Суд

Пролог

По просёлочной дороге, петляющей между живописными холмами, шёл человек. На нём был дорожный сюртук, давно потерявший первоначальный цвет от пыли, и шляпа, которую он то и дело придерживал рукой, когда ветер с моря норовил сорвать её. В одной руке он нёс трость, а за плечами висел тощий ранец армейского образца, где умещались смена белья, фляга с водой и главное его сокровище: потрёпанный блокнот в кожаном переплёте, исписанный мелким, но разборчивым почерком.

Он не был ни купцом, ни чиновником, ни странствующим подмастерьем. Те, кто встречал его на дорогах, принимали его то за бродячего актёра, то за учителя, уставшего от школы, то за поэта, ищущего вдохновения в провинции. Но те, кто спрашивал его о роде занятий так и не дождались ответа. Он не опровергал догадок, но и не подтверждал. Иногда он останавливался у постоялых дворов на несколько дней, иногда задерживался на неделю, если место казалось ему любопытным. В это время расспрашивал местных жителей об их жизни, о старинных преданиях, о том, что случалось здесь когда-то давно или случилось на прошлой неделе. Всё, что он слышал, оседало в его памяти, а самое занятное попадало на страницы блокнота, который с каждым месяцем становился всё толще.

Осень в тот год выдалась на редкость тёплая, и даже в середине сентября море у берегов Юдкента оставалось ласковым, а листья в окрестных лесах не спешили желтеть. В этом небольшом городишке он оказался случайно. Проезжавший мимо возчик подбросил его до перекрёстка, откуда шла дорога к морю, и посоветовал:

— Ступай в Юдкент, там народ толковый, рыба свежая, а баре «У весла» нальют такого рома, что ты на неделю задержишься.

Путешественник последовал совету и к вечеру был уже на главной площади городка, где пахло солью, водорослями и жареной рыбой. Поселился на постоялом дворе на окраине, сняв самую дешёвую комнату, и на следующее утро отправился бродить по городу. Ему нравилось наблюдать: как фрау, представившаяся ему как Киндгенс, раскладывает товар на своей лавке, как учитель Оганс спешит на урок, поправляя на ходу пенсне, как фонарщик Йорган проверяет стоящие вдоль улиц столбы, хотя до вечера ещё далеко. Он заходил на рынок, слушал, о чём судачат торговки, и делал пометки в своём блокноте. Его интересовало всё: и то, каким ветром рыбаки уходят в море, и то, почему у вдовы Доорн постоянно убегает корова, и почему старый фонарь на углу Рыбной улицы горят ярче других. Он даже попытался поговорить с Мариэттой Вейл, но та лишь взглянула на него своими светлыми глазами и сказала:

— Ты ещё не готов слушать то, что я могу рассказать.

Он не обиделся. Привык, что правду не всегда говорят с первого раза. В баре «У весла» он проводил вечера, потягивая ароматнейший ром из бочки за спиной хозяина заведения, и слушая разговоры. Дядюшка Эдвард, стоящий за стойкой, поглядывал на него с любопытством, но не приставал с вопросами. Видимо умел ценить молчаливых посетителей. Пианист, игравший по вечерам, кивнул ему однажды, словно старому знакомому. Путешественник записывал в блокнот морские байки, обрывки споров, шутки и присказки, которые слышались за столиками. Ему нравилось, как здесь пахнет — деревом, ромом, табаком и чем-то ещё, неуловимым, похожим на старые истории, которые ждут, чтобы их рассказали.

Его ничто не держало в этом маленьком городке, хотя он успел привязаться к его размеренной жизни. Но когда он уже собирался уезжать, то на рынке услышал странный разговор. Две женщины, перебирая вяленую треску на прилавке продавца, шептались о том, что в городе будет суд. Над кем? Над страшным преступником, говорили они. Кто-то называл его колдуном, кто-то — беглым каторжником, а кто-то — существом, не похожим ни на человека, ни на зверя. Путешественник навострил уши. Он любил истории о необычных судах, о загадочных преступниках, о том, как маленькие городки встречаются с большой несправедливостью.

— И когда же суд? — спросил он как можно небрежнее, подходя к тому же прилавку.

— Через месяц, — ответила женщина, протягивая продавцу выбранную рыбу для взешивания. — А то и раньше. Бургомистр уже бумаги получил с королевской печатью. Присяжных будут выбирать из наших горожан.

— А что за преступник?

Женщина пожала плечами, а её соседка, понизив голос, добавила:

— Говорят, он ростом с воробья. Или даже меньше. И что он должен банку такую сумму, что за неё можно весь город купить.

Путешественник поблагодарил, приподняв шляпу, попрощался и отошёл. Он постоял на площади, глядя на церковную колокольню, где колокол, как ему уже успели рассказать, на днях треснул ни с того ни с сего. Потом перевёл взгляд на море — оно было спокойным, но какая-то неясная тревога чуялась в воздухе, как перед дальней дорогой.

Он вернулся на постоялый двор, пересчитал деньги, которые у него оставались, тяжело вздохнул и сказал хозяину:

— Я задержусь. На месяц, а может, даже на два.

Хозяин, пожилой человек с лицом, изрезанным морщинами, усмехнулся:

— Неужто наша рыба так пришлась вам по вкусу?

— Не рыба, — ответил путешественник, доставая блокнот. — История.

И, усевшись у окна, он открыл блокнот на чистой странице и написал сверху крупными буквами:

«Городок Юдкент. Суд над…»

Он остановился, задумался, а потом аккуратно вывел:

«Суд над тем, кто был ростом с тюльпан».

И усмехнулся собственной выдумке. Он ещё не знал, что эта история окажется длиннее и сложнее, чем все, что он слышал до сих пор. Что она будет пахнуть солью и ромом, тревогой и надеждой. Что в ней будут и тени, и бузинные ветви, и старая справедливость, которая иногда, вопреки всему, побеждает. Но он чувствовал это нутром, тем самым чутьём, которое ни разу его не обманывало.

Путешественник отложил блокнот, вышел на улицу и долго бродил по Юдкенту, вглядываясь в лица прохожих, в домики с резными ставнями, в вывеску бара «У весла», качавшуюся на ветру. Он запоминал этот город таким, какой он есть сейчас — перед тем, как всё изменится. И когда он вернулся в свою комнату, было уже за полночь, а ветер с моря принёс первые капли дождя.

На чистой странице блокнота, там, где он написал заголовок, появилась ещё одна строчка, выведенная тем же мелким почерком:

«Сентябрь, 18 число. Если верить тому, что я услышал, в этом маленьком городке вот-вот случится нечто, что не уступит самой удивительной сказке. Я остаюсь, чтобы увидеть и записать это».

Он закрыл блокнот, задул свечу и долго лежал с открытыми глазами, слушая, как дождь барабанит по крыше, а где-то внизу, на углу Рыбной улицы, фонарщик обходит свои владения.

И он стал ждать начала истории вместе с притихшим городком.

Городок у моря

На высоком берегу, среди бескрайних полей и лиственных лесов, жил своей неторопливой, размеренной жизнью маленький городок Юдкент. Домики в нём были небольшие, каменные, с резными ставнями, которые каждое утро распахивались навстречу солнцу, и крошечными палисадниками, где цвели астры и мальвы. А кое-где, у самых заботливых хозяек, даже умудрялись распускаться розы, хотя морской ветер не слишком жаловал нежные цветы. Улицы, вымощенные булыжником, вели от рыночной площади к церкви, от церкви — к дому бургомистра, от дома бургомистра — к порту, а оттуда — снова к площади. И так по кругу, словно сама жизнь здесь замыкалась в неторопливое кольцо времён года. Булыжник был отполирован до блеска сотнями подошв и копыт, а в щелях между камнями пробивался упрямый мох, который никто не выдирал — по давней традиции считалось, что он приносит удачу и оберегает дом от происков нечистой силы. Старожилы поговаривали, что, если мох начинает желтеть или сохнуть, значит, быть в городе беде, но в Юдкенте мох всегда был зелёным и сочным, и это успокаивало даже самых суеверных.

Жизнь текла медленно и чинно, подобно тягучей патоке, которую варят по осени, когда в домах пахнет яблоками и корицей, а женщины собираются на посиделки, чтобы обсудить последние новости и заодно помочь друг другу с рукоделием. По утрам фрау Киндгенс, выгнав мужа в море за рыбой, выходила на крыльцо своей лавки и, сложив руки на животе, наблюдала, как клирик Ульрик Эйве шёл на колокольню звонить к заутрене. Она могла сказать по его походке — доволен ли он сегодняшним завтраком, не случилось ли чего в церковном причте, а главное, будет ли проповедь длинной или короткой. Если клирик шёл бодро, почти вприпрыжку, значит, настроение у него хорошее, и служба пройдёт быстро. Если же он передвигался тяжело, словно нёс на плечах невидимый груз, то можно было готовиться к долгому наставлению о грехах и покаянии. Её муж, Филипп Киндгенс, был рыбаком не самым удачливым — сети рвались, рыба уходила в другие места, а лодка постоянно требовала починки, — но жена его умела так разложить товар, что даже мелкая рыба казалась крупной, а вяленая треска выглядела аппетитнее, чем у соседей. Филипп, возвращаясь с моря, только диву давался. Как это она ухитряется продать то, что он сам считал почти негодным? Секрет был прост. Фрау Киндгенс умела заговаривать зубы покупателям, расспрашивала о детях и внуках, угощала чаем с мятой, пирожками с рыбьей требухой, и уже через четверть часа гость уходил не только с рыбой, но и с ощущением, что сделал выгодное приобретение.

В это же время учитель городской гимназии Инверт Оганс, поправляя на ходу вечно сползающее пенсне, спешил на урок, бормоча под нос латинские изречения, чтобы не забыть их к занятиям. Его ученики, которых было всего двенадцать человек, побаивались учителя, но уважали его за справедливость и за то, что он никогда не повышал голоса без причины. А доктор Геррит Рютте, ещё сонный, в халате и домашних туфлях, принимал первых пациентов — обычно это были либо перебравшие накануне рыбаки, стучащие по мостовой деревянными башмаками, либо кутающиеся в огромные белые платки горожанки, у которых «живот прихватило». Доктор Рютте, человек флегматичный и невозмутимый, прописывал им всем одно и то же. Покой, тёплое питьё и чтобы меньше волновались. Он считал, что большинство болезней происходит от излишнего беспокойства и пустых пересудов. Волноваться же в Юдкенте, казалось, было совершенно не о чем — новости сюда доходили с опозданием в неделю, а события, способные потрясти устои, случались раз в десятилетие. Сам доктор жил один в доме с мезонином, где держал не только микроскоп, подаренный ему когда-то столичным профессором, но и коллекцию засушенных водорослей, собранных на побережье. Этими водорослями он гордился больше, чем своими медицинскими успехами, и мог часами рассказывать любому желающему о разнице между фукусом пузырчатым и ламинарией сахаристой.

Все в городке знали всех. Если у вдовы Доорн сбегала её корова — а это случалось с завидной регулярностью, ибо корова отличалась независимым нравом и любила забредать на чужой клевер, а особенно её привлекал участок бургомистра, где трава была сочнее, — к вечеру об этом судачил весь город. Женщины у колодца обсуждали, сколько времени корова провела на свободе и в какую сторону побежала в этот раз. А мужчины в баре «У весла» делали ставки, где её найдут: у мельницы, на старом кладбище или, как в прошлый раз, прямо на пороге лавки фрау Киндгенс. Если у клирика болели зубы, то уже к обеду ему советовали то полоскание с шалфеем, то поход к доктору Рютте, то заговор от зубной боли, который могла нашептать на ухо старая Мариэтта Вейл. Она жила на отшибе в доме с покосившимся крыльцом и садом, где росли травы с самыми невероятными названиями. Мариэтту побаивались, но в трудную минуту шли к ней — и она редко отказывала. Да и рецепты доктора Рютте редко отличался разнообразием. Их то все знали наперечёт.

Все городские новости можно было узнать в единственном баре «У весла», где дядюшка Эдвард, хозяин заведения, наливал ароматный ямайский ром и слушал морские байки посетителей с видом человека, который уже всё слышал, но готов послушать ещё раз. Особенно, если оплатят пару кружек рома дополнительно. Он умел хранить молчание, когда нужно, и это умение ценилось в Юдкенте выше красноречия. Поговаривали, что дядюшка Эдвард знает такие секреты горожан, что если бы он захотел, то мог бы шантажировать половину всех горожан, но он предпочитал тихо попивать ром в углу за стойкой и лишь изредка вставлял слово, чтобы направить разговор в нужное русло. Стены его бара помнили и свадебные пиры, и поминки, и тихие разговоры, которые никогда не выходили за порог заведения.

Ничего необычного здесь не случалось — разве что раз в пять лет приезжал цирк-шапито, да и то не всегда. А когда приезжал, то останавливался на выгоне за городом, и мальчишки бегали смотреть на наездниц в блестящих платьях и на клоуна, который жонглировал горящими факелами, пугая чаек и вызывая восхищение детворы. Последний раз цирк был три года назад, и с тех пор городок жил в предвкушении: может, на следующее лето? Но вместо цирка пришло нечто иное — сначала тихое, почти незаметное, а потом всё более явное, пока не перевернуло привычную жизнь.

Однажды, правда, случилось нечто из ряда вон: в город приплыл на проходящем мимо каботажном судне некий господин в чёрном сюртуке и остановился у постоялого двора на окраине, том самом, где обычно останавливались заезжие купцы и изредка — столичные чиновники. Он не спешил представляться, лишь расспрашивал о горожанах, об их авторитете в городке, о том, как устроена местная торговля и кто из жителей пользуется особым уважением. Горожане и горожанки встревожились: а не чиновник ли он? Не ревизор, засланный проверить, как бургомистр ведёт дела? Или столичный сыщик, расследующий запутанное дело об убийстве? Несколько дней по городу ходили самые невероятные слухи — кто-то видел, как он записывает что-то в блокнот, кто-то уверял, что он расспрашивал о ценах на рыбу, а один рыбак поклялся, что незнакомец подходил к нему и спрашивал, не знает ли он, где можно найти человека, который продаёт… Но тут рассказчик замолкал и уходил, оставляя слушателей в ещё большем недоумении. Через три дня незнакомец уехал так же внезапно, как и появился, так и не объяснив целей своего визита. Впрочем, об этом писали в местной газете «Бьенс Эвис», на третьей странице, мелким шрифтом, чуть ниже заметки о том, что у вдовы Доорн опять убежала корова и её нашли наконец-то в лесу за мельницей, где она мирно щипала траву. Редактор местной газеты господин Торкесон потом долго корил себя, что не взял у загадочного гостя интервью, — упущенный шанс, возможно, на всю жизнь, ведь кто знает, может, это был какой-нибудь важный сановник или даже писатель, ищущий вдохновения в провинции.

Жизнь шла своим чередом, и даже отъезд таинственного гостя вскоре забылся. По воскресеньям — служба в церкви, где клирик Ульрик Эйве читал проповеди о смирении и любви к ближнему, а прихожане вздыхали и крестились, думая о своём. По субботам — базар, на который съезжались окрестные фермеры и рыбаки, и тогда площадь превращалась в шумный, пёстрый муравейник. Зимой — посиделки, когда женщины собирались у кого-нибудь в доме, пряли, вышивали и рассказывали истории, а мужчины играли в карты или шашки в баре у дядюшки Эдварда. Летом — сенокос, когда всё население от мала до велика выходило на луга, и воздух наполнялся запахом свежескошенной травы, смешанным с солью, приносимой ветром с моря. Весной — сбор тюльпанов, которыми славились окрестные поля, и тогда в каждом доме стояли букеты, и город становился похож на яркую, пёструю картину.

И круглый год рыбаки тянули сети в море, выходили на своих лодках в любую погоду, кроме самого сильного шторма. Рыбацкие лодки, выкрашенные в синий и зелёный цвета, покачивались у пирса, и каждый рыбак знал свою лодку не хуже, чем собственное имя. Они разговаривали с ними, как с живыми, и старые моряки клялись, что лодки отвечают им — скрипом уключин, шелестом паруса, особым покачиванием на волне. Арвид Соренсон, самый молчаливый из рыбаков, мог по скрипу уключин определить, какая погода будет завтра, и его предсказания сбывались чаще, чем у городского барометра, что висел у бургомистра в кабинете. Когда Арвид предупреждал, что надвигается шторм, никто не выходил в море, даже самые отчаянные.

Так проходил год за годом, и казалось, что так будет всегда — размеренно, спокойно, без потрясений. Но вдруг произошло необычное, невероятное событие, о котором зашептались сначала на рынке, потом в баре, а потом и вовсе по всему городу, заставив даже самых невозмутимых стариков выходить на крыльцо и тревожно вглядываться в морскую даль. И это событие положило начало череде дней, которые Юдкент не забудет никогда.

Предзнаменования

Маленький провинциальный городок жил своей неторопливой жизнью, и даже ветер, казалось, дул здесь медленнее, чем в других местах. Он не торопился, задерживался на рыночной площади, играл с вывесками, шелестел листвой в палисадниках и только потом, словно нехотя, уходил дальше, к морю. Но однажды, когда среди листьев только появилась первая осенняя желтизна на деревьях, а море перестало быть серым и неласковым, окрасившись в цвет утренней зари — в тот самый редкий час, когда вода становится похожей на расплавленное золото, смешанное с кровью заката, — в Юдкенте случилось нечто, что нарушило привычный ход вещей.

В тот день фрау Киндгенс, как обычно, стояла у дверей своей лавки, сложив руки на животе поверх чистого передника, и наблюдала, как клирик Ульрик Эйве шёл на колокольню. Она уже приготовилась мысленно отметить, что сегодня он бодр и свеж — шаг лёгкий, спина прямая, значит, проповедь будет недолгой, и это хорошо, потому что по воскресеньям после службы всегда самый бойкий торг. Ей даже показалось, что клирик приветственно кивнул ей, хотя, возможно, она просто приняла желаемое за действительное. Но вместо привычного перезвона — того самого, под который просыпался Юдкент уже триста лет, — раздался лишь один-единственный удар колокола. Глухой, какой-то надтреснутый звук, будто ударили не в медь, а в старый котёл, забытый на задворках кузницы. А затем — тишина. Такая внезапная, такая неестественная, что у фрау Киндгенс ёкнуло сердце.

Горожане, уже привыкшие начинать день под звон колоколов, замешкались, недоумевая. Кто-то поднял голову к небу, ожидая грома, кто-то оглянулся на соседа. Дети перестали играть и притихли, словно почувствовав неладное. Старухи, стоявшие у колодца, перекрестились. А через минуту на площади появился сам клирик — бледный, с широко раскрытыми глазами, словно увидел призрака собственными глазами. Он всё ещё держал в руках верёвку от колокола, которая безвольно свисала вниз и волочилась по брусчатке, оставляя за ним тонкий след из песчинок и пыли.

— Колокол… — потрясённо прошептал он, и голос его прозвучал так, будто он сам едва верил собственным словам. — Колокол треснул.

Несмотря на то что это было произнесено шёпотом, уже через десять минут об этом знали все, вплоть до вдовы Доорн. Хотя она в тот самый час бегала по лугу за городом, отчаянно разыскивая свою блудную корову, которая, как назло, выбрала именно это утро, чтобы отправиться в очередное самостоятельное путешествие. Что бы это значило? В церковной летописи, которую вёл клирик Ульрик Эйве, скрупулёзно записывая каждое мало-мальски значимое событие, не было ни единого упоминания о подобном за триста лет. Колокол отливали ещё при основателе города, и он пережил и штормы, срывавшие черепицу с крыш, и пожары, пожиравшие рыбацкие склады, и даже набег корсаров, которые, впрочем, быстро убрались восвояси, не найдя в Юдкенте ничего ценного, кроме копчёной рыбы. Конечно, рыбу они всю забрали с собой, погрузили в трюмы своих кораблей. И даже оставили несколько медных монет, якобы в оплату, ну и чтобы иметь возможность вернуться ещё раз. По старой морской традиции, которая гласит: «Брось монетку и вернёшься сюда ещё раз». В летописи говорилось, что колокол «звоном своим отгоняет беды и скликает горожан на молитву». И вот теперь он умолк. И тишина эта казалась тяжелее любого самого громкого звона.

В тот же день рыбаки вернулись с пустыми сетями, хотя ещё вчера море кишело рыбой так, что даже самый ленивый мог наловить полную лодку, не отплывая далеко от берега. Арвид Соренсон, который обычно привозил больше всех, чьи сети славились своей крепостью и уловистостью на всё побережье, вытащил из воды лишь горсть водорослей и одну маленькую камбалу. Он, тяжело вздохнув, бросил обратно — нечего уж рыбу мучить, пусть живёт, коли уцелела. Доктор Рютте, обычно с невозмутимым лицом редко выражающим что-либо, кроме лёгкой скуки, с тревогой осматривал больных. У многих вдруг началась лихорадка, хотя никакой эпидемии в округе не было, и ветер дул с моря, чистый и солёный, какой обычно приносит здоровье, а не болезни. Старая Мариэтта Вейл, которая знала все травы и коренья, обходила дома с отваром, окуривая стены паром своего варева. Она не произнесла ни звука, и её молчание пугало горожан больше, чем любые её предсказания. Обычно она или ворчала, или давала советы, а тут только молчала и смотрела куда-то вдаль, поверх крыш, туда, где море встречалось с небом.

А вечером в баре «У весла» разгорелся спор между учителем Огансом и бургомистром. Первый, раскрасневшийся от волнения и двух кружек пива, утверждал, что видел в лесу за мельницей странные огни. Они двигались между деревьями, переливались зелёным и синим, а потом исчезли, будто провалились сквозь землю, не оставив после себя ни дыма, ни гари. Второй спорщик — бургомистр, человек практичный и далёкий от фантазий, отмахивался, называя это «осенними испарениями» и предлагая учителю меньше читать на ночь старинных легенд, особенно тех, где речь идёт о призраках и болотных огнях.

— Испарения не ходят по кругу! — упрямо возражал Оганс, поправляя вечно сползающее пенсне, которое сегодня, казалось, норовило упасть каждую минуту. — И не выстраиваются в линию. Я учитель, я изучал физику и природные явления, я знаю, что такое болотный газ и что такое гнилушки. А это было… иное. Это двигалось с умыслом.

— Может, вы и колокол треснули своими испарениями? — хмыкнул бургомистр, допивая пиво и промокая пышные усы салфеткой, которую ему молчаливо подал дядюшка Эдвард.

— Колокол треснул от старости, — вмешался хозяин бара, наливая себе из бочки рому, ямайского, выдержанного, того самого, что он держал для особых случаев. — Или от сырости. Не надо искать тайны там, где их нет. Старый металл, много лет, дожди, ветра… Всему свой срок.

Но в его голосе не было привычной уверенности, и все это почувствовали. Дядюшка Эдвард, видавший на своём веку немало странного, говорил сейчас скорее для того, чтобы успокоить посетителей, чем потому, что сам верил в свои слова. Спор так и остался неразрешённым, и горожане расходились по домам с лёгким беспокойством, которое, как вода, просачивается сквозь самую крепкую плотину, — вроде бы и не страшно, а на душе неспокойно, и заснуть трудно, и каждый шорох кажется подозрительным.

Но самое странное случилось ночью.

Вдова Доорн всё-таки нашла свою корову. Та мирно щипала траву на старом кладбище, что за городом, словно ничего не случилось. Вдова вернулась домой уставшая и злая. Она легла, но сон не шёл. А потом проснулась от того, что её дом слегка дрожал, будто по мостовой проехала тяжёлая повозка, гружёная камнем. Сначала она подумала, что это её блудная корова чешется о стену амбара, имела та такую привычку, когда хотела, чтобы её выпустили на волю. Но, прислушавшись, поняла. Звук был другой, глубже, и шёл он не со двора, а с улицы. Она подошла к окну, выглянула. На дворе было пусто. Луна светила ярко, выбеливая крыши и мостовую, и каждый камень был виден как на ладони. Ни души. Когда же она перевела взгляд дальше, на главную улицу, которая тянулась от порта к церкви, то увидела, как по ней медленно двигалась тень. Высокая, бесформенная, словно сотканная из тумана и лунного света. Она не принадлежала ни одному живому существу, потому что не имела ни лица, ни чётких очертаний, но двигалась с такой уверенностью, будто знала, куда идёт. Казалось, она жила своей собственной жизнью. Так в старых сказках тень отделяется от человека, чтобы бродить по свету, предвещая перемены и исполняя то, что человеку не дано исполнить. Вдова Доорн перекрестилась и прошептала молитву, хотя никогда не считала себя особенно набожной и в церковь ходила только по большим праздникам. Корова в сарае замычала глухо и тревожно, и этот мык разнёсся по всей округе, разбудив собак и заставив многих горожан ворочаться в постелях.

Той же ночью фонарщик Йорган Вонс, который зажигал светильники на столбах в сумерках и тушил их на рассвете, тоже заметил неладное. Последним он добрался до старого фонаря на углу Рыбной улицы — того самого, что висел здесь, по слухам, ещё при основателе города. Этот светильник он, Йорган, всегда чистил с особой тщательностью, потому что тот был самым старым и, как считал фонарщик, самым мудрым. Пламя внутри фонаря вдруг вспыхнуло ярче обычного, а затем начало мерцать, словно тот волновался. Йорган поднялся по лестнице, поправил фитиль, проверил масло — всё было в порядке. Но огонь продолжал дрожать, отбрасывая странные, прыгающие тени на стены домов. Он даже протёр стекло — может, туман замутняет? Но нет, стекло было чистым, вымытым не так давно.

— Старый ты мой… — прошептал фонарщик, поглаживая шершавый металл, который хранил тепло ладоней многих поколений, — Что тебя так встревожило? Говорят, ты помнишь всё, что случалось в Юдкенте за три сотни лет. Не к добру твоё беспокойство. Понимаю, сегодня у тебя последний день. Завтра бургомистр подпишет приказ о замене тебя на новый, более современный. Эх, жаль… Ты светил ещё моему прадеду.

Фонарь словно услышал обращенные к нему слова. Пламя вытянулось вверх, на миг осветив движущуюся по улице тень. Ту самую, что видела вдова Доорн. И только тогда огонёк успокоился, вернувшись к ровному, спокойному свету. Йорган перекрестился, спустился с лестницы и поспешил домой, решив никому не рассказывать об этом — но слухи всё равно разнеслись по городу быстрее, чем мык коровы вдовы Доорн. Наверняка, уже наутро мальчишки будут обсуждать, что старый фонарь «плакал огнём», а женщины, собирающиеся у колодца, гадать, что бы это значило и не пора ли пойти к Мариэтте Вейл за советом.

Фонарщик ушёл, торопливо переставляя ноги, и его лестница гулко стучала задевая мостовую. Видимо, тень, которую он заметил на соседней улочке, как-то повлияла на всех, кто был в этот час в городе. В результате под столбом, когда Йорган уже скрылся из виду, явились три кандидата на освобождающееся место, полагавшие, что назначение на должность зависит от самого фонаря. Первой была селёдочная головка, светящаяся в темноте каким-то странным, фосфорическим светом. Она полагала, что её появление на столбе значительно сократит расход ворвани, а заодно придаст улице рыбный, привычный для Юдкента аромат. Второй была гнилушка, которая тоже светилась. И, по её словам, даже ярче, чем вяленая треска, да и стоила дешевле. К тому же, она считала себя последним остатком великого леса, что когда-то, триста лет назад, шумел на месте городка, и потому имела право на почётное место. Третьим кандидатом был светлячок. Откуда он взялся в эту пору года, фонарь никак не мог взять в толк, но тем не менее светлячок был тут, трепетал крыльями и тоже светился, хотя селёдочная головка и гнилушка клятвенно уверяли, что он светит только временами, когда ему вздумается, а потому в расчёт не идёт.

Старый фонарь, собравшись с силами, вдруг сказал, что ни один из них не светит настолько ярко, чтобы служить уличным фонарём. Но ему, конечно, не поверили. Он, кстати, очень удивился, что смог это сказать, — язык металла, на котором он заговорил, был ему непривычен. А пришедшие, узнав, что назначение на должность зависит вовсе не от него, а от бургомистра и городского совета старейшин, все трое выразили глубокое удовлетворение. Фонарь ведь слишком стар, чтобы сделать верный выбор, и к тому же, как поговаривают, его самого скоро отправят в переплавку.

В это время из-за угла налетел ветер, что всегда гулял по улицам Юдкента, заглядывая в каждую щель. Он шепнул фонарю под колпак:

— Что такое? Говорят, ты уходишь завтра в отставку? И я вижу тебя здесь в последний раз? Ну, так вот тебе от меня подарок. Я проветрю твою черепную коробку, и ты будешь не только ясно и отчётливо помнить всё, что видел и слышал сам, но и видеть, как наяву, всё, что будут рассказывать или читать при тебе. Вот какая у тебя будет свежая голова! Ты станешь самым памятливым фонарём во всём королевстве.

— Не знаю, как тебя и благодарить! — сказал старый фонарь, и его пламя радостно колыхнулось. — Лишь бы не попасть в переплавку! А то какой прок от памяти, если меня расплавят на ложки и вилки?

— До этого ещё далеко. — отвечал ветер, весело кружа вокруг столба. — Ну, сейчас я проветрю твою память. Если бы ты получил много таких подарков, у тебя была бы приятная старость. Ты бы мог рассказывать истории лучше любого старого моряка.

— Лишь бы не попасть в переплавку! — повторил фонарь. — Или, может, ты и в этом случае сохранишь мне память? Чтобы я и в расплавленном виде помнил всё?

— Будь же благоразумен, старый фонарь! — сказал ветер и дунул, да так сильно, что стекло звякнуло.

В эту минуту из-за туч выглянул месяц. Худой, бледный, словно и он не спал эту ночь.

— А вы что подарите? — спросил ветер, почтительно замедляя кружение.

— Ничего… — ответил месяц равнодушно. — Я ведь на ущербе, к тому же фонари никогда не светят за меня, всегда я за них. Пусть сами о себе заботятся.

И месяц опять спрятался за тучи. Он не хотел, чтобы ему надоедали, и вообще у него было слишком много дел на небе, чтобы раздавать подарки каким-то старым фонарям. Вдруг на железный колпак фонаря капнула капля. Казалось, она скатилась с крыши, но капля сказала, что упала из серых туч, и тоже подарок. Пожалуй, даже самый лучший.

— Я проточу тебя насквозь. — сказала капля, повисая на краю колпака. — Так что ты получишь способность в любую ночь, когда только пожелаешь, обратиться в ржавчину и рассыпаться прахом. Разве это не освобождение? Разве это не дар?

Фонарю этот подарок показался плохим, как и всем остальным, собравшимся в этот вечер под фонарём. Ветру вообще не нравилось, когда что-то ржавело и рассыпалось. Он любил движение и жизнь.

— Кто даст больше? Кто даст больше? — зашумел он что было сил, поднимая с мостовой пыль и сухие листья.

И в ту же минуту с неба скатилась звезда, оставив за собой длинный светящийся след, который на миг озарил весь Юдкент, словно днём.

— Что это? — вскрикнула селёдочная головка, от испуга потеряв свой фосфорический блеск. — Никак, звезда с неба упала? И кажется, прямо на фонарь. Ну, если этой должности домогаются столь высокопоставленные особы, нам остается только откланяться и убраться восвояси. С такими конкурентами не потягаешься.

Так все трое так и сделали, поспешно удалившись кто куда. А старый фонарь вдруг вспыхнул особенно ярко. Так, что его свет было видно даже с моря, где рыбаки в ночную смену подняли головы и зашептались.

— Вот это чудесный подарок! — сказал фонарь. — Я всегда так любовался ясными звёздами, их дивным, далёким светом! Сам я никогда не мог светить, как они, хотя стремился к этому всем сердцем. И вот они заметили меня, жалкий старый фонарь, и послали мне в подарок одну из своих сестриц. Они одарили меня способностью показывать тем, кого я люблю, всё, что я помню и вижу сам. Вот это поистине удовольствие! А то и радость не в радость, если нельзя поделиться ею с другими.

— Почтенная мысль. — сказал ветер, успокаиваясь. — Но ты, верно, не знаешь, что к этому дару полагается восковая свеча. Ты никому ничего не сможешь показать, если в тебе не будет гореть восковая свеча. Вот о чём не подумали звёзды. И тебя, и всё то, что светится, они принимают за восковые свечи. А ты всего лишь фонарь, хоть и старый, и заслуженный. Ну, а теперь я устал, пора улечься, — сказал ветер и улёгся, притихнув до утра.

Наутро весь город говорил только об одном. О тени, что прошла по главной улице, о треснувшем колоколе и о странном свечении старого фонаря. Одни считали, что это был всего лишь туман, поднявшийся с берега. Бывает же такое после тёплых дней, когда море нагревается и отдаёт влагу. Другие вспоминали старую легенду о духе, который якобы стережёт воды моря и появляется всегда перед большой бедой, а иногда — перед большими переменами. Третьи, в чьих домах ещё цвела бузина, что вообще-то для осени было делом неслыханным, шептались, что это сама Бузинная матушка явилась взглянуть на город, прежде чем снова переплести ветви своих воспоминаний. А старый рыбак Арвид, который ни во что не верил, кроме ветра и волн, молча чинил сеть и думал о своём. Когда жена спросила его, что он думает о ночной тени, он, не поднимая головы, ответил:

— Тень есть тень. А рыба в море есть? Нет. Вот о чём думать надо.

А потом пришло важное письмо. Его принёс городской почтальон. Белый конверт с королевской печатью, такой тяжёлый и плотный, что даже шаги почтальона на крыльце прозвучали торжественнее обычного. Бумага была плотная, с водяными знаками, и пахла воском и чем-то далёким, столичным — тем особым запахом, который бывает только у казённых документов. Бургомистр, раскрыв конверт дрожащими руками, прочитал его трижды, прежде чем понял смысл. Внутри лежал лист, где ему предписывалось обеспечить выездному королевскому суду всеобщее благорасположение. Оказывается, ровно через месяц, в Юдкенте состоится заседание, на котором будут судить страшного преступника. Истцом был Первый Королевский Банк — учреждение, о котором в Юдкенте знали лишь понаслышке, но которое внушало трепет одним своим названием. Необходимо было выбрать из числа жителей восемнадцать уважаемых и независимых присяжных. Под работу судьи требовалось выделить много помещений — зал заседания, комнату для судьи, для присяжных, для секретарей и прочих служителей. Надо обеспечить освещение события в прессе. Бургомистр схватился за голову. Неспроста, ох неспроста колокол треснул на колокольне. Конечно, много-много лет назад в городке уже проводился суд, но тогда бургомистр был ещё сопливым пареньком и не знал, что это мероприятие требует столько организационной работы. Он тут же созвал совет старейшин, который заседал в его доме до полуночи, а наутро приказал объявить по городу о наборе присяжных.

С этого дня жизнь в Юдкенте изменилась, словно кто-то невидимый перевернул песочные часы, и песок посыпался быстрее. Даже чайки, казалось, кричали громче, и ветер дул порывистее, чем обычно, нагоняя с моря не туман, а какую-то странную, тревожную свежесть, от которой хотелось или действовать, или бежать. Но бежать было некуда. Оставалось только ждать.

Редакционный азарт

Маленький провинциальный городок Юдкент бурлил, как котёл на рыбацкой кухне. Так, как в него бросают сразу несколько сортов рыбы и специи, чтобы сварить знаменитую уху, от запаха которой кружится голова. Люди при встрече обсуждали последние новости, и даже те, кто обычно не выходил из дома, ссылаясь на старость, нездоровье или просто нежелание связываться с соседями, теперь появлялись на улице, чтобы обменяться новостями и домыслами. Ведь скоро состоится судебное заседание над опаснейшим преступником! Такого не случалось на памяти горожан уже очень много-много лет. С тех самых пор, как судили случайно заплывших в гордок контрабандистов. Да и то было это так давно, что даже старики вспоминали то дело с трудом, путались в датах и именах. Тогда всё было быстро и ясно: их и судить-то особо не пришлось, улики налицо, лодки с нелегальным товаром, сами контрабандисты с поличным. Всё как в учебнике по правоведению, который учитель Оганс показывал старшеклассникам. А тут — тайна, неясность, загадка. Кто этот преступник? Откуда он взялся? И почему именно в Юдкенте, в этом забытом богом и королями городке, будет проходить суд, да ещё и с участием самого королевского судьи? Городок гудел, как растревоженный улей, из которого вынули соты, и пчёлы мечутся, не зная, к кому приложить свои жала.

Среди жителей шло обсуждение выборов присяжных заседателей, от решения которых будет зависеть вердикт. Всем хотелось поучаствовать. Ведь тогда можно будет попасть в зал суда совершенно свободно, не толкаться у входа и не надеяться на милость бургомистра, раздающего пропуска избранным. Но решение зависело от бургомистра и совета старейшин города — тех самых десяти почтенных мужей, чьи портреты в тяжёлых рамах висели в зале заседаний ратуши. Именно это и было главной новостью среди горожан: кто войдёт в список, а кто останется за бортом, будет прозябать в толпе зевак, надеясь услышать хоть что-то через щели в ставнях. Да и преступник был очень необычен, ходили слухи, что он…

Но слухи разнились, и никто не знал правды. Одни говорили, что он ростом с дом, другие — что он помещается на ладони, третьи уверяли, что он умеет становиться невидимым, а четвёртые и вовсе шептались, что это не человек, а порождение тёмных сил, явившееся из морской пучины. Местная газета «Бьенс Эвис», главный источник информации, только подливала масла в огонь, публикуя противоречивые заметки, которые менялись от номера к номеру. Кто-то из журналистов писал, что преступник — великан, способный одним ударом кулака разнести стену. Кто-то — что карлик, которого можно спрятать в кармане. Кто-то — что он не человек вовсе, а оборотень, обращающийся в волка по ночам, и что на него потому и надели особую клетку, окованную железом. Редактор газеты, господин Торкесон потирал руки. Тираж рос с каждым днём, и даже старые подшивки за прошлые годы раскупали, чтобы перечитать и найти хоть какой-то намёк на подобные события. Но сейчас речь пойдёт не о подсудимом, а о тех, кто собрался осветить это событие для потомков — о репортёрах, которые, как стая голодных чаек, кружили над городом в ожидании добычи.

— Не может такого быть! — горячился, сверкая лысиной, которая от волнения покрылась испариной, упитанный господин Торкесон, главный редактор «Бьенс Эвис». Он расхаживал по небольшому залу конференций редакции, и его руки описывали в воздухе такие круги, будто он ловил невидимых бабочек или пытался начертить идеальный круг, внутри которого должна была поместиться вся правда об этом деле. — Не может такого быть, чтобы вы, лучшие корреспонденты издания, не смогли раскопать всю подноготную преступника! Откуда он появился? Где жил? Кто родители, кто родственники? Почему на него подали в суд? Ищите! Любую информацию! Осталось совсем немного до начала суда! И да! Плачу двойную ставку, если кто-то из вас, бездельников, попадёт в состав присяжных! И тройную — тому, газету с чьим материалом раскупят быстрее всего! Всё! Вперёд! Работайте!

Редактор захлопал в ладоши и замахал руками, подгоняя подчинённых, словно пастух, который торопит стадо к водопою. Послышался шум отодвигаемых стульев, скрип половиц, шарканье ног, и зал конференций стал постепенно пустеть. Штатные журналисты расходились по своим маленьким кабинетикам, где стопки газет высились на столах, а чернильницы были вечно пересохшими. Никто не успевал их заправлять, потому что новости сыпались одна за другой. Внештатные репортёры, народ вольный и неприхотливый, потянулись в соседний бар промочить горло. Там можно обсудить новости в неформальной обстановке, где язык развязывается быстрее, а идеи приходят сами собой. Кто-то был в предвкушении интересной работы, потирал руки и строил планы на будущее, кто-то морщился, понимая, что придётся работать сутками без отдыха, но ни один, даже на секунду, даже в самых сокровенных мыслях, не подумал отказаться от такого задания. Слишком уж жирный куш сулил успех, да и имя сделать на таком деле — раз плюнуть, стоит только найти ту самую сенсационную деталь, которая облетит все газеты королевства. А там, глядишь, и в столицу можно податься, и попробовать устроиться в одну из самых читаемых газет в стране, где платят не медяками, а звонким серебром.

Бар «У весла» сегодня был заполнен до отказа, и дядюшка Эдвард едва успевал поворачиваться, переставляя кружки, наливая пиво и ром, принимая монеты и отсчитывая сдачу. Шум разговоров вплетался в лёгкую музыку одинокого пианиста, который перебирал клавиши, ни на кого не обращая внимания, погружённый в свой собственный мир звуков. Он играл что-то меланхоличное, под стать туману, что клубился за городом по ночам, поднимаясь с моря и заволакивая улицы до самого рассвета. Эдвард метался вдоль стойки, наполняя стаканы напитками. От птичьего молока, которое предпочитали дамы, до крепкого ямайского рома, который заказывали бывалые моряки и те, кто хотел прослыть таковыми. Его левое плечо, повреждённое в давней юношеской драке, ныло от напряжения. Но он не жаловался, только иногда морщился, ставя очередную кружку на стол. А под выпивку и разговоры стали идти о главном. Как лучше преподнести репортаж из зала суда, в каком стиле писать, чтобы читатель не заскучал, а главное, чтобы газету купили и не листали равнодушно. Тут же начались споры. Такие жаркие, что, казалось, сейчас задымится полированная стойка, и даже пианист на миг сбился с ритма.

— Господа, господа! — главный редактор Торкесон, пришедший в бар вслед за своими журналистами, поднял руку, призывая к тишине. Он говорил громко, но без обычной своей запальчивости, и это заставило всех притихнуть. — Я расскажу вам одну историю, которую слышал ещё в бытность свою наборщиком в столице, когда мы работали ночами и заваривали типографский клей, чтобы заглушить запах краски. Говорят, один щегольской воротничок возомнил себя главным франтом и решил посвататься ко всем, кого встречал: к чулочной подвязке, к утюгу, к ножницам, к гребёнке. Все его отвергли, а ножницы так и вовсе изрезали в клочья. В конце концов воротничок попал на бумажную фабрику и стал листом бумаги, на котором и напечатали его же историю. Наказание за хвастовство, за желание быть в центре внимания любой ценой. Так и вы, — Торкесон обвёл пальцем притихших репортёров, и его взгляд остановился на каждом, словно он ставил клеймо, — не уподобьтесь этому воротничку. Ищите правду, а не сенсацию ради сенсации. А то я вас, разгильдяи, превращу в газетную бумагу, на которой потом же и напечатаю про вашу глупость. И будете вы лежать в кипах на складе, пока не пойдёте на растопку или на обёртку для рыбы.

Рыжий репортёр в огромных очках, который только что горячо доказывал, что журналистика должна быть от первого лица и что читателю нужны эмоции, а не сухие факты, хотел было возразить, открыл рот, но осекся под тяжелым взглядом редактора. Спор на время утих, хотя в головах у каждого эти слова отозвались по-своему. Кто-то воспринял их как предостережение, кто-то как вызов, кто-то как мудрый совет старшего коллеги, который повидал на своём веку немало взлётов и падений. Все задумались, глядя в свои кружки, словно ища в них ответы на невысказанные вопросы. Толстая журналистка с пышной причёской, которая до этого яростно защищала классический стиль, требуя спокойного, взвешенного изложения фактов без примеси авторского мнения, задумчиво помешала ложечкой кофе и сказала:

— А ведь и верно. Мы тут спорим, как тот воротничок, а правда, может, куда проще и ближе, чем нам кажется.

На её слова пианист, не прерывая игры, кивнул, словно соглашаясь, и пальцы его заскользили по клавишам чуть мягче, выводя мелодию, в которой слышалась какая-то тихая, умиротворяющая нота.

Постепенно посетители бара вернулись к обсуждению, но теперь в их голосах звучало меньше запальчивости, меньше той агрессивной уверенности, которая свойственна людям, защищающим свою правоту любой ценой. Кто-то заказал ещё пива, кто-то рому, кто-то попросил принести кофе, чтобы взбодриться перед долгой ночью работы. Дядюшка Эдвард, облокотившись на стойку, слушал и думал о своём. Ему вспомнилось, как много лет назад, когда он только получил этот бар в наследство от своего дяди, человека сурового и немногословного, один старый моряк рассказывал ему о суде, который вершился в городе в незапамятные времена, и о том, как важно бывает разглядеть правду за словами. Не теми, что произносят громко, а теми, что остаются невысказанными. Теперь он понимал эти слова лучше, чем тогда, в молодости, когда казалось, что всё в жизни просто и понятно.

И никто не заметил грустного человека, который сидел в углу, за столиком у окна, откуда была видна мокрая брусчатка и смутные силуэты прохожих, торопившихся по своим делам. Его лицо было скрыто полями шляпы. Он медленно потягивал вино — дешёвое местное, которое подавали в барах для небогатых постояльцев, — и всё больше бледнел по мере того, как репортёры спорили о том, как лучше подать историю, в каком свете выставить преступника, чтобы привлечь внимание читателей. Казалось, каждое слово отдавалось в нём болью, будто они обсуждали не чью-то чужую судьбу, а его собственную. Наконец он допил бокал, оставил на столе монету — ровно столько, сколько стоило вино, ни больше и ни меньше. Надев потёртый котелок, который видал лучшие времена, вышел на улицу, под дождь, который как раз начал накрапывать, словно сама природа оплакивала что-то, чему ещё только предстояло случиться. Дождь усиливался, и вскоре фигура человека растворилась в серой пелене, оставив лишь лёгкое воспоминание о себе — воспоминание, которое никто не удосужился сохранить. Только пианист, взглянув на опустевший столик, на миг задержал руки над клавишами, а потом заиграл что-то более печальное, чем прежде.

Список присяжных

Мелкий дождь заливал тротуары городка, превращая брусчатку в зеркальную гладь, в которой отражались редкие огни. Инверт Оганс глянул на затянутое тучами небо — тяжёлыми, свинцовыми, словно их набухшие животы вот-вот лопнут новым ливнем, — поправил потёртый котелок, который он носил ещё со студенческих лет, поднял ворот пиджака и, ежась под косым дождём, стал перепрыгивать лужи по дороге от бара «У весла» к дому. Брусчатка блестела, как спина кита, вынырнувшего из морской пучины. В лужах отражались редкие фонари, размытые в жёлтые пятна, дрожащие и зыбкие. Завтра ему надо быть на занятиях вовремя, а ночь уже вступила в свои права, и ветер завывал в печных трубах, обещая ненастье, которое, по всем приметам, затянется не на один день. Зажигавший в это время светильники на столбах фонарщик Йорган Вонс усмехнулся, глядя ему вслед.

— А наш учитель зачастил в бар. С чего бы это? — подумал он, но вслух ничего не сказал, только покачал головой. Учитель Оганс всегда был человеком степенным, не любил шумных сборищ, предпочитая вечера за книгами или проверкой ученических тетрадей. А тут — второй раз за неделю в «У весла». Неспроста, ох неспроста. Хотя понятно. Новости о предстоящем суде взбаламутили всех в городке.

Но вообще-то его это мало касалось, у каждого свои тайны, и фонарщик не был склонен лезть в чужую жизнь. Йорган взвалил лестницу на плечо, привычно поудобнее перехватив её заскорузлыми руками, и, проверив, не погас ли где фонарь тоже заспешил домой, к тёплому очагу и кружке горячего пива, которое жена всегда оставляла для него на загнетке. Вроде всё было в порядке, но огонь светильников разгорался очень неохотно, словно само пламя не хотело освещать эту промозглую осеннюю ночь. Кроме того старого, на углу Рыбной улицы — тот горел ровно, но как-то слишком ярко, будто ждал чего-то, будто знал то, чего не знали люди. Йорган задержался у него дольше обычного, даже потрогал тёплое стекло ладонью.

— Что ж, старина. — тихо сказал он, — Последняя твоя ночка. Завтра приказ вступит в силу. И мне придётся тебя снимать.

Завтра у фонарщика был самый трудный день. Утром почтальон принёс ему предписание с королевской печатью: «Снять старый фонарь и установить на его месте новый, современный, с медным отражателем и более экономным фитилём». А «барахло», как было безжалостно написано в казённой бумаге, отдать на переплавку, чтобы из него сделали что-нибудь полезное — может быть, водосточные трубы или засовы для амбаров. Йорган был очень недоволен этим решением. Он собирался наутро же пойти к бургомистру и просить совет старейшин отдать ему ветерана с Рыбной улицы. Уж он-то сможет позаботиться о старом фонаре — почистит, поставит в своей мастерской, а то и подарит церкви, где тот будет гореть перед образами. Но это только завтра. Время действительно было уже позднее, и даже собаки в Юдкенте давно перестали лениво перебрехиваться, затихнув в своих будках. Видимо, даже они улеглись спать, свернувшись калачиком и уткнув носы в хвосты.

А Инверт Оганс, добравшийсь наконец до своего небольшого дома с покосившимся крыльцом, которое он всё нак не мог починить, уже взялся за дверную ручку, когда услышал за спиной шаркающие шаги и знакомое покашливание. Он обернулся и увидел своего старого знакомого, которого все в городе звали Копун Хлопотун. Произвище он получил за его привычку вечно копаться и хлопотать над всякою вещью, желая извлечь из неё всё, что только вообще можно. Поговаривали, что если этого не мог достигнуть простым путём, то прибегал даже к колдовству. Но Оганс не верил в магию и волшебство, считая всё это выдумками невежественных людей, и относился к Копуну скорее с научным любопытством.

— А, это вы. — сказал учитель, придерживая дверь. — Ступайте в дом, а то промокнете. В такую погоду только сумасшедшие и учёные шатаются по улицам.

— Я и есть учёный! — обиженно прошамкал Копун Хлопотун, переступая порог и оставляя на половице лужицу. — Я к вам по делу, Инверт. По очень важному делу.

Он прошёл в комнату, уселся на стул у печи, протянув мокрые руки к огню, и начал рассказывать. Вчера, мол, смотрел он через увеличительное стекло на каплю воды, взятой прямо из лужи. Если смотреть через это стекло — круглое, выпуклое, что он выточил собственноручно из куска горного хрусталя, — то все вещи кажутся во сто раз больше, чем они на самом деле! Вот и сейчас в капле, взятой из пруда в лесу, копошились целые тысячи диковинных зверюшек, которых вообще никогда не видно в воде, хотя они там, конечно, есть. Перед тобой, ни дать ни взять, целая тарелка живых креветок, которые прыгают, копошатся, хлопочут, откусывают друг у друга то переднюю ножку, то заднюю, то тут уголок, то там кончик и при этом радуются и веселятся по-своему! Их были тысячи, и все они прыгали, скакали, кусались, щипались и пожирали друг друга.

— Но ведь это отвратительно! — ворчал старый Копун Хлопотун, возбуждённо жестикулируя. — Нельзя ли их как-нибудь умиротворить, ввести у них порядок, чтобы всякий знал своё место и свои права?

Думал-думал старик, а всё ничего придумать не мог. Пришлось прибегнуть к колдовству. И тут он понизил голос до шёпота, хотя в комнате, кроме них, никого не было.

— Надо их окрасить, чтобы они больше бросались в глаза! И я капнул на них специальной красной жидкостью! — сказал он. Но это было не какое-то там вино, а ведьмина кровь самого первого сорта, что он выменял у старой Мариэтты Вейл за прошлогоднюю засолку грибов. Все диковинные зверюшки вдруг приняли красноватый оттенок, и каплю воды можно было теперь принять за целый город, кишевший голыми дикарями, которые грызутся и никак не могут поделить власть.

Копун Хлопотун вспомнил, что мальчишки говорили как-то про удивительный аппарат, который был у учителя, под названием «микроскоп». Вот чем можно рассмотреть все подробности. Да и соседу показать — тому самому, что вчера не поверил, будто ему показывают каплю из лужи, а не вид Копенгагена или другого большого города.

— Это Копенгаген или другой какой-нибудь большой город, они все ведь похожи один на другой!.. Это большой город! — горячился сосед.

— Это капля воды из лужи! — спорил Копун Хлопотун, но доказательств у него не было. И теперь он пришёл к учителю за его чудесным микроскопом, чтобы наконец-то поставить точку в этом споре.

Инверт Оганс выслушал его, снял мокрый пиджак, повесил на спинку стула и сказал:

— Микроскоп я вам, конечно, дам. Но только завтра утром. Сейчас он в школе, в шкафу, а ключ у сторожа. Да и темно уже, ничего не разглядишь.

Копун Хлопотун расстроился. Он даже крякнул от досады и принялся теребить бородёнку, но спорить не стал. Завтра, так завтра. Главное, что обещали. Он допил поднесённый учителем чай из мятой кружки, поблагодарил и, натянув на голову мешок, который служил ему капюшоном, пошлёпал по лужам домой, бормоча под нос что-то о зверюшках и о том, что завтра же всё разузнает.

Далеко за полночь из бара «У весла» стали расходиться репортёры, продолжая спорить о методах написания репортажей и о том, кто войдёт в состав присяжных. Их голоса ещё долго звучали в переулках — то приближаясь, то затихая, — пока не растворились окончательно в шуме дождя. Увидев такое количество сухих шляп дождь полил с новой силой, громко барабаня по железным крышам и водосточным трубам. А люди внизу, под струями воды, продлжали обсуждать состав присяжных. Это волновало всё небольшое население городка едва ли не больше, чем само судебное разбирательство. Кого выберут? По какому праву? И почему именно этих? В кофейне, которая открылась недавно напротив ратуши, ещё днём даже начали принимать ставки на имена присяжных. Самым популярным кандидатом был учитель Оганс — его знали все, и он внушал доверие своей учёностью и справедливостью. Но были и тёмные лошадки, имена которых называли шёпотом, оглядываясь.

За барной стойкой протирал полотенцем бокалы крупный мужчина. Он слегка наклонял влево свою почти квадратную голову, и эта привычка придавала ему вид человека, который всё время к чему-то прислушивается, даже когда вокруг тихо. В далёкой бурной молодости, в одной из портовых драк, ему повредили ключицу. С тех пор левая рука высоко не поднималась, но это не мешало ему управляться с беспокойным хозяйством доставшегося в наследство бара. Дядюшка Эдвард, а так его звали в этом городке все без исключения, от мала до велика, от бургомистра до последнего нищего, знал о посетителях больше, чем они сами о себе. Он помнил, кто сколько должен, кто с кем поссорился, а кто, наоборот, помирился, и умел хранить секреты так, что ни один подвыпивший моряк не мог вытянуть из него лишнего слова. Сегодня он чувствовал, что его бар скоро станет центром событий, и это чувство его одновременно беспокоило и радовало. Беспокоило — потому что неизвестность всегда тревожит. Радовало — потому что в такой суете и толчее всегда больше заработка.

Закончив с бокалами и протерев каждый до блеска, он поставил их на полку вверх дном, чтобы не застоялась влага. Эдвард вытащил из-под кассы, звякнувшей колокольчиком при неосторожном движении, конверт. Сев за пустой столик у окна, где уже не было видно ни зги, и налив себе рому. Сегодня заслуженно двойную порцию, янтарного, с островов, он открыл письмо. Прищурившись, старый бармен прочёл выведенное каллиграфическим почерком судебного секретаря следующее:

«Настоящей повесткой извещаем вас, что вы состоите в коллегии присяжных заседателей. Вам надлежит быть на первом заседании судебного разбирательства по делу „Защита активов Первого Королевского Банка“. Заседание состоится в городе Юдкент, в здании, известном под названием бар „У весла“, двадцатого дня девятого месяца.

С уважением, секретарь канцелярии суда Франсуа Огюст».

Дядюшка Эдвард тяжело вздохнул и отхлебнул рома. Напиток обжёг горло и разлился теплом по груди, но тревога никуда не ушла. По решению бургомистра, столичному судье на время его работы выделяют всё здание бара. И оплата из казны уже поступила, целых тридцать серебряных монет, что покрыло бы убытки за месяц, если бы не простой, но… Уж больно хлопотно — подготовить достойное суда помещение. Надо вынести всю мебель, кроме самых крепких столов, снять со стен картины и старые фотографии, чтобы они не отвлекали присяжных, принести из ратуши тяжёлые кресла для судьи и скамьи для публики. А с другой стороны, участие в качестве присяжного заседателя поднимет его в глазах обывателей. Да и не придётся бороться за место в зале наравне с другими зеваками, которые, как поговаривали, уже готовы были занимать очередь с ночи. А любопытство — оно ведь свойственно всем, даже старым барменам, которые думают, что их уже ничем не удивить. Он перечитал письмо ещё раз, вглядываясь в каждое слово, потом аккуратно сложил и убрал под кассу — туда, где хранились самые важные бумаги, включая закладную на бар, подписанную ещё его отцом, и старое письмо от матери, где она просила беречь заведение и не пускать в него буянов.

Убрав письмо, Эдвард обошёл зал, проверил, все ли окна закрыты, погасил лампы, оставив только одну у входа, и вышел на улицу. Дождь стих, но туман сгустился настолько, что фонари казались бледными пятнами, а дома — расплывчатыми тенями, словно набросанными акварелью на мокрой бумаге. До восхода солнца оставалось всего три часа, а старые кости требовали отдыха. Он шёл и думал о том, что завтра же надо будет расчистить зал, вынести лишние столы, подготовить место для судьи. И ещё — предупредить всех, кто обычно заходит по утрам за пивом, что бар на время закрывается. Это будет непросто. Особенно с теми, кто привык начинать день с кружки тёплого эля. Но он справится. Он всегда справлялся.

Туман обволакивал его фигуру, и вскоре дядюшка Эдвард растаял в белесой мгле, оставив после себя только лёгкий запах рома и табака, который ветер тут же развеял над спящим городом. А старый фонарь на углу Рыбной улицы всё горел, ровно и спокойно, доживая свою последнюю ночь, и, казалось, его свет стал чуть теплее, чем обычно, словно он прощался с Юдкентом, который помнил ещё при основании.

Туман и королевская печать

Туман. Густой осенний туман окутал улицы Юдкента на рассвете. Он стелился по мостовой, забирался в подворотни, обволакивал фонарные столбы, делая их похожими на призрачные мачты затонувших кораблей. Дядюшка Эдвард ранним утром шёл к своему бару, постукивая тростью по мокрой брусчатке. Его левое плечо опять ныло — старый перелом всегда давал о себе знать в ненастную погоду. Сегодня боль была особенно назойливой, предвещая плохую погоду надолго. Он думал о предстоящем дне и о том, что ему, возможно, придётся не наливать ром, а вершить правосудие. Эта мысль была одновременно и пугающей, и какой-то торжественной.

Бар «У весла» был не просто питейным заведением. Это место было перекрёстком слухов, местом, где решались судьбы, заключались пари и пропивались последние монеты. Стены его помнили и весёлые песни, и горькие слёзы, и тихие разговоры, которые никогда не выходили за порог бара. А теперь здесь предстояло вершиться правосудию — самому строгому суду, какой только может быть, ибо суд человеческий, как известно, ошибается, но ошибки его имеют вес и последствия. Эдвард подумал, что его предки, построившие этот бар, вряд ли могли представить, что их наследник будет судить преступников в зале, где когда-то играли свадьбы и поминали утопленников.

Когда дядюшка Эдвард подошёл к двери, его уже ждал судебный пристав — тощий мужчина в мундире, потёртом на локтях, нервно постукивающий носком сапога. Он явно продрог в тумане и был не в духе.

— Давно уже вас дожидаюсь. Вам письмо. — сухо сказал он, протягивая конверт с сургучной печатью, всем своим видом выказывая неприязнь. Пристава раздражало, что приходится ждать какого-то трактирщика, пусть даже и уважаемого в городе. Он привык иметь дело с чиновниками, которые вальяжны и предсказуемы, а не с теми, кто пахнет ромом и жареной рыбой.

Эдвард взглянул на оттиск — королевский герб, лев с короной, держащий весы. Он тяжело вздохнул, чувствуя, как от этого вздоха заныло плечо ещё сильнее:

— Прошу прощения, господин письмоносец… Приношу свои искренние извинения.

Пристав буркнул что-то невнятное и удалился, растворяясь в тумане быстрее, чем можно было ожидать. Эдвард постоял с минуту, глядя ему вслед, потом отпер дверь и вошёл внутрь.

Зайдя в бар, Эдвард первым делом зажёг лампу — на кухне и в зале, — потом сломал сургучную печать. Внутри лежал список присяжных, отпечатанный на той же плотной бумаге, что и первое письмо. Он развернул лист и прочёл:

Инверт Оганс — учитель местной школы.

Йорган Вонс — фонарщик.

Лора Дейн — владелица книжной лавки.

Гектор Браун — бывший солдат.

Матильда Крейн — вдова, содержательница пансиона.

Арвид Соренсон — рыбак.

Фредерик Бом — аптекарь.

Элизабет Фогель — портниха.

Отто Фишер — торговец рыбой.

Вильгельм Шульц — сапожник.

Здесь шло перечисление ещё восьми имён, включая и его. Последней в списке стояла Мариэтта Вейл — женщина, о которой в городе ходили довольно странные слухи. Говорили, она знает травы, которые другие не смеют собирать, и видит то, что другие не видят. Некоторые считали её ведьмой, другие — просто чудачкой, но никто не мог отрицать, что её предсказания порой сбывались с пугающей точностью. Эдвард вспомнил, как три года назад она предсказала шторм, когда все смеялись над ней, а наутро море выбросило на берег обломки трёх лодок. И город не досчитался шести рыбаков.

Эдвард нахмурился, перечитал список ещё раз:

— Интересная компания! Даже кто-то из журналистов есть в списке. Шумная братия, опять будут спорить до умопомрачения… И эта… Мариэтта. Что она забыла среди присяжных?

Он подумал, что, может быть, это и к лучшему — она хоть и странная, но справедливая. А может быть, бургомистр включил её в список, чтобы угодить судье — мол, город у нас не простой, есть и загадочные личности.

К полудню в баре уже кипела работа. Стулья выстроили в ряд, вместо привычных столов с кружками пива появились скамьи для публики, обтянутые сукном. Эдвард самолично проверил каждую скамью — не шатается ли, удобно ли будет сидеть. В углу, у бочки с элем, стоял Инверт Оганс — бледный, с трясущимися руками. Он сжимал в руках какую-то книгу, но не читал, а просто смотрел в одну точку, на стену, где висело старое весло — символ бара.

— Учитель, — окликнул его Эдвард, подходя ближе. — Ты выглядишь так, будто провёл ночь не в постели, а в канаве. Или в читальне. Что с тобой?

Инверт нервно поправил очки, и стёкла блеснули в свете ламп.

— Я… не спал. Читал.

— Что? Уголовный кодекс? — Эдвард усмехнулся, но усмешка вышла невесёлой.

— Нет. Дело банка. — Учитель понизил голос до шёпота. — Я нашёл старые документы в городском архиве. Оказывается, подобные процессы уже были. И всегда… всегда заканчивались одинаково. Банк выигрывал. Всегда.

Эдвард прищурился: «Откуда у школьного учителя доступ к судебным документам?» И вслух спросил:

— Вы что? Не читали последний выпуск «Бьенс Эвис»? Там много чего понаписали, но правды, как всегда, кот наплакал. А архивные документы? Это было давно и, возможно, неправда.

Инверт покачал головой и хотел что-то добавить, но в этот момент дверь распахнулась, и в бар вошёл судья — высокий, сухопарый мужчина с узким лицом, напоминающим топор. За ним семенил секретарь Франсуа Огюст, неся кипу бумаг, которая, казалось, вот-вот рассыплется из его рук. Судья окинул зал взглядом — придирчивым, цепким, — и на его губах появилось подобие улыбки, не предвещавшей ничего хорошего.

— Господа! — произнёс он, и голос его, сухой и звонкий, как треск льда, заставил вздрогнуть даже чаек за окнами. — Завтра начинается процесс. И если кто-то думает, что это просто формальность… он ошибается. Я не потерплю фамильярности, не потерплю шума и не потерплю попыток влиять на присяжных. Правосудие слепо, но оно не глухо. И если зал суда будет пахнуть рыбой, то кто-то за это поплатится!

Все замолкли. Даже фонарщик Йорган, с вечной ухмылкой на губах, пришедший в бар узнать последние новости, замер. Стакан в его руке остановился на полпути ко рту, а тремор пальцев резко прекратился. Судья развернулся и покинул зал, гордо задрав голову, так что мантия его взметнулась, как чёрное крыло. И ещё долго в баре стояла тишина — такая, что слышно было, как потрескивает фитиль в лампе. Все обдумывали слова королевского вельможи и то, с каким видом они были произнесены. Даже дядюшка Эдвард, видавший виды, почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он подумал, что этот судья не из тех, кого можно подкупить кружкой пива или добрым словом.

Вечером, когда бар опустел, когда последний посетитель ушёл, оставив на стойке монету и недопитую кружку, Эдвард налил себе любимого крепкого рома — ямайского, выдержанного, — и уставился на список присяжных. Он перечитывал имена снова и снова, пытаясь понять, какая неведомая логика соединила этих людей. Учитель, фонарщик, книготорговка, бывший солдат, рыбак, аптекарь, портниха, торговец рыбой, сапожник… И он сам. И Мариэтта.

— Почему их выбрали именно так? — шептал он. — Не по жребию же? Не по заслугам? А как?

Пригубив из тяжёлой кружки, он почувствовал, как ром разливается теплом, но тревога не уходила. Вдруг он вздрогнул: раздался стук в дверь. Три удара — отрывистых, настойчивых. Он отставил кружку, подошёл к двери, неторопливо открыл её.

На пороге стояла Мариэтта Вейл. В чёрном платье, с глазами, словно вырезанными из белой бумаги, и чёрными, как сама ночь, кругами под глазами. Она не промокла под дождём, хотя на улице моросило, и её платье было сухим, что показалось Эдварду странным. В руках она держала ветку бузины, и от неё исходил слабый, горьковатый запах.

— Вы получили письмо? — спросила она тихо. Голос её звучал так, будто доносился издалека, из-за моря.

— Получил.

— Тогда будьте осторожны, дядюшка Эдвард. — её губы дрогнули в подобии улыбки, но глаза оставались серьёзными, почти скорбными. — Не всех приглашают в суд в качестве присяжных. Возможно, некоторых даже в качестве обвиняемых. Да свершится суд божий…

Она положила ветку бузины на порог, повернулась и пошла прочь, растворяясь в тумане быстрее, чем Эдвард успел опомниться. Он постоял на пороге, вглядываясь в белёсую мглу, но не увидел ничего, кроме размытых силуэтов домов. Поднял ветку — она была свежей, словно только что срезана и ягоды бузины блестели как бриллианты. Закрыв дверь, он вернулся к стойке, допил ром и долго сидел в темноте, прислушиваясь к тому, как ветер гудит в печной трубе, и думал о словах Мариэтты. Ветку он поставил в стакан с водой на стойке — на всякий случай. И вспомнил одну почти забытую историю.

Один маленький мальчик раз простудился; где он промочил себе ноги — никто и понять не мог: погода стояла совсем сухая. Мать раздела его, уложила в постель и велела принести чайник, чтобы заварить бузинного чая — отличное лекарство на такой случай! В это самое время в комнату вошёл славный, весёлый старичок, живший в верхнем этаже того же дома. Он был совсем одинок, не было у него ни жены, ни деток, а он так любил детей, умел рассказывать им такие чудесные сказки и истории, что просто чудо.

Старичок поинтересовался здоровьем мальчика и пообещал рассказать новую сказку. Удивительное дело, пока они разговаривали из чайника показались побеги бузины, вскоре они зацвели, ветви тянулись к самой постели и раздвигали занавески. Как славно цвела и благоухала бузина! Из зелени её выглядывало ласковое лицо старушки, одетой в какое-то удивительное платье, зелёное, как листья бузины, и всё усеянное белыми цветочками. Сразу даже не разобрать было — платье ли это, или просто зелень и живые цветочки бузины.

Бузинная матушка, а это была именно она, хотя многие называли её Дриадой, взяла мальчика на руки. Ветви бузины, покрытые цветами, вдруг сдвинулись, и мальчик со старушкой очутились словно в густой беседке, которая понеслась с ними по воздуху. Вот было хорошо! Бузинная матушка превратилась в маленькую прелестную девочку, но платьице на ней осталось то же — зелёное, всё усеянное белыми цветочками. На груди девочки красовался живой бузинный цветочек, на светло-русых кудрях — целый венок из тех же цветов. Глаза у неё были большие, голубые. Ах, она была такая хорошенькая, что просто загляденье! Мальчик поцеловался с девочкой, и оба стали одного возраста, одних мыслей и чувств.

Потом они отправились на аллею из старых лип и стали там устраивать себе маленький садик. Девочка вынула из своего венка один бузинный цветочек и посадила его в землю; он пустил корни и ростки и скоро вырос большой куст бузины, точь-в-точь как у старичков, когда они были ещё детьми. Мальчик с девочкой взялись за руки и тоже пошли гулять, но отправились не на Круглую башню и не в Фредериксбергский сад; нет, девочка крепко обняла мальчика, поднялась с ним на воздух, и они полетели над Данией. Весна сменялась летом, лето — осенью и осень — зимой; тысячи картин отражались в глазах и запечатлевались в сердце мальчика, а девочка всё приговаривала:

— Этого ты не забудешь никогда!

Так прошло много лет. Мальчик состарился и сидел со своей старушкой женой под цветущим кустом бузины. Они держались за руки и говорили о былых днях и о своей золотой свадьбе, точь-в-точь как их прадед и прабабушка. Голубоглазая девочка с бузинными цветочками в волосах и на груди сидела в ветвях бузины, кивала им головой и говорила: «Сегодня ваша золотая свадьба!» Потом она вынула из своего венка два цветочка, поцеловала их, и они заблестели сначала как серебряные, а потом как золотые. Когда же девочка возложила их на головы старичков, цветы превратились в короны, и муж с женой сидели под цветущим, благоухающим кустом, словно король с королевой.

И вот старик пересказал жене историю о Бузинной матушке, как сам слышал её в детстве, и обоим казалось, что в той истории было так много похожего на историю их собственной жизни. И как раз то, что было в ней похожего, больше всего и нравилось им.

— Да, так-то! — сказала девочка, сидевшая в зелени. — Кто зовёт меня Бузинной матушкой, кто Дриадой, а настоящее-то моё имя Воспоминание. Я сижу на дереве, которое всё растёт и растёт; я помню всё и умею рассказывать обо всём!

Весёлый старичок раскрыл блокнотик, который принёс с собой. И там мальчик увидел белый цветок бузины. Цветочек лежал такой свежий, точно его сейчас только вложили туда! Воспоминание дружески кивало, качаясь в ветвях бузины, выросшей из чайничка. Глаза их закрылись и… да тут и сказке конец!

Дядюшка Эдвард встряхнул головой. За окном уже было темно.

— Ну надо же! Чуть не заснул. — он встал и закрыл дверь на засов. Его бар был готов к завтрашнему судебному заседанию.

День суда

Солнце пробилось сквозь туман, освещая притихший приморский городок долгожданными, ещё робкими лучами, которые скользили по мокрым крышам, зажигая в каплях воды крошечные искры. Восход был прекрасен. Таким он бывает только осенью, когда воздух чист и прозрачен, а море, уставшее от летней суеты, лежит спокойно и безмятежно, словно огромное зеркало, в котором отражается небо. Он всегда чудесно выглядит, если нет облачности над водой. Тогда первые лучи падают прямо на гладь, и кажется, что море загорается изнутри золотым огнём. И всегда начинается с шёпота волн, цепляющихся за камни набережной. С лёгкого шороха гальки, которую море перекатывает с места на место, словно играя в какую-то свою, древнюю игру, понятную только ему одному. Небо, окрашенное в оттенки абрикоса и лаванды, отражалось в лужах на брусчатке после ночного дождя. Казалось, что по мостовой разлито второе небо, более яркое и подвижное, чем настоящее. Воздух пах солью, йодом и свежевыловленной рыбой. Привычный, родной запах, которым дышали здесь все с детства. Но сегодня к этим привычным ароматам примешивалось нечто иное. Нервное напряжение витало над узкими улочками, словно невидимый туман. Более плотный и тяжёлый, чем тот, что рассеялся на рассвете, оставив после себя лишь лёгкую дымку над морем.

Городок просыпался нехотя, словно не желая впускать в свой уютный, замкнутый мир что-то чуждое и грозное, что вторгалось в его размеренную жизнь без спроса. Старики, выглядывающие из-за плотных штор, которые они отдёргивали медленно, с опаской, будто боялись увидеть на пороге незваных гостей. Торговцы, расставляющие товар на рынке, но при этом то и дело поглядывающие в сторону бара. Дети, бегущие в школу, но то и дело останавливающиеся и прислушивающиеся к взрослым разговорам. Каждый во все глаза следил за небольшой улочкой, отходящей от площади в центре Юдкента к морю. Там, где ещё вчера звенели бокалы и звучали морские байки, где дядюшка Эдвард наливал ром и рассказывал истории о дальних плаваниях, сегодня должны были решить судьбу того, кто покушался на Первый Королевский Банк. Про это учреждение в Юдкенте знали лишь понаслышке, но которое внушало трепет одним своим названием, таким далёким и чужим, как столичная жизнь. Кто-то вспоминал, что лет двадцать назад в соседнем городке банк отсудил у вдовы дом, и она осталась на улице с тремя детьми. И никто не смог ей помочь, потому что закон был на стороне банка. Эта история передавалась из уст в уста, обрастая новыми подробностями, и теперь многие в Юдкенте пересказывали её шёпотом, оглядываясь.

Но первыми, как всегда по утрам, на промокший булыжник вышли рыбаки. Их грубые руки, лица, изрезанные ветрами и солёными брызгами, глаза, привыкшие вглядываться в даль, различая едва заметную полоску горизонта. Всё в них говорило о другой жизни, жизни на воде, где законы суши казались далёкими и не всегда понятными. Но даже они, обычно равнодушные к суете на суше, к сплетням и пересудам, которые кипели на рынке и в баре, сегодня переговаривались, кивая в сторону бара «У весла». Его вывеска, изображавшая, конечно же, весло — простое, деревянное, с потрескавшейся краской, — скрипела на ветру, будто предупреждая о чём-то. Будто пыталась что-то сказать тем, кто умеет слушать. Кто-то из рыбаков перекрестился, кто-то просто сплюнул через левое плечо. На всякий случай, от сглаза, от недоброго глаза. Арвид Соренсон, самый молчаливый из них, проходя мимо, даже не взглянул на бар — он шёл к своей лодке, готовясь к выходу в море, и его лицо было спокойно, как у человека, который знает, что сегодняшний день ничем не отличается от вчерашнего. Его больше волновало отсутствие в море рыбы. Но его жена Марта, которая пришла на рынок пораньше, чтобы занять лучшее место, задержалась у вывески, прислушиваясь к разговорам, и на её лице было написано то же самое любопытство, что и на лицах остальных.

У дверей уже толпились торговцы газетами. Самый шустрый из них, мальчишка в потрёпанной кепке, которая вечно сползала ему на глаза, надрывался, перекрикивая шум толпы:

— Свежий выпуск газеты «Бьенс Эвис»! Читайте о процессе века! Все подробности! Кто такой преступник? Откуда он взялся? Что ему грозит? Всё в нашем выпуске! Только сегодня! Экстренный номер! Не пропустите!

На первой полосе красовались два рисунка — надменные лица королевского судьи и прокурора, нарисованные чьей-то небрежной, но выразительной рукой, с подчёркнуто острыми носами и тяжёлыми взглядами. Заголовок, набранный самым крупным шрифтом, какой только нашёлся в типографии, словно кричал вслед за мальчишкой:

«Сегодня начинается суд над преступником!»

Ниже шёл подзаголовок, чуть помельче, но всё ещё бросающийся в глаза:

«Сенсационные подробности — только в нашей газете!»

Газету раскупали мгновенно, и мальчишка уже подумывал бежать в редакцию за новой пачкой. Но толпа всё прибывала, и ему приходилось отбиваться от покупателей локтями. К половине десятого утра толпа у «У весла» разрослась до неприличия. Небольшой зал бара, где всё и должно было происходить, не мог вместить всех желающих. Даже если бы их утрамбовали, как сельдь в бочку, места там было от силы на сотню человек, а желающих набралось едва ли не полгорода. Поэтому люди просто стояли на тротуаре и переговаривались, образуя живые коридоры, по которым изредка проходили запоздавшие зрители, прокладывая себе дорогу локтями и извинениями. Они ждали начала, прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся из бара. Вдруг как-то можно будет услышать или увидеть то, что будет происходить на суде, через открытые окна или щели в ставнях. Самые предприимчивые принесли с собой складные стулья и расположились прямо на мостовой, угощаясь пирожками с рыбой, которые проворно продавала фрау Киндгенс — она быстро смекнула, что на таком событии можно заработать, и с самого утра напекла целую гору, так что запах жареного теста разносился по всей улице.

Вскоре стали по одному приходить присяжные заседатели. Каждого провожали взглядами, шепотком. Иногда — одобрительным кивком. Иногда — настороженным молчанием. Имена присяжных уже были у всех на устах — их обсуждали на рынке, в кофейне, даже в церкви после воскресной службы. Вслед им неслись выкрики, которые должны были придать уверенности, поддержать в этот нелёгкий час:

— Держись, Гектор! Не подведи, старина!

— Не подведи, Лора! Читай внимательно, что подписываешь!

— Справедливости, Эдвард! Мы в тебя верим!

Сам дядюшка Эдвард, одетый в свой лучший жилет, тёмно-бордовый, с серебряной цепочкой от часов, которую он надевал только по самым торжественным случаям, шёл медленно, опираясь на трость из морёного дуба. Его лицо его было невозмутимо, хотя внутри всё кипело. Он заметил, что Мариэтта Вейл пришла раньше всех и стояла у входа, молча глядя на толпу своими светлыми, почти прозрачными глазами. Её чёрное платье, строгое и простое, выделялось среди пёстрой одежды горожан. Вокруг неё образовался круг, в который никто не решался ступить — не из страха, а из какого-то смутного почтения, которое она внушала всем, даже тем, кто не верил в её способности.

К самому началу в зал повалили репортёры. Целая стая, шумная, вооружённая блокнотами и карандашами, которые они точили на ходу. Чуть позже появились чинные горожане, имевшие разрешения на вход, выданные лично бургомистром. Эти пропуска, отпечатанные на плотной бумаге с гербом города, были заветной мечтой многих, и ходили слухи, что их получали либо по большому блату, либо за немалую мзду. А, возможно, и за обещание голосовать на следующих выборах так, как нужно бургомистру. Редактор Торкесон лично проследил, чтобы его лучшие корреспонденты заняли места в первом ряду, откуда было лучше всего видно и слышно, и сам уселся рядом, готовый руководить процессом на месте.

До начала заседания оставалось лишь несколько минут, когда на улочке показалась повозка с клеткой. Толпа молча расступилась, словно море перед ледоколом, и в этой тишине был слышен только скрип колёс да чьё-то тяжёлое дыхание. Судебные исполнители в мундирах, туго застёгнутых на все пуговицы, подхватив клетку с четырёх сторон, быстро занесли её внутрь, и дверь за ними захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Никто так и не смог увидеть лица преступника. В этот самый момент ветер, словно подчиняясь какому-то невидимому знаку, вырвал из рук мальчишки-продавца газету и унёс в море, и лист бумаги долго кружился над волнами, словно белая чайка, не решаясь опуститься на воду. Колокол на колокольне прозвучал как гром среди ясного неба — один удар, глухой, протяжный, заставивший многих вздрогнуть. Правда, звук из-за трещины на его боку был зловещим, каким-то надтреснутым, словно сама медь оплакивала что-то, чего ещё не случилось, но что уже нависло над городом. И сразу после этого удара наступила тишина — такая глубокая, такая полная, что слышно было, как где-то в порту скрипит канат, натягиваемый волной, и как где-то далеко, за холмами, перекликаются петухи, не понимающие, почему наступила такая странная, неестественная тишина.

Суд вот-вот начнётся. И никто в Юдкенте не знал, чем он закончится — но все чувствовали, что этот день станет тем рубежом, после которого их маленький, уютный городок уже никогда не будет прежним. Даже старый фонарь на углу Рыбной улицы, который сегодня должны были снять, внезапно загорелся ярче обычного, не смотря на день, словно хотел запомнить всё, что происходит, навсегда.

Обвинения прокурора

Зал суда в старом приморском городке напоминал растревоженный улей. Присутствующие перешёптывались, пытаясь разглядеть преступника, который находился в клетке, установленной в углу, там, куда почти не проникал свет из затянутых паутиной окон. Репортёры вытягивали шеи, вставали на цыпочки, перегибались через плечи впереди сидящих, пытаясь хоть что-то узнать о нём. Но в углу явно не хватало света, чтобы рассмотреть во всех подробностях кого-то совсем небольшого роста. Виднелось лишь смутное движение, едва уловимый шорох, иногда тихий вздох, похожий на шелест осенних листьев. Кто-то из публики предположил, что это ребёнок, кто-то, что карлик, а кто-то, что это вовсе не человек, а какое-то волшебное создание, явившееся из морской пены или из старой легенды.

Присяжные, наиболее достойные горожане Юдкента, были отобраны с таким тщанием, что споры о кандидатурах не утихали в городе до самого последнего дня. Они сидели не шелохнувшись, словно каменные изваяния. Их взгляды, тяжёлые, как якоря, упирались в решётку клетки, за которой угадывалось чьё-то присутствие. Ведь от их решения будет зависеть судьба подсудимого. Согласитесь, осознавать это очень ответственно! Дядюшка Эдвард чувствовал, как ладони вспотели, и он вытер их о свой лучший бордовый жилет незаметно, чтобы никто не увидел этого слабого жеста. Рядом с ним сидел учитель Оганс, который перебирал в уме какие-то юридические термины, вычитанные накануне из старых книг, и фонарщик Йорган, который, наоборот, старался ни о чём не думать, чтобы не сбиться и не сказать чего-нибудь лишнего. Гектор Браун, бывший солдат, сидел с каменным лицом, но его кулаки под столом были сжаты так, что побелели костяшки. Мариэтта Вейл, последней из списка присяжных, заняла своё место без единого звука, и её светлые глаза смотрели куда-то сквозь клетку, сквозь стены, сквозь сам город — туда, где, возможно, было что-то, незримое для остальных.

— Встать, суд идёт! — громко провозгласил судебный секретарь Франсуа Огюст, и голос его прозвенел под низкими потолками. Слова заставили вздрогнуть даже самых невозмутимых, даже тех, кто думал, что готов ко всему.

Все встали, заскрипели стулья, зашаркали ноги, и в зале наступила тишина — такая глубокая, такая полная, что слышно было, не только как скрипят половицы под ногами судьи, но и как где-то далеко, на кухне бара, капает вода из неплотно закрытого крана. Послышались шаги — медленные, размеренные, властные. В боковую дверь, которую специально расшили для этого случая, чтобы судья мог войти с достоинством, не задевая мантией косяки, вошёл высокий худой человек в чёрном одеянии. Мантия, сшитая из такой тяжёлой ткани, что она, казалось, давила на плечи, пригибала к земле. Узкое лицо скрывалось за круглыми очками в тонкой оправе, и стёкла их поблёскивали в скудном свете ламп, не позволяя разглядеть выражение глаз. Суровый взгляд из-под нахмуренных бровей, похожий на взгляд коршуна, высматривающего добычу, обежал зал, задержался на присяжных, оценивающе и холодно, скользнул по публике, отмечая каждого, и остановился на клетке, словно пытаясь пронзить решётку и разглядеть то, что скрывалось внутри. Тишина стояла такая, что муха, бившаяся в стекло окна, пытаясь вырваться на свободу, решила помолчать на всякий случай.

«Символично», — подумалось дядюшке Эдварду, и он поёжился, хотя в зале было душно. В этот момент судья, наконец, занял своё место. Высокое, с резной спинкой, кресло привезли из ратуши специально для этого случая. Скудья, взяв в руки деревянный молоток с тяжёлой рукоятью из морёного дуба, ударил им по столу. Звук получился коротким, резким, как выстрел из пистолета, и эхо его прокатилось под сводами, заставив многих вздрогнуть.

— Прошу садиться. Судебное заседание начинается! — продолжил секретарь, и его голос, уже осипший от напряжения, прозвучал чуть тише. — Слушается дело о нанесении ущерба Первому Королевскому Банку. Слово предоставляется стороне обвинения.

Прокурор Эскудо Арвидос встал. Его мантия цвета штормового фронта, тёмно-синяя, почти чёрная, с серебристым отливом, напоминающим пену на гребне волны, зашелестела, будто предупреждая о буре, которая вот-вот разразится. Он был высок, слегка полноват, с лицом, широким, острым и беспощадным, с глубокими складками у рта, которые придавали ему выражение вечной неудовлетворённости и презрения ко всему, что не укладывалось в рамки закона. Его предки столетиями служили королевскими прокурорами, стоя на защите закона, и он гордился этим. Так гордятся старым, проверенным оружием, которое не раз спасало жизнь в бою. Эскудо обвёл зал глазами, выдержал паузу — долгую, театральную, рассчитанную на то, чтобы каждый успел почувствовать тяжесть его присутствия. Все ждали его слов, затаив дыхание. А он знал: море не прощает слабости, а закон — тем более. И он не собирался проявлять ни слабости, ни снисхождения.

— Господа присяжные! — начал он, и его голос, низкий, вкрадчивый, словно скрип уключины, заставил вздрогнуть даже чаек за окнами, которые вдруг разом замолчали. — Сегодня мы судим страшного преступника. Мы судим преступление, прикрытое невинностью, как личиной, за которой скрывается самая настоящая, самая циничная корысть. Преступная корысть!

Он медленно прошёлся вдоль скамьи присяжных, касаясь пальцами перил, разделявших их и зал. Каждый его шаг отдавался эхом. Он как бы хотел показать всем — любой может оказаться преступником и попасть в клетку, любой, кто посмеет нарушить порядок, установленный Королевством. Его ботинки, начищенные до зеркального блеска так, что в них можно было смотреться, скользили по половицам бесшумно. Но каждый шаг ощущался как удар — глухой, тяжёлый, неотвратимый. Присяжные невольно выпрямили спины, словно школьники перед строгим учителем. И почему-то старались отвести взгляд.

— Вам знакомы эти сказки: «бедняжка», «не мог поступить иначе», «наш мир очень жесток»… — Он усмехнулся, и усмешка эта была холодной, как зимний ветер с моря. — Но сказки давайте оставим для детей, для долгих зимних вечеров у камина. Мы же с вами живём в мире, где за каждый глоток воздуха надо платить, где ничто не даётся даром, и даже самая маленькая милость имеет свою цену.

Он остановился, выдержав паузу, пока в тишине не заскрипели половицы под чьим-то неосторожным движением:

— Первый Королевский Банк передал женщине, матери преступника, некий предмет. Магическое семя, способное подарить дитя, дитя, которого она не могла иметь по законам природы. Но за чудо надо платить. Договор был ясен, подписан и скреплён королевской печатью: когда ребёнок вырастет, он будет отрабатывать долг. Так было, так есть и так будет.

Из складок мантии он извлёк бархатный мешочек, расшитый золотом и серебром, высыпал на ладонь высохшее семя с выжженной печатью — короной, обвитой колосьями пшеницы. Семя было маленьким, почти невесомым, бурым и сморщенным, но в руках прокурора оно казалось тяжёлым, как гиря, как всё бремя закона, которое он обрушит на голову подсудимой. Он поднёс его к свету, медленно поворачивая, чтобы все могли видеть эту безмолвную улику.

— Это не просто семя. Это контракт. — Он бросил семя на стол судьи. Оно зазвенело, как монета, упавшая на мрамор, и откатилось к краю, где его подхватил проворный секретарь. — Прошу приобщить вещественное доказательство к делу. И что же произошло далее? Побег в ночь своего рождения. Бегство от ответственности. А в это время Банк терпел убытки, исчисляемые сотнями золотых. Никак иначе мы не можем классифицировать это преступление. Это кража! Умышленное, преднамеренное преступление против собственности Первого Королевского Банка! Самое страшное преступление перед народом нашего Королевства, ибо кто крадёт у Банка, тот крадёт у всех нас!

В первом ряду зала всхлипнула старая женщина в чёрном платке, вышитом якорями, — мать преступницы. Её лицо, изъеденное морщинами, похожее на печёное яблоко, было мокро от слёз, и она кусала губы, чтобы не разрыдаться в голос, чтобы не навлечь на себя гнев судьи. Рядом с ней сидела молодая девушка, которая держала её за руку и сама едва сдерживала рыдания. Эскудо усмехнулся краем рта: он был уверен, что слабость всегда пахнет сыростью и гнилью, и он чувствовал этот запах за версту.

— Преступница утверждает, что не могла знать о долге. Что она невинна, как младенец. Но разве незнание закона освобождает от ответственности? — Он резко повернулся к углу, где была видна клетка, и его тень, длинная и чёрная, накрыла её, как волна накрывает утлую лодку, не оставляя надежды на спасение. — Вы, чьи сыновья тонут в штормах, чьи жёны плачут у пустых сетей, чьи дети ходят голодными в долгие зимы… Разве Банк списал вам хоть одну монету из-за «незнания»? Разве он простил хоть один долг ради жалости?

Один из присяжных, бородач со шрамом через глаз — Гектор Браун, бывший солдат, прошедший не одну кампанию, — сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его лицо стало серым, как прибрежный камень. Единственная дочь умерла от лихорадки три года назад, пока он отрабатывал долг за лодку, и ни Банк, ни кто-либо другой не пришли на помощь. Репортёры записывали речь прокурора, стараясь не пропустить ни слова, и карандаши их летали по бумаге, как чайки над водой в штормовой день. Торкесон сидел с довольным, почти торжествующим лицом: такой материал обеспечит тираж на месяц вперёд, а может, и на два.

— Преступница небольшого роста и немощна? Да. Но даже самая маленькая трещина в корпусе топит самый большой корабль. — Эскудо подошёл к решётке, наклонился так близко, что все замерли, ожидая, не случится ли чего, не дотянется ли он до клетки, не попытается ли заглянуть внутрь. — Знаете, почему Банк требует вернуть долг? Не из-за денег. Деньги это пыль. Из-за семени. Оно… Оно необходимо Банку. Оно символизирует законность нашего Королевства, незыблемость договоров, святость слова, данного однажды. Но преступнице плевать. Она хотела свободы. И она сбежала, не отдав долг, растоптав договор, надругавшись над доверием!

Из клетки послышался голос. Настолько тихий, настолько слабый, что никто не смог расслышать ни одного слова. Только шорох, только вздох, только какое-то невнятное движение. Но всем показалось, что в этом вздохе была такая боль, такое отчаяние, что у некоторых зрителей на глаза навернулись слёзы, а женщины в задних рядах зашептали молитвы.

— Что? — Эскудо засмеялся, и смех его был похож на скрежет камней, перетираемых приливом. — Преступница утверждает, что не знала. Что хотела просто жить. Просто дышать, просто видеть солнце, просто радоваться каждому новому дню. Но! Жизнь это долг, господа присяжные. Жизнь это обязательство, от которого нельзя отказаться. Я требую для преступницы самого сурового наказания, которое только предусмотрено законом!

Раздался тихий, сдерживаемый плач — то плакала не только мать, но и кто-то ещё в зале, кто-то из тех, кто узнал в этой истории свою собственную. Кто тоже когда-то надеялся на чудо и был обманут. Кто-то из женщин в задних рядах вытирал глаза краем платка, а мужчины хмурились и отводили взгляды, чтобы не показать слабости.

— Посмотрите! — Эскудо ударил кулаком правой руки по широкой ладони левой, и звук получился такой, будто треснула доска под ногами неосторожного моряка. — Даже теперь, даже в эту минуту, преступница совершает кражу! Она ворует ваше сострадание, ваши слёзы, ваши сердца! И, между прочим, это ещё не все обвинения в её адрес. Есть ещё судебное дело об обмане достопочтенных граждан нашего Королевства, о подлоге, о присвоении чужих имён! Все материалы я передам судье для приобщения к делу!

Но в зале уже шептались. Шум становился всё громче, нарастал, как волна перед штормом. Люди обсуждали речь прокурора и плач преступницы, и мнения разделились, как расходятся волны, ударившись о скалу. Кто-то говорил:

— Правильно, надо наказать! Нечего потакать преступникам!

— Да она же кроха, как она могла украсть? Это всё банковские крючки, они всегда так.

Споры перерастали в перебранку, голоса повышались.

— Правильно! Самого сурового наказания! — вдруг закричал грузный господин в дорогом костюме, сидящий в первом ряду и даже не удосужившийся снять свой котелок, несмотря на присутствие судьи. — Я требую самого сурового наказания! Пусть ответит за всё!

Шум стал ещё громче, переходя в нестройный гул, в котором уже трудно было разобрать отдельные слова. Судья застучал молотком по столу, но его не сразу услышали, молоток тонул в людском гуле.

— Тихо! Тихо! Тишина, иначе всех вас удалят из зала заседания! — судебный секретарь чуть не сорвал голос, стараясь перекричать присутствующих, и его лицо побагровело от натуги.

Эскудо Арвидос улыбался, украдкой вытирая лоб огромным белым платком, который он извлёк из рукава мантии. Он был рад. Его речь возымела нужное действие, зажгла искру, раздула пламя. Он чувствовал, как напряжение работает на него, как страх и гнев переливаются через край, как зал становится его союзником. Он даже позволил себе короткий взгляд в сторону представителя Банка, сидевшего в первом ряду, и подмигнул ему едва заметно.

— Голосуйте! — громко прошипел он в сторону присяжных, но так, чтобы услышали все, даже те, кто стоял за дверью. — Голосуйте, и пусть ваша совесть подскажет вам верное решение. Но помните. Море не забывает тех, кто не отдаёт долги. И закон тоже.

Судья встал со своего места, и его мантия тяжело упала складками. Сразу, мгновенно наступила тишина. Такая, что стало слышно, как муха снова бьётся в стекло. Люди вскочили, не дожидаясь команды.

— На сегодня судебное заседание окончено. — Молоток громко, раздельно ударил по столу, и эхо этого удара ещё долго звенело в ушах, не желая затихать.

Присяжные переглянулись, не проронив ни слова. Дядюшка Эдвард вздохнул с облегчением — таким глубоким, что, казалось, выдохнул весь воздух, который скопил за эти часы. Сегодня ему не пришлось выносить вердикт. Можно ещё одну ночь подумать, взвесить, вспомнить всё, что он слышал и видел. Но впереди было следующее заседание. И никто не знал, что оно принесёт.

Слово защите

Время текло медленно, словно тягучий мёд с деревянной булавы пасечника. Банк, отделения которого были во всех городках Королевства — от столичных кварталов до самых захолустных рыбацких посёлков, — возвышался над жизнью горожан, словно римский храм над площадью. Он диктовал правила, устанавливал проценты, решал, кому жить в достатке, а кому влачить нищенское существование. Его глава, господин Врат, человек, о котором ходили самые невероятные слухи, редко появлялся на людях, предпочитая тень тяжёлых занавесок своего кабинета, где, поговаривали, стены были обиты кожей, а на столе всегда лежала раскрытая бухгалтерская книга, в которой чёрным по белому была записана судьба каждого, кто хоть раз брал в долг. Но каждый житель Королевства, от знатного вельможи до последнего нищего, знал одно: против Первого Королевского Банка не пойдёшь. Это знали все, и это знание висело в воздухе, как тяжёлый, удушливый запах перед грозой, когда даже самые отчаянные рыбаки не решаются выйти в море.

Преступницу, о которой судачили на каждом углу, обвиняли в страшных вещах. В «подрыве финансовой стабильности» — формулировке, которая звучала так же грозно, как обвинение в государственной измене, — и в нежелании рассчитаться по долгам, которые, по словам обвинения, тянулись за ней с самого рождения. Банк заявил о «мошенничестве» в особо крупных размерах, утверждая, что деньги, взятые под залог магического семени, были присвоены и пущены на незаконные нужды. Свидетельства? Они лежали на столе судьи в аккуратных папках, перевязанных бечёвкой, — кипа бумаг, исписанных мелким, казённым почерком. Свидетели? Они молчали. И молчание их было красноречивее любых слов, ибо в этом молчании слышался страх — тот самый, который внушал Банк всем, кто когда-либо имел с ним дело. Люди отводили глаза, когда их спрашивали о семени, о договоре, о преступнице.

Мартин Вейл, немолодой защитник, чьи виски давно посеребрила седина, а глаза приобрели ту особую, пронзительную ясность много видевших и много переживших людей, знал цену таким делам. Он приехал из столицы, и в Юдкенте его почти никто не знал. Но имя его гремело в определённых кругах — среди тех, кто верил, что даже самый маленький человек имеет право на справедливость. Пару лет назад он проиграл схожий процесс против Первого Королевского Банка, и его клиент исчез — просто испарился, будто его и не было, растворился в столичной толпе, и никто никогда больше не слышал о нём ни слова. С тех пор Вейл искал похожие дела, рылся в пыльных архивах, перечитывал старые судебные протоколы, собирал доказательства по крупицам, но не всегда удавалось победить обвинение — слишком могущественен был противник. Участвуя в этом процессе, он верил — это шанс не только для него и его подзащитной, но и для Юдкента, для всех маленьких городков, разбросанных по побережью, где закон порой толкуют так, как выгодно сильным мира сего, где правда стоит ровно столько, сколько за неё готовы заплатить.

В зале суда воздух гудел от напряжения, как струна, которую натянули до предела и вот-вот отпустят. Представитель Первого Королевского Банка, так и не снявший с головы свой неизменный котелок даже в помещении, даже в присутствии судьи, сидел в первом ряду, откинувшись на спинку стула и сложив руки на животе. Он напоминал паука в центре паутины, терпеливо ожидающего, когда жертва запутается окончательно. Его лицо было непроницаемо, и только редкое, едва заметное движение пальцев выдавало, что он внимательно следит за каждым словом. Прокурор Эскудо, которого за глаза в Юдкенте прозвали Паскуда, вновь повторил все уже известные доводы, перечисляя их с той же уверенностью, с той же напористостью, что и в первый раз: «незаконное обогащение», «нарушение договора», «злостное уклонение от уплаты долга» и, конечно же, «мошенничество». Он говорил, и казалось, что его слова вколачиваются в головы присяжных, как гвозди, — тяжело, неотвратимо, намертво. Каждый раз, когда он произносил очередной пункт обвинения, он делал шаг вперёд, и его тень, длинная и чёрная, ложилась на скамью присяжных, заставляя их невольно сжиматься.

Когда слово предоставили защите, Вейл встал неторопливо, без той театральной резкости, которую позволял себе прокурор. Он поправил манжеты простым, привычным движением и вышел на середину зала. Туда, где его видели все, где его голос звучал бы одинаково громко и для судьи, и для присяжных, и для публики, теснившейся на задних рядах. Он не был красив — его лицо было изрезано морщинами, плечи слегка сутулились, — не был молод, но в его голосе была та особая сила, которой не купишь ни за какие деньги, которая рождается из убеждённости, из веры в то, что ты делаешь. Он не торопился, давая залу успокоиться, давая каждому слову обрести вес.

— Уважаемый суд! — звонкий голос Вейла заставил замолчать даже часы, которые до этого тикали с унылым, убаюкивающим постоянством, отмеряя секунды, минуты, часы этой долгой тяжбы. — Банк говорит о деньгах. Он говорит о процентах, о долгах, о нарушенных обязательствах. Но, мне кажется, это дело о чём-то большем. О чём-то, что нельзя измерить монетами и взвесить на аптекарских весах. О праве маленького голоса быть услышанным среди шума больших кошельков.

Он подошёл к стойке, за которой находились присяжные, и посмотрел каждому в глаза. Смотрел не бегло, не скользящим взглядом, а вдумчиво, с той серьёзностью, которая не оставляла сомнений: он видит в них не просто присяжных, выбранных по жребию, а живых людей, с их страхами, надеждами и сомнениями. Дядюшка Эдвард почувствовал, как этот взгляд проникает куда-то глубоко, туда, где живёт совесть, где не спрячешься за привычными отговорками и удобным равнодушием. Ему стало не по себе. Не от страха, а от странного чувства, будто его впервые за долгие годы спросили, кем он на самом деле является.

— Моя подзащитная не совершала ничего того, в чём её обвиняют! — продолжил Вейл, и голос его стал твёрже. — Разве может быть тот, кто только родился на этот свет, кто впервые открыл глаза и увидел солнце, быть в долгах по факту своего рождения? Разве может младенец, который ещё не умеет говорить, подписать контракт? Вся семья моей подзащитной — это одинокая женщина, которая всю жизнь работала не покладая рук. Её жизнь тяжела, тяжелее, чем вы можете себе представить, даже если попытаетесь. И получая в свои руки это маленькое, безобидное семечко, которое прокурор представил как неопровержимое доказательство преступления, она не могла знать о его происхождении или принадлежности. Ей сказали: «Это поможет тебе стать матерью». И она поверила, как поверил бы любой из вас на её месте. Тот, кто дал ей это семя, получил по этой сделке свои двенадцать монет. Разве не так, господин прокурор? Вы об этом знаете и промолчали!

Вейл погрозил пальцем в сторону нахмурившегося Эскудо, и в зале пронесся удивлённый шепоток. Кто-то ахнул, кто-то зашептался с соседом. Прокурор побагровел, но сдержался, только крепче сжал край стола.

— Так что моя подзащитная невиновна! Она не украла ни копейки, не обманула ни одного человека. Она просто жила. Маленькая, хрупкая, никому не мешая, занимая в этом мире не больше места, чем полевой цветок. Она помогала людям, чем могла. Она лечила травами, когда доктора разводили руками, утешала больных, когда надежда уже покидала их, находила добрые слова для тех, кто потерял последнюю опору в жизни.

Вейл достал из своей папки, лежащей на столе, толстую стопку писем — десятки писем, сложенных аккуратной стопкой, перевязанных простой бечёвкой. Он развязал её медленно, давая всем возможность увидеть, сколько же их, этих свидетельств человеческой благодарности, и письма рассыпались по столу судьи, покрыв его ровным слоем пожелтевшей бумаги. Благодарности от жителей Юдкента, от рыбаков, чьи жёны получили исцеление, от стариков, которым маленькая девочка приносила воду и хлеб, от детей, с которыми она играла, когда им было грустно. Судья заинтересованно стал быстро их листать, и выражение его лица изменилось — стало менее жёстким, более человеческим, в уголках глаз даже появилось что-то похожее на усталую доброту.

— Банк называет это мошенничеством? — Вейл повысил голос, и в нём зазвучала страсть, которую трудно было подделать. — Тогда что же такое правда? Если помощь ближнему, если сострадание, если жизнь, прожитая не для наживы, а для добра, если это мошенничество, то пусть тогда всё Королевство станет мошенниками!

Он повернулся к присяжным, указывая на представителя Первого Королевского Банка, который сидел, сцепив пальцы на животе, и смотрел в одну точку, не меняя выражения лица:

— Они хотят запугать вас, как запугали свидетелей, как запугали тех, кто мог бы сказать правду. Но разве справедливость измеряется страхом? Разве закон для того существует, чтобы сильные давили слабых?

— Я не боюсь. — раздался тихий голос из клетки. На этот раз слова были слышны отчётливо, и они прозвучали так ясно, так звонко, что многие вздрогнули, а у кого-то на глаза навернулись слёзы. Голос принадлежал маленькой девочке или женщине. Но в нём была такая сила, такая непоколебимая уверенность, что она перекрыла все шепотки, все сомнения, весь шум, который до этого наполнял зал. Это был голос человека, который не знает, что такое ложь, и потому говорит правду так, как никто другой.

Присяжные переглянулись. В зале все присутствующие зашептались, зашумели, но теперь в этом шуме было нечто иное — не агрессия, не слепая ярость, которую разжигал прокурор, а раздумье, сомнение, мучительное и честное. Люди смотрели на клетку, на стопку писем на столе судьи, на побледневшего представителя Банка, и каждый решал для себя что-то очень важное.

— Тишина в зале суда! — закричал судебный секретарь, но на этот раз его голос прозвучал не так уверенно, и он сам, кажется, не был до конца убеждён, что тишина действительно нужна.

Судья поднял голову от писем и обвёл зал долгим, медленным взглядом. Казалось, он взвешивает что-то — не только факты, изложенные в документах, не только слова обвинения и защиты, но и то, что стоит за этими фактами, ту правду, которую не всегда можно выразить словами. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах, за стёклами круглых очков, мелькнуло что-то, чего никто не ожидал увидеть у королевского судьи: сомнение. Наконец он решил на этом прекратить прения сторон.

— На сегодня судебное заседание завершено! — Судья ударил молотком по столу, и звук этот прозвучал не как приговор, а как отсрочка, как подаренная ночь на размышление. Все присутствующие потянулись к выходу, переговариваясь между собой, и сразу же поднялся невероятный шум, в котором смешались голоса, скрип отодвигаемых стульев, шаги, скрип дверей.

— Не может преступница быть виноватой! Не может! Она же помогала людям!

— Да за такое мало в тюрьму сажать! Она должна ответить по всей строгости!

— Надо поспешить на рынок возле порта. А то всю рыбу раскупят, пока мы тут рассуждаем…

— Вы слышали? У старой карги, что живёт в последнем доме Портового переулка, сегодня опять корова убежала… И кого теперь винить?

— Ох, не к добру всё это, не к добру… Чует моё сердце, быть беде.

Присяжные выходили последними. Дядюшка Эдвард, опираясь на трость, шёл медленно, обдумывая всё, что услышал. Он вспомнил, как ещё недавно спорили репортёры о правде и сенсациях, и подумал, что иногда правда оказывается куда проще и ближе, чем кажется. Выходя на крыльцо, он обернулся и увидел, как защитник Вейл склонился над клеткой, шепча что-то маленькой узнице. А на столе судьи всё ещё лежали письма — десятки писем, которые говорили громче любых обвинений.

Суд и рыба

Утро, как всегда, начиналось с крика чаек и запаха соли — того самого, въевшегося в кожу, в одежду, в каждый угол дома, запаха, который не выветривается никогда. Рыбак Арвид Соренсон вышел из дома ещё затемно, когда на востоке только начинало светлеть, а звёзды ещё мерцали над морем холодными, далёкими огоньками. Он не стал будить Марту — она и так встанет рано, чтобы управиться по дому, — накинул старый, залатанный бушлат, сунул ноги в тяжёлые рыбацкие башмаки и вышел во двор. Его лодка, потрёпанная ветрами и штормами, с почти облезшей краской на бортах небольшими островками синего и зелёного, но всё ещё надёжная, качалась у пирса. Кольцо, ржавое и кривое, к которому была привязана лодка, помнило ещё его отца. Он не смотрел на площадь, где уже начали собираться горожане — сегодня должно было состояться очередное заседание суда над страшной преступницей, чьи злодеяния, по слухам, потрясли тихий городок. Арвиду было не до сплетен. Море ждало. Море не терпит опозданий и не ждёт, пока улягутся страсти на суше. Тем более, рыбы стало мало. Уловы сократились. Но сегодня придётся побыть на рынке за прилавком.

Он отчалил, когда первые лучи солнца начали золотить верхушки волн, превращая их в расплавленное золото, и лодка легко скользнула по воде, повинуясь привычному движению вёсел. Вёсла скрипели в уключинах, ритмично, как сердце, и этот скрип был для Арвида самой лучшей музыкой. Даже лучше любой, что играли в баре «У весла». Сеть, потрёпанная, но крепкая, латаная-перелатаная его же грубыми пальцами, лежала свёртком у ног, как верный пёс, готовый в любую минуту ринуться в воду. Арвид знал: сегодняшний улов прокормит Марту, его жену, и детей, оплатит лекарства для младшей дочери, которая уже третью неделю кашляла по ночам, и этот сухой, надрывный кашель разрывал ему сердце. Остальное — не его дело. Суд, присяжные, прокуроры, банки — всё это было где-то далеко, в мире, где люди тратят время на пустые разговоры и ссоры из-за того, что нельзя съесть, нельзя продать, нельзя починить своими руками. Главное, чтобы улов был. А что будет с какой-то там преступницей — пусть решают те, кому больше делать нечего.

На рынке толпились люди больше обычного, намного больше, но почему-то не у прилавков. Все обсуждали суд, и голоса звучали возбуждённо, почти истерично, как перед большой бурей, когда море начинает выть и рыба уходит на глубину:

— Повесят! — шипела старуха у лавки с пряностями, и её чёрные глаза сверкали из-под тёмного платка, как угли. — Не может быть иначе! Против Банка не пойдёшь, все знают!

— Слишком мягко! — ворчал кузнец, поглаживая бороду, словно готовясь к удару, и его мощные руки, покрытые въевшейся копотью, казалось, сами собой сжимались в кулаки. — Таких надо не вешать, а топить в море, чтобы другим неповадно было!

Перед выходом в море рыбак принёс ящик с остатками рыбы на продажу к своему прилавку. Пока Марта не пришла Арвид молча взвешивал палтуса, ловко переворачивая рыбину на весах, и его пальцы, грубые, в мозолях и старых шрамах, двигались быстро и уверенно. Его клиенты, повара да старые моряки, которые уже не выходили в море, но всё ещё помнили его запах и его нрав, покупали рыбу без слов, кивая в благодарность. Они понимали — вопросы здесь лишние. Море не терпит пустых разговоров, и рыбацкая удача не любит тех, кто вмешивается в чужие дела. Один из них, дряхлый старик с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем береговая линия, взял рыбу, помолчал и сказал только:

— Держись, Арвид. Море оно своё покажет. Наловишь рыбы, да! — и ушёл, опираясь на палку.

К полудню, когда солнце жгло спину, а тени стали короткими, как рыбьи хвосты, к лотку подошёл фонарщик Йорган. Он был явно навеселе, хотя до вечера было ещё далеко, и его глаза блестели тем особенным, маслянистым блеском, который появляется после третьей кружки. От него пахло пивом и чем-то ещё — то ли ромом, то ли просто возбуждением, которое кружило голову сильнее любого напитка.

— Слыхал? — выпалил он, едва переводя дух. — Инверт Оганс кричал прямо в зале суда, что преступница невиновна! Среди бела дня! При всех! А этот, Паскуда, аж позеленел! Говорят, судья задумался, письма какие-то читал, благодарности от наших!

Старый забулдыга задыхался от возбуждения и явного желания выпить за здоровье учителя, ведь в баре сейчас дядюшка Эдвард не наливал свой крепкий ром по кружкам. В баре как раз проходили судебные заседания, и обычных посетителей туда не пускали.

Арвид, не поднимая глаз, протянул фонарщику свёрток с камбалой, даже не взвесив — на глаз, по-свойски:

— Твоя жена заказывала. Извини, не свежая, третьего дня утром поймал.

Йоргана смутило молчание рыбака и его нежелание поддержать разговор, поделиться хоть каплей того жара, который кипел в городе. Он взял рыбу, помялся, что-то хотел сказать, но только махнул рукой и ушёл, бормоча о «чёрствых сердцах рыбаков, которым нет дела до правды». Его фигура быстро растворилась в толпе, и Арвид снова остался один со своим палтусом, весами и мыслями, которые не выскажешь словами.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, Арвид чинил сети у себя во дворе, растянув их между двумя столбами, которые когда-то поставил ещё его отец. Пальцы его привычно перебирали ячеи, затягивали узлы, распутывали спутавшиеся нити. Ветер принёс с запада тучи — тяжёлые, сизые, с багровой подкладкой, которая горела как зарево далёкого пожара. Они предвещали шторм на следующий день, и барометр, висевший в доме на гвозде у двери, упал так низко, как не падал уже давно — с тех пор, как два года назад зимний ураган сломал мачты на трёх лодках. Марта, вынося кувшин с молоком, остановилась, посмотрела на тучи, потом на мужа и сказала тихо:

— Приговор будет оглашён через два дня. Я слышала на рынке.

Он кивнул, не поднимая головы, продолжая проверять узлы, и его пальцы, грубые, в мозолях, двигались быстро и уверенно, словно сами по себе. Его мысли были о другом — барометр упал, шторм на подходе. Нужно успеть выйти в море до бури, проверить сети, которые он поставил утром, вытащить ловушки, что оставил у скалистого мыса. А суд? Суд сам собой рассудится, как рассудится шторм, как рассудится прилив. Море старше любого судьи и любого банка.

В тот же вечер доктор Геррит Рютте, оставшись один в своей приёмной, где пахло лекарствами, старыми книгами и ещё чем-то неуловимым подошёл к микроскопу, стоявшему на столе у окна. Он часто рассматривал в него всё подряд — капли дождя, кусочки мха, чешую рыб, приносимую с рынка, крылья бабочек, залетавших в дом. Это было его утешение, его способ понять мир, который на поверхности казался таким простым, а под стеклом оказывался невообразимо сложным. Сегодня он взял каплю воды из лужи, что набралась после вчерашнего дождя у его порога, и поместил под линзу, настроил свет, припал к окуляру. В капле кипела жизнь: тысячи крошечных существ, невидимых простым глазом, толкались, хватали друг друга, откусывали конечности, теснились в этом крошечном, замкнутом мире, словно на базарной площади в час пик, когда все кричат, торгуются, спорят, не слыша друг друга. Рютте долго смотрел, не отрываясь, потом вздохнул и прошептал в пустоту:

— Точь-в-точь наш Юдкент. Та же суета, те же споры, та же борьба за место под солнцем.

Он отодвинул микроскоп, налил себе чаю из заваренного с утра чайника, присел к окну и долго сидел, глядя на море, которое уже темнело, сливаясь с горизонтом. Волны накатывали на берег с глухим, ровным шумом, и этот шум успокаивал, обещал, что где-то есть вещи, не подверженные людским страстям.

— А может? — сказал он себе под нос, — и вся наша жизнь всего лишь капля в чьём-то огромном микроскопе? И кто-то смотрит сейчас на нас, на наш Юдкент, на этот суд, на эти споры и качает головой? И, может быть, тому, кто смотрит, тоже кажется, что мы мельтешим, кусаем друг друга, и он думает, а нельзя ли их как-нибудь умиротворить? Эта мысль не испугала его, а, напротив, успокоила, как всегда успокаивала мысль о том, что он не один в этом мире, даже если его никто не видит. Он решил, что завтра же с утра пойдёт в бар «У весла» и понаблюдает за людьми уже без микроскопа, просто так, для души. А может быть, и с микроскопом — вдруг кто-то из соседей захочет посмотреть на каплю воды и увидеть в ней свой собственный город?

На следующее утро Арвид, которому было не до микроскопов и не до философии, ещё до рассвета вёслами рассекал свинцовую гладь, которая была тяжелее, чем накануне, и пахла грозой. Волны били в борт, небо хмурилось, затянутое плотной пеленой, но он гнал лодку в открытое море — туда, где глубина, где рыба не боится грозы, а уходит на глубину, и там её нужно ловить особым способом, который знают только старые рыбаки. Он работал молча, только вёсла скрипели в уключинах да ветер свистел в ушах, и этот свист был для него понятнее любых человеческих слов. А судьба преступницы? Пусть о ней думают те, у кого есть на это время. Его мир был здесь — между небом и водой, где ветер выдувает свою песнь в верхушках волн, где нет места ни судьям, ни прокурорам, ни банкам, ни тем, кто считает, что жизнь можно измерить монетами. Здесь был только он, его лодка, его сеть и море, которое кормило его отца, его деда и, надеялся Арвид, его детей.

Вернувшись домой с рыбного рынка, куда он отнёс свой скромный улов, а люди обсуждали судебные новости, он узнал, что суд решили перенести ещё на один день. Видимо, судье нужно время, чтобы разобраться в этом деле, говорили люди, и голоса их звучали то возбуждённо, то тревожно, то почти испуганно. Марта, разогревая суп и помешивая его деревянной ложкой, спросила, не глядя на мужа:

— Тебе всё равно, да?

Арвид взглянул на дочерей, спящих у печи на старой овчине, — младшая дышала ровно, кашель сегодня не мучил её, и это было главное, важнее любых судов, — и потупился, чувствуя, как слова застревают в горле:

— Сегодня я ловил палтуса. Его лучше покупают. Хватит на лекарства.

Он не добавил, что в шторм, когда волны вздымались выше борта, он видел, как стая дельфинов вынырнула из воды и повела его лодку мимо опасных подводных рифов, которые в такую погоду не видны, но ощущаются по бурунам. Он не добавил, что море в гневе красивее, чем любая людская ярость, и что оно учит терпению — тому самому, которого так не хватает тем, кто спорит на рыночной площади о правде и справедливости. Юдкент сейчас бурлил, обсуждая суд, приговор, вину и невиновность, а Арвид — ловил рыбу и возвращался. Так было. Так и будет. Пока есть море, есть рыба, есть лодка, есть руки, чтобы грести, — всё остальное не имеет значения.

На рассвете, когда праздные горожане вновь собирались на площади обсудить новости, которых становилось всё больше, а ясности — всё меньше, рыбак снова вышел в море. Туда, где волны стирают любые крики, а горизонт бесконечен, где нет места чужим грехам, чужим долгам, чужим спорам. Только рыба, сети и ветер, который помнит всё, но ничего не прощает, потому что прощение — это дело людей, а ветер просто дует, куда ему велит небо. И когда лодка Арвида скрылась за полосой прибоя, никто из стоявших на площади этого не заметил. У всех были совсем другие заботы.

Приговор

Жители были взбудоражены событием, которое ещё долго будут вспоминать старожилы, передавая эту историю из уст в уста долгими зимними вечерами. В здании суда, в том самом баре «У весла», где ещё недавно звенели кружки и звучали морские байки, проходило слушание дела необычной подсудимой. Сегодня должен был быть вынесен приговор — последний, окончательный, не подлежащий обжалованию, если только сам судья не усмотрит оснований для пересмотра всего дела. А судья, как заметили все, был человеком суровым, но справедливым, и за время процесса ни разу не позволил себе ни поспешности, ни излишней строгости.

Обвинение, которое представлял Эскудо Арвидос, утверждало, что преступница виновна в мошенничестве и прочих тяжких преступлениях против жителей городка. Прокурор говорил громко, напористо, и его голос гремел под сводами, заставляя многих вздрагивать. Однако защита настаивала на другом: обвиняемая попала в ловушку злоумышленников, использовавших её доверчивость и беззащитность ради собственной выгоды. Адвокат Вейл говорил долго, страстно, и слова его падали в тишину, как капли воды в пересохший колодец, который давно уже не видел дождя. Он говорил о правде, о сострадании, о том, что закон должен защищать слабых, а не служить орудием для сильных.

Судья внимательно выслушал обе стороны, не перебивая, не задавая вопросов, и только его глаза, поблёскивавшие за круглыми стёклами очков, выдавали напряжённую работу мысли. Во время выступления прокурора публика бурлила от возмущения и негодования, когда обвинение перечисляло доказательства вины. Шепотки перерастали в возгласы, возгласы — в гул. Кто-то даже пытался прорваться вперёд, но судебные приставы вовремя останавливали самых ретивых. Речь защитника всё перевернула с ног на голову. И присутствующие разделились на два лагеря: одни кричали «виновна!», другие — «невиновна!». Их голоса сливались в единый, нестройный хор, в котором трудно было разобрать, кто же прав. А господа присяжные явно сидели с лицами, говорящими о полном непонимании — какой же вердикт им выносить? Дядюшка Эдвард чувствовал, как тяжесть этого выбора давит на плечи сильнее, чем когда-то в молодости давил мешок с ямайским ромом, который он таскал по сходням корабля в порту. Рядом с ним учитель Оганс что-то шептал, перебирая в уме доводы защиты и обвинения, а фонарщик Йорган, напротив, сидел с совершенно отсутствующим видом, словно старался не слышать ни одного слова, чтобы не сбиться.

Тем временем судебное заседание подошло к завершению. Присяжные удалились для вынесения вердикта в отдельную комнату — ею стала бывшая кладовка бара, где пахло солодом, сыростью и чем-то ещё, очень старым, въевшимся в стены за многие десятилетия. Дверь за ними закрылась, и в зале воцарилась та особенная, напряжённая тишина, которая бывает только перед бурей. Судебный секретарь Франсуа Огюст объявил перерыв и устало опустился на свой стул, вытирая вспотевший лоб огромным платком. Уходя из зала, судья услышал, как публика стала бурно выражать своё мнение, и на его лице мелькнуло что-то похожее на усталость — не столько физическую, сколько душевную, от долгого напряжения и тяжести принятого решения.

— Я убеждён, что долги Первому Королевскому Банку будут погашены! — громогласно выговаривал господин с первого ряда в котелке, глядя на адвоката с ненавистью, и его пальцы, унизанные перстнями, нервно барабанили по подлокотнику кресла.

— Какой мерзавец… — прошипел кто-то из задних рядов, но голос сразу утонул в общем шуме.

— Бедняжка… Как она там, в клетке? — вздыхали женщины, вытирая глаза.

— Вы не поверите, у меня опять убежала корова! — сообщала кому-то вдова Доорн, но и её новость потерялась в общем гуле.

В комнате для присяжных время тянулось медленно, тягуче, как смола. Дядюшка Эдвард сидел, уставившись в одну точку на стене, и думал о том, что видел и слышал за эти дни. Гектор Браун, бывший солдат, ходил из угла в угол, сжимая кулаки. Лора Дейн, владелица книжной лавки, перечитывала какие-то заметки, сделанные на клочке бумаги. Мариэтта Вейл сидела неподвижно, опустив глаза, и только её губы чуть заметно шевелились, словно она шептала что-то, известное только ей одной. Инверт Оганс, учитель, в конце концов не выдержал и заговорил первым, тихо, но твёрдо. И слово за словом, спор за спором, присяжные начали склоняться к одному решению.

Лишь через два часа — два томительных часа, показавшихся вечностью, — секретарь получил сообщение о том, что вердикт присяжных готов. Судебное заседание возобновилось. Правда, для этого пришлось наводить порядок полицмейстеру, который до этого мирно дремал в углу, прислонившись спиной к стене. Давненько такого не случалось в Юдкенте, чтобы полицмейстеру приходилось унимать разбушевавшуюся публику. Он ходил между рядами, строго поглядывая на самых громких, и постепенно шум начал стихать.

Дядюшка Эдвард откашлялся и, прищурившись, стал читать слегка подрагивающий в его руках листок. Бумага шуршала, и слова прыгали перед глазами, но он справился, сконцентрировавшись на каждой букве, на каждом слове. Тишина в зале стала такой глубокой, что, казалось, даже муха перестала биться в стекло.

— Мы, коллегия присяжных заседателей, назначенных таковыми приказом Королевского Суда, признаём, что подсудимая… — голос предательски дрогнул, и старый бармен замолчал, сглотнув комок, который стоял в горле. В зале стояла тишина. Лишь опять была слышна только бившаяся в стекло окна муха. Та же самая или другая, но она билась с тем же упорством, тем же отчаянным стремлением к свободе. — Мы считаем, что подсудимая не виновна!

Зал взорвался криками. Кто-то аплодировал, кто-то свистел, кто-то плакал, не скрывая слёз. Женщины обнимались, мужчины хлопали друг друга по плечам. Судье пришлось долго стучать молотком по столу, призывая к порядку, но молоток его тонул в шуме, как камень, брошенный в бушующее море. А судебный секретарь сорвал голос, пытаясь перекричать толпу, и в конце концов только махнул рукой, сдаваясь. Наконец, когда эмоции немного улеглись, стало тихо — тихо настолько, что слышно было, как где-то далеко, над морем, кричат чайки, и как в порту скрипят канаты, натягиваемые приливом.

После долгих размышлений — или, может быть, просто давая залу время успокоиться — судья приступил к оглашению своего решения. Он медленно снял очки, протёр их мягкой тряпицей, которую достал из кармана мантии, надел снова и взял в руки лист с приговором, исписанный убористым, каллиграфическим почерком секретаря. В зале явно витало напряжение, и каждый, казалось, затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово. Голос читавшего приговор звучал твёрдо и уверенно, без тени сомнения, и в этом голосе слышалась не просто формальность, а глубокое осознание ответственности:

— Королевский Суд постановляет признать обвиняемую невиновной! Однако, соблюдая законы Королевства, Суд выносит решение о наложении штрафных санкций в размере 120 монет на истца за то, что не предоставил полной информации о лицах, совершивших сделку, и утаил это от Суда. Свидетель, состоящая в родстве с обвиняемой и являющаяся её матерью, приговаривается к штрафу в 20 монет за то, что не привела доказательств по этой сделке и лицах, с которыми были совершены товарно-денежные отношения. Полицмейстеру провести расследование и привлечь к ответственности лиц, которые от имени Первого Королевского Банка вступают в торговые отношения без подтверждающей лицензии. Взыскать в пользу свидетеля сумму в 12 монет с лица, заключившего договор от её имени с истцом. Обвиняемую освободить в зале суда немедленно!

Публика сначала замерла в изумлении, переваривая услышанное, а потом разразилась громкими аплодисментами, криками одобрения и негодования — всего было в этом гуле. Даже сотрудники правоохранительных органов, привыкшие к сухой рутине, одобрительно переглянулись между собой — такого поворота не ожидал никто, даже самые опытные из них. Оправдательный приговор судьи вызвал настоящую эйфорию у горожан. Но тех, кто этого не одобрял, тоже хватало: представитель Банка в котелке сидел белый как полотно, его пальцы, унизанные перстнями, вцепились в подлокотники кресла, а лицо застыло в маске ледяного гнева. Прокурор Эскудо, стиснув зубы так, что на скулах заходили желваки, быстро покинул зал, даже не взглянув на присяжных, и дверь за ним захлопнулась с глухим, злым стуком.

— Девочка моя, Дюймовочка, ты свободна! — мать обвиняемой, сидевшая сегодня в самом конце зала на неудобной деревянной скамье, громко вскрикнула, перекрывая шум публики, и её голос был полон такой радости, такой освобождённой, долгожданной боли, что у многих навернулись слёзы, а женщины в первых рядах зааплодировали ей, не стесняясь.

А полицмейстер ещё долго возился с замком клетки — замок был старый, заржавевший, с секретом, и никак не поддавался, словно не хотел выпускать свою узницу. Он пыхтел, крутил ключ, ругался шёпотом, но замок не поддавался. Кто-то из зрителей уже начал волноваться, не случится ли чего, не передумают ли, но наконец щёлкнуло громко, отчётливо, и дверца отворилась. Из клетки, из неосвещённого угла, вышла маленькая фигурка, ростом не больше ладони, в простом белом платьице, с золотистыми волосами, рассыпавшимися по плечам. Она оглядела зал светлыми, чистыми глазами, в которых не было ни злобы, ни обиды — только удивление и тихая радость, — поклонилась судье, поклонилась присяжным, задержав взгляд на каждом, и вышла на свободу, в солнечный свет, который хлынул в распахнутую дверь, под крики чаек и громкие, несмолкающие аплодисменты.

И в тот же миг старый фонарь на углу Рыбной улицы, который должен был снять ещё три дня назад, но фонарщик Йорган почему-то замешкался, вдруг вспыхнул ярче обычного, так ярко, что его свет был виден даже с моря. А колокол на колокольне, тот самый, треснувший, вдруг сам собой качнулся и издал один чистый, звонкий звук — такой, какого от него не слышали уже много лет. И все, кто был в этот миг в Юдкенте, поняли: что-то закончилось, и что-то началось. И городок, затаивший дыхание, выдохнул.

Эпилог

Так закончилась эта странная судебная драма, оставив после себя много вопросов и рассуждений. А маленькая героиня отправилась домой, наконец-то свободная и защищённая законом. Её мать, старая женщина в чёрном платке, обняла её, и они вместе пошли по мостовой, мимо толпы, мимо репортёров, которые наперебой предлагали интервью, мимо торговцев, зазывавших свежую рыбу. Они шли, и никто не смел их остановить.

История жизни настоящей живой сказочной героини ещё долго будоражила жителей маленького приморского города Юдкент. Крошечная девушка, ростом всего лишь чуть больше ладони, появилась однажды утром среди прибрежной травы, как цветок, распустившийся на рассвете. Жители городка восприняли её по-разному: одни восхищались и относились бережно, другие же увидели в маленькой девочке возможность наживы и власти. Но теперь справедливость восторжествовала, и даже самые ярые скептики вынуждены были признать, что не всё в этом мире измеряется монетами.

Говорят, что в ту ночь, когда был оглашён приговор, старый фонарщик Йорган Вонс видел, как тень, что бродила по улицам перед началом процесса, вдруг остановилась у порога бара «У весла», поклонилась — низко, почтительно — и растаяла в утреннем тумане, словно исполнив своё предназначение. И с тех пор её больше никто не видел, хотя некоторые утверждали, что в сумерках она иногда появляется на том же месте, но теперь уже не пугает, а охраняет покой городка.

А у дома, где поселилась Дюймовочка, на следующее утро зацвела бузина — хотя время для неё ещё не пришло, и осень уже вступила в свои права. Старухи, поглядывая на белые гроздья, крестились и шептали, что сама Бузинная матушка благословила этот дом, сплетая в своих ветвях память о пережитом и надежду на будущее. Ветви её шелестели на ветру, и в этом шелесте слышались имена Дюймовочки, и её матери, и судьи, и даже прокурора — все они стали частью одной истории, которую Бузинная матушка запомнила навсегда.

По ночам горожанам снились сны, в которых у одних были тени прошлого, у других — залы суда, где решалась судьба невинности, а у третьих, как у старого рыбака Арвида, были сны про море. Они выходили в море и знали, что главное счастье — не в волшебстве, а в том, чтобы твоя сеть приносила улов, а дом был полон. Арвид так и не прочёл ни одной газеты о процессе, но однажды его дочь, та самая, что кашляла по ночам, принесла ему цветок бузины и сказала, что её нашла маленькая девочка в лесу. Арвид взял цветок, понюхал и усмехнулся: в мире всё же есть что-то, кроме рыбы и ветра.

А те три истории, что ходили по Юдкенту в те дни, — о старом фонаре, который помнит всё, о воротничке, что поплатился за хвастовство, и о капле воды, в которой отразилась вся людская суета, — тоже не забылись. Фонарь на углу Рыбной улицы горожане почистили и поставили ему новое стекло, и теперь он горит ярче прежнего. Газета «Бьенс Эвис» в память о наставлении редактора поместила на первой странице скромный рисунок — воротничок, превратившийся в лист бумаги, и подпись: «Не ищи сенсации, ищи правду». А доктор Рютте заказал себе новый микроскоп и каждую неделю приглашает соседей посмотреть на каплю воды — чтобы они видели, как похож на неё их собственный городок, и учились быть добрее друг к другу.

И когда через несколько лет в Юдкент снова приехал цирк-шапито, а вместе с ним — актёр кукольного театра Ганс Христиан Андерсен, он рассказал, что записал все эти истории: и о суде над Дюймовочкой, и о тени, и о бузинной матушке, и о фонаре, и о воротничке, и о капле воды. Он старательно записал их, связав воедино, потому что в Юдкенте, как и в любой настоящей сказке, всегда есть место и правде, и вымыслу, и вечной надежде на справедливость. И потому что такие истории не должны забываться, ибо они напоминают нам: даже самый маленький голос может быть услышан, если вокруг найдутся те, кто готов слушать.

А на прощание он подарил Дюймовочке кусочек воска, из которого можно сделать свечу, чтобы та светила в долгие осенние вечера. И свеча эта, говорят, горит до сих пор, освещая окошко в маленьком домике в небольшом городоке Юдкент, где когда-то случилась эта удивительная история.