еще она оказалась добрее, чем я думала, и, выдав мне ворох старых тканей, научила меня шить разные вещи в лоскутной технике. Так я завела себе первое настоящее хобби, и постепенно, совершенствуя навык, сшила себе лоскутное одеяло и наволочку, а потом и платье в подобной же технике.

Работа в приюте была моим единственным спасательным кругом. Я сильно привязалась к животным, а они ко мне. Особенно мне полюбился огромный старый пёс по кличке Баркас — лохматый, беспородный, с грустными глазами, которого хозяева выбросили на улицу, который стал слишком стар, чтобы охранять их загородный дом. Я часто гуляла с ним, а то и просто сидела в его вольере, обняв за шею, а он смотрел на меня так, будто понимал всё, что я не могла сказать словами, и хотел тоже поддержать меня.

Как-то вечером, когда я закончила с уборкой во всех вольерах, сверила график прививок и уже собиралась уезжать, Дмитрий, дежурный сторож, позвал меня к телефону, а сам вышел на улицу, чтобы не мешать мне. Я растерялась: да кому я могла быть нужна?

Ноги стали непослушными, когда я услышала в трубке голос матери. Через каких-то своих знакомых она смогла разузнать о моем местонахождении, работе и нашла телефон приюта. И, вот, она решила, пока отца не было дома (ушел на футбол с друзьями), позвонить в приют и поговорить со мной.

По ее звенящему голосу я поняла, что она пытается сдержать слезы. Мать говорила, что она бы, наверное, приняла меня любую, какую есть, даже во грехе, отмолила бы в церкви, но отец никогда не позволит мне, ведьме, вернуться домой. Что церковь, в которую они ходили, отрицала все подобное, и это была инициатива отца (после разговора с представителем церкви) прогнать меня из дома, потому что «в приличной семье ведьме не быть», и чтобы брат и сестра «не заразились грехом», а ей пришлось согласиться с этим.

Мать сказала, что звонить больше не будет, просто хотела узнать, все ли у меня хорошо, и даже попыталась извиниться передо мной, хотя это было больше в формате «прости, что родила тебя такой».

— Какой? – спросила я.

— Неправильной, – выдохнула в трубку мать.

Я не стала ничего отвечать. Положила трубку.

Это был наш последний разговор. Больше мы не общались ни с матерью, ни с кем-либо еще из моей семьи.

***

А потом одним мартовским днем у ворот приюта припарковалась вишневая «Лада». И появилась… она.

Это был обычный день. Сухая, хотя и пасмурная погода располагала к выгулу собак, я как раз была с ними на заднем дворе приюта, когда заметила у ворот женщину, выходившую из машины. Она была одета просто — тёмное зеленое пальто, пестрый шарфик, черные сапоги, — но что-то в ней привлекло мое внимание.

Она посмотрела на меня так внимательно, будто видела насквозь. У неё были добрые глаза, зеленые, как ее пальто, но в них чувствовалась необычайная внутренняя сила.

Я вернула собак в вольеры, убедилась, что больше никого нет поблизости, чтобы встретить неожиданную гостью, и быстрым шагом подошла к ней.

— Здравствуйте. Вы хотели бы взять кого-то из животных? — я постаралась очаровать ее самой лучшей из своих улыбок.

Женщина улыбнулась в ответ.

— Не совсем, — сказала она мягко. — Меня зовут Людмила. Обычно я пару раз в полгода привожу деньги — мы с моим коллегой спонсируем ваш приют по возможности… но, кажется, теперь я тут по другому делу.

В голове у меня стало вдруг легко, как будто я проглотила шарик с воздухом, который тянул меня вверх.

Женщина посмотрела мне прямо в глаза и спросила: «Ты же Таисия Ковригина, верно?».

Я не помнила, чтобы мы встречались, я бы точно запомнила эти ярко-зеленые глаза и пестрые веснушки на ее лице. Не знаю откуда, но я поняла, что она читает мои мысли, и насторожилась.

— Да… это я. А откуда вы меня знаете?

— Я чувствую тебя, — просто ответила женщина. — Твою силу. Она у тебя яркая, переливчатая, хоть ты и пытаешься её спрятать. А еще я в свой прошлый приезд узнала от хозяек приюта о девушке, которая может усмирить даже самую злую собаку и самого драчливого кота, и сразу поняла, что ты необычная.

Внутри у меня всё сжалось. Я сделала шаг назад, готовая чуть что убежать.

— Не бойся, — Людмила медленно подняла руки, показывая, что не хочет причинить мне вреда. — Таисия, милая, я тебе не враг. Я волшебница. И я пришла, чтобы помочь тебе. Ты ведь чувствуешь, ты не такая, как все?

Я молчала. Я не знала, что ей сказать. С одной стороны, во мне говорил страх — а вдруг это все какая-то ловушка? Но, с другой стороны, я так устала быть одна. Устала бояться себя и своих способностей, которые давила на корню.

— Я не сумасшедшая, — тихо сказала я.

— Да я знаю, — кивнула Людмила. — Просто ты — маг. Как я. И тебе нужно обязательно учиться. Иначе твоя сила может выйти из-под контроля и навредить тебе или другим. Если ты согласишься поехать со мной, я отвезу тебя туда, где все такие же, как мы.

— Куда? — спросила я, опешив, всё ещё не веря. Голова слегка закружилась от волнения.

— Мы поедем в Школу волшбы. Она недалеко от города, где начинается тайга. Это типа пансионата, там у тебя будет все — учеба, питание, жилье, общение с другими волшебниками-учениками. И ты сможешь даже закончить программу обычной школы, у нас и такое есть. Сможешь поступить в институт потом, куда захочешь. И ты поймешь, кто ты на самом деле, пройдешь инициацию и станешь управлять своим даром, а не он тобой. Тебе не придётся больше скрываться ни от кого и бояться своей силы. Ты станешь с ней одним целым.

Людмила провела рукой в пространстве перед собой, и там, где проходила ее ладонь, загорелись радужные огоньки, складываясь в очертания большого здания между деревьями, а потом они превратились в забавный смайлик, который подмигнул мне. А потом смайлик преобразовался в живых пчел, которые тут же с тихим жужжанием разлетелись в разные стороны.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри меня что-то оттаивает. Может, это был мой шанс на новую жизнь. Может, это был выход из того тупика, в котором я оказалась. Комнатка, приют, снова комнатка, приют. И так день за днем… но что, если это не весь мой путь до конца жизни?

— А если я откажусь? — спросила я, хотя уже знала ответ женщины наперед.

— Тогда ты просто останешься здесь, — Людмила обвела взглядом двор приюта. — И будешь продолжать дальше жить рутинно, в страхе. Но я вижу в тебе силу, Таисия. И я не хочу, чтобы она пропала. Или чтобы сбылся твой страх и в пылу эмоций ты сделала что-то такое, о чем будешь всегда жалеть.

В этот момент из административного здания приюта, где у нас был кабинет приема посетителей и пожертвований, вышел мужчина средних лет. Я мгновенно поняла, что он с женщиной вместе приехал на той машине, что стояла у ворот. Он был в простой курте и синих джинсах. У него были усталые, но добрые и глубокие темные глаза. Он приблизился к нам, посмотрел на меня и мягко улыбнулся.

— Это Елисей Егорович, — представила его Людмила. — Он руководитель Белого факультета нашей Школы, мой начальник. Он тоже хочет тебе помочь.

Елисей Егорович произнес:

— Я знаю, как тебе сейчас страшно. Я навел справки и знаю, что ты одна, и от тебя отвернулись близкие. И ты бросила учебу в школе, чтобы выживать. Но поверь, ты вовсе не одинока. Конечно, родных людей не заменить просто так… но, если только ты позволишь, у тебя будет гораздо больше, чем просто новая семья. У тебя будет целый новый мир, полный людей таких, кто такой же, как ты, кто владеет невероятной силой. И кто в отличие от твоих родителей поймет и примет тебя. А еще у тебя будет полный пансион, ну, Люда тебе, наверняка, сказала, что тебе больше не придется платить за жилье и еду, и мы поможем всем, чем сможем, пока ты будешь у нас на учебе. А учеба может длиться столько, сколько ты сама посчитаешь нужным.

Я посмотрела на них обоих. На Людмилу, которая смотрела на меня с неподдельной теплотой. Откуда-то я чувствовала, что она не играет роль… Я смотрела на Елисея Егоровича, от которого исходили спокойствие, дружелюбие и уверенность. И я поняла, что не хочу больше прятать то, кто я. Не хочу бояться. Ни себя, ни других.

— Хорошо, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Я пойду с вами в Школу. Но… что с моей работой в приюте? Я действительно хочу помогать животным, даже если у меня будет, где и на что жить.

— Мы можем привозить тебя сюда по воскресеньям из Школы, — задумчиво произнес Елисей Егорович.

— Я не против, могу сама Таисию подкидывать сюда и вечером забирать обратно, — предложила Людмила. — Тем более, я частенько за рулем, мне не в напряг.

— Тогда так и договоримся, — кивнул волшебник и повернулся ко мне. — Знаешь, Таисия, я бы сам собаку взял из приюта с радостью. Но у нас в школе строгие правила, и обычных, не-магических животных, туда брать нельзя.

Я прикусила нижнюю губу. У меня была идея забрать с собой в эту Школу старого пса Баркаса, так прикипевшего ко мне. Но раз нельзя… что ж, хотя бы один день я буду проводить со своими пушистыми друзьями.

Поняв, что я согласна, Людмила предложила мне попрощаться на сегодня с владелицами приюта. Я сбегала за своей сумкой, переговорила с женщинами, сказала, что мне предложили учебу в интересном заведении, и, договорившись, что продолжу работать в приюте, но только по воскресениям, выскочила обратно на улицу.

Волшебники уже ждали меня у «Лады».

Людмила задорно улыбнулась и протянула мне руку. Я пожала ее теплую ладонь, после чего мне предложили садиться в машину, что я и сделала.

Я оглянулась на приют — на Баркаса, который из своего огромного вольера неотрывно смотрел мне вслед, на женщин, которые махали мне руками. Я знала, что буду скучать. Но я также знала, что начинаю новую жизнь. А в приют так или иначе я все равно буду возвращаться, хоть и всего один день в неделю.

В машине Людмила и Елисей Егорович рассказали мне подробнее о Школе волшбы, о двух факультетах – Белом и Черном, о том, как будет проходить моя инициация, как мага, и о Нави. Я слушала, затаив дыхание. Всё, что я чувствовала раньше, и всё, что я знала о себе — теперь обретало новый целостный смысл. Я не была городской сумасшедшей. Я была волшебницей в мире, где есть другие такие же, как я.

Когда мы подъехали к Школе — большому красивому зданию, спрятанному в тайге, — я вышла из машины и вдохнула полной грудью. Воздух пах хвоей. И свободой.

Впервые в жизни страх уступил любопытству.

Елисей Егорович положил мне руку на плечо.

— Добро пожаловать в твой новый дом, Таисия. Мы с Людмилой постараемся, чтобы тебе было максимально комфортно здесь.

— А я, пожалуй, стану твоим наставником в Школе. У каждого ученика свой наставник. Тем более, я тоже люблю зверей и, уверена, мы найдем общий язык, — подмигнула мне Людмила.

Мои губы тронула искренняя улыбка.

— Спасибо, — едва слышно произнесла я.

И мы втроём пошли к Школе, а вокруг нас, несмотря на прохладу ранней весны, летали разноцветные сияющие бабочки —наверняка, волшебные.

Так началась моя настоящая жизнь — жизнь в мире, полном магии. Где я была частью этого мира, а не изгоем.