Странные человечки. Страннейшие

Просто Мухин

Тьма моргнула изумрудной точкой. Потом еще раз и снова – этак игриво, многообещающе. Яркие цифры зеленовато подсвечивали сумрак с угольно-черного табло электронных часов, крепко слипшись в два числа - двадцать три и пятьдесят девять. А точка промеж них моргала, отмеряя секунды и будто подначивая Мухина: «Скоро, совсем скоро все случится. Или не случится. Что скажешь, Мухин?». Но тот молчал, крепче сжимая лом. Гладкий, отшлифованный грубыми ладонями металл нагрелся и противно щекотал кожу нервной испариной, липкой, словно клей или сопли. Бр, гадость!

Мухин сплюнул в пыльную мглу. А ведь так хорошо все начиналось… Еще на прошлой неделе шурин передал канистру малиновой браги и поздравления с наступающим. Мухин в ответку передал тому именной нож с наборной ручкой, который ему сделали на заказ ребята с арматурного за то, что он, работая по ночам, расчистил им подвал под новую раздевалку с душевой. Хлама там было столько, что другой бы мигом спину сорвал, но Мухин не зря свой хлеб ел – в касте разнорабочих с детства учили, как правильно тяжести таскать или, там, ломом орудовать. Та еще наука, как любил говорить старик Ерофеич.

Помощник машиниста ухватил сверток с подарком, понимающе кивнул, когда Мухин показал фото шурина и название станции, на которой тот выйдет к дизельэлектроходу. Потом промасленный железнодорожник прогавкал что-то на своем языке и вскарабкался в гудящую утробу огромного тягача. Хотелось бы Мухину знать, какие места проезжают эти счастливцы. Только, кто ж ему расскажет! Каждая каста имела свое общежитие, столовую и говорили все промеж себя на особом, своем языке. Машинисты не понимали разнорабочих, кузнецы считали полной тарабарщиной речь крановщиков, а стропальщики… Этих гадов Мухин особо ненавидел.

Он тогда едва писать-считать научился, стал на работу выходить. Тяжко поначалу было, как и всем, а эти скачут по штабелям, крюки цепляют, да командуют крановщиками. Заметили, с какой завистью Мухин за их маневрами наблюдает, ну и подозвали его жестами. Хочешь, мол, с нами работать? Тот и закивал, как дурень. Дурень и есть – те только подшутить хотели. Показали, чтоб крюки держал. Мухин ухватился, а те скомандовали что-то по рации, кран его и вздернул кверху. Висел долго, кричал, уговаривал, а те внизу, знай, хохочут. Зеваки собрались, все по-своему лопочут, да подхихикивают. Мухин глянул вниз – мелкие все, словно тараканы. От высоты аж дыхание стиснуло, а пальцы сжали крюки со всех сил. Только сил-то надолго не хватило – свалился Мухин вниз. Хорошо, бетон еще не схватился – принял мягко, но ногу Мухин все одно сломал. Так и хромал с тех пор. Нет, с чужими не особенно разговоришься. Только диспетчера и начальники несколько языков знают, но те всегда особняком держатся и чирикают на своем наречии, будто тебя и рядом нет. Разве что скомандуют чего коротко и опять нос кверху.

Как Ерофеич говорил, что коль уж родился, да за лом с ведром ухватился – так с ними по жизни и прокатился. Из своей касты не выпрыгнешь, хоть ты лопни. А еще старик рассказывал, что кругом все одно и то же. Ты, говорит, еще попробуй до конца нашего участка добраться, а там другой участок с десятками цехов, дальше третий и так еще много раз. Потом, говорит, совхозы и скотобазы, а там и край Земли. И никто, говорит, ничего тебе не расскажет, хоть ты все языки выучи. Те же машинисты с дизельэлектроходов, до границ участка доезжают, в тупик упираются, а там все, что в наших цехах наработали, перегружают на другие составы и везут на следующие участки дальше обрабатывать. И везде все одинаково – дым, пар, грохот и пыль до небес. Примерно это же Мухину учителя рассказывали. Только они еще говорили про море, и что Завод делает все для дамбы, которая нужна, чтобы море за край земли не вылилось. И что все обязаны знать свое место. А то захочется Мухину на море, потом Ерофеичу, Хлюпову, Козлобородько и всем-всем – Земля накренится под весом толпы и море-таки выльется в пустоту.

Мухин вздохнул и попытался отогнать грустные мысли, напомнив себе, что сегодня ночью наступит Новый год, а у него теперь есть, чем любимую жену угостить. Он нарочно выплеснул под ноги немного смазки из ведра, чтобы на обратном пути протереть вязкой глянцевой жижей сапоги. Бабам нравятся парни в начищенной до блеска обуви. Проходя мимо ставка, Мухин замешкался. На него вообще под Новый год накатывало что-то – не то тоска, не то, наоборот, тихая радость какая-то. Не мог он в такие моменты в себе разобраться. Вот и сейчас вспомнил, как с женой тут познакомился. Давно это было, на масленицу, когда старые покрышки жгли у воды. Несмотря на копоть и ночную тьму, он ее сразу разглядел в отблесках пламени и решил, что это его баба. Так оно и вышло.

А память все гнала его дальше. Вот он уже мальчишка и с другими пацанами ныряет в ставок, несмотря на жуткую вонь, исходящую от воды. А вот они с друзьями лепят грязевиков к новогоднему празднику. Фигуры из комьев липкой грязи выходили презабавные, но вот оттираться потом приходилось долго. Зато было весело, и верилось, что мир вокруг огромный. Оказалось, что вокруг огромный Завод. Дым, пар, грохот, огонь и пыль до небес. А еще усталость, боль в мышцах и костях, ночные судороги, да кашель по утрам. Мухин вдруг разозлился и решил пнуть грязевика, слепленного неумелыми детскими руками. Хорошо, что перед этим успел ведра поставить. Грязевик зарычал и угрожающе пополз в сторону Мухина. Тот не на шутку перепугался, не сразу поняв, что перед ним перепачканный котельный мазутчик, который всего лишь раньше времени решил выпить в честь праздника, удобно устроившись в компании грязевиков на берегу ставка.

Вот ведь, напугал, сволочь! Но Мухин не мог на него злиться. Он, может, и сам бы сейчас рядом валялся, но жене обещал…, а еще дочь. Замечательная маленькая принцесса его совершенно озадачила. Неделю назад он подарил ей удивительную картинку, которую нашел среди хлама в подвале арматурного цеха. Маленькая прямоугольная картонка, а на ней… Нечто совершенно изумительное – ночь с частыми звездами по всему небу, пушистые деревья, укрытые сверкающим белым покрывалом, уютный домик со светлым окошком и прозрачным дымком над куцей трубой. Даже грязевик на той картинке был белый и красивый, а ведро на его голове сияло отражениями звезд, не ведая ни пятнышка мазута или мастики. Ерофеич объяснил Мухину, что так выглядит снег.

Этот самый снег раньше случался под Новый год и делал все красивым и чистым. А теперь он остается в небе, а через туманы из копоти и горячих цеховых газов проникает лишь стылая слизь жуткого трупного цвета. Ерофеич даже похвастал, что как-то в молодости видел снег, когда в зиму на целый день электричество кончилось. Тогда дымы рассеялись ненадолго и… дальше Ерофеич прекратил рассказ, безуспешно пряча слезы от товарищей. В другой раз все посмеялись бы над слабостью старика, но теперь каждый молчал. Никто даже не хмыкнул. А Мухин позавидовал удивительному опыту старого работяги. Потом сам вспомнил, как однажды кончилось электричество. Он видел обугленный труп экскаваторщика, который ковшом зацепил провода, соединив их пылающей дугой ослепительной вспышки. Но тогда было лето и цеха не остановились – подключили запасную линию.

Мухин нервно сглотнул, моргнув в ответ на подмигивание зеленой точки. Вот и еще одна секунда растаяла без следа, словно снег, которого он так никогда и не увидит. Снег. Белый, пушистый и с холодным дыханием праздничной свежести. Когда он пришел в детский блок и спросил дочку, что она хочет в подарок, та показала ему на замусоленную детскими пальцами картинку и прощебетала о своем желании увидеть снег. Откуда она узнала? Видать, кто-то из воспитателей был ровесником Ерофеича и таким же болтливым к тому же. Мухин не мог отказать малышке, и согласно кивнул, надеясь, что ребенок забудет о своем наивном желании, когда получит кулек с конфетами и пряниками.

Однако, взгляд девочки неотступно преследовал Мухина. А за ним последовали тяжелые мысли, которые давили книзу чугунными плитами. Ведь и сам Мухин, и его родители и все, кого он когда-либо знал, ничего, кроме своего участка не видели. Да, он огромен, но всюду одно и то же – копоть, вонь, усталость и тяжелый труд. И от этого не сбежать. Детство – всего лишь мгновение, но оно остается с каждым до самой смерти. У Мухина самое яркое воспоминание – купание с друзьями в зловонном ставке. А ведь хотелось бы, чтоб, как на картинке – пушистый снежок, яркие звезды и прозрачный воздух новогодней ночи. Во всем этом было обещание счастья. Нового, яркого и сияющего, такого, каким оно видится лишь в детстве. Дочка вырастет и что она будет помнить?

Мухин гнал от себя эти мысли, как тараканов от мешка с сахаром, но те с той же тараканьей настойчивостью возвращались снова и снова. Наконец, в голове сама собой родилась простая, но пугающая схема: провода, железяка, вспышка… А потом электричество кончится и все увидят снег, а еще обугленный труп Мухина. Хотя, вдруг он возьмет, да и выживет? Ведь экскаваторщику могло не повезти, а Мухин счастливчик – не убился ведь тогда, когда с крюков сорвался. Но труп экскаваторщика назойливо пугал своей обожженной безысходностью. Мухин тяжко вздыхал и продолжал работу. В конце-концов, живут же все без снега. Проживет и дочка, подрастет и станет, как мать, открывать бочки с едкими химикатами. Среди все тех же дымов, испарений и теней, что лопочут на незнакомых языках, глядя сквозь тебя. Потому что и для них ты – всего лишь тень среди заводской копоти. Нормальная жизнь. Как у всех. Мухин всхлипнул и крепче ухватил тяжелый лом.

***

Изумрудный глаз подмигнул снова. Мухин начал вести отсчет секундам сразу, как только правая цифра из восьмерки обернулась в девятку. Зеленые вспышки маленькой точки стали прогонять последние секунды старого года и остатки его, Мухина, мгновений. Сорок пять, сорок четыре… Он понял, что электричество надо ломать в нужном месте – в большой желтой будке, к которой сходятся провода. Тридцать девять, тридцать восемь… Дверь была заперта, но лом – универсальный ключ от любых замков. Сумрак гудел от напряжения. Электронные часы на стене тускло высвечивали крутые бока трансформаторов и ленты электрических шин, звенящих от бегущих по ним токов. Тридцать, двадцать девять… Людей не было, и это хорошо – Мухин, и впрямь, счастливчик. Пятнадцать, четырнадцать… Мухин надеялся, что любимая простит его, пусть и не сможет понять. Двенадцать, одиннадцать…

А это страшно. Очень страшно! Мухин сжал лом дрожащими пальцами и прицелился. Если бросить и отпрыгнуть подальше – есть шанс. Семь, шесть… Кого он обманывает? Никаких шансов. А может, это был всего лишь сон? Серый и скучный, про дым, грязь, вонь и усталость. А теперь он проснется, обнимет жену, поцелует дочь… Пять, четыре… Нет, это конец. Вспышка боли и вечная тьма. А может, просто уйти? Три.. Никто ведь не узнает. Два, один…

С Новым годом, дочка…

***

Мухина-младшая была счастлива. Это лучший праздник в ее жизни. Ночью, когда дети в блоке не спали, надеясь подсмотреть, как приходит Новый год, вдруг кончилось электричество. Воспитатели принесли свечи, а снаружи бегали люди с факелами. Очень красиво. А утром… она увидела белые пушинки, которые падали с неба. Электричество уже вернулось, небо опять затянул дым, а цеха дышали горячими парами, но девочка успела поймать рукавичками несколько снежинок. Одну даже попробовала языком – это было щекотно и колюче-прохладно.

Теперь Мухина-младшая без устали теребила маму за рукав, спрашивая, когда же придет Мухин-папа. Ей не терпелось похвастать перед ним своими новогодними приключениями. А еще она вырезала для него из бумаги снежинку – такую же красивую, как та, что спустилась с неба ей на ладонь.

Сучок

За спиной мелодично пропел нежный голосок:

― Подождите, пожалуйста.

Так звенят мартовские сосульки, когда их одну за другой сшибают длинной палкой. Вот и теперь, словно кусочки льда остро вонзились в основание шеи, отчего сладкие мурашки пробежали по спине. Игорь распахнул дверь подъезда и ещё шире растянул свои губы, стараясь выглядеть приветливым. Он не знал, как зовут эту девушку, хотя часто встречал её во дворе. Она всегда здоровалась, сияя улыбкой, а её глаза… Конечно, он мог ошибаться, но казалось, что этот взгляд обещал многое.

Игорь боялся заговорить с ней. И дело было вовсе не в приятелях красотки – молодых парнях с широченными плечами и наглыми повадками. Нет, внутренний голос Игоря вопил о том, что девчонка ему в дочери годится, а её улыбки – всего лишь вежливость, к кокетству не имеющая отношения. Вот и теперь сияющий взгляд тёплым лучом коснулся щеки Игоря.

― Здравствуйте. Спасибо, что придержали дверь.

Игорь хотел поразить юную красотку искромётной шуткой, но мысли слиплись, как переваренные макароны, и он смущённо выдавил:

―…ас-ссьте.

Девушка, стуча каблучками, прошла рядом, но, будто споткнувшись, всем телом прижалась к Игорю. Его буквально затрясло от нестерпимого желания и смущения, недостойного взрослого мужика. Он даже сквозь ткань одежды чувствовал её соски.

― Из-звините.

― Ничего, ничего, ― жарко прошептала девушка, прижалась сильней и поцеловала Игоря в губы. Прямо по-настоящему, с языком. И вдруг всё изменилось. Игорь ловил губами девичий язык, но, неизбежно просыпаясь, ощутил лишь замусоленный угол наволочки. В расстроенных чувствах и с непомерно разбухшей коренной чакрой, Игорь сполз с дивана. Телефон настойчиво давил на слух популярными аккордами. Игорь замотался одеялом, прежде чем принять вызов. Глупо, конечно, но подсознательно он боялся, что телефонный собеседник через расстояния сможет увидеть его таким – беспомощным спросонья, да ещё и с торчащим хозяйством.

― Привет. Ты в почтовый ящик хоть заглядываешь? ― экран сообщил, что из мира сладких грёз его бесцеремонно вытряхнул Илюха.

― Конечно, ― соврал Игорь.

― У тебя завтра последний день. Это насчёт той анкеты. Птичка нашептала, что тебя выбрали.

Игорь проснулся окончательно. Он понял, о чём говорит Илья – год назад у них проводил анкетирование какой-то институт, по слухам, жутко секретный. Вопросы касались семейного положения, увлечений, отношения к жизни. Выбрали? Ну, хоть в чём-то признали лучшим.

Вот и ящик, набитый рекламным мусором. Пластиковые окна, ремонт компьютеров, доставка суши… а, вот и он – белый конверт. Внутри Игорь нашёл приглашение-пропуск, адрес и бланк заявления. Он едва дождался следующего утра. Корпуса института прятались за неприметным бетонным забором с кучеряшками колючей проволоки.

На проходной Игоря встретил плотный мужчина в белом халате, в котором, при его выправке, смотрелся комично. В кабинете провожатый указал на стул и сам сел напротив.

― Ну, уважаемый, мы всё проверили – вы нам подходите. Только попрошу не считать это за шутку, но мы умеем отправлять людей в будущее. На срок не менее ста и не более семисот лет. Всё упирается в кадры. Вы – идеальный путешественник во времени. Холостой, бездетный и всё такое. Ну, на сколько лет желаете отправиться?

Игорь хотел отшутиться, но, поймав взгляд собеседника, ощутил неприятный холодок под ложечкой и сказал:

― Хотелось бы подумать.

― Хорошо, думайте, но сначала рукав закатайте. Это витамины. Обязательная процедура, ― мужчина вытащил из ящичка здоровенный шприц и сделал Игорю укол.

― А давайте я вам кое-что покажу. Сейчас только сделаю распоряжения и встречу вас снаружи, ― мужик вытолкал Игоря в дверь. Лязгнул замок. Пришлось пройти через сумрачный коридор, стены которого пугающе искрили и щёлкали. Кожу пощипывало, а в ушах неприятно звенело. Вышел Игорь в небольшой сквер из деревьев с причудливо вывернутыми стволами. Они были изогнуты так необычно, что чем-то отдалённо напоминали… да, фигуры людей. Пощипывание на коже превратилось в нестерпимый зуд. Игорь стал чесаться и сковырнул крупный волдырь. Сжимая в пальцах маленький листик, он тряс рукой перед подошедшим здоровяком в белом халате. Он хотел сказать многое, но не мог разомкнуть рта.

― Да, у вас, Игорь, почки набухают. Это хорошо. Сейчас будет немного больно, потому что ткани замещаются целлюлозой, но это пройдёт. Вы вроде как уснёте. Деревья, то есть, дендроиды, не чувствуют боли и существуют до восьмиста лет. А уж за восемь веков в нашем институте откроют метод обратного очеловечивания, будьте покойны. Эх, жаль меня уж тогда не будет.

Считается, что деревья не слышат. Игорь слышал.

― Федя, мне страшно. Зачем мы здесь?

― Прикольно же. О, смотри, а этот дубок похож на того старпёра, который тебе глазки строит. Щас я ему этот сучок отстригу – свисток тебе вырежу.

Щёлкнул выкидной нож.

Считается, что деревья не чувствуют боли. Игорь чувствовал.

Деревья ничего не понимают? Игорь, изувеченный и обманутый, знал, что впереди века мучений и ужаса.

Боль и обида.

Деревья, увы, не умеют кричать.

Весело и смертельно

За спиной с протяжным шипением сомкнулись двери электрички. Валерий скользнул взглядом по голым веткам кустарника, торчащим сквозь прорехи в старом бетонном ограждении платформы. Он вдохнул полной грудью прохладный мартовский воздух, щелкнул носком ботинка по куску льда, и достал мобильник.

- Я на месте. Стою в центре платформы.

- Через пять минут будем. Молоток, что приехал.

Валерий включил встроенную в телефон фотокамеру, и снял себя на фоне названия станции. Камера, несмотря на малый размер, делала вполне приличные снимки, и Валерий пользовался ей при любом удобном случае. Можно сказать, что ради камеры, он и взял в кредит этот довольно дорогой аппарат. Он даже старому другу, на встречу с которым сейчас и приехал, не преминул в телефонном разговоре похвастать столь замечательным приобретением.

Валера полюбовался получившимся снимком, и, удовлетворенный качеством, положил телефон в карман и стал ждать.

Два дня назад, под вечер, зазвонил телефон.

- Валера, это тебя. Возьми трубку.

- Да, мам, спасибо.

Он не сразу узнал звонившего – еще бы, не виделись-то, поди, лет пятнадцать. Звонил Вовка, с которым вместе оканчивали университет в свое время. Теперь-то он Владимир Анатольевич, а не Вовка. Но не для него – старая дружба не забывается. Покуролесили они в те годы – будь здоров! Есть, что вспомнить.

Вовка после универа укатил не то в Тюмень, не то в Сургут. Валерка остался в Москве. Личная жизнь не баловала его большим числом приятных моментов, и в итоге жил он вдвоем с престарелой матерью в небольшой двушке.

Любимая когда-то работа, со временем превратилась в рутинную каторгу, не приносящую ни радости, ни материального достатка.

Телефонный звонок старого друга яркой радугой расцветил сумрак буднего вечера. Они проговорили около двух часов. Вовка приехал на неделю в командировку в подмосковный город. Остановился у знакомых в какой-то общаге. Сказал, что так веселей, и на гостинице сэкономить можно. Зная, как Вовка любил веселиться, Валера не сомневался, что из гостиницы его быстро бы выперли.

Когда Владимир предложил ему подъехать в субботу, посидеть в компании, Валера согласился не раздумывая. Решили, что его будут ждать у железнодорожной платформы с четырех часов вечера. На прощанье обменялись номерами мобильных, и, почти забытым, набором дежурных беззлобных острот в адрес друг друга.

По платформе бодро вышагивал худой мужчина в короткой дубленке и кепке на меху. Валерий скорее не узнал, а догадался, что видит старого друга. Время внесло некоторые коррективы и в его облик.

- Здоров, бродяга!

- А-а, Валерик! Так это ты тут мнешься, а я, грешным делом, подумал, что бич вокзальный бутылки пустые ищет. Ха-ха.

- А, ты, Вован, гляжу, и сейчас: сам пошутил, сам и посмеялся.

- Ладно, хоть и весна наступила, а на воздухе шутки шутить и разговоры говорить еще холодновато. Айда, такси ждет.

За порослью кустарника, на укатанной площадке, действительно стояло такси – бледно-желтая «волга» с «шашечками». В машине, помимо водителя, сидел парень в кожаной куртке и джинсах. Сидел и улыбался во все тридцать два зуба. На коленях, нежно обняв, он держал спортивную сумку. Приглушенное звяканье, доносившееся из ее недр, не оставляло сомнений в причине хорошего настроения молодого человека.

- Знакомься – это Игорь, мой двоюродный племянник, и хозяин нашего сегодняшнего пристанища. Вернее, один из хозяев, - Владимир махнул рукой в сторону парня. Тот кивнул и протянул руку. Валерий пожал ее, и красноречиво перевел взгляд на сумку:

- А не многовато будет? Я, вообще-то, человек малопьющий.

- Понимаю. Мы сами все такие же – пьем, и все мало. Сам ведь помнишь закон физики: сколько водки не возьми, все равно еще раз бегать.

Городок, или поселок был отделен от станции небольшой рощей и речкой с высокими, местами обрывистыми берегами. Недолго попетляв по дорогам вдоль глухих бетонных заборов, машина подъехала к панельной многоэтажке.

В дверях стоял и курил полный мужчина с густыми усами. Владимир пожал ему руку, потом достал из сумки бутылку.

- Держи, Серега. Вот друга старого встретил. Мы посидим сегодня, как положено – не возражаешь?

- Ну, Владимир Анатолич, как договаривались – отдыхайте.

- Ну и ты, если чего, присоединяйся.

Валерий догадался, что это, по всей видимости, комендант, или дежурный по общежитию. Общага, кстати, оказалась гостиничного типа, так что Игорек с еще одним товарищем, за небольшие деньги снимали вполне приличную комнату.

За окном опускались сумерки. Быстро накрыли вполне приличный стол: красная рыба, нежный слабосоленый палтус, сыр, колбаса, зелень. Достали водку, и, как говорится, понеслась… Тосты, анекдоты, воспоминания, приколы. Потом откуда-то появились девушки, которых тут же усадили за стол, чему они, впрочем, не особенно сопротивлялись. В общем, дым коромыслом, чего и следовало ожидать. Валерий ощущал себя на седьмом небе. Время как бы повернулось вспять, и, вот они снова на бесшабашной студенческой вечеринке. Он полностью отдался веселью, раздвинув и поломав привычно узкие рамки своих моральных устоев. Валерий плясал, орал песни, приставал к девчонкам, дурачился. Этому немало способствовало и то, что этим вечером он совершенно не соблюдал меры в употреблении горячительного, чего не бывало с ним уже много лет.

Кошмарные образы роились перед глазами так быстро, что, не успев обрести четких контуров, растворялись в багровом тумане. Пугающий, суетливый хаос обезображенных тел, часто пульсируя, утонул во тьме и затих. Валерий медленно разомкнул слипшиеся веки. В окно серым пологом спускался сумрак. « Светает! Можно еще поваляться. Главное не заснуть, чтобы опять кошмары не приснились,» - Валерий остался лежать, пытаясь более-менее прийти в себя.

Что было прошедшей ночью, он совершенно не помнил. Поэтому к отвратному состоянию, вызванному мощным похмельем, примешивался страх перед неизвестным, смытым из памяти потоком спиртного. Дело в том, что по молодости, в состоянии сильного подпития, он однажды разбил человеку кирпичом лицо. Другой раз порезал парня осколком бутылки. Были и еще неприятные случаи, и каждый раз он совершенно ничего не мог вспомнить. Как и сейчас. Именно поэтому он обычно не пил. А тут, по случаю встречи с однокашником, позволил-таки себе расслабиться.

Смутно вспоминалось начало застолья, веселье, анекдоты, потом – пустота.

- Ну, ты даешь, алкаш. Это ж надо – весь день проспать, - в комнату ухмыляясь ввалился Владимир, с недвусмысленно позвякивавшей сумкой в руках, - сейчас поправляться будем.

- Подожди, так сейчас не утро? – Валера подскочил, и тут же сел, сжав виски ладонями.

- Да ты только уснул под утро. Как в старые добрые времена.

- Черт! Ничего не помню.

- И это тоже, как в старые добрые времена, - Вовка попытался улыбнуться, но скорчил лишь гримасу боли: Слушай, Валерик, давай полечимся. Ну знаешь – подобное-подобным.

- Нет, мне завтра на работу. На электричку бы успеть, - Валерий медленно поплелся к умывальнику. Немного помявшись, он решил задать вопрос, мучивший его с момента пробуждения:

- Слушай, Вован. Ты знаешь, я чего-то совсем ничего не помню. Как я вообще, нормально себя вел?

Владимир будто ждал этого вопроса.

- Да нормально, не хуже других. Утерли нос молодежи. Ты еще и за водкой бегал. Правда, чего-то долго: часа два тебя не было. Мы уже беспокоиться начали. Да и то, шутка ли – в незнакомом городе пошел один ночной магазин искать. Но ничего: ты и водки принес, и закуси. Весь, правда, вымазанный чем-то был – пакеты отдал, а сам метнулся в душ, замываться. Погуляли отменно. Жаль, что не помнишь.

Валерий облегченно вздохнул, и даже темные пятна, замеченные им на одежде, уже не так сильно его расстраивали.

- Валер, ты извини, я тебя проводить не смогу – должен Игоря дождаться, он мне свои ключи оставил. Тут есть короткая дорога до платформы, - он подвел Валеру к окну: пойдешь по этой улице до конца, потом направо. Там будет парк. Идешь через него, потом по пешеходному мосту через реку, а там метров через пятьдесят за деревьями и будет станция.

Валерий обулся и пошел к двери:

- Рад был встретиться, Вовчик. Если что – звони.

- Счастливо друг. И тебе удачи.

Дверь захлопнулась. В глазах Владимира забегали хитрые огоньки, а губы скривились в довольной усмешке.

Легкий мартовский морозец, окрепший с наступлением темноты, вместо свежести принес озноб. Валерий поежился, и зашагал быстрее. Дорога к станции оказалась длиннее, чем он предположил, стоя у окна в комнате общаги. В парке, через который пролегал его маршрут, было темно и жутко – видимо, в целях экономии, светила лишь малая часть фонарей.

Валерий чувствовал себя премерзко не только и не столько из-за холода и мрака. Причина таилась в его сознании. Несмотря на успокаивающий разговор с приятелем, он продолжал мучиться из-за обширного провала в памяти. Как и всегда в подобных случаях, он был убежден, что сделал что-то ужасное или постыдное, даже если ничего и не было. Странная штука – человеческое сознание! К тому же, Вовка сказал, что его не было с ними около двух часов. Где он был? Что делал?

Наконец, он увидел узкий пешеходный мост, такой узкий, что два в меру упитанных человека разошлись бы на нем с большим трудом. На обоих берегах у входа на мост светили фонари, при этом середина моста терялась в непроглядной тьме. Могло показаться, что ее просто нет.

Валерий ступил на мост, и, пройдя до середины, остановился посмотреть вниз, перегнувшись через перила. Высокие берега, крутыми обрывами стиснули извилистую ленту реки. На пугающем расстоянии под ногами Валерия чернела, тихо журча у свай, вода. Там и там медленно ползли серые пятна льдин. Валерий втянул полной грудью запах талого льда, запах ранней весны. «А летом здесь, наверное, красота!» - блаженно подумал Валера, и вдруг дернулся, вспомнив о своем любимом телефоне: «Надеюсь, я его не забыл в общаге».

Нащупав в кармане заветный мобильник, он шумно выдохнул: «Хорошо хоть телефон не забыл. Надо матери позвонить». Он включил телефон, и с изумлением заметил на дисплее значок, предупреждающий о том, что карта памяти переполнена. Удивление его усилилось многократно, когда порывшись в содержимом аппарата, он обаружил массу новых фотографий. На одной – знакомая компания за столом, на другой – он с пьяной ухмылкой на лице, и с, не менее пьяной, девицей на коленях. На видео сняты шумные неуклюжие пляски.

Эти, и другие похожие фотографии, из серии «чудно время провели», нимало не смущали Валерия, несмотря на то, что ни одной из запечатленных сцен, он не мог вспомнить. Однако, то, что он увидел далее, повергло его в шок, осыпало мелкой дрожью панического трепета.

Одна за другой на дисплее стали появляться кошмарные фотографии. Вот окровавленное и обезображенное лицо незнакомого человека, вот, вымазанный в красном, нож в его, Валерия, руке, занесенный над чьей-то изрезанной спиной. Разбросанные коробки, столы, лежащие в неестественно изломанных позах тела, искаженные болью и страхом лица. Грязь и кровь, желчь и боль, крик и жестокость, насилие и смерть – всем этим с избытком были переполнены картинки, сменявшие одна другую на дисплее. Было даже видео, на котором его лицо, обрызганное чьей-то кровью, с пустым взглядом бесцветных глаз ухмыляется какой-то потусторонней гримасой. Потом в поле зрения камеры лицо сменяется грязной рукой, щеголевато поигрывающей огромным ножом.

«Когда же все это могло случиться? Неужели за те два часа, что меня не было в общаге? Значит, мои опасения все-таки подтвердились, и это не была обычная похмельная мнительность,» - панические мысли, как зерна падали в его душу, щедро сдобренную страхом, и разрастались, сковывая его и повергая в ступор.

Так и стоял он посреди укрытого непроглядной тьмой моста, а из маленького, светящегося окошка дисплея на него щедро изливались зловонные потоки чужой боли, мучений, ужаса и агонии.

А далеко внизу, под мостом, тихо постукивали, сталкиваясь, льдины, и еле слышно журчала черная вода.

Зачем нужен обход парка в такой холодный вечер? Старшина Эдик Егоров считал следование этой части обязательного маршрута глупой формальностью. Он со стажером шел по парку в сторону моста. От реки веяло сыростью, и Эдик поежился.

-Слушай, стажер, а давай на станцию зайдем. Там палатка круглосуточная – согреемся немного. Я угощаю. Ну, как, Андрюха?

- А что, все лучше, чем тут белок пугать,- напарник заметно приободрился.

Когда полицейские вышли к мосту, в свете фонаря на противоположном берегу показалась мужская фигура в такой же, как у них, форме.

Эдуард присмотрелся:

- Так-так, это же Леха с линейного. Я ему сотню никак не отдам до сих пор. Вот сейчас и рассчитаюсь. Может и компанию составит.

- Так втроем, конечно, веселее, - охотно поддержал его напарник.

Только покинув круг света от фонаря, старшина Егоров заметил на середине моста силуэт рослого мужчины.

Стук шагов отвлек Валерия от страшных картинок, мелькавших на экране мобильного. Он повернулся на звук и обмер – к нему медленно приближались два человека в полицейской форме. « Черт! Как же быстро они на меня вышли. Хотя, чему удивляться? Сейчас ведь кругом камер понатыкано», - думал Валера, панически пряча телефон в карман.

Несмотря на все муки совести, терзавшие его после увиденного в телефоне, Валерий меньше всего желал ощутить свои руки грубо заломленными за спину, и закованными в наручники. Сдаваться он не собирался. Развернувшись на каблуках, он бросился прочь от пары стражей порядка.

Вернее, попытался, потому что, не успев сделать и двух шагов, он почти нос к носу столкнулся с третьим полицейским. Валерий кинулся обратно, на середину моста. «Обложили!» - Валерий лихорадочно искал пути спасения. Времени, придумать что-либо более-менее здравое, не было, и он перекинул ногу через перила.

Узкий край моста был очень скользкий, и, увидев далеко внизу антрацитово-черную поверхность реки, он в страхе затаил дыхание.

- Мужик, ты спятил? Пережрал, что-ли? Лезь обратно, - один из парней в форме был уже совсем рядом.

- Не подходи! Я с моста брошусь – не шучу! Отойдите дальше. Все дальше! – Валерий в жизни не орал громче. Казалось, к нему прислушались – на мосту никто не двигался.

Он попытался оглянуться, и чуть не свалился со скользкой полоски бетона. Затаив дыхание, он крепче вцепился в перила. Внезапно в кармане завибрировало, после чего настойчиво и громко заиграла мелодия телефонного звонка.

Рука сама, повинуясь привычке, отпустила перила, и вытащила телефон из кармана. И тут, краем глаза Валерий заметил, как один из полицейских метнулся в его сторону.

- Да уж, Владимир Анатольевич! Ты – гений розыгрыша. И всего-то понадобилось: ящик кетчупа, коробки пустые, барахло всякое и несколько знакомых ребят. Класс! А ты уверен, что он не просек?

- Да на двести процентов уверен. Он же пару стопок засадит, потом ни фига не помнит. Проспит, бывало, всю ночь, а наутро кого ни встретит, спрашивает: «Я ,мол, вас не обидел ночью? А вас, случаем, не зацепил?» - Вовка зло усмехнулся, опрокинул в рот стопку водки, поморщился, но закусывать не стал.

Игорь подал ему воды запить, и робко предположил:

- Слушай-ка, дядь Володь. Если он, как ты говоришь, поведется на твой розыгрыш, поверит, что все это правда, то не натворит ли он чего? Ну там, в полицию пойдет сдаваться, или, не дай бог, руки на себя наложит. А то, может, умом тронется.

- Ну, это вряд ли. Не такой он и дурак, как кажется. А как он надо мной в универе прикалывался? Да наш сегодняшний розыгрыш по сравнению с его тогдашними шутками, это, как переход дороги в неположенном месте, по сравнению с поджогом или убийством.

Владимир раздраженно плеснул себе водки и сразу выпил. Игорь, как и его друг, благоразумно решили больше этой темы не касаться. Однако, стало заметно, что Владимир забеспокоился. Он ежеминутно посматривал на свой телефон, будто ожидая звонка.

В конце-концов, не выдержав напряжения, он взял трубку:

- Пожалуй, позвоню Валерику. Спрошу, нашел станцию или нет. Посмеемся вместе над удачным розыгрышем.

В трубке мобильного телефона послышались протяжные гудки вызова. Владимир нервно постукивал пальцем по столу. Наконец, трубку взяли.

- Алло, Валера, алло. Это я – Вовчик. Чего молчишь?

Но никто не отвечал. Внезапно, на другом конце линии раздался короткий вскрик, потом шум, похожий на свист ветра и громкий хлопок. Потом пошли короткие и частые гудки.

Владимир позвонил еще раз, но, на этот раз безжизненный женский голос сообщил, что абонент недоступен. Владимир задумчиво отложил телефон:

- Обиделся, что-ли? Ладно, завтра позвоню, извинюсь. Давай, Игорек, плесни-ка еще.

Скамейка

Тихий полдень для двора многоэтажки был безлюден и полон покоя. Даже по шуршанию дворничьих мётел асфальтовые дорожки успели слегка заскучать. Все жители давно разбежались по своим работам, учёбам и детским садам. Ну… почти все.

― Доброго дня, бабушки, ― ласково прощебетали две юницы-подружки, выпорхнув из подъезда.

― Здравствуйте, милые, ― щедро смазав мёдом свой голос, ответила преклонных лет дама. Сидевшая рядом на скамейке её ровесница согласно кивнула.

― Ну да, ну да…

Обождав, пока девушки отошли на приличное расстояние, старушка перестала кивать, изменилась в лице и зло прошипела:

― П-проститутки!

― Что ты такое говоришь! Это хорошие девочки, сама ведь знаешь. Отличницы, одна в МГИМО поступила, другая в Тимирязевку. Собачьему приюту помогают. И родители приличные…

― Проститутки и наркоманы! Хулиганьё!

― Да, что ты заладила! ― пенсионерка возмущённо заправила фиолетовый локон под край оранжевого вязаного берета.

Её подруга зажала ноздрю пальцем, исковерканным артритом, и оглушительно высморкалась на асфальт.

― Проститутки и наркоманы, говорю, где? А бандиты и уголовники? А где, я интересуюсь, пи…

Собеседница пресекла возмущённую тираду, приложив палец к сухим, сморщенным губам и зашикав по-гадючьи:

― Ш-ш-ш, ты чего, Мань, про этих же нельзя.

― А, ну тебя. Теперь ничего нельзя. А хуже всего то, что никому и не надо. Все ку-ультурные, аж тошно. Здравствуйте, пожалуйста, да будьте любезны, да не изволите ли… и прочее се-се. Девкам только крылья отрастить осталось, а парни… эти вообще, словно какие-то пи… Да, не шипи, помню, что нельзя про них. Все такие благовоспитанные, что прицепиться не к чему. А у меня давление, пёс их раздери – мне его стравливать нужно. Неправильно это всё. Молодым положено чудить и чертить чертями, а старикам – ворчать по поводу этих «чертежей». Это, мать, непреложный закон. Вспомни, хотя бы, как мы тогда, после выпускного, в Питер с тобой рванули автостопом. Иль забыла?

― Ха, я не помню, как моего второго мужа звали, но эту поездку до смерти не забуду. Могли ведь найти потом наши детали где-нибудь в придорожной канаве.

― Но ведь всё круто было. И есть что вспомнить, хоть это всё сложнее делать. А эти что вспомнят? Учёбу, работу или как в волонтерских футболках похлёбку для бомжей в миски разливали? Вот, не надоедает им так?

Из-под оранжевого берета раздался горестный вздох.

― Ну, теперь ведь принято так. А ещё говорят, что часть мозга того… атрофировалась. Из-за волн всяких. Тараканы-то не просто так разбежались. А мы не прочухали, дети тоже, а внуки уже культурные-прекультурные и по-другому не умеют. А всё эти телефоны, планшеты, умные дома.

― Ага, у-умные все стали. А, ну их. Ленок, одолжи до пенсии. Мне правнук приложение установил. Пару тыщ не хватает, чтоб запустить. Давай, симульнём эту реальность. Вернём на время наш старый двор.

Елена Аркадьевна выудила из сумочки планшет, поводила пальцем по экрану.

― Перевела. Давай, мать, симулируй!

Мария Николаевна нацепила очки и начала ковырять пальцем экран своего старенького смартфона. Что-то неуловимо поменялось. Двор был тот же, но уже не совсем. Образы, считанные с воспоминаний нескольких поколений жильцов, окутали пространство, опрокинув его во времени на десятилетия. Это было странно, но очень волнующе и абсолютно правдоподобно. Из-за кустов сирени показалась стройная фигурка. Джинсовая мини поверх леопардовых лосин, взрывообразно начёсанные волосы, выжженные гидроперитом до желтизны майских одуванчиков, тонкая кофта, сквозь которую бесстыдно торчали сосцы – девушка явно напрашивалась на обсуждения обитательниц скамейки.

― Проститутка! ― как-то даже с облегчением выдохнула Мария Николаевна.

― Ой, Мань, а я, кажется её помню, ― прошептала Елена Аркадьевна, но подругу было уже не остановить.

― Эй, а здороваться не учили?

― Хай, бабки! ― не глядя, махнула рукой девица. Она уже открыла дверь подъезда без признаков камер и домофонов, когда старушка собралась с духом и снова гаркнула:

― Рогатку не застуди, шлёндра малолетняя

Подруга теребила рукав её кофты:

― Мань, это ведь…

Но Маня не слушала её. Сквозь слёзы смотрела она на палец с фиолетовым ногтем, дерзко мелькнувший в проёме двери оскорбительным жестом.

― Чао, клюшка, ― прошептала старушка дрожащим голосом.

Да, она тоже узнала себя. Хотелось догнать, обнять, расспросить – как там, в прошлом, дела. Она даже попыталась встать, но ноги будто онемели, а из глаз ручьями хлынули слёзы. Осталось лишь повторять:

― Чао, клюшка.

Пьеро навсегда

Удивительная лень накрыла его с головой в этот ничем не примечательный вторник. И ведь непонятно - с чего вдруг! Никита невероятным усилием воли заставил себя притащить свое апатичное туловище в спортзал, полагая, что там проще будет согнать эту сонную апатию, но…

Нет. Увы, нет. Не радовали даже упругие полупопия фитоняшек в трико самых радужных расцветок. Они весело колыхались в зоне беговых дорожек, но в этот раз совершенно не возбуждали, как ни старались подмигивать ему своими ямочками.

Однако, эта девушка была совсем иного сорта.

― М-м, какие у вас мышцы! Вы настоящий спортсмен. А у меня вот все никак не выходит привести себя в форму.

Никита положил на стойку шершавый гриф с парой тощих блинов, с которыми в обычный вечер постеснялся бы занимаеться. Она решила так пошутить? Обидно. Но даже обижаться в этот раз у Никиты не было сил. Да, и девушка была хороша. Некоторый избыток плоти имелся, но в целом, ее замечание про собственную форму было чистейшей воды кокетством. Конечно, смотрелась она немного проще, чем фитоняшки с беговых дорожек, но те были сухими и пресными, словно диетические хлебцы с отрубями. С ними ни голод утолить не выйдет, ни удовольствие получить. А эта… она просто сочилась женственностью, и на этот нектар слетелись тяжелыми майскими жуками взгляды всех присутствующих мужиков. И, что греха таить, Никите льстил ее интерес именно к его персоне.

― А я бы не против с вами позаниматься… с тобой. Может, в этот раз получится бока убрать. А тебя как зовут?

― Никита. Только я не тренер.

― А, не важно. Тренера тут вечно заняты, да и смотрят свысока. Ну их! Думаю, ты не хуже сумеешь. Никита, значит? Посвященный древней богине ночи, Никте.

― Да, нет, меня в честь деда назвали, а не…

― А я – Таня. Очень приятно.

Никита с теплотой вспоминал то их знакомство в спортзале. Теперь все его мысли были поглощены Татьяной, но за три недели знакомства, она так и не пустила его дальше прощальных поцелуев. Рестораны, клубы, кафе… Никита совсем позабыл о своей апатии и был отныне поглощен страстью, а также мыслями о том, где бы раздобыть денег на все эти развлечения. Вот и теперь, стоя с жиденьким букетом в назначенном месте, он думал, как бы устроить так, чтоб Таня согласилась пойти в кино на вечерний сеанс – на что-то более впечатляющее денег могло не хватить.

Однако, все обошлось. Таня прибежала, как всегда, румяная и улыбчивая, чтобы сходу предложить:

― Никита, есть два приглашения на потрясную выставку. Пошли?

― Ну, давай сходим, ― бедняга мысленно выдохнул, радуясь за свои тощие карманы. Выставка, да еще по приглашению – это не ресторан или модный клуб, тут не придется краснеть за свое временное безденежье.

На вывеске значилось: «Вселенная тела». Однако, миновав гардеробную, Никита попал в нечто похожее скорее на преисподнюю – за прозрачными стеклами находились десятки чудовищных скульптур. Это были застывшие в самых причудливых позах люди, но все они были жестоко и стращно изувечены – содранная кожа, выломанные ребра, выпростанные из утроб внутренности, порванные волокна плоти… Ужасающие в своей натуральности, скульптуры, словно застыли в момент нанесения им кошмарных увечий. Набор стоп-кадров из самых отъявленных снафф-видео или хоррор-фильмов.

Никиту брала оторопь от увиденного, но он старался этого не показывать, в виду того, что Танька, похоже, была в восторге. Она шептала ему, щекоча теплым дыхание ухо:

― Ну, как? Нравится? Скажи ведь – необычно?

― Необычно?! Да это же трэш какой-то! Насколько нужно иметь отбитую голову, чтобы лепить из пластика такую жуть, ― Никита указал на фигуру, возле которой в этот момент стоял. Скульптор-безумец изобразил мужчину, с которого сняли кожу, обнажив багряные мускулы с бледными сухожилиями. На грудной клетке было вырезано подобие форточки, где сквозь решетку ребер можно было увидеть сердце. На голову, поверх выпученных глазных яблок, кто-то надвинул клоунский парик самых кислотных расцветок. Называлось все это «Арлекин». Таня дернула Никиту за рукав.

― Во-первых, это не скульптуры, а пластинаты. Это трупы, настоящие мертвецы, в чьих телах все жидкости и жир замещены пластиком. Во-вторых, Иероним фон дер Гуслиц – самый настоящий гений. Именно он довел технику пластинации трупов до совершенства и возвел ее в ранг искусства. Такие, как он рождаются раз в тысячу лет. О, а вот сейчас я вас познакомлю. Веди себя прилично.

Никита плохо слышал, что говорила ему Таня. После пояснения про пластинатов, он ощутил тянущую пустоту под ложечкой и слабый позыв к рвоте. Хорошо, что не ел с утра. Отчего-то вспомнился старый детский страх… Однажды он подслушал разговор взрослых во время одного из праздничных застолий. Это был тот момент, когда гости начинают травить разные небылицы, исподволь соревнуясь, чья байка окажется заковыристей прочих. И вот кто-то сказал, что ученые выяснили, будто после смерти человек на протяжении нескольких часов продолжает все слышать, видеть и ощущать. Это настолько поразило маленького Никиту, что он долго не мог избавиться от гнетущих мыслей и ночных кошмаров. Мальчишка он был впечатлительный. А кого такое не впечатлит? Ты лежишь недвижимый и бездыханный, слышишь, как все обсуждают твою смерть, понимаешь, как коченеют твои мышцы, а где-то внутри начинается уже неизбежное разложение… Брр!

Под впечатлением от тяжких раздумий, Никита вздрогнул, едва удержав крик – ему показалось, что «арлекин» подмигнул ему. Не может быть! Конечно, не может. В этот момент Таня подвела к нему худого мужчину с седой напомаженной бородкой поверх пестрого шейного платка. Тот пожал Никите руку. Таня что-то говорила на незнакомом языке. Никита без особой уверенности угадал в нем немецкий. Иностранец кивал, улыбался и повторял:

― Я-а, я-а. Гут, гут. Я-а, я-а, ― при этом он довольно бесцеремонно поглаживал Таню по рукам, хватал за плечи. Никиту это злило, но когда он ощутил, как цепкая ладонь стала сжимать и оглаживать его бицепс, то не удержался:

― Эй! Руки убери!

Таня, угрожающе пульнув взглядом в Никиту, под руку увела своего кумира в сторону. Вскоре она вернулась.

― Не стыдно?

― А чего он руки распускает?

― Это же художник! Человек, нестандартно мыслящий. Гениям следует прощать маленькие несуразности, относится с пониманием надо.

― Иероним этот… немец что-ли?

― Нет, швейцарец. А вообще, он человек Мира.

― А это что за кабан с ним рядом?

― О, уважаемый человек – главный судмедэксперт нашей области. Есть неподтвержденные слухи, что он поставляет Иерониму неопознанные трупы для его творений.

― И откуда ты…

Но Таня опередила его, не дав закончить вопрос:

― А я переводчиком у них работала. Вызвали сегодня на день, вот откуда и приглашения. Неужели тебе не нравится?

― Да они же словно живые. Заживо изувеченные, словно в Аду. А этот мне будто подмигнул. Ужас! И что это за черные ящики с трубками возле каждой, э-мм, каждого пластината?

― Ха, не знала, что ты такой впечатлительный, Никитка. Это так мило! Это всего лишь трупы, они неживые и уже совсем не люди – просто вещь, сырье, которое магия таланта вновь оживляет, пусть и в такой, немного экстравагантной форме. А в ящики Иероним фон дер Гуслиц, великий и ужасный, заключает души этих людей.

Вдоволь насладившись впечатлением, которое ее слова произвели на Никиту, Таня расхохоталась:

― Ох, да шучу я! Видел бы ты сейчас свое лицо!

― Хм, хороши шутки. Я теперь долго уснуть не смогу.

― А вот это я тебе обещаю, ― жарко шепнула Таня Никите на ухо и прижалась к нему всем телом, тепло которого волнующе проникало даже сквозь плотные покровы одежды.

Да! Ночь после выставки была прекрасна. Таня, как и обещала, не давала уснуть Никите до самого рассвета. Она воплотила едва ли не все его самые потаенные фантазии. Все, что случилось в ту ночь, было похоже на прекрасный сон, и Никита желал, чтобы это не прекращалось никогда. И, сон не прекратился, но, к великому его ужасу, обернулся бесконечным кошмаром. Причем, в самой страшной и отчаянной его ипостаси – когда ты в ужасе, с бешено колотящимся сердцем, пробуждаешься от страшных видений в надежде, что все прошло и можно спокойно выдохнуть, но со временем понимаешь, что всего лишь угодил в следующий уровень кошмара, еще более ужасающий. Именно так и должен выглядеть Ад!

Никита уже не знал, сколько лет все это длится. Как долго он был в совершенном беспамятстве – загадка для него, как и сроки его последующего кошмарного существования. Все та же извечная стена с призрачной границей стекла, да назойливое мелькание чужих лиц. Никита знал теперь все мимические оттенки интереса, отвращения, брезгливости и какой-то болезненной эйфории. Иногда перед ним мелькали лица Тани, Иеронима, и лишь по их состоянию он понимал, что минули годы, если не десятилетия, с той роковой для него выставки. Хотя, пластическая хирургия, похоже, не стояла на месте. Несмотря на то, что Таня теперь напоминала куклу, обколотую препаратами и многократно перетянутую, как старый диван, она еще не утратила привлекательности.

Вот Таня подбежала к пухлощекому парню в свитере(снаружи зима, поздняя осень или такая теперь мода, независимо от сезона?):

― Ну, как – нравится, милый?

Парень медлил с ответом, но его лицо бледнело отвращением и страхом.

― Даже не знаю. Делать с мертвыми такое… это как-то противоестественно. Второй раз я бы на такую выставку не пошел. Жуть какая-то! «Пьеро». Смотри, словно живой, ― парень кивнул в сторону промежности Никиты.

Таня рассмеялась. Смех ее стал немного скрипучим.

― Возбуждение? Так, это ведь Пьеро – несчастный влюбленный, что полон нетерпения в ожидании своей дамы, которая и не собирается к нему на свидание, ― при этом Таня хлестнула Никиту едкой ухмылочкой. Сволочь! И этот ее Иероним… оба они твари и сволочи. Зачем они оставили ему слух и зрение? Чтобы он мучился, осознавая себя беспомощным уродливым пластинатом? Но зачем?! Или им всего лишь нужно множество безмолвных свидетелей тех непотребств, что они творят тут с Иеронимом и его влиятельными покровителями за закрытыми дверьми? Но это же совершенно за гранью!

Теперь Никита понимал значение тех коробочек с трубками – там, наверняка, был спрятан механизм, питающий его мозг кислородом и нужным набором питательных элементов. Ему оставили только сознание, душу – эта чертова кукла почти не соврала в тот вечер. А еще остались слух и глаза. Глаза! Он ведь способен видеть, значит, его хрусталик подвижен. Никита попытался менять фокус своего зрения. Сначала концентрировал внимание на дальней стене, потом – на стекле, что отделяло его от зрителей.

― Ой. Кажется, у него глаза блеснули, у Пьеро этого. Будто подмигнул даже, ― юный толстяк заметно нервничал. Правильно – беги, парень, беги скорей прочь и не оборачивайся.

― Ох, ну какой ты у меня впечатлительный! ― усмехнулась силиконовая Татьяна и прильнула раздутыми валиками губ к уху парня, что-то жарко ему нашептывая. Покидая поле зрения Никиты, чертова кукла погрозила ему пальцем. Толстяк обречен, но Никите было уже все равно.

Он давно устал от страхов, обид, переживаний и голосов его несчастных соседей, что звучали порой в его мыслях нескончаемым хором. Его мир навсегда превратился в нескончаемый кошмар, и Никита прочно забросил попытки отделить явь от видений.

Да, чертова кукла, Татьяна, была права. Он теперь – Пьеро. Несчастный влюбленный, что готов вечно ждать даму своего сердца. Никто не приходит, но он терпелив. Всегда в той же позе, на том же месте, он годами надеется на долгожданную встречу с возлюбленной, имя которой – Смерть.

Драконы и румыны

Он не заливал и не капал – стылый осенний дождь повис в воздухе мелкой цементной пылью, пропитав собой каждую клеточку продрогшего города. Ефим рассматривал сквозь мелькание «дворников» бесцветные фасады, надеясь порадовать взгляд ярким пятном вывески или всполохом девичьего плаща под пёстрым куполом зонтика. Только надежды его были напрасны – холодная влага смыла все цвета, не тронув лишь самых унылых оттенков серости.

Впереди слабым намёком на разнообразие растеклась какая-то бледная, с налётом синюшности, клякса. Она вяло колыхалась в каплях мороси, как дохлая медуза в мутной прибойной пене, и, приближаясь, обретала пугающее сходство с человеческой фигурой. Да, это мужик! Голый! Ефим выругался от неожиданности и схватил планшет с пассажирского сидения. Нет, так ничего не получится. Одной рукой рулить, другой снимать в движении через забрызганные стёкла – картинка выйдет так себе. С таким видео много просмотров не соберёшь. Ефим припарковался у тротуара и, прыгая через лужи, выбрал самый удачный ракурс. Настолько удачный, что, глядя на экран с увеличением, Ефим неожиданно узнал раздетого бедолагу. Это точно был его одногруппник. Годы, минувшие с последней встречи, не помешали Ефиму узнать в этом странном пешеходе, покрытом грязью, синяками и ссадинами, того безбашенного тусовщика из недавнего прошлого.

― Ха, Антоха, привет. Ты сегодня чего-то не по погоде прикинут. Садись, подвезу.

Ефим заметил, как голый человек пытался изобразить немую сценку под рабочим названием «вы ошиблись, я просто похож на того человека, но совсем не он». Однако, холодный ветер хлестнул по дряблым ягодицам римской плетью-девятихвосткой, и Антоха сдался.

― Рад тебя видеть, Фимка. Да, выключи ты уже камеру, Фимоз-паровоз.

― У-ти, какие мы нежные. Адрес тот же?

― Угу.

В салоне Ефим заметил, как дрожит всем телом Антоха – того и гляди, прозрачная капля сорвётся с распухшего носа. Ефим включил печку на полную, достал из бардачка упаковку салфеток и одну протянул приятелю. Вторую салфетку Ефим сложил вчетверо, подумал, и согнул ещё раз:

― А это тебе, чтоб писюн прикрыть, ― Ефим бросил маленький бумажный квадратик на колени Антохи. «Это тебе за «фимоза», остряк голожопый», ― усмехнулся про себя Ефим, но Антоха шутки не понял и, будто в оправдание, пробубнил:

― Так, не май-месяц на улице.

― Ладно, что случилось-то?

Антон обречённо махнул рукой и отвернулся к окну. Только Ефим знал, что долго молчать тот не сможет. И впрямь – через пару кварталов Антон, разомлев в тёплом салоне, не удержался:

― Да, что случилось – играл, мля.

― Во что? В «дурака» на раздевание?

― Не-а.

― Подпольный катран с урками? Ставки на кумитэ? Напёрстки? Три листа? Цыганская лотерея? Очебуцца с малолетками в подворотне? Тараканьи бега? Петушиные бои?

В ответ на все вопросы Антоха лишь отрицательно мотал головой. Наконец, ему это надоело, и он промычал:

― Да, покемонил я.

Ефим на минуту застыл с раскрытым ртом, потом расхохотался и, лишь отдышавшись после приступа полуистерического смеха, заговорил:

― И кто же тебя ощипал? Пикачу или Бульбозавр?

― Йухичу и Звездозавр! ― передразнил Ефима Антоха, взбешённый реакцией бывшего одногруппника:

― И ничего смешного. Сам не играешь, так хоть новости иногда читай или слушай-смотри. Знал бы, что три года назад румынские хакеры мощный вирусняк на программу подвесили. Букурешти-гоу, неужели не слыхал?! С тех пор «покемошка» из простенькой гонялки с допреальностью превратилась в опасную игрушку. Восемнадцать плюс, не меньше. Если раньше самое страшное, что могло случится – это условка или штраф за ловлю покемонов в церкви, то теперь можно и с жизнью распрощаться. Не верю, что ты об этом не слышал – смертей было не сосчитать по всему земному шарику. С другой стороны, и призовой фонд появился – сами игроки скидываются взносами, вроде «чёрной кассы». Ставки, опять же. Но не каждому призы по зубам – покестопы могут смещаться в самые опасные места. А ещё блуждающие бешеные покемоны – редкостная дрянь! Выскочит этакая жуткая рожа на весь экран и резкий звук по ушам лупит – невольно дёрнешься. А это обычно в самом неподходящем месте, в самое неудобное время. И там уж, как повезёт – можно с обрыва хряпнуться, в люк упасть, не заметить строительный котлован с торчащей на дне арматурой или локтем какого-нибудь гопаря зацепить по уху, как я этой ночью. Еле вырвался от этих тварей. Голый и босый, мля, но, как говорится - спасибо, что живой. Так что, игра для настоящих мужиков. Вот, ещё бы придумать, что жене сказать…

Ефим после этих слов не смог удержаться от едкой усмешки.

― Всё, мужик, приехали. Беги. Играй теперь в кубики – развивает пространственное мышление и мелкую моторику. А ещё сберегает здоровье и материальные ценности.

― А пошёл ты! ― беззлобно отмахнулся Антоха и, воровато озираясь, прошмыгнул к подъезду. Ефим брезгливо расправил на сидении чехол с симметричным отпечатком и поехал по своим делам.

Слова Антона никак не шли из головы. Покемоны! Нет – некоторые люди не меняются. На всё пойдут, лишь бы нервишки пощекотать. Как дети! Наизнанку вывернутся, чтоб дурь свою выплеснуть. Настоящие мужики никогда не станут такой муйнёй страдать. Есть более достойные варианты.

Ефим поправил пластиковую держалку с присоской на лобовом стекле. Сегодня ночью место навигатора тут займёт планшет. Ефим, наконец-то дождался приглашения на подпольное развлечение. «Охота на драконов» - отличная вещь! Гонки по ночным улицам с допреальностью, чудищами, стрельбой из лазерных пушек и прочими фишками-плюшками. И с наградным фондом не чета покемоньему. Без аварий этой ночью точно не обойтись, а, может, и случайные жертвы будут. Да, что там – точно будут. Ну, так на то она и игра.

Игра для настоящих мужиков, мля!

Фото на память

Эта дверь была крайней в больничном коридоре. Прямо возле пожарной лестницы. За стеклом аварийного выхода виднелась металлическая решётка, выкрашенная в цвет слоновой кости. Статная девушка отвернулась от неприступной преграды и прерывисто вздохнула. Сторонний наблюдатель, окажись он поблизости, решил бы в этот момент, что красотка хочет сбежать, но что-то держит её – нечто более прочное, чем решётки на окнах. Она встрепенулась, перекинула ногу за ногу, на мгновение задрав подол коротенькой юбки и залюбовалась французским маникюром на длинных пальцах. Щёлкнула хромированная ручка и белая дверь неуверенно выпустила невысокого мужчину. Он сутулился, потирая плечо.

― Ох, Влада, и чего только я ради тебя не вытерпел. Раздели, всего осмотрели-обнюхали, кучу бумажек подписать дали, а потом шприц достали, во-от с такенной иглой,― короткие пальчики стали разбегаться в стороны, пугая размерами острой врачебной приспособы.

― Засадили по самое не балуй, ― хныкал мужчина, лоснясь вспотевшей лысиной. Он сейчас напоминал уродливого переростка школяра, трясущегося перед прививкой возле школьного медпункта. Девушка улыбнулась.

― Ничего. Это для твоего же блага, Федюнчик. Тебе засадили, чтобы ты мог мне засадить. Я ведь говорила, что без медосмотра и профилактики никого к себе не подпускаю. Ты мне очень понравился, но после всяких пандемий лучше поостеречься.

Федюнчик после слова «засадить» блаженно разулыбался, возбужденно задрожал губами и дальше лишь кивал, соглашаясь со всем, что говорила рослая красотка. Казалось, ещё немного и он зальет кипящей слюной больничный линолеум. Девушка потрепала кавалера за дряблый подбородок, словно бульдога.

― И не забудь, что через неделю контрольный тест. А теперь иди, завтра созвонимся. Мой номер у тебя есть. Буду ждать с нетерпением.

― Угу, - буркнул Федя и пошёл прочь нетвердым, лунатическим шагом. Потом остановился, будто вспомнив нечто важное, обернулся и спросил:

― Всё хотел узнать, Влада, а что за имя такое – Влада? Как оно полностью звучит? То есть, как там у тебя в паспорте? Просто интересно. Владислава? Владимира? Разве есть такие имена для женщин?

― Завтра. Завтра всё узнаешь, милый. Ступай.

Мужчина кивнул, и послушно вошёл в подоспевший лифт. Девушка мгновенно переменилась в лице. Нахмурилась и, ломая ногти, выковырнула сим-карту из модного смартфона, чтобы тут же разрезать её маникюрными щипцами. Потом, порывшись в сумочке, принялась оттирать пальцы извлеченной салфеткой, бормоча под нос:

― Влада, сука, это Владилен – Владимир, мать вашу, Ильич Ленин. Доктор! ― рявкнула девица, распахнула дверь и вошла в кабинет.

― Доктор, сколько мне ещё осталось?

― Влада…

― Не называйте меня так!

― Простите, Владилен Борисович, но вы сами прекрасно помните. Ещё две группы основных, одна контрольная… Человек шестьдесят ещё, плюс-минус. И нам нужны исключительно добровольцы. Сейчас вирусы активно мутируют, и нам постоянно нужны новые вакцины, а без испытаний на добровольцах мы не успеем подготовиться к весьма вероятной пандемии, куда более страшной, чем прошлые. А кому, как не вам, с таким-то опытом амурных побед, знать, как уболтать любого мужчину на что угодно. Вы то в девицах толк знаете, понимаете, как нужно преподнести себя нам, мужикам, чтоб мы поплыли, как от хорошего крюка в челюсть, ― доктор изобразил резкий удар сбоку по незримому противнику, который, похоже, должен был «поплыть» и также подписать все бумаги на участие в испытаниях. Также, как делают все мужики, охмурённые Владой.

Влада, тьфу, Владилен моргал, не в силах справиться с подступившими слезами. И не справился – заревел, как девчонка. То есть, заревела, конечно.

― Я знаю, сам ведь согласился. Но я не представлял, как это тяжело. Все эти липкие взгляды, сальные пальцы, а ещё жопа эта огромная, сиськи…

― Ну, ну, успокойтесь. Если бы не знал, кто вы, то сказал бы, что сиськи – просто огонь, да и жопа замечательная. А самое главное – вместо пятнадцати лет строгача за крупные взятки, уже через годик станете свободным человеком. А с вашими умениями и расторопностью, глядишь, месяцев через семь начнём отменять гормоны, вытащим импланты и пришьём обратно ваше сокровище. Станете лучше прежнего. Вон, кожу мы вам натянули, разгладили, а жира сколько откачали, у-у…

Владилен всхлипнул и жалобно промычал:

― Доктор, а можно…, ну, хотя бы на фото посмотреть?

― Ну, а почему бы и нет. Сейчас вышлю.

Врач поёрзал пальцем по экрану смартфона. Булькнул сигнал на аппарате Владилена.

― Я оставлю вас ненадолго, ― сказал главный врач и вышел. Вышел, но не оставил Владу. В своем кабинете на мониторе он наблюдал, как бывший взяточник и бабник любуется изображением собственных гениталий, плавающих в банке.

Владилен не удержался и, отвернувшись от камер, поцеловал экран смартфона, шёпотом пообещав, что скоро они вновь будут вместе. Потом, тяжело вздохнув, вытер слёзы и зашёл в приложение для знакомств. Пора обрабатывать нового «добровольца». О, вот этот подойдёт. Забавно, как он похож на его орган, который печально поник головкой на фото, высланном врачом. Ну, один в один просто, только этот в костюме. Ну, привет, незнакомец! Вместо любви тебя ждёт порция ослабленного патогена в кровь с добровольным обязательством проходить наблюдения в клинике. Владилен нажал на кнопку в приложении.

Доктор продолжал наблюдать за экспериментальным пациентом через монитор. Когда-то один известный политик сказал, что заключенные на многое согласятся, если скостить им срок вдвое. Даже на участие в сомнительных медицинских экспериментах. Он тогда ещё подумал, а что, если сократить наказание в десять раз? А в пятнадцать? При современном развитии пластической хирургии… Эти несколько месяцев могут показаться дольше десятилетий. В чужом теле, с незнакомой социальной ролью, без документов. Из этой новой тюрьмы не сбежать при всей кажущейся свободе передвижений. И до заначки, вероятно, припрятанной Владиленом Борисовичем где-нибудь на Кайманах или в Джерси, не добраться. И уж бедолага расстарается, чтобы его вернули к привычной жизни.

Жёстко? Возможно, но врач должен иметь твёрдую руку. Ему не жаль Владилена Борисовича. А вот об отце он сожалел каждый день. Он прекрасно помнил, как тот изменился, потеряв своё любимое детище – лако-красочный завод. Он пестовал его десятилетиями, питал кредитами, выбивал госзаказы. И однажды он всего лишь отказался преступить закон и дать взятку Владилену Борисовичу. Тут же нашёлся крупный банк, который скупил все долги отца и отобрал завод. Крепкий, как старый дуб, отец как-то быстро стал засыхать, согнулся, побледнел лицом. Его словно выстирали в хлорке, скомкали и забыли расправить. Это была бледная тень прежнего отца. И вскоре его не стало.

Такое не забывается. И когда потребовался человеческий материал для рискового эксперимента, доктор вспомнил громкий суд над зарвавшимся коррупционером. Доктор занимался очень важным проектом и обладал негласной поддержкой на самом высоком уровне. Результаты его исследований были необходимы стране, миру, напуганным несколькими волнами смертельных эпидемий. Об этом не говорилось вслух, но всякое ведомство обязано было идти навстречу запросам Доктора, насколько бы странными они ни казались.

Он сумел сделать осужденному взяточнику предложение, от которого сложно отказаться, несмотря на всю сомнительность. Впрочем, Владилен всегда был сомнителен, это чувствовали и сокамерники, всё чаще подступавшие с грубыми ласками. И Владилен Борисович решил, что лучше уж так, чем этак. Пора возвращать долги.

Доктор нажал кнопку, чтоб вызвать помощника. Тот явился через минуту. Главный врач кивнул на экран монитора.

― Испытуемый нестабилен. Увеличьте дозу гормонов.

― Н-но, мы сейчас вводим максимум. Повышать опасно – изменения могут быть необратимыми.

― Это теория, а мы проводим эксперимент, чтобы всё проверить на практике. Со своей жалостью можете писать заявление об уходе. Желающих на ваше место в избытке. Нашли кого жалеть! Мы работаем ради людей, человечества, а этот… Ваше решение, в общем?

― Хорошо. Увеличиваем гормоны., ― помощник вышел, явно расстроенный и немного подавленный. Слюнтяй! Не сработаемся.

Доктор наблюдал, как стройная, высокая женщина, раскрыв рот, красит перед зеркалом ресницы.

Нет, Владилен Борисович, ты не вернёшься в прежнее тело. Того человека больше нет. И мужской орган останется лишь в памяти смартфона.

Владилен Борисович навсегда растворится в Аду по имени Влада.

А та, возможно, станет ещё кому-то хорошей женой.

Книга - лучший подарок

― Бери книгу, парень, недорого отдаю. Книга – это же лучший подарок. Да, ты посмотри – твёрдый переплёт, хорошая бумага. В магазинах таких сейчас не сыщешь, ― Иван Сергеевич с надеждой смотрел на возможного покупателя. «Парень», которому на вид было не меньше пятидесяти лет, в ответ горестно усмехнулся:

― В магазинах теперь ни черта нет. Да, книжка хорошая, но…, ― покупатель задумчиво закатил глаза, а Иван Сергеевич явно представил себе щёлканье костяшек бухгалтерских счётов. Похоже, счёт оказался не в его пользу, и человек с печальным вдохом покачал головой:

― Извини, отец, не сегодня, ― и растворился в толкучке возле метро. А Иван Сергеевич остался утаптывать февральскую слякоть вместе с такими же пенсионерами, вынужденными приторговывать всякой мелочью, чтоб дожить до следующей мизерной пенсии. А ведь, когда-то, он за этой книгой заполночь в очередь встал, дал себе номерок на ладони написать. И вообще, книжные шкафы заполнялись медленно и многотрудно – через сборщиков макулатуры, благодаря хорошим отношениям с продавцами в книжных магазинах и киосках «союзпечати». Иногда приходилось и на подарки потратиться. Но теперь… Хорошо ещё, что в свои восемьдесят три года, здоровье позволяет Ивану Сергеевичу ходить на пятачок возле метро, чтобы распродавать потихоньку собранную с таким трудом библиотеку.

Жизнь научила его не очень-то доверять государству, которому в молодости он готов был посвятить всего себя без остатка. Научила, но плохо, и все сбережения, которые он годами откладывал с не такой уж большой зарплаты, доверяя государственной «сберегательной кассе», в одночасье превратились в пыль. В мелочь, которой едва хватит на пару месяцев скудного существования. Так, и эти гроши никто не спешит возвращать.

Но Иван Сергеевич не очень-то унывал. Просто не был приучен к унынию, как его ни колотило по жизни. К тому же, в далёком, почти забытом детстве, он уже имел опыт нищей, беспризорной жизни. Так теперь у него хоть крыша над головой имеется, да ещё и коллекция книг, за которые можно выручить пусть какие-то деньги. Да и ясный рассудок с хорошей памятью тоже сохранились, что в его возрасте можно считать великим счастьем.

Именно его удивительная память преподнесла на днях интересный сюрприз. Перебирая содержимое своих книжных полок и стеллажей в поисках привлекательного экземпляра для выгодной продажи пассажирам метро, Иван Сергеевич наткнулся на занятную книжицу. Это оказалось старое, захватанное сотнями пальцев, пособие для студентов-филологов «Образцы средневековой светской прозы». Кажется, он приобрёл её вместе с несколькими связками потрёпанных книг, предназначенных к списанию руководством одной из библиотек. Иван Сергеевич из этой кучи пожелтевшей бумаги отобрал для себя несколько «жемчужин», но библиотекарь требовал купить всё и сразу, и пришлось согласиться. Да, и цена, по счастью, была невысокой.

Книга пылилась все эти годы, прочно стиснутая картонными боками более молодых собратьев. И вот теперь, Иван Сергеевич, неожиданно для самого себя решил полистать эту книжицу, и заинтересовался удивительной фантазией и манерой изложения авторов, от которых его отделяла не одна сотня лет. Особенно его увлекла короткая история, пересказанная одним англичанином с удивительно звучным, и одновременно заковыристым, именем. В ней рассказывалось о диком человеке, попавшем в рыбацкие сети в море неподалёку от одной из британских крепостей.

Человек этот был гол, волосат и обладал длинной, неровной бородой. Вернее, автор говорит, что пойманное существо имело руки и ноги, похожие на человеческие, и не знает точно – относить ли пойманное диво к людскому роду, либо считать, что это нечто очень похожее. Предложенную рыбу таинственный обитатель моря ел, как в приготовленном виде, так и сырой, предварительно отжав из неё руками всю влагу. Говорить он не мог, или не умел. Дикаря отдали рыцарю, управлявшему крепостью. Морского человека водили в церковь, где он не выказал ни малейшего трепета или почтения к святыням.

Добрые христиане безуспешно пытались разговорить лохматого бородача, подвергая его пыткам, и надолго подвешивая за ноги. Потом, неизвестно с какой целью, запутали морского дикаря в тройную сеть, и бросили в воду залива. Но существо быстро выбралось из сетей, и принялось играть и плескаться в холодных волнах под свинцовым небом Британии. Дикий человек, к удивлению зевак, не уплыл, а вернулся на берег. Но, добрым англичанам молчаливый упрямец уже порядком наскучил, и его перестали не только пытать, но и сажать в клетку, и даже «преисполнились к нему отвращением и безразличием». В конце-концов, морской человек всё-таки покинул замок и, уплыв далеко в море, больше не возвращался.

Иван Сергеевич закрыл книгу, и долго задумчиво рассматривал сальные разводы на её переплёте. Странная история. Но ещё более необычный, и очень похожий случай произошёл на глазах Ивана Сергеевича в годы его далёкой молодости. Но его история была гораздо печальней рассказа английского литератора.

Вспомнил Иван Сергеевич, как служил, и командовал ротой в звании капитана, на пограничной заставе. Было это в далёком тридцать девятом году на Советско-финской границе. На их участке было полно озёр, речушек, болот, но в целом, направление оказалось не самое популярное для нарушителей и контрабандистов. И вот, в начале тридцать девятого года, прибыл к ним в расположение молодой лейтенант. Паренёк был крепкий характером, даже немного жестокий, но солдаты в доверенном ему отделении ходили «по струнке» опасаясь выволочки от своего командира.

В те времена всё ещё набирал мощь угар стахановского движения, и новый командир отделения горячо желал прославиться, выделиться своими великими достижениями. А чем можно выделиться на пограничной заставе? Вот и принялся он чуть ли не из каждого дозора возвращаться с нарушителями. Те долго отпирались, рассказывая, что и близко к границе не подходили – охотились в лесу, рыбачили на озере, или, вовсе, заплутавшую корову искали. Иван Сергеевич поначалу списывал все эти россказни на желание выкрутиться, уйти от ответственности. Однако, как-то раз слова пойманного лейтенантом крестьянина подтвердились, когда выручать его пришла целая делегация из расположенного неподалёку села.

Иван Сергеевич с большим трудом успокоил колхозников, которые своими глазами видели, как по приказу ретивого лейтенанта «скрутили» их односельчанина, посланного за водой. После долгих разбирательств, «охотник за нарушителями», лейтенант Лобков Захар Валентинович, получил строгое взыскание с предупреждением от капитана Грибова Ивана Сергеевича. Примерно на месяц поток «нарушителей» значительно сократился, но, вопреки ожиданиям, лейтенант Лобков успокаиваться и не собирался.

Очень скоро «шпионы-диверсанты» стали поступать на заставу с завидным постоянством. Правда, теперь всё больше убитыми «при попытке скрыться» или «оказать сопротивление». Как несложно догадаться, героем, жёстко пресекающим нарушения границы, каждый раз становился лейтенант Лобков. Иван Сергеевич не очень доверял амбициозному подчинённому, и каждый раз заставлял того писать подробные объяснения. И всегда «стахановцу» удавалось представить правдоподобную версию событий, а солдаты его отделения всё безоговорочно подтверждали.

Так вот, одна из объяснительных Лобкова почти слово в слово повторяла средневековый рассказ о диком морском человеке. Вот то немногое, что сохранилось в памяти Ивана Сергеевича:

«При обходе участка границы, расположенного вдоль берега озера, был обнаружен нарушитель. Одет он был в тёмную одежду, но, когда мы приблизились, стало ясно, что человек голый. Тело его было покрыто тёмными волосами, а на лице росла длинная, клочковатая борода. Удивительная волосатость нарушителя издали смотрелась, как одежда. Я решил узнать, по какой причине человек находится в приграничной зоне без одежды. Однако, когда мы подошли ближе, нарушитель стал изображать умственное помешательство. Это выражалось в том, что он ловко ловил руками рыбу на мелководье, и ел её в сыром виде, лишь слегка придавив, чтобы не трепыхалась.

На вопросы нарушитель не отвечал, на команды не реагировал – лишь мычал и размахивал руками. Не дало результатов и использование методов допроса с пристрастием. Нарушитель продолжал упираться и не желал отвечать на вопросы. Документов при нём обнаружено не было. Всё говорило о том, что нам попался опытный и изворотливый агент вражеской разведки, который решил опробовать новые методы шпионажа. Потому, когда он попытался скрыться, нырнув в озеро, мы вынуждены были открыть огонь на поражение».

Застава шумела. Все, кто был не в дозорах, а также свободные от наряда сгрудились в центре плаца. Иван Сергеевич вышел из штабного барака, и подошёл к солдатам. Громко скомандовав построение, он осмотрел причину общего любопытства – на плацу лежал тот самый «нарушитель». Но человеком это существо назвать было сложно. Да, у него были руки и ноги, на них имелись пальцы, но пропорции… Голова была непомерно маленькой относительно тела, но лоб занимал большую часть лица и был начисто лишён волос, чего нельзя было сказать обо всех иных участках тела. Также на лице выделялись непомерно, по-рыбьи, выпученные глаза, которые никак нельзя было спутать с человеческими.

Руки существа были тонкие и длинные, а ладони широкие, как лопасти лодочных вёсел. Стопы также больше напоминали ласты, чем ноги обычных людей. Иван Сергеевич бывал в зоопарке, видел обезьян, но то, что лежало на плацу, напоминало обезьяну ещё меньше, чем человека. Иван Сергеевич приказал дневальным убрать тело, а остальным назначил час строевой подготовки, раз уж их на плац потянуло. Лейтенанта Лобкова он отвёл в сторону, и, забыв об уставе, просто сказал:

― Слушай, Лобков, мне твои делишки надоели. Хочешь героем прослыть – хорошо, но лови настоящих нарушителей, а не охотников с рыбаками. А этот, сегодняшний, вообще не человек. Ты, что же решил, что ты и судья и палач в одном лице? Сам решаешь, кто виноват, и сразу приводишь приговор в исполнение. А я уверен, что большая часть твоих объяснительных – «липа», и, убитые при попытке скрыться, нарушители, на самом деле, ни в чём не повинные гражданские. Ты, Лобков, доиграешься – я выведу тебя на чистую воду, дай срок. Ты мне скажи лучше – в Аду сгореть не боишься?

Лейтенант смотрел, будто с насмешкой, на своего командира. Скрытая издёвка слышалась и в его голосе:

― Так, ведь Бога нет – значит и Рая с Адом не существует. Насчёт сегодняшнего – по мне, так самый настоящий человек, уродливый, как чёрт, тут я не спорю. А насчёт остальных – не докажете. Невиновных мы не ловим, и не убиваем. Я вам одно скажу – обо мне ещё все узнают. В пример будут ставить, как границу от врагов защищать. А этого не добиться, если всё по уставу делать, и о совести рассуждать.

― А кто тебе дал право решать – кто виновен, а кто нет?

Лобков вытянулся, как на докладе, и с железом в голосе принялся сыпать заученными фразами:

― Я офицер-пограничник, и врага чую своим красноармейским нутром, как бы он ни рядился. Если каждый раз сомневаться и рассуждать, враги, как тараканы поползут – не остановишь. А вас, товарищ капитан, я не понимаю – советский офицер, а за нарушителей беспокоитесь…

― Прекратить разговоры, товарищ лейтенант! Отныне буду следить за каждым шагом, и советую внимательно отнестись к моим словам. Всё, больше вас не задерживаю.

После того случая поток сомнительных нарушителей от лейтенанта Лобкова почти иссяк. Но странное тело на плацу сложно было изгнать из памяти личного состава. Солдаты, в большинстве своём обычные парни из деревень и с городских окраин, шептались по углам:

― Чёрт это был, точно.

― Сам ты чёрт. Рога-то где? Не видел? И я не видел. Это леший, зуб даю.

― Какой леший? Они же его из озера вытащили – значит, водяной.

Парни спорили, но в одном их мнение было едино: появление среди людей такого существа было признаком приближения большой, страшной беды, многим грозящей гибелью.

Случай с таинственным «нарушителем», и серьёзный разговор с Лобковым случились в конце июля, а уже в середине августа Ивана Сергеевича арестовали. Долгое следствие сильно подпортило до того безупречное здоровье Ивана Сергеевича. На одном из допросов ему удалось познакомиться с доносом, ставшим причиной его ареста. Ровным, красивым почерком его обвиняли в покровительстве вражеским шпионам, сотрудничестве с иностранными разведками, ведении подрывной работы среди личного состава вверенного подразделения, и, даже, в религиозной пропаганде. Там было ещё много чего понаписано – чернил автор явно не пожалел. И подпись не стала для Ивана Сергеевича откровением – автором доноса значился Лобков Захар Валентинович.

Оправдаться не удалось, и пошло-поехало: пересылка, лагерь в заполярье, потом штрафбат. Иван Сергеевич был не раз жестоко ранен в тяжелейших боях, но встретил победу живым. После войны работал не жалея сил, желая устроиться в новой, мирной жизни. Стал строителем, и был командирован в столицу, строить новое жильё, встретил женщину, да так в Москве и остался. Жена рано умерла, не оставив детей, а жениться по-новой Иван Сергеевич не смог и не захотел. Он уже стал забывать и про службу на заставе, и про мерзавца Лобкова, когда на одном из москвоских вокзалов его окликнули по имени.

― Иван Сергеевич?! Грибов!

Обернувшись, он увидел крепкого, лысеющего мужчину с пустым рукавом вместо левой руки. Узнать его не было никакой возможности – столько времени прошло. Но оказалось, что этот мужчина служил в далёком тридцать девятом на границе в отделении лейтенанта Лобкова. Неведомым образом он смог узнать Ивана Сергеевича. Тот пригласил его к себе. Выпили, разговорились. Обменялись рассказами о боях, историями о мирной жизни, о работе. И, когда градус откровенности достиг максимума, гость помолчав минуту, с тяжёлым вздохом, произнёс:

― А ты Лобкова-то помнишь? Командира нашего?

― Помню, как же.

Мужчина помрачнел лицом ещё больше:

― А ведь ты, Иван Сергеевич, прав был насчёт него. Я потом много думал, и понял – не все, кого мы приводили, на самом деле врагами были. Но, «при попытке к бегству» мы их не стреляли – сам Лобков, сволочь, всегда убивал. Для него это, как бутылку пива открыть, было. А мы ничего сказать не могли – боялись, аж противно. Мы же знали, из-за кого тебя арестовали.

― Я тоже знаю.

Гость внезапно хлопнул себя рукой по коленке, будто вспомнил нечто важное:

― Так ведь он, Лобков, где-то здесь, в Москве живёт. Как тебя арестовали, приезжали какие-то «специалисты» из руководства НКВД, отмечали его, Лобкова, рвение в деле борьбы с врагами. А в октябре, незадолго до начала финской, его вызвали на стажировку в особый отдел. С тех пор, стал он среди своих «врагов» искать. Отличился на этом деле не раз, ребята рассказывали. Его в частях, как чёрта боялись. Знали, если что не по-нему – сразу во вредители запишет, и поди докажи, что ты не верблюд. По законам военного времени… Поднялся, гад, хорошо. И после войны устроился неплохо – скользкий, как угорь. Теперь большая шишка в министерстве госбезопасности. Чуть ли не генерал.

Иван Сергеевич ничего не сказал в ответ на услышанное, и тепло распрощался с бывшим подчинённым. Он старался забыть всё, что было связано с Лобковым, и жить дальше. Однако, давняя обида, нет-нет, да колола его холодным жалом. Исподволь он собирал все упоминания о недруге, что попадались в газетах и не только. Спустя годы он знал, где живёт, и на какой машине ездит Лобков. Один раз Иван Сергеевич даже сам увидел, как роскошная чёрная «Волга» остановилась у подъезда огромного дома сталинской постройки, и высадила важного пассажира. В этом грузном человеке преклонных лет сложно было узнать того самого лейтенанта-пограничника. Но, Иван Сергеевич узнал. Вспомнил, и сразу же попытался забыть – не очень хотелось ворошить старое, махать после драки кулаками. Теперь-то что это может изменить?

Но сейчас, неожиданно для себя, Иван Сергеевич всё же решил показаться Лобкову. Прийти, чтобы сказать всё, что он о нём думает, чтобы и на смертном одре тот помнил каждое слово, пропитанное застарелой обидой и презрением. Он шёл, и нёс в руках старую книгу. А по пути размышлял, вспоминал необычный рассказ средневекового писателя, и собственный опыт «знакомства» с неведомым существом. Кто, или что они? Редкий вид животных, невероятным образом похожих на людей, или посланники других миров, иных цивилизаций? Если верно последнее, то нет ничего удивительного в том, что другие цивилизации не спешат установить с нами контакт.

Многие теперешние газеты трубят о возможном посещении Земли инопланетными существами в прошлом или будущем, но готовы ли мы должным образом встретить их? В средние века необычного посланца сажали в клетку и подвешивали за ногу. В первой половине века двадцатого ещё одного представителя чуждого народа просто пытали и, в конце-концов, пристрелили. А сейчас, случись такое, будет ли всё иначе? Вряд ли. Уж без глубоких медицинских исследований, с использованием хирургических инструментов, наверняка, не обойдётся.

Погружённый в раздумья, Иван Сергеевич не заметил, как оказался у подъезда, в котором обитал его недруг. Аккуратный, интеллигентого вида старик с книжкой в руках, не вызвал у консьержа ни малейшего подозрения. Лифт неспешно поднял пассажира на пятый этаж, и вот она – украшенная тяжёлой резьбой, высокая дверь. Иван Сергеевич неуверенно нажал кнопку звонка, опасаясь, что дверь откроет кто-либо из родственников Лобкова. «Что я им скажу?» ― соображал непрошенный визитёр. Дверь медленно отворилась. Сам! В светлом проёме в облаке табачного дыма показался толстый старик, с широкой малиновой лысиной и густыми бровями.

― Вам кого?

― Вас, Захар Валентинович. Тебя, тебя, Лобков. Ну? Не узнал? Тридцать девятый год. Застава, ― Иван Сергеевич смотрел в упор на недовольное лицо хозяина, и улучил момент, когда его брови изумлённо поползли на морщинистый лоб. Узнал, определённо вспомнил.

― Не может быть. Как же тебя… Сейчас, сейчас, подожди… А, точно – Грибов Иван. Кажется, Сергеевич.

― Точно, он самый. Кстати, я всё знаю.

― Да, брось, Сергеич. Время было такое – непростое. Сам должен понимать…

― Ничего я не должен. Разве что… вот подарок тебе вручить. Книга – это ведь лучший подарок, слышал, наверное? А в этой книжке есть одна любопытная история, которая, уверен, тебе очень понравится. Я тебе уголок странички в нужном месте загнул, ― Иван Сергеевич протянул книгу Лобкову. Тот принял её с осторожностью, будто ему протягивали раскалённый металлический брус. Но самообладания он не терял, как и много лет назад.

― Странный ты, Сергеич. Зашёл бы, посидели, повспоминали былое. Ну, и это, ― Лобков красноречиво щёлкнул себя пальцем по горлу.

― Нет, Лобков. Вспомнишь ты всё и без моей помощи. А пить я не стану.

Лобков нахмурился:

― А что так? Врачи не велят, или брезгуешь?

― А сам-то как думаешь? ― Иван Сергеевич развернулся, и решив не ждать лифта, стал осторожно спускаться по стёртым бетонным ступеням. Перед тем, как хлопнула, закрываясь, дверь, в спину Ивану Сергеевичу ударил сиплый, истеричный возглас:

― Всё-равно - невиновных у нас не сажали, и не расстреливали. И пошёл ты к чёрту, малохольный!

После этой встречи Иван Сергеевич долго не мог прийти в себя, полночи глотая лекарство от давления. Следующий день он целиком посвятил сортировке книг в своих шкафах-хранилищах. Вспомнил, что недалеко от дома своего давнего врага, он набрёл на замечательный книжный магазин с букинистическим отделом. Назавтра решил проведать этот магазин, и предложить букинистам несколько редких книг из своей библиотеки.

На следующий день с сумкой, полной книг, он проходил мимо подъезда, в котором побывал совсем недавно. На дверях он заметил большой лист бумаги крупно расписанный чёрной тушью. Он подошёл ближе. На огромном листе ватмана было написано, как сожалеют родные, знакомые и соседи о безвременной кончине замечательного человека – Лобкова Захара Валентиновича. Далее следовало перечисление всех его многочисленных заслуг и регалий. В верхней части листа была приклеена небольшая фотография, обведённая траурной каёмкой. С фото на Ивана Сергеевича скорбно взирал ненавистный Лобков. Причиной смерти значилась острая сердечная недостаточность.

Иван Сергеевич не стал читать до конца пространную эпитафию, и отправился по своим делам. Но мысли о почившем мерзавце не отпускали его. Что стало истинной причиной разрыва сердца? Быть может, время, отпущенное Лобкову судьбой, сухими песчинками просыпалось до самого конца, и визит бывшего командира ни при чём? А может, прочитав средневековую байку о диком морском человеке, он устыдился похожего случая из своего прошлого, и это стало причиной резкого недомогания?

Но, вполне вероятно, что сердечный приступ мог быть вызван посвящением, которое от руки написал на титульном листе сам Иван Сергеевич. Так выглядело это послание:

«Лобкову Захару Валентиновичу от Грибова Ивана Сергеевича, своего бывшего командира, который был безвинно осуждён по твоему, Лобков, ложному доносу. Дарю тебе эту книгу в память о десятках несправедливо лишённых свободы, и убитых твоими руками. Помни каждого из тех, чья кровь на твоих руках».

Иван Сергеевич мог лишь гадать, что стало истинной причиной смерти Лобкова. Однако, он хотел надеяться, что тот, кто привык судить и казнить не считаясь с законом и совестью, пусть с опозданием, но ощутил свою вину. Почувствовал то, что привык сам внушать и навязывать другим.

Три угла

Капля прозрачной слюны прочертила извилистый глянцевый след от уголка пухлых губ и растворилась в остатках пудры на щеке. Лена промычала что-то, но глаз не открыла. Волосы разметало по подушке вороньим крылом. Упругая грудь равномерно вздымалась. Видимо, пытаясь разбудить, Олег тряс ее за плечи так сильно, что розовый сосок выскользнул из тисков одной из кружевных чаш бюстгальтера.

Широкая, в складку, юбка бесстыдно запрокинулась, открыв взгляду кремовую плоть роскошных бедер поверх узорчатого края чулок. Олег ощутил жаркое волнение. Интересно – это он сам так реагирует, или… Ладонью он коснулся торчащего соска. Лена тихо ойкнула и, не размыкая век, закрыла грудь ладонью.

Стоп! Олег одернул себя, напомнив, что Ленка таскалась где-то всю ночь, не отвечая на его беспрестанные звонки, пришла и, не соизволив объясниться, завалилась спать прямо в одежде. От нее разило спиртным и чем-то еще… Олег давно не ощущал этого запаха, но помнил прекрасно. Шлюха! Он принялся остервенело трясти Ленку за плечи. Темные пряди зашевелились на подушке, как змеи в прическе Медузы Горгоны. Лена замычала и принялась хлопать длинными ресницами с налипшими на них комками черной туши.

― Вставай! Я хочу знать, где ты шлялась до самого утра.

― Успокойся, милый. Мы с подружками посидели, заболтались немного, а тут и утро наступило.

― Врешь, как всегда врешь! Опять трахалась с кем-то на стороне. Кто в этот раз?

Лена нахмурилась и, поймав взгляд Олега, медленно, но твердо заявила:

― Милый, я тебя не узнаю – ты сейчас говоришь, как мой муж. Мне это не нравится. И вообще, Гоша, мы ведь с тобой условились доверять друг другу.

ГОША – вот, значит, как зовут реципиента. Надо срочно успокоиться и принять Ленкину игру – кто знает, что за правила они с этим… Го-о-ошей установили. Доверие, значит? Ну, ну… Хотя, Олег признал, что на душе стало немного легче от понимания, что она и его сопернику, Гоше этому, изменяет и лжет. Не так обидно, что ли. Олег снова сосредоточился на сознании реципиента, и заставил того промямлить:

― Да, прости…, ― он уже хотел привычно добавить «ленок», но вовремя остановился. Наверняка этот Гоша ее по-другому называет. Но как? Олег слегка ослабил контроль над разумом реципиента, и подсказка, минуя Олега, сразу попала в речевой центр:

― …крошка. Отдыхай, крошка, не буду тебе мешать.

Олег едва не расхохотался. Крошка? Крошка! Парень, видать, пересмотрел дешевых голливудских поделок. Ленка довольно кивнула, зевнула и, закрывая глаза, прошептала:

― Ну, вот и умница.

Олег подождал, пока дыхание Лены вновь успокоилось, и поймал себя на мысли, что по-прежнему страстно желает ее. Несмотря на все гадости, что она творила на протяжении их совместной жизни. Или это не его желание, а Гоши-реципиента? Не исключено – взаимодействие доминирующего и подчиненного сознания пока достоверно не изучено. И потом – такие, как Ленка, мужикам нравятся. Голову легко потерять, что собственно и случилось с Олегом при первой же их встрече.

Потом была скромная свадьба, после которой Ленкой был дан старт безумной гонке за благополучием. И Олег не жалел себя – работал и в институте, и грузчиком, и разнорабочим на стройке. Он не отказывался от любой возможности выручить лишний рубль. Ленке такая жизнь быстро наскучила. Сначала она тратила время и деньги в салонах массажа, студиях красоты и магазинах модной одежды. Потом стала допоздна засиживаться в барах. Вскоре появились таинственные «подруги», у которых Ленка часто оставалась ночевать. Ложь, скандалы, звонки «подруг» с мужскими голосами – супружеская жизнь превратилась в кошмар.

Вскоре жена намекнула, что стоит подумать о разводе, потому что они слишком разные люди. Олег тогда рассмеялся ей в лицо – ведь буквально за месяц до этого разговора они обменяли квартиру-трешку в центре, доставшуюся Олегу от родителей, на двушку в спальном районе, выручив неплохую доплату. Деньги пошли на покупку дорогой иномарки и участка земли в Подмосковье. И все это теперь – совместно нажитое имущество, половина которого при разводе по закону принадлежит Ленке. Олег тогда понял все и впервые ударил жену. Она ушла, хлопнув дверью.

Однажды, Олег увидел Лену, когда она с новым кавалером выходила из ресторана – это и был Гоша. Олег хотел подойти, разбить в кровь лицо сопернику и самой изменнице, но сдержался. Он вспомнил о проекте, который вела его группа в институте, и у него родился рискованный, но гениальный план. Рискованный, потому что нанопередатчик до сих пор не был испытан на людях. Однако, опыты на обезьянах дали хороший, устойчивый результат, и Олег решил рискнуть самостоятельно испытать устройство.

Без особых проблем раздобыв в родной лаборатории ампулу с ЭКУУМ - экспериментальным комплексом удаленного управления мозгом – Олег стал следить за удачливым соперником. И когда Гоша задержался в одном из спорт-баров, Олег понял – пора.

Гоша с кружкой пива в руке увлеченно наблюдал за футбольным матчем на большом экране. Вспомнив опыт школьной самодеятельности, Олег сыграл пошлую сценку «привет-друг-давно-не-виделись-ох-простите-обознался». Во время бурных объятий и хлопков по плечам, Олег сумел сделать незаметный укол, и инфильтрат благополучно проник в тело реципиента.

Олег извинился за досадную оплошность, купил незнакомцу, так похожему на его старого друга, порцию пива и покинул бар. Он знал, что в этот момент сонмы уникальных микроскопических аппаратов, растворенных в цитрате аммония, чтобы избежать преждевременного слипания, начали свое движение в тканях и жидкостях любовника его жены. Каждое устройство, имевшее размер не больше бактерии, располагало собственным процессором. Какое-то время потребуется на то, чтобы, ориентируясь на тончайшие различия в температуре и частоте электрических межклеточных сигналов, наномодули обосновались в заданном участке мозга.

Там они начнут собираться в единый комплекс, подключая в цепь свои процессоры, чтобы получить более мощное и производительное устройство. Всего через сутки в голове реципиента должна вырасти система из процессора, модулятора синаптических импульсов и мощной антенны-осциллятора. И этот прибор, по размеру и форме сравнимый с отрезком человеческого волоса длиной в полсантиметра, должен помочь Олегу получить полный контроль над телом и сознанием реципиента.

Сам Олег уже имел в своей голове ответную часть ЭКУУМа. Это его совершенно не пугало - он знал, что через месяц система, подчиняясь программе, саморазрушится, и мельчайшие модули будут естественным путем выведены из организма. На всякий случай Олег выждал двое суток, и поздним вечером, сев напротив зеркала, выключил свет, наклеил на свою голову электроды усилителя, закрыл глаза и… Стал видеть глазами реципиента и слышать его ушами.

Ленки не было, и Олег всю ночь тренировался управлять телом ее любовника и привыкал к интерьеру квартиры. И вот теперь он молча смотрел на усталое, довольное лицо нагулявшейся самки. Решение пришло само собой. Вернее, подспудно оно зрело в течение последних суток, но окончательно оформилось только теперь. Олег уже знал, где лежат ножи. Он выбрал большой и острый, для разделки мяса. Олег проверил лезвие пальцем, и, когда из ранки показалась кровь, подумал с долей злой радости: «Ничего, Гоша – до свадьбы заживет».

Вернувшись в комнату, он решительно коснулся холодным лезвием кожи на горле некогда любимой женщины. Давай, Гоша, послужи законному мужу своей неверной любовницы. Пальцем свободной руки он щелкнул по торчащему соску. Лена вскрикнула и открыла глаза. В них застыли страх и возмущение.

― Ну, вот и все, Ленок. Получи свой развод! ― Олег надавил лезвием на горло и резко рванул рукой.

― О-оле-ег, ― прохрипела Лена, захлебываясь в кровавых пузырях. Олег кивнул, открыл глаза и отключил усилитель. Теперь он снова был в своей квартире, в кресле перед зеркалом. Еще несколько минут он наблюдал в темном стекле не свое отражение, а предсмертную гримасу вероломной жены. Когда восприятие реальности окончательно вернулось, он вздохнул и пошел на кухню, чтобы согреть чаю. Первое испытание комплекса на человеке можно считать успешным. Жаль, что об этом пока никто не знает.

На работу Олег не вышел – позвонил и сказался больным. И все три дня, до самого воскресного вечера, он отщелкивал пультом каналы с криминальными новостями. Только сообщений о мужчине, зарезавшем свою любовницу, так и не прозвучало. Наконец, Олег не выдержал, обклеил голову электродами и, закрыв глаза, включил усилитель.

Ну, здравствуй, Гоша. И где же это мы? Олег, осторожно ступая, вошел в темную прихожую. Что-то подсказывало ему, что шуметь не следует – хозяин квартиры не ждет гостей. Странно, но Олегу показалось, что он уже где-то встречал эти стены, мебель, обои и паркет с треснутым лаком. Он поднял правую руку с ножом, лезвие которого было бурым от пятен засохшей крови. Олег знал, чья это кровь.

И еще он знал, что стоит перед дверью своей комнаты. Неужели, комплекс управления мозгом имеет незапланированную обратную связь? И в ночь, когда Олег ожидал возвращения своей жены, привыкая к телу и сознанию ее любовника, сам Гоша листал, как страницы энциклопедии, его воспоминания? Это серьезное упущение в защите комплекса. Надо сообщить в лабораторию.

А может, комплекс тут ни при чем? Просто Ленка разболтала Гоше, чем занимается ее муж, и, очнувшись возле остывающего тела с ножом в руках, тот просто сложил «два плюс два». Дальше ему оставалось лишь перетрясти Ленкину сумочку, найти ключи от квартиры и адрес в паспорте… Три дня – долго же он собирался с духом.

Олег попытался усилием воли остановить реципиента, но, похоже, комплекс начал распадаться раньше времени, и непослушная рука толкнула дверь. Олег увидел самого себя. Это было удивительно – наблюдать, как он сам встает с кресла, нажимая кнопку отключения усилителя и судорожно срывая с головы провода и наклейки с электродами.

Олег открыл глаза. Ракурс мгновенно изменился, и он увидел себя, с резким замахом вонзающего нож в свою грудь. Металл принес боль, тут же обернувшуюся гранитной волной смертельного удушья. Умирая, Олег продолжал смотреть в свои пылающие ненавистью глаза. Не было ни страха, ни обиды – лишь сожаление, что результаты лучшего эксперимента так бесславно канут в неизвестность.

Олег улыбнулся самому себе, исчезающим сознанием отметив - несмотря ни на что, первый опыт на человеке можно считать удачным.

Черви-козыри

Сева чувствовал себя крайне неуютно. И виной тому была не дрянная осенняя погода, и не мелкая противная морось, которую холодный ветер норовил зашвырнуть за воротник куртки. Жутко нервировал Севу хлыщ в коричневой кожанке, который, надвинув на глаза чёрную ворсистую кепку, уже два квартала топал за ним след в след, блин. Вроде, ничего такого - мало ли, кому и куда по делам спешить надо. Однако, стоило быть поосторожней человеку, чьи портреты скалятся со стёкол полицейских машин (сам, блин, видел – мутно, но узнать можно).

Вот Сева и осторожничал – шмыгнул на другую сторону улицы, и зашагал в обратную сторону. Повернул за угол, купил сигарет в ларьке, обернулся – тот же здоровяк в кепке, блин, рисуется. Сева прибавил ходу, пытаясь припомнить, где прокололся… хотя, что, блин, вспоминать – ясно, что всё из-за того случая в прошлую пятницу. Обычно, Сева для своей работы тихие места выбирал, тёмные, а тут его будто бес попутал.

Не в пример этому, тогда был ясный, солнечный денёк, и Сева на безлюдной улице инструментом бока дорогим тачкам царапал (чтоб мажорам, блин, жизнь мёдом не казалась), а тут этот прыщ из какой-то конторы выскочил. Весь такой гладкий, упакованный, с чемоданчиком в руках – прыг на асфальт, и зашаркал остроносыми ботиночками к своей машине. Сева тогда сообразил, что в фильмах такие чемоданчики видел – в них, блин, пачки денег перевозили. Удача, блин! Сева прыгнул, инструмент перехватил, ткнул им чувака в ляжку, чемодан дёрнул и убежал.

Инструмент – это здоровенная, острая, как игла, отвёртка с лампочкой электрического индикатора в пластиковой ручке (Какое, блин, холодное оружие, господин полицейский? Электрик я. Чего же мне, фазу, блин, этим… пальцем, что-ли, искать?). Так что, господинчик поклажу выпустил, схватился за ногу, и таким матом, блин, заорал, что Сева хотел вернуться, чтобы по губам отшлёпать охальника. Однако, через час, когда вскрыл чемодан, он сам ругался не хуже – там, блин, глазные яблоки в пакетах с прозрачной жижей плавали.

Сева полюбовался, как глаза под колёсами грузовиков полопались, а вечером, в новостях уже кадры с уличных камер смотрел, со своим, блин, лицом. Сдох, оказывается, тот чудила – инструмент артерию порвал, и кровища, блин, вытекла до приезда «скорой». В общем, вместо денег, он получил намёк на «мокрую» статью и свой портрет на розыскных листках. Грело душу только то, что один богатей сдох, а второй – слепым остался. Круто, блин!

Сева ускорился, надеясь укрыться на задворках торгового центра. Перед тем, как свернуть за угол, он успел заметить в стекле витрины отражение преследователя, который был уже совсем близко. Тогда Сева принял другое решение. Резко нырнув в узкий проезд, он вжался спиной в стену. Вытянув из-за пазухи инструмент, Сева ловко, как фокусник, крутанул его пальцами (Жаль, блин, что никто не видит). Здоровяк в кепке, повернув вслед за Севой, наткнулся лицом, самым, блин, носом, на его кулак. Нос, помедлив мгновение, брызнул струйками крови, а бьющая рука опустилась ниже, и ухватила кожаный воротник куртки.

Сева швырнул противника, припечатав его спиной к стенке. Перехватив поудобней инструмент, он повторил трюк с вращением отвёртки, и, удовлетворённо отметив восхищение во взгляде здоровяка, прижал остриё к его небритому подбородку.

― Ты чё, блин, приклеился, придурок? Сдохнуть решил?

Мужик заёрзал, закряхтел, и Сева надавил на инструмент посильней. Из-под острия показалась капелька крови. Мужик обмяк и залебезил:

― Друг, успокойся, я просто проверял – не идёт ли кто за тобой. Так надо, чтоб самому не запалиться. Ты же теперь – звезда!

Издёвка в голосе пленника не понравилась Севе, и он усилил нажим на инструмент. Крепыш застонал.

― Убери железку. У меня для тебя сообщение. Приятное. Считай, что ты в лотерею выиграл. Ты же – Сева «Блин», правильно?

Сева едва не задохнулся от ярости, но любопытство взяло верх, и, прошипев:

― Для тебя – Всеволод…, блин, ― он ослабил нажим на инструмент. Потом легонько, просто чтоб знал своё место, хлопнул ладонью по небритой щеке собеседника, и вовсе убрал отвёртку, предупредив:

― Только стой смирно. Дёрнешься, блин, проткну, как… в общем, больно будет.

― Ладно, понял. Мне проблемы не нужны – у меня на завтра большие планы. Такие дела затеваются. Всех сейчас на эту тему подписывают. Я сразу согласился. Кстати, я – Жора «Квадрат», не слыхал?

― Про квадрат знаю, а Жору – нет. Мне, блин, плевать на твои планы – я всегда один свои дела делаю.

― Ну да – знаем, как ты их делаешь. Странно, что ещё не поймали. Да, я тебя и не подтягиваю – сам, так сам. Мне такие психи тоже без надобности. Штука в том, что завтра большая буза затевается. Во всех городах, по всей стране. Я даже слышал – по всему шарику. Так что, и ты завтра чего-нибудь замути. Так надо. И, чтоб шума побольше.

― Ха! Кому, блин, надо? И на фига оно мне? Кто тебя, вообще, послал?

― На меня такие люди вышли, которые все улицы в кулаке держат. А над ними есть те, что ещё поважнее, а над теми… ну ты понял – большие люди в деле. И надо, чтоб улицы завтра вскипели по-полной. Грабежи, убийства, погромы – всё и сразу. Так, чтоб полиция кинулась все дыры затыкать. А на всех, как известно, у них силёнок не хватит, даже если вояки на помощь подтянутся. Ты чего, в самом деле, не видишь, что последнее время творится? Я имею в виду политику, и всё такое.

Сева смачно сплюнул на асфальт, будто желая наглядно показать своё отношение к политике, и, особенно, блин, к политикам.

― Я этой политикой, блин, и всякой такой фигнёй не интересуюсь.

― Ах, ну конечно – ты у нас мужчина занятой, ― попытался съязвить «Квадрат», но, заметив взгляд Севы и угрожающее вращение отвёртки, примирительно улыбнулся, и уже спокойно пояснил:

― Умные люди говорят, что политическая напряжённость по всему миру нарастает. Недовольства там, митинги всякие – волнуются людишки, перемен жаждут. Так вот завтра этот нарыв лопнет. А таким как мы с тобой надо успеть поучаствовать, кто как может. В мутной водичке хорошую рыбку можно словить. И полиция с солдатнёй со всеми сразу не управятся.

― А мне то чего, блин, дёргаться? Мне ни менты, ни эти, блин, мятежники – ни разу не товарищи.

― Историю надо было в школе учить, Сева, а не мусорные баки поджигать. Наш брат на такой волне всегда хорошо подняться может. Про Котовского слыхал? Да, где тебе… Ладно, ты не дуйся – сейчас мало кто об этом вспоминает, но и после октябрьской революции в России, и после французской революции многие из уголовного элемента стали едва ли не министрами, и, вообще – кум королю. Я уж не говорю о событиях столетней давности – о «лихих девяностых» двадцатого века. Вот время было! И нам повезло несказанно. Так что завтра можно будет и куш хороший сорвать, и… короче, если всё получится, то «господа революционеры» нас очень отблагодарят. Ну, что скажешь, Сева?

Сева почесал кончиком отвёртки затылок, пожал плечами, и решительно сказал:

― А чё я? Я за любой кипеж, кроме голодовки. Есть у меня на завтра пара идей – пошумлю, блин, будь здоров.

― Ну, вот и славненько. А я побегу дальше, ― довольный Жора-Квадрат крепко пожал Севину ладонь, надвинул на глаза кепку, и удивительно резво для своих габаритов шмыгнул за угол.

Квадрат, блин, не соврал. На следующее утро возле подвала, в котором устроил себе ночлег Сева, раздался жуткий вопль. Не успев толком проснуться, Сева выскочил во двор, и едва не споткнулся о распластавшееся в стылой луже женское тело. Сева сразу сообразил, что кто-то уже приступил к исполнению своей маленькой роли в большой, блин, игре. Значит, блин, и ему пора. Спешно опорожнив за мусорными баками

мочевой пузырь, Сева направился ближе к метро. Там он надумал избавить от денег клиента какого-нибудь обменника. Пока он шёл, мимо не раз проносились полицейские экипажи.

Отовсюду слышались вой сирён и рёв «крякалок». Тут и там дребезжали разбитые окна, а кое-где шум утренних улиц прокалывали раскалённым шипом хлопки выстрелов. В какой-то миг Севу посетила тревожная мысль, что он, блин, проспал всё веселье, и теперь ему останется лишь крохи подбирать за более шустрыми ребятами. Однако, его опасения не оправдались – он успел неплохо обогатиться. А всё потому, что не стеснялся, блин, использовать инструмент. Ему было плевать - выживет или нет хмырь на дорогой тачке, который попадал в крепкие Севины ручищи возле обменного пункта.

Всю неделю продолжались беспорядки на улицах. Некому было смывать кровь с улиц, и она загустела зловонными пятнами. Сева не успевал отмывать инструмент, и складывать добычу в тайники. За эту неделю он «заработал» на всю оставшуюся жизнь, но останавливаться не собирался. Сева вошёл, блин, во вкус. Полиции и впрямь было не до таких, как он – кругом шли бои на баррикадах, повсеместно вспыхивали стремительные уличные схватки. Город оказался в полной власти бандитов, грабителей, насильников и погромщиков. Сева чувствовал себя, словно рыба в воде. Хищная, блин, зубастая рыбина, а не толстый карась с золотой чешуёй.

Однако, в конце недели всё резко изменилось. Будто, блин, по щелчку пальцами – власть обрела прежнюю уверенность, а полиция вместе с военными сумела взять улицы под контроль. Теперь они действовали жёстко, и, не церемонясь, пускали в ход оружие. В кровь расшибая костяшки на мозолистых кулаках, они набивали под завязку автозаки и тюремные камеры. Под горячую руку стражей порядка частенько попадали и обыватели, рискнувшие выбраться из дома за продуктами. Все попытки что-либо объяснить обрывались ударом кулака в зубы.

Севе пока везло, но, радости, блин, он не испытывал. Всё из-за Жоры-Квадрата, слова которого никак не шли из Севиной головы. Те, в которых он сулил райскую жизнь после того, как власть поменяется. Теперь дикторы по ящику с торжественными лицами говорили о победе сил добра и порядка над тёмными силами террора и хаоса, внезапно поднявшими косматые головы. Сева, слыша такие вести, долго потом злился. Бесился, блин, так, что, казалось, попадись ему сейчас этот диктор – порвал бы в клочья голыми руками. Но попался не диктор, а этот …гад, блин. Огромная, едва ли не в полквартала, чёрная машина, прижалась к бордюру, облив Севу грязью с головы до пят. Из машины, вслед за шкафом-охранником, важно вывалился солидный господин. Севе на мгновение показалось, что он уже видел это лицо в газетах и по ящику – не то министр, не то депутат – хрен его разберёт. И всё бы ничего, но этот серьёзный, блин, гражданин расхохотался, тыча пальцем в сторону Севы:

― Ха-ха, искупал я тебя. Ничего, чище будешь.

Сева заскрипел зубами от злости. И твёрдо решил, что так этого не оставит. К тому же глаз привычно отметил: часы, браслет, заколка на галстуке, перстень. В общем, этот козёл, блин, таскал на себе кучу денег в виде дорогущих цацок. Господин скрылся за высокими дверями шикарного особняка, успев буркнуть полицейскому, караулившему вход:

― Генерал приедет – сразу ко мне.

Сева заметил, в каком окне спустя минуту загорелся свет, и решил действовать, как обычно – лихим наскоком. Скромно понурив голову, он, старательно изображая побитого пса, пошёл в сторону дверей (мне, блин, просто к дому в ту сторону, начальник). Полицейский, охранявший дверь, с высокомерной ухмылкой смотрел в сторону промокшего пешехода и не сразу заметил, как, поравнявшись с ним, тот резко преобразился. Побитый жизнью работяга обернулся хищным зверем, осклабившимся щербатой пастью. В длинных пальцах, словно ниоткуда возникла длинная тонкая железка, которая сама собой принялась вращаться с бешеной скоростью (смотри, блин, мусор, как я умею).

На то, чтобы раз двадцать ткнуть отвёрткой в горло полицейскому, у Севы ушло совсем немного времени. Стянув с испускающего предсмертные хрипы слуги закона штаны и китель, Сева быстро переоделся, и, оттащив тело за угол, бросился к дверям особняка. Постовым в холле первого этажа он на ходу крикнул:

― Генерал на соседней улице в аварию попал. Расшибся в лепёшку. Срочно, блин, все туда.

Воспользовавшись замешательством, Сева быстро взбежал на третий этаж. Встретивший его в коридоре здоровяк-телохранитель получил мощный удар ногой в пах, после чего несколько раз наткнулся, блин, горлом на остриё отвёртки. Дёвчонку-секретаршу Сева нехотя вырубил, ударив ребром ладони по очаровательно длинной шейке. Всё – вот она, заветная дверь.

Сева вихрем ворвался в просторный кабинет. Господин-министр-депутат, в изумлении вскинув густые брови, привстал с массивного кресла.

― Т-ты… к-как?

Сева сплюнул на роскошный ковёр и, вновь похвастав своим умением крутить пальцами отвёртку, угрожающе процедил сквозь зубы:

― Да, вот забыл, блин, спасибо тебе сказать за то, что ты меня искупал. Щас, блин, и я тебя ополосну… в твоей же, блин, кровище.

Хозяин кабинета попятился. Сева быстро, в три прыжка, приблизился к намеченной жертве и с размаху ткнул отвёрткой в складку между чисто выбритым подбородком, и бледной кожей шеи. Странно, но остриё хрустнуло, наткнувшись на что-то твёрдое. Сева повторил выпад снова и снова, но каждый раз металл инструмента с лязгом отскакивал от более прочного материала. Мало того, Сева и испугом и удивлением заметил, как во время удара лампочка индикатора в рукояти отвёртки вспыхивала ярким жёлтым свечением. Это могло означать лишь одно – небывало прочное тело хозяина кабинета находится под напряжением.

Сева, окончательно решив, что видит кошмарный сон, продолжал наносить бессмысленные удары, пока под сползающей клочьями кожей не показалось что-то блестящее. Во время очередного удара, скользкая от пота и чужой крови рука сорвалась, и коснулась того, что тускло поблёскивало под кожей важного господина. В тот же миг, будто сотни чугунных молотов одновременно ударили изнутри и снаружи по всем органам Севы, и он, взвыв от жуткой боли, провалился в кромешную тьму полной, блин, отключки.

Очнулся он в душной, невероятно тесной и чёрной мгле. Сева много слышал о дурацких тоннелях света во мраке, которые видят люди после клинической смерти. Но он сейчас видел не тоннель и не коридор, а тоненький лучик света, пронизавший густую тьму. Из тех же пресловутых рассказов Сева знал, что принято стремиться к этому свету. Он попытался подняться, но едва не застонал от боли в сведённых судорогой мышцах. Тогда он понял, что по-прежнему жив, и находится в тесном помещении, похожем на шкаф. Сева сделал такой вывод, когда разминал затёкшие руки и ноги, и ощупывал тьму вокруг себя. Ещё он понял, что находится в шкафу не один – он нащупал твёрдое, будто из металла, лицо, прикрытое лохмотьями кожи, и упакованное в костюм тело.

Сева догадался, что вместе с ним в одном шкафу неведомым образом оказался сам хозяин кабинета. Вспомнив о сильнейшем электроударе, Сева отдёрнул руку, и привычно потянулся к инструменту. Отвёртки не оказалось на месте, но, к счастью, странный сосед по заточению не проявлял ни малейших признаков жизни – лежал тихо и безмолвно. Снаружи донеслась серия странных звуков, и Сева потянулся к лучику света, прильнув глазом к замочной скважине, которая служила узким каналом, соединившим душную внутренность тесного шкафа со светлым простором кабинета.

Сева был несказанно удивлён, когда увидел того же господина, что лежал сейчас вместе с ним в шкафу. Хозяин кабинета, холёный, ухоженный и довольный сидел в огромном кресле, будто ничего не случилось. Напротив него стоял крупный мужчина в военной форме, похожей на генеральскую. Сева, блин, был шокирован увиденным – значит, богатеи теперь запасными телами обзавелись. А нищеброды, типа Севы, пачками на улицах мрут.

Шок лишь усилился, когда Сева обратил внимание на пугающие детали. И господин в костюме, и генерал стояли неподвижно, словно куклы, а из их, неестественно широко разинутых, ртов повыползала какая-то, блин, жуткая дрянь. Это были живые, пульсирующие твари, похожие на шипастых, жирных червей, длиной примерно в локоть. Их бугристые, глянцево-коричневые тела сжимались и вытягивались, как пиявки в тёплой луже, издавая серии звуков, похожих на свист, хрюканье, влажные всхлипы и причмокивания. Это был какой-то неизвестный язык.

Но Сева понимал, о чём, блин, треплются эти мерзкие червяки. Будто русский перевод сам собой возникал в его голове. Он словно смотрел иностранный фильм с синхронным переводом. Несмотря на испуг, невзирая на боль в затёкших руках и ногах, Сева запомнил каждое слово.

Червь, торчащий изо рта господина в дорогом костюме, прохрюкал:

― Чёртов псих, блин, такую оболочку испортил. А теперь надо минут двадцать ждать, пока настройки в новую оболочку установятся, пока экран нормально заработает.

― Так, может, подождём – чтоб никто на телепатический канал случайно не настроился, ― прочавкал генеральский червяк.

― Не обязательно – кабинет хорошо экранирован. Ну, что там у тебя?

― Так, то же, что и в новостях передают – наши побеждают. Мировое зло снова получило достойный отпор. Сейчас идут аресты, уничтожаются остатки банд. В общем, полным ходом восстанавливаем конституционный порядок.

Червяки издали серию хрюков, будто рассмеявшись неожиданно удачной шутке.

― Молоток, блин, генерал. Значит, поставки сорваны не будут. Может, даже слегка с перевыполнением закончим период.

― Слушайте, советник, а почему мы именно теперешней власти помогаем – ведь эти ребята, из новых, тоже перспективные. Неплохо подготовились, по всему миру волну подняли.

― Вот, сразу видно, почему тебя генералом сделали – солдафон ты, и кроме своих приказов и арсеналов ничем не интересуешься. Пора бы знать, что человеческое население Земли – главный источник сырья для «возбуждённой корпускулярно-волновой пи-эмульсии», которая, сам знаешь, что для нашей расы значит. Без этой эмульсии – не жизнь, а, блин, дерьмо. А сырьём для эмульсии служат редкие биоэнергетические импульсы, модулируемые только человеческим организмом в особых состояниях. И, как квашенная капуста даёт сок под гнётом, так и человеческий мозг особенно щедр на сырьё для наших пи-эмульсий, когда его носителя-человека морально и материально давят, гнетут, нагибают… В общем делают именно то, в чём теперешние власти особенно наловчились.

Потому они и получили от нас ярлык на верховное правление на своих территориях. Потому мы их и будем поддерживать, как надёжных поставщиков. Я уверен, что эти ребята ещё смогут, под нашим строгим надзором, придумать много новых законов, способных усилить давление на массы людей, и, соответственно, увеличить выработку ценного сырья. Это – стратегия, блин, генерал.

― Ясно, ― присвистнул генеральский червь.

― А разные виды угнетения, позволяют придавать сырью необычные, но определённо, по-своему полезные свойства. Где-то власть полагается на силу оружия, где-то – на силу суда и закона, религиозные догмы. Каждый правитель прессует свой народ по-разному – и это хорошо, это замечательно, ― причмокнул червь советника.

― Но ведь есть страны, где люди живут очень неплохо – сам в таких бывал.

― Я же тебе говорил – стра-те-гия! Это наша особая фишка – мы оставили несколько стран, где людям позволено править без нашего участия. Да, там жизнь хороша и насилие над подданными минимально, но эти страны так малы и малочисленны, что на размер наших поставок влияния не оказывают. Более того – жители больших государств узнают о сказочной жизни, а «рае земном», и начинают завидовать, страдать ещё больше, что даёт очень существенный прирост в выработке сырья. Так что – всё в дело, друг мой… «мон женераль», как любят говорить на одной из частей этой планеты.

Генеральский червяк довольно захрюкал, а потом снова заклокотал с присвистом:

― Ты, советник, взял дурную привычку надо мной потешаться. Солдафоном меня дразнишь, считаешь узколобым и недалёким. А я, между тем, увлекаюсь изучением местной истории. Немало книжек прочитал. И вот какой вывод я сделал – после каждой революции следует небольшой по времени отрезок относительной свободы и эйфории, а потом наступает гнёт ещё более жёсткий и невыносимый, чем был до смены власти. К чему я веду – а не следовало ли нам оставить всё, как есть. Не вмешиваться, не помогать властям, получившим наш ярлык на правление, а дать мировому перевороту свершиться. Немного подождать, и снимать урожаи сырья более грандиозные, чем прежде.

Червь, вылезший изо рта чиновника, удивлённо присвистнул.

― Браво, генерал! Растёшь интеллектуально. На повышение метишь? Это я одобряю. Только знаний и желания для этого дела недостаточно – надо шире смотреть на всё, что творится и здесь и в нашем родном мире. А у нас там, напомню, завершается отчётный период. И не время сейчас статистику портить. Да, из ручейка можно сделать реки, но на это потребуется время – пока новым властям наскучит свобода подданных, пока мы с новыми правителями договоримся. Конечно, все они соглашаются на сотрудничество – кто-то сразу, иные чуть погодя, «набив» цену. Но это всё не сразу происходит, а сырьё нужно всегда – без эмульсии, сам знаешь… Ладно, президент ждёт. Пора идти, давать ему новые инструкции. Оболочка-то настроилась, можно занимать места «согласно штатного расписания».

Тошнотворные червяки, с влажным хлюпающим звуком, одновременно вползли в глотки своих «кукол». Будто по щелчку невидимого тумблера, оба манекена ожили, и направились к двери. Хозяин кабинета, он же червь-советник, любитель, блин, угнетения людских масс, откашлялся, и сказал генералу:

― Да, чуть не забыл – направь сюда несколько ребят из наших, чтоб хлам из шкафа убрали. Ну… ты понял о чём я.

Дверь захлопнулась. Сева не знал, понял ли генерал, о чём его просил советник, но сам он, блин, прекрасно понял. Сева не собирался ждать, пока его «уберут» таинственные «ребята». Упёршись обеими ногами в дверцу шкафа, он надавил что было сил. Не сразу, но ему удалось расшатать и выдавить деревянную пластину. Вывалившись на устланный мягчайшим ковром пол кабинета, Сева медленно поднялся, пытаясь справиться с головокружением после долгих минут, проведённых в неудобной позе.

Сева понимал, что ему вряд ли удастся миновать три этажа внутри здания, и сообразил, что единственный выход для него – окно. Путь рискованный(третий этаж, блин), но иного не предвиделось. Сева вытащил из шкафа своего молчаливого соседа – испорченную оболочку червя-советника. Покрепче ухватив тяжёлое тело под мышками, он разбежался, и со всех сил швырнул огромную куклу в окно. Тяжёлая туша в дорогом костюме вынесла напрочь все стёкла вместе с рамой. Взбираясь на подоконник, Сева услышал громкие шаги за дверью, и ясно понял – времени на раздумья не осталось. Глубоко вдохнув, как перед прыжком в холодную воду, Сева выпрыгнул в пустой проём окна.

Приземление было болезненным, но удачным. После того, как ноги столкнулись с газоном, Сева кувырнулся вперёд и, быстро поднявшись, бросился бежать, свернув в ближайший переулок. Страх гнал его, как ветер гонит огненный пал по сухой траве, лишая возможности остановиться, не позволяя даже вспомнить о боли в ногах после опасного прыжка. Сева бежал, нарезая круги по переулкам, ныряя в тупики, и выскакивая на улицы, где едва успевал увернуться от немногочисленных машин. Он мчался, чувствуя, что вот-вот его лёгкие порвутся от перенапряжения, так же, как и мышцы ног, непривычные к таким нагрузкам.

Остановился Сева, лишь сбив с ног случайного прохожего, сам, при этом, также растянувшись, блин, на асфальте. Сева с трудом поднялся на, отчаянно гудящие после бешеного бега, ноги. Сбитый им человек стонал, не в силах подняться. Сева, вопреки своему обычаю, подошёл, чтобы помочь человеку встать. Подошёл… и обомлел от удивления – перед ним был Жора-Квадрат, собственной, блин, персоной. Выглядел он жутко: один глаз был закрыт фиолетовой опухолью с жёлтой окантовкой, от второго глаза осталась лишь слезящаяся щёлка. Разбитые губы опухли и сочились сукровицей. Поднявшись с помощью Севы, Жора так и не смог до конца разогнуться – стоял, слегка склонившись набок, как парализованный.

Узнав Севу, Квадрат попытался напугать того улыбочкой своих разбитых губ, но лишь застонал и прошамкал:

― А-а-а, Ф-фева «Блин».

― Всеволод, блин. Тебя где так отшлёпали, Квадрат?

― Где-где, в ментовке, яфен пень. Фуки! Прифлофь всё, фто за неделю награбил, отдать, фтоб меня выпуфтили. Профрали мы своё щафтье. Бита нафа карта.

― Это точно. Наша карта бита, а козыри – черви, блин.

― Ты о чём?

― Да это я так – не обращай, блин, внимания, ― Сева ни имел ни малейшего желания рассказывать Жоре о своих последних приключениях. Не хватало ещё, чтоб на улицах его стали считать больным психопатом или конченным нариком. Сева спросил побитого Квадрата:

― Куда, блин, сам теперь?

― На дно залягу, лефиться буду. А ты?

Сева задумался. Оказавшись невольным свидетелем беседы двух странных существ, он смог сделать кое-какие выводы. Он ясно понял, что не желает вносить свой вклад в поставки для этих гадов, блин, непонятных биоволн. Понял он также, что для этого необходимо избегать любого гнёта, насилия над собой, как морального, духовного, так и физического. Но как это, блин, сделать? Сева сказал Жоре первое, что пришло в голову:

― Пойду, блин, в монастырь. Или нет – отшельником в лес поселюсь. Хочу, блин, жить в согласии и гармонии с собой и окружающим миром.

Квадрат расхохотался, придерживая ладонью бок, и прерывая смех страдальческими стонами.

― Ну, ты дал! Кто же этого не хочет? Все хотят! Да, только, кто тебе пожволит?

Сева махнул на прощание рукой, и пошёл прочь. Он чувствовал, как им привычно овладевает злость на весь мир. Он даже понял, блин, отчего это происходит – Квадрат прав, чёрт бы его побрал. Чёрная злоба волной накатывала на его измученный мозг. Сева сплюнул под ноги, и, будто соглашаясь с Жорой-Квадратом, прорычал:

― Это, блин, точно – не дадут спокойно пожить, твари!

Чёрный плащ

Ветер резво гонял по асфальту кленовые листья. Этот желтый хоровод казался Маргарите Юрьевне апофеозом увядания, гимном одиночеству. Тяжело, по-вдовьи, вздохнув, женщина задернула штору. Она собралась включить телевизор, чтобы его бормотание дало, пусть призрачный, но все-таки шанс не чувствовать себя никому не нужной особью женского пола. Маргарита уже схватила с тумбочки пульт, когда в дверь позвонили. Женщина вздрогнула. Кто бы это мог быть? А, впрочем – пусть это будет хоть кто-нибудь. Она вышла в прихожую, шлепая старыми тапками по паркету, и повернула ключ, даже не посмотрев в глазок. Зачем смотреть, если она все равно откроет дверь человеку, так или иначе настроенному на общение? Кто бы он ни был, но живой голос просто необходим этим стенам, обоям в цветочек, репродукциям Айвазовского и самой Маргарите… Рите, конечно - ведь, никто не желает верить, что годы бегут быстрее, чем хотелось бы. Однако, открыв дверь, Маргарита Юрьевна не увидела никого. Пожав плечами, она ступила на щербатый кафель, и крикнула в сторону пустой лестницы: ― Эй, что вы хотели? Кто звонил? Однако, ответа ожидаемо не последовало. На сей раз печальный вздох Маргариты звучал горше обычного. Она все-таки добралась до пульта, посмотрела любимый сериал, всплакнула, узнав в одной из героинь себя, родимую и, закусив холодными пирожками с чаем, забралась под одеяло. Во сне Рита легко прыгала босиком по мягкой траве, жмурясь от солнца и размахивая бадминтонной ракеткой. Яркий свет мешал ей видеть того, кому она один за другим отправляла летучие воланы, но мужественный силуэт, обрамленный золотыми лучами светила, говорил о многом… Как минимум – о хорошем вкусе Риты по части мужчин. Внезапно, она пропустила удар, и волан упал на траву, которая ответила на удар странным звуком, очень похожим на тот, которым скрипят петли у комнатной двери. Маргарита открыла глаза. В комнате было темно и тихо. Однако, скрип дверных петель, словно оставил едва ощутимое звуковое послевкусие в звенящей пустоте комнаты. Именно это «едва ощутимое» заставило Маргариту Юрьевну прислушаться, затаив дыхание. Ветер, воры, птицы на подоконнике, трубы прорвало – бесконечные варианты, один страшнее другого, роились в полусонном сознании женщины. Тишина, словно испытывала терпение Маргариты, и назло не желала подтвердить ни одно из ее опасений. Маргарита Юрьевна встала и, чтобы окончательно убедить себя в безопасности родного жилища, включила свет. ― А-а! Что это за шняга? ― слова, никак не достойные уст приличной женщины, все-таки с означенных уст сорвались. И не удивительно – на полу, возле шифоньера вытянулась огромная, густая тень, ничем не отбрасываемая. Она была похожа на черно-сумеречную гусеницу, отужинавшую взрослым человеком среднего роста и упитанности. «Гусеница» пошевелилась, и Маргарита завопила совершенно невозможным голосом, с ногами вскочив на диван. Из глубины непроницаемой тени неожиданно прозвучал человеческий, вернее, мужской голос: ― П-простите, вы меня видите? ― А-а! Кого, мать вашу, меня? Я вижу гусеницу, сожравшую ночь. ― Странно, а не должны бы. Ах, простите, что я вас напугал. Просто, видимо, надел плащ не той стороной, ― голос был неожиданно тихим, взволнованным, но, тем не менее, приятным. И этот голос добавил, будто стесняясь: ― После туалета в темной прихожей вполне мог напутать. Успокойтесь, я сейчас все объясню. Тень заерзала, скомкалась, и стала сворачиваться, явив миру мужчину средних с плюсиком лет, одетого в теплую клетчатую рубашку, брюки со сбитой стрелкой и лохматый пиджак с интеллигентскими заплатками из замши на локтях. ― Простите, что я вас напугал. Это вот, мое творение – плащ-невидимка. Недавно, институт свернул финансирование моей лаборатории, меня уволили, вот я и прихватил опытный образец. Понимаете, в чем дело – плащ соткан из светопроводящих волокон особой поляризации. С одной стороны, он пропускает свет без искажения, и делает человека невидимым днем, а если вывернуть наизнанку, то плащ начинает поглощать световые лучи, превращаясь в идеально черную тень. Это, видите ли, неплохо укрывает ночью, ― по тому, как мужчина описывал чудо-плащ, было понятно, что он исключительно предан своей работе, которую у него отобрали. Внезапно, странный человек покраснел, пригладил ладонью редкие волосы, и картинно склонив голову, вымолвил: ― Прошу меня извинить. Забыл представиться – Сигурд. Сигурд Поликарпович. ― Маргарита. Можно просто Рита, ― кокетливо ответила женщина, хотя внутри нее шла яростная борьба между желанием произвести хорошее впечатление и жгучими позывами к смеху. «Сигурд! Ха! Конечно, с таким имечком тебе само провидение определило судьбу сумасшедшего ученого. Не стал бы ученым, так пошел бы в режиссеры, скучнющее авторское кино снимать», ― думала Маргарита, рассматривая незваного гостя. Тот же, будто прочитав ее мысли, скромно потупил взор и сказал: ― Не люблю хвастать, но я еще снял на досуге несколько авторских короткометражек. Одна из них, кстати, попала в лонг-лист фестиваля «золотая шишка». Маргарита едва удержалась от смеха, но удержалась и даже смогла задать вопрос, который интересовал ее с самого момента внезапного пробуждения. ― А скажите мне, Сигурд… Как и зачем вы оказались у меня на полу в комнате. Позвольте, но вы ведь могли видеть меня неодетой? ― последний вопрос вырвался из женского горла каким-то встревоженным писком. Сигурд густо покраснел и замахал руками, будто выстраивая перед собой незримую стену: ― Нет, нет, что вы! Лежал, крепко зажмурив веки. Хотя, уверен, что вы обладаете замечательной фигурой. А как и зачем… Ну, как я сюда попал, думаю, вы уже и сами догадались, ― мужчина помахал свернутым чудо-плащом: ― Да, позвонил в дверь, завернулся в плащ, а когда вы вышли – проник внутрь. Потом сидел в углу прихожей. Там очень уж неудобно. Сходил в туалет и пробрался в комнату, чтобы можно было вытянуться вдоль стенки. Ну, а дальше вы знаете… ― Ну, да, знаю, но до сих пор не пойму – зачем. На вора вы не похожи, ― продолжала давить Маргарита. ― Так ведь выгнали меня не только с работы, но и служебной комнаты в общежитии лишили. Вот, искал я, искал пристанище на ночь, и вспомнил о плаще. Случайно увидел вас в окно. Вы стояли такая грустная, одинокая, уж простите. Вот и подумал я переночевать у вас незаметно. Знаете, осенние ночи холодны, а я не очень-то выносливый к сырости и ветру. Мужчина помолчал, не решаясь посмотреть в лицо потревоженной хозяйке квартиры. Наконец, поняв, что пауза затянулась, Сигурд застегнул пуговицы пиджака, и вежливо откланявшись, печально пробормотал: ― Еще раз приношу вам свои искренние извинения. Я, пожалуй, пойду, ― несчастный ученый повернулся к двери и медленно сделал первый шаг. Марагарита с жалостью смотрела на спину мужчины. Все эти узкие плечи, редкий пушок волос на затылке, тонкая шейка, заплатки на локтях, словно вопили на разные голоса: «Рита, останови его». И Рита остановила.

Не отрывая взгляда от экрана телевизора, Маргарита Юрьевна крикнула: ― Сигурд, помой посуду, а потом приготовь оладушек, как ты умеешь. Ко мне вечером Марта пожалует – хочу ее угостить. Да, и не забудь порядок навести – не мне же это делать, с накрашенными-то ногтями. И, кстати, на ногах ты мне два ногтя пропустил – исправься, дорогой.

Да, тогда она не сдержалась и остановила Сигурда. Это был порыв. Сиюминутное желание. Острая жажда видеть рядом с собой живого человека, пусть даже такого нелепого и беззащитного. Минутная слабость прошла и Маргарита задумалась – а сможет ли она? Мечты мечтами, но она уже свыклась с одиночеством. Сумеет ли она делить свою строго очерченную территорию с кем-то еще?

Оказалось, что это не так и сложно. Сигурд невероятно мягкий и тактичный мужчина. Конечно, не из тех, за кем, как за каменной стеной, но Маргарита сама могла стать этим крепостным валом. Да, в мечтах идеал выглядел иначе, но и так все же лучше, чем одной. К тому же жилище обрело какой-то новый уют. Старые стены отныне не покидало ощущение мягкого тепла. Теперь было, на кого сбросить бытовую рутину.

А потом, когда станет скучно, она поможет ему пробиться с этим чудо-плащом. Ведь и последнему глупцу понятно, что это – шикарные перспективы и огромные деньги. Спецслужбы, военные будут в очередь выстраиваться за таким товаром. Важно не упустить и не прошляпить. А Маргарита не упустит, нет. Ее так просто не подвинешь. А деньги им понадобятся. Ей понадобятся. Но позже, а пока она привыкала к своему новому положению. И ей это нравилось. Ей нравился Сигурд.

Добрый, интеллигентный, терпеливый, тихий… Что-то он там как-то сильно притих.

― Сигурд! Вода на кухне неожиданно перестала течь, и послышалось какое-то шуршание в прихожей. Маргарита сделал звук телевизора тише. ― Ты что-то сказал, дорогуша? Если хочешь что-то возразить, прежде хорошенько подумай. Ты ведь, помнишь… Однако, что должен помнить Сигурд, женщина не успела сказать, потому что в прихожей громко щелкнул дверной замок. Маргарита встала и вышла из комнаты: ― Сигруд, дорогой, это ты? ― от былой спеси в ее голосе не осталось и следа. Ответа не было. Женщина бросилась к тумбочке. Так и есть – замок на ящике сломан, а пакет, в котором она хранила чудо-плащ своего мужа, совершенно пуст. Маргарита кинулась к окну и распахнула шторы. Снаружи кружила февральская метель. Прохожих не было видно, но, казалось, сквозь внезапные слезы, Маргарита Юрьевна смогла заметить следы, которые, возникая ниоткуда, рисовали прерывистую цепочку на свежем снегу.

Истоптанное небо

Егорка споткнулся, и пребольно расшиб колено о торчащий обломок бетонного блока. Крыса умело воспользовалась моментом, и свернула к толстенному стволу старого дерева. Среди массивных складок коры сложно было рассмотреть чёрную дырку размером с кулак. Именно к ней и устремилась Егоркина добыча, ловко цепляясь коготками за морщинистый ствол, и волоча за толстым задом длиннющий, шершавый, как рашпиль, хвост.

Сморщившись от боли, Егор швырнул в крысу массивный кусок ржавой арматуры, но тварь успела прошмыгнуть в дырку. Металлический штырь глухо брякнулся о широкий бок древесного патриарха, и, отскочив, воткнулся в грязь. «Вот, невезуха – опять придётся пустую сечку жрать», ― потирая колено, разочарованно подумал парень. Живот отозвался глухим урчанием, будто желая заявить, что согласен сейчас даже на осточертевшую кашу.

Егор подошёл к дереву. Он нагнулся, чтобы подобрать свою любимую, охотничью и боевую, арматурину, и заметил внушительную вмятину, оставленную ребристой железной палкой на стволе, как раз около лаза, который выгрызли крысы. Боль немного отпустила ушибленное колено, и Егор, всё ещё оставаясь в пылу разочарования от неудачного преследования, от души шарахнул каблуком тяжёлого ботинка по вмятине. И едва не свалился в грязь, когда нога с треском проломила древесную труху, лишь снаружи прикрытую плотной корой.

«Вот, скотство!» ― ругнулся Егор, вытянув из пролома босую ногу. Не везёт, так не везёт – он два месяца откладывал деньги на эти ботинки, и один из них теперь исчез в тёмном брюхе старого дерева. В довершение сегодняшней череды неудач, в самое темечко чувствительно врезалась пустая жестянка из-под пива.

― Эй, смотри, куда бросаешь, ― крикнул Егор, подняв голову к небу. Однако, тот, чьи подошвы лишь и мог видеть Егорка, не удостоил его своим вниманием и скрылся за раздвижными дверьми одного из лучших клубов верхнего уровня. Вот, гадёныш! Уж Егор провёл бы с ним нравоучительную беседу, вправил бы надменному мерзавцу мозги, если бы не треклятые поля Кротова.

Поля Кротова, кротовские перегородки – незримые преграды, разделившие современные города. Они абсолютно непроницаемы для всего живого и для некоторых механизмов и материалов. Если необходимо, чтобы какой-либо предмет не «провалился» сквозь поле Кротова, ему добавляют незначительный элемент из «непроходного» материала.

Когда-то давно, в школе, после уроков, старик учитель рассказывал о Михаиле Кротове. От старости учитель порой засыпал прямо у доски, и мел, падая из тонких, как у птицы, пальцев, падал на пол, рассыпаясь в крошку. Но о великом изобретателе Кротове он знал очень много, являясь давним поклонником его гения. Учителя, да и не только его, изумляло, как учёный смог создать силовые поля с такими уникальными свойствами, работая в подвале собственного дома.

Кротов пытался предложить своё изобретение военным, но решение, как всегда, увязло и затерялось в бесконечных согласованиях и экспертизах. В крупных исследовательских центрах над Кротовым просто посмеялись. Тогда он создал опытный образец у себя в огороде – ведь самым удивительным свойством его новшества была дешевизна изготовления и эксплуатации генераторов поля. Так он и гулял «по воздуху», привлекая внимание соседей и репортёров.

Видимо, после просмотра одного из таких репортажей о провинциальном чудаке-изобретателе, один из властных чинов надумал-таки, как применить поля Кротова с пользой для общества. На тот момент города разрослись до невиданных размеров, задыхаясь в тесноте и отравляя окрестности на десятки километров вокруг. Расслоение в обществе достигло критических величин, угрожая взрывом народного негодования. Беднота буквально ютилась на головах друг у друга, в то время как богачи и чиновники скупали целые кварталы в городах под поля для гольфа и закрытые клубы. «Денежные мешки» давили на своих шикарных авто горожан из низших сословий, легко откупаясь от наказания. А простого работягу могли упечь в тюрьму за безбилетный проезд в трамвае, дополнительно навесив на него кучу нераскрытых преступлений. Народ в городах начал частенько роптать, видя, что такая несправедливость вошла в традицию.

Вот государственные умы и решили с помощью полей Кротова отделить «чёрную кость» от белой, поселив богатых и влиятельных на уровне примерно двадцати метров от грешной земли. Одновременно, вертикально-ориентированными кротовскими полями отделили города от сельских угодий, дав возможность фермерам спокойно возделывать свои скудные поля. Ведь, на их долю выпала нелёгкая задача - прокормить ненасытные города, подмявшие своим железобетонным брюхом лучшие пашни и луга.

Разумеется, кое-где оставили шлюзы, для отправки наверх товаров, производимых на нижнем уровне. Мусор «небожители» просто бросали вниз, предварительно сорвав вставки, непроницаемые для полей. И отходы слоями скапливались под ногами бедных горожан, порой просто падая им на плечи.

Егор мог ещё многое узнать о Михаиле Кротове и его уникальных полях, изменивших мир до неузнаваемости, но детям из беднейших слоёв на бесплатную учёбу отводилось всего два года. Писать, читать научился, и всё - иди, работай. Сначала, до совершеннолетия – на сборе мусора, летящего сверху. Потом – на завод, на фабрику, на конвейер под строгим присмотром вездесущих видеокамер и постоянной угрозой получить увечье от здоровенных садюг-полицейских. Вспомнив одну из последних встреч со стражами порядка, Егор поморщился и потёр неправильно сросшуюся после перелома руку.

Он задрал голову, и проводил ненавидящим взглядом очередные две пары ступней, шагнувшие в двери клуба. Поля Кротова пронизывали насквозь здания и сооружения. До пятого-шестого этажа какой-нибудь высотки, Егор мог забраться, а дальше – всё, предел. Выше снова двери, входы, выходы, но уже для людей с высокой должностью и приличным счётом в банке. Ну, и для их деток, разумеется. Шумная компания «золотой молодёжи», сверкая пятками, высыпала из китоподобного кротопольного лимузина, и скрылась в том же заведении.

Егор сжал кулаки в бессильной злобе – он тоже хотел бы гулять по небу с любимой девушкой, вместо того, чтобы горбатиться в душных цехах, охотясь на крыс в свободное время. Опустив взгляд обратно к земле, он не сразу понял, что ему нужно возле огромного дерева. Но, увидев пролом в стволе, тут же спустился с высоты завистливых мечтаний на замусоренный асфальт. Крыса, дерево, ботинок. Вот оно - ему нужно достать башмак, провалившийся в дупло.

Егор поковырял труху арматуриной, пытаясь расширить лаз. Шарить в дупле рукой вслепую он не хотел – крысиные укусы долго заживают. В какой-то момент ствол перестал крошиться, обретя привычную упругость сырой древесины. Егор подумал, что ничего удивительного в этом нет, ведь если бы ствол сгнил полностью, то он просто рухнул бы под собственной тяжестью. И, к тому же, массивная крона, полная зелёных листьев, указывала на то, что дерево не погибло окончательно – в его огромном стволе хватило место и пустоте дупла и живым волокнам.

Егор перестал колотить по стволу – лаз был уже достаточно широк, чтобы он смог протиснуться в дупло. Восстановив дыхание, Егор встал на четвереньки, и, вытащив из кармана зажигалку, полез в дупло. Внутри пахло прохладной сыростью и опилками. Егор чиркнул зажигалкой, и сразу увидел свой башмак, лежащий возле норы размером с кулак.

Всё, на сегодня охота закончена. Егор принялся пятиться, выбираясь из дупла. Под конец он решил ещё раз осмотреть нутро огромного дерева, и крутанул колёсико зажигалки. В тусклом пламени была видна плоская стена здоровой древесины впереди, лохмотья трухи позади, возле коры, а наверху… Взглянув наверх, Егор обомлел от удивления – оказывается дупло тянулось вдоль ствола дерева едва ли не до самой верхушки, напоминая узкую вентиляционную шахту. Узкую, но достаточную для того, чтобы Егор смог по ней вскарабкаться наверх.

Только зачем ему это – вскарабкаться, чтобы ткнуться макушкой в поле Кротова? И тут он вспомнил листья, шумящие в кроне дерева. Ведь, питательные соки от корней как-то достигают листвы, и никакие поля им не мешают? Получается, что живое не может проходить сквозь поле, но и поле не способно пронизать живой организм. А что если…

Егор протиснулся в дупло полностью, и ещё раз осветив на короткое время удивительную «шахту», полез наверх, упираясь в стенки ногами, руками и спиной. Он полз по деревянной шахте, как личинка короеда, чувствуя, что с каждым движением дышать становится труднее, а стенки плавно сужаются. Егор остановился, когда понял, что двинься он дальше – не сможет пошевелить и пальцем, и окажется плотно сжатым стенками дупла. Он вытащил из кармана маленький складной нож, и принялся ковырять дерево.

Крупные капли пота скатывались по лицу, но Егор настойчиво вгрызался коротким лезвием в сырые волокна дерева. Он работал до тех пор, пока тонкий лучик света не юркнул резвой змейкой в душную тьму дупла. Егор немного расширил отверстие, и с ликованием убедился, что проник сквозь незримую преграду – он смотрел на роскошно украшенные двери клуба, даже немного сверху, чем, если бы стоял на поле Кротова.

И, как раз в этот момент из дверей показалась парочка: молодой парень, и девушка, настолько красивая, что Егор прижался глазом к дереву, пытаясь впитать взглядом каждую мелочь очаровательного девичьего образа. Лёгкое платьице, подобно туману, облегало изумительной красоты фигуру. А верховой ветерок, поигрывая тончайшей тканью, на мгновение приоткрыл такие нежные и соблазнительные участки женского тела, что Егора тут же бросило в жар, а в его штанах из грубой ткани стало до боли тесно.

Егор отчаянно желал броситься к девушке, прижать её к своей груди, опрокинуть на поле Кротова, и… То, что он сможет легко «вырубить» спутника соблазнительной красотки, Егор ни секунды не сомневался, несмотря на то, что парень выглядел довольно крепким. Избалованный «мажор», чьи мускулы не знали тяжёлой работы, вряд ли сможет выдержать лихой натиск стальных рабочих кулаков.

Егор уже взялся было ковырять дальше стенку дупла, но тут же нарвался ребром ладони на здоровенную занозу. Боль мгновенно отрезвила Егора, и остудила его буйное воображение. Он решил ненадолго отложить свой визит на верхний уровень. Тут полон клуб гуляк-небожителей – выскочат, отпинают его толпой, а потом сдадут головорезам-полицейским. Нет, тут надо с умом действовать.

И Егор уже решил как: вечером, едва стемнеет, он со своими лучшими друзьями, с которыми ещё в детстве с щенячьим азартом играли в «царя горы», «казаки-разбойники», «ножички» и «кровавые сопатки», вернётся к дуплу. Они проникнут на верхний уровень, и покуролесят вдоволь, так, что поля Кротова содрогнутся, вместе с их обитателями. Здесь они найдут девчонок - соблазнительных, податливых и нежных. Здесь вдоволь будет вкусной еды и сладкого вина. Полицейские пасутся возле шлюзов, до ближайшего из которых четыре квартала – так что, времени на безумства хватит. Их визит надолго останется в памяти небольшой кучки людей, возомнивших себя существами высшего порядка, полубогами, рождёнными топтаться на головах бесправного большинства, безраздельно пользуясь плодами их трудов.

Решено! Егор приготовился спуститься на замусоренную землю, когда заметил высоко в небе странное пятно. Птица? Не похоже – прижав глаз к отверстию, Егор рассмотрел, что это чьи-то ступни. Значит, есть ещё один уровень, более высокий, нежели тот, который решил почтить своим визитом Егор с приятелями. А населяют его, похоже, люди, чьё богатство и влияние неподвластны воображению обычных горожан, вынужденных втаптывать в грязь свою жизнь, и надрываться на тяжёлой работе, вдыхая ядовитые испарения раскалённых цехов.

«Вот, сволота – всё небо истоптали. Ну, ничего - придёт время, и до вас доберёмся», ― зло пробурчал Егор, и стал аккуратно спускаться вниз.

Хомо хомини

Проклятый пульс продолжал набирать обороты, оплёвывая встревоженный мозг тугими порциями горячей крови. В висках начинало неприятно покалывать. Леонид расстегнул воротник, и обмахнул лицо ладонью, словно веером.

― Жарко тут у вас.

― У нас температура не превышает санитарных норм, установленных для помещений общественного назначения, ― грузный пожилой мужчина в форме охранника продолжал сверлить посетителя взглядом потускневших от постоянного просмотра газет и сборников с кроссвордами глаз. Выдающейся особенностью этого угрюмого лица были огромные, густые усищи, которые делали охранника невероятно похожим на печального моржа. Жёсткая щетина гипнотически шевельнулась, словно водоросли на мелководье, и сквозь них склизким холодным ершом проскочила очередная дежурная фраза:

― Я ещё раз спрашиваю – куда вы направляетесь?

― Ну, мне надо… по срочному делу, ― не очень уверенно ответил Леонид. Его уже начал раздражать этот самоуверенный тип. Сидит тут, стул протирает, и, похоже, давно – вон, какой взгляд сконструировал. Натуральный кремень. И этот надменный тон, наверняка, с какого-нибудь героя боевика скопировал:

― Куда надо?

Ну, ладно, морж – не на того напал. Лёня увидел на стене таблицу со списком служб и организаций, занимающих помещения в этом офисном центре. Выбрал название посолидней, и уверенно выдал:

― Если для вас это так важно – мне в «Статус».

Тяжёлые складки на лице охранника пришли в движение, слипшись в гримасу искреннего удивления:

― Что? И зачем вам в дамский салон красоты?

Леонид понял, что немного запутался в своей невинной лжи, но отступать было поздно. Он, едва справляясь с волнением, продолжил врать:

― Я дипломированный мануальный терапевт, специалист по массажу. Приглашён на собеседование. Вы меня, кстати, сильно задерживаете.

«Морж» хмыкнул, и процедил сквозь густую щетину:

― Ладно. Лифты там. Пятый этаж, направо до конца.

Леонид постарался унять дрожь в коленках, понимая, что в предстоящей беседе от него потребуется вся его решительность и хладнокровие. Оказавшись в лифте, вместо кнопки пятого этажа, он нажал квадратик с цифрой одиннадцать. Леонид прекрасно знал, куда идти, но не желал, чтобы об этом узнал кто-либо ещё. Исследуя длинные, извилистые коридоры одиннадцатого этажа, Леонид с трудом отыскал невзрачную дверь с совершенно неброской табличкой: «Ренегат-мастер».

Мужчина поднял руку, чтобы постучать в дверь, и на минуту застыл, будто раздумывая над возможностью бросить всё и сбежать подальше. Однако, слишком близко была заветная цель, чтобы устоять против силы её притяжения – Леонид негромко постучал.

― Входите.

За дверью – скромная гипсокартонная коробка, большую часть которой занял переговорный стол в виде буквы «Т». Интерьер разнообразило единственное украшение – резная рама, покрытая бронзовой краской, которая заключила в свои объятья белёный холст с изречением на незнакомом языке, начертанным алыми буквами. Рядом присоседились несколько рамок поскучнее с пёстрыми дипломами, грамотами и сертификатами, выданными, как успел заметить Леонид, за участие в каких-то семинарах и прохождение тренингов. В общем, не более, чем пыль в глаза.

В неширокое окно открывался «роскошный» вид на, живописно украшенную сетью трещин, штукатурку со стены соседнего здания. На фоне окна темнел плотный силуэт, который кивком круглой головы указал гостю на единственный стул, сиротливо затерявшийся в тени огромного стола.

― Присаживайтесь.

Леонид сел, обратив внимание на запрещённый журнал с фотографиями обнажённых девиц, под каждой из которых стоял номер телефона. Леониду стало жарко. Пульс опять подскочил. Когда он последний раз был с женщиной? Три месяца назад! Целых три месяца! Да и та долгожданная встреча не принесла ему ничего, кроме разочарования и осадка горечи после едких насмешек грубой и неудовлетворённой конторщицы. Только та была тусклой, бесформенной и неопрятной, а на этих фото – девушки, сотканные из чистого соблазна и припудренные желанием.

― Так, кого вы желаете? ― будто издалека донеслось до Леонида, тонувшего в медовой трясине сладострастных мечтаний. Будто не веря своим ушам, Леонид тряхнул головой, выразительно скосил взгляд на журнал, и, повернувшись к хозяину кабинета, вопросительно поднял брови. Тот не сразу разгадал смысл этой путаной пантомимы, но, поняв, искренне и громко расхохотался, после чего схватил журнал, и бросил его в ящик стола.

― Нет, нет – такими вещами мы не занимаемся. Это жутко противозаконно. Журнал – это реквизит для одного из наших заказов, и ничего больше. Я хотел спросить, кого вы желаете заказать? Вы ведь знаете, куда обратились? Кстати, у нас в этом месяце акция: покупаете два предательства, и третье получаете в подарок…

Леонид, отводя глаза после неловкой двусмысленности, поспешил остановить ретивого продавца, пока тот не уговорил его на дополнительные услуги:

― Нет, что вы – какие там два, мне на одно едва хватит. Предательство для моего начальника.

― Ясно. Классический вариант. Метите на его место?

― Вы, действительно, должны это знать?

― Нет, просто интересуюсь.

― А, знаете – я вам расскажу. Да, я надеюсь занять его место! И что? Мне сорок шесть лет, и больше половины этого срока я сортирую документы в отделе по планированию загрузки площадей под утилизацию отходов второго уровня опасности. Я стараюсь быть лучшим, надеюсь, что меня заметят и поощрят повышением, но мой начальник продолжает своё ежеутреннее: «А, Лёня, доброе утро. Как поживаете»?

Как! Я! Поживаю! Смотря с кем сравнивать. Если с моим начальником, то очень плохо. Откровенно хреново поживаю! Мне сорок шесть, а я до сих пор – Лёня. Он на год старше меня, но – Иван Арнольдович, причём это имя произносится с вежливой улыбкой и полупоклоном, а не пробрасывается походя через левое плечо. В его столовой подают нормальную еду, а не сублимированную слизь, как у нас. Он получает талоны на межполовое общение с красной окантовкой из расчёта три штуки в неделю. Эти талоны позволяют ему посещать общежития работниц культуры и спать с певичками, моделями и танцовщицами. А я получаю один талон с серым контуром в месяц, который позволяет мне побывать в одной из многочисленных фабричных общаг или навестить младший обслуживающий персонал. И, чаще всего, лучших разбирают здоровенные работяги, а нам, конторским, достаются либо престарелые уборщицы, либо дворничихи с огромными ручищами. Мне скоро никакие межполовые талоны не понадобятся, ― Леонид начал задыхаться от возмущения и обиды.

Он попытался расстегнуть пуговицу на воротнике, но та оторвалась, и укатилась под стол.

― Ну, вот. Одежду, видите, какую выдают – на лоскутья рассыпается. А у Ивана Арнольдовича несколько прекрасных костюмов, которые годами не линяют и не изнашиваются.

Хозяин кабинета звякнул пробкой графина, который тускло мерцал гранями на фоне окна. Крепкая ладонь с пятнами мозолей на костяшках пальцев опустила полный стакан перед Леонидом.

― Выпейте водички. Хорошая вода, ключевая.

Леонид жадно осушил гранёный стакан, громко выдохнул, и продолжил:

― А жилые капсулы? У него там помещается кровать, стол, личные туалет и душевая кабина. У меня же – только кровать и тумбочка. Самое обидное, что, благодаря успехам нашей медицинской науки, мы живём по сто пятьдесят лет в среднем. Вы только представьте, сколько мне ещё терпеть эти талоны с серым контуром, общий клозет, и «доброе утро, Лёня»? Неужели наши прапрадеды дрались, рассыпаясь на куски в радиационном аду, стремились к установлению коммунизма на всей Земле, и победили, ради такого будущего? Денег нет, собственности нет, но и равенства по-прежнему нет. Я – долбанный клерк, бьюсь, как муха о стекло, а ничего не меняется. Я уже думал убить себя, но не смог, как не смог и навредить начальнику. Вы – моя последняя надежда.

Силуэт выстучал короткую дробь пальцами по столешнице, и хлопнув ладонью по листу бумаги, протянул его Леониду.

― Для начала заполните анкетку. Что ж, предательство организовать можем, причём с минимальным вашим участием. Расчистим для вас жизненное пространство. Однако, хочу сразу отметить – бесплатно не работаем, и талоны, особенно с серым контуром, к оплате не принимаем. Внимательно вас выслушав, я не понимаю, чем вы могли бы меня заинтересовать? Внешнеторговые чеки? Бессрочные топливные карты на предъявителя? Или мы напрасно время теряем?

― Нет, нет, я бы не стал…, ― Леонид воровато осмотрелся, и вытащил из-за пазухи матерчатый свёрток. Размотав узелки, он высыпал на стол тускло засиявшие кольцо, две броши и цепочку толщиной с мизинец.

― Недавно я узнал новое слово: «семья». Возле конторы меня встретила какая-то старуха, отдала этот свёрток, и сказала, что это принадлежало моей семье. Не очень понимаю, что это значит – ведь мы все одна большая семья. А вот это я получил в двадцать лет, за победу в шахматном первенстве, ― на стол опустился небольшой жёлтый диск.

Тёмный силуэт жадно сверкнул глазами, и сгрёб золотые побрякушки широкой ладонью. Помедлил, рассматривая украшения, и снисходительно, умело скрывая радость от удачного приобретения, заявил:

― М-м, ну это лучше, чем ничего, но… А-а, была не была - устроим для вашего шефа замечательное предательство. Считайте, что его место уже свободно. Мы с коллегами всё подготовим, а вы приходите завтра в это же время. Вот вам расписочка.

Леонид взял протянутую бумажку, собрался встать, но, о чём-то задумавшись, сел обратно. Медленно, с трудом подбирая нужные слова, он спросил:

― Скажите, а как получилось, что вы способны на предательство, на обман, а мы – нет. Поймите меня – я вам последнее отдаю. Хотелось бы немного уверенности.

Силуэт принялся нервно ёрзать в своём кресле, потом наклонился, вытащил из ящика небольшую коробку, и подвинул её в сторону Леонида.

― Сигарку не желаете?

― Нет. Это же незаконно!

― Ну, тогда и я потерплю.

Хозяин кабинета умолк на секунду, и когда заговорил вновь, то неожиданно перешёл на «ты», а его голос стал твёрже металла:

― Твоё желание понятно. И я тебе с удовольствием всё поясню. Всё равно не расскажешь, иначе окажешься вне закона. Так вот, наши предки устроили последнюю бойню, настолько страшную, что победители не смогли оправиться после неё. Победители не смогли стать прежними людьми, а побеждённые просто не выжили. Все согласились с властью всемирного совета, коммунистическим строем и плановой экономикой. Нет собственности – нет соблазнов. Но, природа человеческая по указке сверху не изменится, ― силуэт ткнул пальцем в сторону изречения в красивой рамке.

― Хомо хомини люпус эст, что значит: «человек человеку – волк». И это не изменить. Война напугала людей, но спустя время стала забываться. Медицинская наука при поддержке всемирного совета стала развиваться невиданными темпами, человечество избавилось от большинства болезней, а жизнь стала намного дольше. Однако, возникла, набухла, словно гнойный нарыв, проблема невиданного доселе перенаселения. Города разрослись до колоссальных размеров, но и в душных утробах этих, растоптавших планету, чудовищ людям пришлось терпеть невыносимую тесноту. Напряжение нарастало, и несмотря на жёсткий контроль государства по улицам рыскали толпы преступников и текли реки крови.

Помогла всё та же медицина. В домах ребёнка, с самого рождения стали применять к детям новейшие программы коррекции личности, уничтожавшие в зачатке все недостатки людской природы. Как на грядках, в детских садах выращивали послушных граждан, членов Всемирной Коммуны, заранее распределяя для них пожизненные профессии и должности. А в самых тяжёлых случаях помогали старые, добрые электрошок, лоботомия, тяжёлые препараты и химическая кастрация. В тесном ульё каждый должен знать своё место, и не пытаться наползать на соседа, рискуя разрушить весь улей, как карточный домик.

А я и мои коллеги росли не в городе, а в позабытой всеми сельской общине. До нас не было дела государству, ведь продуктами граждан снабжают плантации субтропиков и Черноземья. Нас будто не было вовсе. Мы голодали, мёрзли, но смогли выжить, рассчитывая только на себя. Смогли выучиться, воруя книги в городах и слушая беглецов, с чьим сознанием не справились ни электричество, ни химия. Мы выживали, словно дикие звери, но смоги остаться настоящими людьми, и быстро поняли, чего не хватает вам, городским, и как это можно использовать себе во благо. Ведь, несмотря на все ухищрения врачей и политбюро, человек человеку – волк. Этот мир по-прежнему полон волков, но волков беззубых. А мы, за хороший кусок, вцепимся в горло вашему врагу.

― А как же закон? ― неуверенно спросил Леонид.

Силуэт хмыкнул и рассмеялся:

― А мы закон не нарушаем. Это для вас, то, что мы делаем – предательство. А для государства это – «сигнал», сообщение о преступлении. Мы трудимся на благо закона. А то, что «преступник» сам не знал, что делал что-то неправильное – не так уж важно. Ну, надеюсь, не передумал, Леонид?

Тот замотал головой, давая понять, что обратного пути для себя не видит. Крепкие пальцы ухватили душистую сигару, и с сухим шелестом принялись разминать её круглые бока. Рука поднялась и сигара растворилась в тени силуэта. Леонид услышал, как его собеседник шумно вдохнул аромат табака. Видимо, этот запах действовал на него благотворно, потому что он снова смягчил тон и перешёл на «вы»:

― Может, всё-таки закурите, Леонид. Отличная штука!

― Нет, спасибо. Я, пожалуй, пойду. До завтра, ― Леонид суетливо поднялся со стула, и неловко попятился к двери.

― Ну, пожалуй, идите, ― человек откусил кончик сигары, и выплюнул его вслед посетителю, скользнувшему в проём двери. Зажигая спичку, он буркнул:

― Городские, мля, черти малохольные.

На следующий день Леонид вернулся в службу «Ренегат-мастер». «Морж» на входе лишь брезгливо поморщился, но пропустил посетителя без лишних вопросов. В знакомом кабинете на этот раз горел свет, и Леонид смог рассмотреть своего вчерашнего собеседника. Невысокого роста, широкоплечий, и слегка располневший мужчина с грубыми, но вполне гармоничными чертами лица, улыбнулся Леониду, и подошёл, держа в руке пластиковый свёрток.

― Здравствуйте, Леонид. У меня всё готово. Теперь дело за вами.

― Что я должен делать?

― Чувствуется решимость. Это хорошо. Дело в том, что по статусу ваш начальник из горячих напитков получает в пайке сублимированный кофейный напиток «Бодрость», а эту дрянь без сахара не проглотишь. Сахар Иван Арнольдович предпочитает прессованный рафинад вот этой марки, ― мужчина покачал свёртком перед лицом Леонида, и вложил его тому в ладонь.

― Завтра вы должны подменить его сахар на этот. И через неделю увидите результат. Ну, удачи вам, Леонид.

На следующий день Леонид выполнил указания, дождавшись, когда все отправятся на обед. Он быстро пробрался в кабинет начальника, высыпал в карман сахар из вазочки на столе, взамен наполнив её белыми кубиками из пластикового пакета. Потом так быстро догнал коллег, что никто не заметил его минутного отсутствия. Да, если бы кто и заметил, то не придал бы этому решающего значения – ведь государственная медицинская программа модифицировала сознание граждан так, что те вынуждены были доверять равным и беспрекословно слушаться вышестоящих. Это основа основ стабильности во Всемирной Коммуне.

Через неделю внеплановая диспансеризация выявила в крови Ивана Арнольдовича высокое содержание запрещённых препаратов. Растерянным взглядом бывший начальник искал сочувствия у подчинённых, когда его под руки выводили широкоплечие сотрудники госнаркоконтроля. Все понимали, что больше никогда не встретят этого человека, но в глазах подчинённых читалось лишь искреннее осуждение. На освободившийся пост руководителя отдела закономерно назначили лучшего из лучших – Леонида.

Счастливый, он осматривал свой кабинет, прикидывая, что изменит здесь в ближайшее время. И тут зазвонил телефон.

― Алло!

― Поздравляем вас, Леонид Робертович, с повышением от лица службы «Ренегат-мастер».

― Спасибо большое, но… постарайтесь больше сюда не звонить, ― Леонид Робертович без труда узнал этот голос. Почему-то вспомнился затравленный взгляд Ивана Арнольдовича.

― Леонид Робертович, не вешайте трубку - этот звонок очень важен для вас. Мы предлагаем приобрести страховку от предательства, причём со специальной скидкой, как клиенту службы.

― Нет, спасибо. Кому нужно меня предавать? Я вам, конечно, очень признателен, но в ваших услугах больше не нуждаюсь, ― Леонид удивлялся сам себе. Первый день, как вступил в новую должность, а голос уже явно окреп и приобрёл начальственные нотки. Голос на другом конце линии не унимался:

― Напрасно вы так, Леонид Робертович. Не забывайте, что человек человеку – волк.

Леонид Робертович неожиданно вспылил:

― Нет! Не говорите мне ерунды. Вам просто выгодно, чтоб все так считали. Человек человеку – друг, товарищ и брат. Это основа основ нашей Всемирной Коммуны.

― Ну, что ж – дело ваше, ― и трубка выдала серию коротких гудков.

Леонид вдохнул полной грудью, и едва не запел от радости. Он был счастлив впервые за долгие годы. Но ещё больше радовало то, что впереди его ждёт всё самое лучшее – хорошая еда, прекрасная одежда, и межполовое общение по талонам с красной каёмкой. Однако, счастье длилось недолго, и вожделенным талоном Леонид смог воспользоваться лишь раз, потому что спустя всего лишь неделю…

«Во время рейда, проводимого полицией нравов в одном из столичных учреждений, был задержан руководитель отдела Леонид Робертович К.. Сотрудники полиции обнаружили в ящиках его письменного стола запрещённые журналы с фотографиями и контактами женщин, которые занимаются незаконным предоставлением платных услуг интимного характера. Стоит отметить, что руководящую должность Леонид К. занял на прошлой неделе. Особая комиссия в данный момент разбирается с делом морального разложенца. Надеемся, что его ожидает обычная в таких случаях химическая кастрация», ― Джон Автандилович Курманбек-оглы закончил читать вслух газету, скомкал её и яростно швырнул в угол.

― Чёрт знает, что такое! Раньше в этой колонке бывало по два-три сообщения, а теперь известия о неожиданных контрреволюционерах, моральных разложенцах и скрытых террористах по три полосы занимают. И я знаю, почему так происходит. А ты, Франсуа Владимирович, знаешь? ― мужчина в сером френче обернулся и строго взглянул из-под густых бровей на толстого, широколобого коротышку в чёрном костюме с щёгольской красной искрой. От этого взгляда на лбу Франсуа Владимировича высыпала липкая испарина.

― Нет, председатель, понятия не имею.

― Ну, и дурак. Это из-за проклятых служб по торговле предательством, которые повылазили, как галлюциногенные грибы после радиоактивных осадков. Наши героические врачи обеспечили внутреннее сдерживание каждому гражданину Всемирной Коммуны, выдрали с корнем пережитки первобытных инстинктов. А эти мерзавцы предлагают за разумную плату заменить утраченные злость, вероломство и аморальность своими собственными пороками, вовлекая граждан в гибельную антиобщественную воронку. Эти сволочи своими жадными ручонками толкают Коммуну к хаосу и разрухе. И вообще, какого чёрта не выжгли калёным железом эту мерзкую гидру – торговлю предательством?

― Понимаете, председатель – нет в нашем кодексе закона для такой деятельности. Мы же не бандиты, чтобы без суда и следствия…

― Вот, хитрожопые! Откуда они хоть появились? Только не говори, что не знаешь – сразу вылетишь с должности. Будешь у меня оленеводами руководить.

― Уже выяснили, председатель. В основном, эти торговцы предательством – выходцы из оскудевших сельских регионов. Мы думали, что там все с голодухи вымерли десять лет назад, когда неурожай случился. А вот, некоторые выжили.

Джон Автандилович с размаху саданул кулаком по столу, заставив мелко дребезжать стаканы на серебряном подносе.

― Мог бы догадаться! Контра мелкобуржуазная, кулацкие недобитки! Завтра же поставлю на политбюро вопрос о внесении на обсуждение нового закона о противодействии торговле предательством. Всех гадов к ногтю прижмём, как вшей. Представляешь, Франсуа, они мой личный номер как-то узнали – позвонили вчера, предложили страховку купить от предательства. Мне! Председателю Верховного совета Коммуны!

Франсуа Владимирович, едва дыша, сдавленно прошептал:

― А вы? Вы что сделали, председатель?

― Послал их ко всем чертям! Ладно, что-то устал я. Не забудь созвать политбюро. Намекни им на чрезвычайное положение.

Франсуа Владимирович вышел, тихо прикрыл за собой дверь, и облегчённо выдохнул. Председатель отказался от страховки, а значит, на повестке дня завтрашнего политбюро будут совсем другие вопросы. Точнее, вопрос. Председатель уже ощутил слабость, а к утру он не сможет подняться с кровати – возраст, постоянный стресс неожиданно дадут о себе знать. Политбюро придётся, беспокоясь о драгоценном здоровье бессменного председателя совета, найти на его место нового человека. И на пост председателя единогласно будет предложена кандидатура Франсуа Владимировича Скоробогатько. Не зря он столько золота и внешнеторговых чеков передал за страховку от предательства и за само предательство. Ему давно надоело сгибаться под суровым взглядом из-под густых бровей и смотретьс парадной трибуны в спину, укрытую френчем.

Завтра настанет его время! Первым делом он законом установит процедуру ОСОП – обязательного страхования от предательства. Это поможет вернуть стабильность в Коммуну. А потом… потом он устроит всеобщую диспансеризацию с более суровой, чем прежде, коррекцией личности. И особое внимание уделит глухим сельским территориям, которые исстрадались без государственной медицины. Он избавит их от страданий и душевных мук, и все жители Всемирной Коммуны, как один, встанут в общий строй и будут целиком, без остатка, посвящать себя полезному труду, лишь иногда отвлекаясь на маленькие радости по талонам.

А как же иначе? По-другому не получится. Ведь, хомо хомини люпус эст.

Чтоб животик улыбался

Улыбка девушки была восхитительна. Не в пример гротескным белозубым оскалам гламурных див, эта красотка сумела улыбнуться мило и почти целомудренно. Девушка выслушала вопрос, но ответить не успела – её опередила резвая подружка с гибкой талией, оголённым пупком и бутылочкой йогурта в руке.

― Самвел, переключи уже – достала эта реклама, ― проревел Борис сквозь разухабистый «унтц-унтц» динамиков и хмельной гомон посетителей, едва успев досмотреть, как сияющая соблазном блондиночка крутит бёдрами. Давай, давай, Самвел, скорее тычь своим пальцем в кнопку пульта, а то вон уже на экране появилась корова в розовой юбчонке, пляшущая на фоне холодильника.

― Е-е-эй, брат, какой ты нервный, да. Может, тебе этих не хватает, как их… би… фи… бактэрий, кароче, ― бармен беззлобно поворчал, но канал переключил. На экране замелькали фигурки футболистов. Боря не собирался смотреть футбол, но махнул рукой – пусть их, бегают. Облепив губами толстый край стеклянной кружки, он щедро хлебнул хмельной горечи и осмотрелся. Народу в кафе прибавилось. Угрюмые мужики смиренно тонули в сизых слоях табачного дыма, густо приправленного жирной копотью от кипящего масла, в котором жарили чебуреки.

Борис давно перестал удивляться, как Самвелу удавалось не замечать всех этих запретов на курение в «присутственных местах», которые выгоняли под дождь и снег незадачливых курильщиков. Хотя, кто из проверяющих полезет в эти трущобы – кафешка была надёжно упрятана в подбрюшье автомобильной эстакады, поднявшей шумную трассу над мрачной промзоной. Между бетонных опор, за асфальтовой петлёй разворота, едва виднелась куцая вывеска. Там, где по всем правилам должно обитать зловещим троллям, коротали вечера владельцы близлежащих гаражей и работники кабельного завода, который своим бескрайним бетонным боком закрывал от мира этот печальный уголок.

Именно заводские протоптали тропку под эстакадой, через гаражи, чтоб срезать путь до трамвайной остановки. Эта тропа и была главным источником посетителей для кафешки. А потому все знали друг-друга, если не по имени, то в лицо уж точно. Всякий новый человек в этих закопчённых стенах вызывал невольный интерес, словно разноцветный мячик, брошенный в корзинку к заскучавшим щенкам. Вот и теперь все обернулись на звук распахнутой двери, и рассматривали спину человека, который, согнувшись, отряхивал грязь с явно недешёвого плаща.

Борька усмехнулся – сразу видно, что человек тут впервой. Каждый завсегдатай знал, что в такую слякотную погоду к дверям кафешки надо подходить с осторожностью, перебежками. Мутная вода скапливалась лужами у самой макушки разворотного кольца, прямо напротив дверей питейно-чебуречного заведения, а проезжающие автомобили выплёскивали колёсами целые селевые потоки стылой грязи, заливая убогий фасад от самой вывески до низенького порога. Устроенный вдоль дороги низенький защитный барьер лишь вводил неискушённых пешеходов в заблуждение, создавая иллюзию безопасности.

Мужчина оставил бесполезные попытки оттереть дорожную грязь с одежды, и направился к барной стойке. Борис поперхнулся очередным глотком и поставил кружку – это лицо показалось ему смутно знакомым. Какое-то щемящее чувство из давнего прошлого, того, о котором не можешь с уверенностью сказать – было оно или всего лишь померещилось. Эти грубые черты казались чужими, но, подобно консервному ножу, они выковыривали из-под прочной крышки прожитых лет знакомый образ. Узнавание пришло внезапно, словно пинок со спины, и, как от удара, Боря вскочил:

― Митька! Митяй, ты?

Мужчина повернулся на крик и сморщил широкий лоб, явно пытаясь поглубже разворошить свою память. Похоже, ему это удалось – лоб разгладился, губы растянула улыбка.

― Ха, Борька! Миллион лет тебя не видел!

Митька заказал кофе с коньяком. Хотя, какой он теперь Митька – многоуважаемый Дмитрий Батькович, не иначе. Однако, Борис твёрдо решил, что если Митька предложит называть его по имени-отчеству – тут же схлопочет кулаком промеж глаз. И это несмотря на то, что Борька до сих пор уважал этого человека гораздо больше других. Митька когда-то сильно помог ему на экзаменах, и Борис продолжил учиться в институте, вместо того, чтобы отправиться в армию. Хотя, с трудом добытый диплом впрок так и не пошёл. Боря даже подумывал иногда, а не лучше ли было тогда бросить институт и отслужить свои два года – глядишь, жизнь бы и повернулась более солнечной стороной. И не работал бы он из года в год на погрузчике в холодном складу, получая копеечную зарплату.

Однако, Митька, несмотря на толстый бумажник и богатый плащ, лицом был мрачен. И вообще, выглядел каким-то пришибленным, отстранённым. На вопросы старого приятеля отвечал односложно или невпопад, постоянно озирался. Борька не мог не заметить странности в поведении бывшего однокашника.

― Митяй, да чего дёргаешься? Хочешь, водки возьмём – отметим встречу?

― Да, всё в порядке – неделя просто была тяжёлая, ― неуверенно ответил Митя и тут же добавил:

― А встречу непременно отметим. Я угощаю.

Самвел принял заказ, и на стойке быстро появились два полных круглобоких «стопарика» и тарелка с чебуреками, на которых ещё пузырилось горячее масло. Друзья выпили. Митька сделал лишь небольшой глоток, сморщился, шумно вдохнул и безуспешно попытался оторвать кусок чебурека. Однако, лишь обжёг пальцы. Но Митяй, казалось, не расстроился и, растянув губы в саркастической ухмылке, сказал:

― Кусается, мерзавец. А хорошее местечко – всё такое жирное, в дыму. Просто удар по микрофлоре. Хорошо!

― Хорошо? А вот девушки из рекламы йогурта с тобой не согласятся. И корова тоже, ― Борис охотно пошутил на тему, которая, благодаря рекламе, уже давно «набила оскомину». Только Митяй не оценил шутку – махнул рукой, забросил-таки в рот ломтик чебурека и, не прожевав толком, пробубнил:

― Ладно, потом поймёшь. Расскажи лучше, как поживаешь. Чем ты все эти годы занимался?

И Борис рассказал, благо особо говорить было не о чем. Поведал о том, что не захотел после института идти по специальности, потому как молодому специалисту без опыта сулили слишком маленькую плату. Да и выбор был не великий. А тогда хотелось всего и сразу. Трудился на стройках, на складах – где хорошо платили и без специальных знаний. Коротко упомянул о том, что фирмы часто закрывались в кризисы, работодатели иногда обманывали, приходилось бывать без заработка в «долгом поиске». С годами находить работу становилось всё сложнее, а от былых знаний не осталось и следа. Вот и приходится держаться за должность оператора погрузчика на кабельном заводе. Поведал Борис, как жена, уставшая от безденежья и… вообще уставшая, выгнала его из квартиры своих родителей, вынудив поселиться в общаге на краю города.

Закончил он свой рассказ тем, что каждый вечер допоздна засиживается в этом баре, чтобы отсрочить встречу с унылыми серыми стенами и скрипучей койкой в своём новом жилище. Борис ощутил нестерпимую горечь, осознав, что большая часть его жизни уложилась в три минуты неспешного разговора. Однако, он нашёл в себе силы выдавить на лицо подобие улыбки и спросить:

― Ну, а ты как, Митяй? Выглядишь неплохо. Я бы даже сказал – ре-спе-кта-бельно.

Приятель замотал головой:

― Ну, не всё так радужно, как хотелось бы, но… Я после окончания нашего, технологического, замахнулся на второе высшее. Тоже, знаешь, не хотел идти по специальности. С детства любил залипнуть у микроскопа – вот и пошёл учиться на микробиолога. Нелегко было днём заниматься учёбой, а вечером подрабатывать, но когда понимаешь, что это действительно твоё – плевать хочется на всякие трудности. Ещё в институте меня заметили люди из крупной международной компании, которая производит лекарства. Проходил у них практику, а вместе с дипломом получил приглашение на работу с хорошей перспективой и просто огромной, по моим тогдашним представлениям, зарплатой. Что сказать – я тогда был уверен, что солнце светит исключительно для меня, а девушки не могут отвести глаз от молодого, успешного микробиолога. Но тучки на мой небосклон всё же наползли.

Мою лабораторию бросили на разработку новых лекарств с бифидобактериями. Знали наши хозяева, что на эти препараты начнётся повальное увлечение. И ведь не прогадали – видел, наверное, рекламу?

Борис принялся неистово кивать:

― Ещё бы не видел! Эпический бред про пляшущих коров и улыбающиеся животы. После этой рекламы у меня ощущение, что, как его там, дисбактериоз – это просто чума какая-то. Бич божий.

Митяй ещё раз пробежался взглядом по закопченным углам кафешки и, тяжко вздохнув, продолжил:

― Беда в том, что как раз наоборот, ― и, понизив голос до шёпота, он добавил:

― Всё зло в этих самых «полезных» бактериях, в этой, мать её, микрофлоре. Они, микробы эти, прикинувшись полезными, установили контроль над человечеством, и пользуются нами, следуя к неведомой для людей цели. Каждый шаг каждого человека продиктован мелочью, которую можно только в микроскоп разглядеть.

Борис рассмеялся, так и не дождавшись, когда Митька сменит испуганную гримасу на лице и явит широчайшую улыбку, чтобы крикнуть: «А-а, повёлся, лопух». Умеет, бродяга, выдержать шутку до конца. Только Борис и не таких шутников видел:

― Прикалываешься, Митяй? Микроб – он же мельче мелкого, как он может мной, например, управлять? Разве что, понос устроит. Я, конечно, не микробиолог, но…

Но Митяй перебил его:

― Да, ты не микробиолог, но суть всё же уловил. Да, понос, запор, спазм кишечника, рвота, гастрит, язва – эти неприятности они держат на крайний случай. А так вполне способны скрыто управлять нашим поведением. Ты вот знаешь, что вес микрофлоры в организме взрослого человека – около двух с половиной килограммов. А мозг наш весит в среднем килограмма полтора. Представляешь – у нас в кишках чужеродной биомассы почти на два мозга. А я установил, что эти, так называемые, «добрые» микробы действуют сообща, обмениваются сигналами, словно муравьи или клетки того же мозга. Будто единый организм внутри нас.

И все эти полчища бактерий имеют прямой доступ к нашим важнейшим органам. Через нервные каналы и с поступающими снаружи микробами они могут получать информацию извне. А глобальный обмен сигналами обеспечивают неисчислимые транзитные бактерии, которые кочуют от человека к человеку с дыханием, через предметы и прикосновения. Все эти ничтожные организмы способны не только устроить «бурю в животе», но и влиять на продукцию гормонов. Сделаешь что-то полезное, с их точки зрения – вынудят мозг плеснуть тебе в кровь эндорфинов, а это радость, удовольствие и море положительных эмоций. А если пойдёшь наперекор – напичкают адреналином с кортизолом и придавят к земле жутким, беспричинным стрессом. И ещё они забирают себе половину всех питательных веществ, что мы получаем с едой. И я уверен, что это лучшая половина.

За эти годы я многое увидел. И в микроскоп, и на примере подопытных. Руководство было недовольно моими исследованиями. Закрыли финансирование, но на тот момент я уже решил, что не всё можно менять на деньги. В этих лекарствах, йогуртах, творожках живут не совсем те организмы, что поименованы на этикетках. Да и кто вообще может это проверить? Теперь в нас обитают микробы, которые животам наших предков и в кошмарных снах не могли привидеться. Откуда они взялись? Естественная мутация? Генная инженерия? Или выращены из спор, которые ежегодно приносятся на Землю метеоритами? Страшные гости из дальнего Космоса. Всё может быть, ― Митя грустно уставился на полупустой стакан.

Потом он схватился за живот и прошипел:

― З-знают, что о них рассказываю. Ничем-то эту проклятую микрофлору не вытравить. Не верь рекламе. В общем, деньги отобрали, сотрудники разбежались. А ты говоришь… Какие тут, к чёрту, приколы. Под их влиянием мы сами создали миф о необходимости микрофлоры – стали холить и лелеять обитателей наших кишок. Иммунитет, пищеварение – ну, никуда без них. Вот и пихаем в рот пилюли, «живые» йогурты, глубже загоняя себя в тотальное рабство. И ведь некоторые учёные, которых я знаю, пришли к тем же выводам. Только большая их часть уверена, что так для человека лучше, что это симбиоз и такое «руководство изнутри» полезно для людей и всего человечества. Кто-то показался мне просто запуганным. Большинство же банально следуют по пути согласия с общей теорией, которую активно раскручивает реклама – микрофлора наше всё. Но я уверен, что человек должен быть хозяином своей судьбы, а не слепо исполнять чужую волю, особенно если эта воля диктуется колонией простейших организмов, чьи цели нам неизвестны. Я продолжаю бороться и уверен, что найду единомышленников. Лишь бы успеть…

Митяй после этих слов, как-то совсем обречённо согнулся над столом. Борис испугался за товарища. Его слова пугали, но не оттого, что Борис верил в безграничную власть микробов. Постепенно росла уверенность, что человек, с которым он когда-то делил институтскую аудиторию, окончательно «съехал с катушек». А хуже всего то, что он, Борис, ничем не может ему помочь – он даже не представлял, какие слова нужно или можно говорить людям, находящимся на грани безумия. А следующая фраза Митьки лишь укрепила страшные подозрения:

― Хуже всего то, что мне пытаются помешать. И хорошо так пытаются – на меня открыли настоящую охоту.

― Кто? ― Борис не хотел поддерживать этот безумный разговор, но вопрос вырвался сам собой.

Митяй пожал плечами:

― Если бы я знал… если бы и знал, то ничего не смог бы им противопоставить. Это настоящий загон, сафари – словно весь мир против меня. Похоже, у тех, кто устроил эту травлю, о-очень много денег или власти. Без участия сильных мира сего тут не обошлось. Точнее, не обошлось без микрофлоры, которая управляет и «большими людьми» и рядовыми преследователями. Честно говоря, Борька, я уже на грани – почти трое суток на ногах. Одно радует – последний, решающий удар я уже сделал.

Борис хотел спросить, что за «решающий удар», но хлопнула входная дверь. Митяй обернулся и как-то сразу вжал голову в плечи, побледнев ещё больше. Он был напуган и очень серьёзно. В дверях Борис заметил двух мужчин плотного сложения – так часто выглядят бывшие спортсмены, чьи успехи давно уже в прошлом, но сила и ловкость по-прежнему вызывают зависть и уважение. Эти ребята заметно выделялись на фоне прочих посетителей здоровым румянцем на щеках, который будто кричал о том, что у этих животов всё в порядке с микрофлорой и полно поводов улыбаться под толстыми джемперами. Суровые здоровяки, похоже, направлялись к Митяю. Тот попытался встать, но крепкие ладони стиснули его руки.Перепуганного до немоты мужчину потащили к выходу. Борис не собирался терпеть подобного обращения с его старым приятелем. Он вскочил и сделал шаг в сторону молчаливых амбалов.

― Эй, я не позволю…

Но договорить ему не дали – удар был почти незаметен, но резкая боль взорвала солнечное сплетение, согнув Бориса и лишив возможности дышать. Хватаясь за край стола он пытался сделать глоток воздуха и беспомощно наблюдал, как Митьку ведут к двери. Ему так хотелось помочь давнему знакомцу, который когда-то без раздумий бросился выручать его на решающем экзамене. И вот сейчас появилась идеальная возможность отдать старый долг, но… К чёрту! Никаких «но»! Ярость горячей волной растеклась по жилам Бориса, он захрипел и смог, наконец-то, вздохнуть. В тот же миг пришло и решение – сквозь залитое грязной водой окно Борис заметил свет фар приближавшейся машины. Он знал, что за этим последует.

Стремительно подбежав к выходу, он пригнулся и, расставив руки, с силой пихнул Митьку и его похитителей. Борис вытолкнул троицу в дверь, вывалившись вместе с ними наружу, и успел крикнуть только:

― Митяй, зажмурься!

В тот же миг их обдало сокрушительным фонтаном стылой воды вперемешку с грязью и кусочками льда. Борис ухватил рукав Митькиного плаща и резко рванул на себя. Получилось – Митяй свободен. Борис, не отпуская рукав, потащил приятеля в сторону заводского забора, к проходу, что вёл на тёмный пустырь, на котором уже давно лишь собирались что-то строить. У них было несколько секунд, две или три, пока преследователи будут протирать глаза от промасленной дорожной грязи. Как там их учили отсчитывать секунды: раз машина, два машина, три… Третья секунда отметилась звучным хлопком позади, а в бетонном заборе высекло искры посреди куцего фонтанчика цементной пыли.

Выстрел! Значит, у этих бугаёв ещё и пистолеты имеются. Борис чертыхнулся, горячо ощущая целящиеся взгляды на своей коже. По ним стреляют, а заветный проход, словно в кошмарном сне, приближался до ужаса медленно. Бах! Бах! Только не останавливаться! Пули чиркали по бетону, странным образом успокаивая Бориса – значит, в Митьку тоже не попали. Наконец, он толкнул приятеля в черноту широкого лаза и нырнул следом. Сноп искр, высеченных пулей из забора, на мгновение ослепил его, а осколок бетона пребольно ужалил в щёку.

Друзья побежали вглубь неосвещённого пустыря, петляя между штабелями старых бетонных блоков. Едва проход в заборе закрыл массивный тёмный силуэт, как Бориса оглушил выстрел, раздавшийся почти над самым его ухом. Вспышка на мгновение вспорола брюхо ночной мглы. Ну, надо же, и у Митьки ствол! Однако, не зря говорят, что мало иметь пистолет – важно уметь им пользоваться. Тьма чихнула серией сухих щелчков. Осечки!

― А, ч-чёрт! Бракованный продали. Чтоб я ещё цыганам поверил…

Митяй отшвырнул ставшую бесполезной железяку. Позади прозвучало ещё несколько выстрелов, но по их удалению Борис сделал осторожный вывод, что преследователи остановились, не желая в полной темноте месить грязь на незнакомом пустыре, да ещё и с риском схлопотать пулю.

Спрятавшись за блоками, друзья решили отдышаться, прислушиваясь и надеясь различить в шуме снующих по эстакаде машин шаги недругов. Похоже, всё-таки отстали. Борис хлопнул Митьку по плечу.

― Ух, повезло тебе, Митяй. А на тебя, в самом деле, охотятся.

― Что значит – в самом деле? ― в голосе Митяя звучала обида.

― Ты, извини, но я, было, подумал, что ты того… Не в себе слегка. Теперь-то ясно, что всё это правда. Слушай, а поехали ко мне. С комендантом общаги я договорюсь. Может, там тебя не отыщут.

― Нет, Борь, спасибо, но не хочу тебя подставлять. Ты и так мне жизнь спас.

― Ну, так и ты меня когда-то выручил. Давай за мной, тут есть выход на боковую улицу. И куда ты теперь?

― Есть у меня ещё одно надёжное местечко. Там не отыщут. Сейчас частника остановлю, доберусь до места и отсижусь недельку-другую.

Борис одобрительно закивал, хотя понимал, что в темноте его жест не виден. Потом, вспомнив что-то, он спросил:

― Слушай, Митяй, а что ты говорил про какой-то решающий удар?

― А-а, это… Я сделал копии своих работ, исследований, выводов и разослал в крупнейшие телеканалы, газеты, отправил в университеты. Пусть все знают, кто правит человечеством на самом деле. Великая микрократия, чтоб её! «Большой брат», засевший у каждого в кишках и печёнках.

У дороги друзья обменялись номерами телефонов и тепло попрощались. Борис дождался, когда Митяй сядет в подъехавшую, в ответ на взмах рукой, машину и отправился к трамвайной остановке, продолжая обдумывать бурные события этого вечера.

― Самвел, сделай погромче. Да, вот так лучше, спасибо.

На экране диктор, нахмурив густые брови, читал с бумажки:

― Сенсационные новости пришли из области микробиологии. Эта информация может полностью изменить привычную картину мира. Мы хотели получить для эфира комментарии автора исследований, но нам сообщили, что он в тяжёлом состоянии находится в реанимации. Оказывается, хвалёная микрофлора, на которую мы дружно молимся последние десятилетия, это…, это…, ммуэ…

Диктор так и не смог закончить фразу. Он резко побледнел, щёки его раздулись и, склонившись под стол, он исторгнул серию характерных звуков неудержимой рвоты. На экране появилась табличка с извещением о прекращении передачи по техническим причинам. Борис уже видел сегодня похожие сцены. Этот хоть что-то успел сказать. Вот, значит, почему Митяй на звонки не отвечает.

А эти микробы и впрямь сильны. К антибиотикам привыкают, клизмой всех не вычистишь… Может, попробовать вытравить их надёжным средством?

― Самвел, плесни водки грамм пятьдесят.

Борис выпил, потом ещё, но лучше ему не стало. Скорее, наоборот – он почувствовал себя значительно хуже. Похоже, пришла его очередь платить за непослушание.

На колу мочало

Холодная вода зло, по-кошачьи, шипела и фыркала, мутными росплесками уворачиваясь от тяжёлых колёс, и ударяясь о днище машины. Михаил настороженно всматривался в полную разноцветных бликов дорогу, видеть которую мешали ночная темень и потоки воды, заливающие стёкла. Стеклоочистители натужно поскрипывали, разгоняя влажную мглу, и дорожная явь мерно вздрагивала, сияя красными фонарями впередиидущих автомобилей, оранжевыми поворотниками и голубоватыми лампами на придорожных столбах.

Михаил настойчиво всматривался в этот бурлящий суп, сваренный из огней большого, незнакомого города, в надежде уцепить и выловить взглядом нужный указатель. Михаил устал, и хотел только одного – принять душ, лечь, вытянув ноги и уснуть, не думая ни о чём.

― Что – так и будем молчать? ― голос горячо любимой супруги звучал так, что Михаил отчётливо понял – «ни о чём не думать» не получится. Он выдохнул, оставив на стекле быстро исчезнувшее пятно белёсой испарины, и спокойно ответил:

― Так ведь, молчание – золото.

― К чёрту! Я три года тебя уговаривала в гости к подруге съездить, с её новым мужем познакомиться. Спасибо - наконец, прокатились в Питер! А теперь, раз уж мы в Москве, почему не задержаться денька на три?

― Пойми, сладкая – такие путешествия уж очень много денег требуют. Батюшка Питер бока повытер, а теперь – Москва… В Москве деньги беречь – себя не стеречь. На Красной площади были? Были. Кремль посмотрели? Посмотрели. Что тебе ещё надо?

― Есть у меня дела. Танька посоветовала пару клиник…

Михаил всё понял, и тихо выругался. Маша отнесла этот всплеск гнева на выскочившую внезапно из переулка легковушку, вынудившую мужа ударить по тормозам. Однако, переключив передачу и тронувшись с места, Михаил вслух продолжил свою мысль.

― Эта твоя Танька! Сама краля, а ума не дали. Квашню крышкой не заткнёшь. А ты тоже, уши развесила. Никаких клиник – не хочу, чтоб ты стала, как твоя подружка. Она со своими «надутыми» губами и сиськами похожа на бракованную резиновую куклу. У тебя сиськи нормальные, как и всё остальное.

― А я хочу ещё лучше. И не смей называть мою подругу дурой. Она – умница.

― Ага, умница – как попова курица. Ты что – не видишь, насколько это некрасиво и неестественно. Губы, как две сардельки, груди-мячи, брови повисли, убитые «ботоксом». Так она ещё хвастала, что хочет в задницу имплантов напихать. Ты представь, что дальше будет? Коготок увяз…

― …Всей птичке пропасть, ― закончила фразу Маша, ― достал ты уже со своими пословицами. Вот надоест мне всё, возьму, и уйду – кому ты нужен будешь со своими прибаутками.

― Ха, был бы куст, а ворона сядет.

― Ах, ворона! Ну, хорошо же, ― поджав губы, пока ещё не «накачанные», а прекрасные своей естественной мягкостью и неявной пухлотой, Маша обиженно отвернулась к своему окошку. Михаил хотел сказать что-нибудь успокаивающее, но внезапно колесо ухнуло в неглубокую ямку, скрытую водой. С трудом удержав руль, Михаил заметил, как из-под колёс вырвался высоченный фонтан грязных струй, которые стеной рухнули на тёмный тротуар.

― Хорош брод – по самый рот! ― Михаил отёр рукавом выступившую на лбу испарину, и сквозь мутные разводы глянул в зеркало заднего вида. Фары едущей следом машины бледным краем светового луча осветили на мгновение мужские брюки, насквозь залитые водой. Михаил поцокал языком. Беспокойство супруга не укрылось от Маши.

― Что случилось?

― Похоже, я кого-то случайно из лужи окатил. Ну, ничего: грязь не сало - потёр, и отстало.

Маша снова хмыкнула и отвернулась. Остановив машину на светофоре, Михаил положил ладонь на колено жене, и примирительным тоном сказал:

― Маш, ну успокойся. Мне для тебя ничего не жалко, но… Давай лучше я тебе шубу куплю? Норковую хочешь?

― Хорошо! А я шубу продам… и сделаю себе сиськи.

― Эх, снова сказка про белого бычка, на колу мочало. Упрямой Нины не проймёшь и в три дубины.

― Сам ты… дубина.

Михаил счёл за лучшее не продолжать препирательств, и молча дождался зелёного сигнала светофора. Он плавно привёл в движение свой автомобиль, когда заметил что-то странное в зеркале заднего вида. Он коротко взглянул в боковое окно, и едва не выпустил из рук руль – сквозь уличную тьму и завесу сыплющейся с неба воды к нему тянулась рука, облачённая в мокрый рукав чёрной куртки. Машина, повинуясь воле водителя, набирала скорость, и страшная рука, скользнув ногтями по стеклу, сгинула в сырой и холодной мгле. Неужели облитый им пешеход решил догнать его, чтобы жестоко отомстить? Какой злой народ!

Михаил не знал – заметила руку его жена или нет. Взглянул вправо – нет, Маша по-прежнему разглядывала на стекле водяные дорожки, переливающиеся всеми цветами радуги. Стараясь сохранить выражение невозмутимости на лице, Михаил пытался унять сердцебиение и дрожь в пальцах рук. Он не сразу решился посмотреть в боковое зеркало, но когда сделал это – не увидел ничего, кроме пятен света от множества автомобильных фар.

Прерывисто выдохнув, Михаил пробурчал:

― Фф-ух, без отдыха и конь не скачет. Всё – в гостиницу, а завтра – домой.

До гостиницы ехали молча. Свободное место для парковки нашлось в ближайшем переулке, и от машины пришлось минут пять пройти пешком. Михаил видел, что жена не простила ему слов, сказанных в машине. Он попытался обнять её за плечи, но Маша вывернулась, и быстро зашагала к дверям гостиницы. Расстроенный поведением супруги, Михаил не обратил внимания на шаги за спиной, что, быстро приближаясь, зачавкали по мокрому асфальту.

― Ну, хватит дуться, сладкая. Повинную голову…, ― Михаил не успел закончить. Что-то невероятно тяжёлое ударило его по самой макушке, вызвав короткую вспышку боли, и утопив его в чёрной пучине беспамятства.

― …меч не сечёт, ― странно, но это было первое, что он услышал, очнувшись. Ещё больше он удивился, когда понял, что слова произнесены его собственным ртом. Чей-то малоприятный, скрипучий голос раздражённо среагировал:

― Вот, алкашня! Мало того, что в таком виде в метро ездит, так ещё и пословицы коверкает.

Он поднял невероятно тяжёлые руки, и потёр глаза ладонями. Нет, видение не исчезло – он и в самом деле спускался вместе с длинной лестницей эскалатора. Но он совершенно не помнил, как мог здесь оказаться. Мало того – он вообще ничего не мог вспомнить. На все призывы память отвечала лишь несвязным набором картинок: машины, фары, сияние рекламы, огни, огни, чьи-то лица, жуткие гримасы, мокрый асфальт, лужи - замешанный сотнями ног коктейль из грязи, воды и кусочков льда. Голова была похожа на дождевую бочку засушливым летом – пустая, мятая и покрытая изнутри слоем ссохшейся грязи. Казалось, хлопни он сейчас себя ладонью по затылку – раздастся гул на всю подземку, а из ушей и ноздрей вырвутся клубы сухой, зловонной пыли. Что могло с ним случиться? Неужели опоили какой-нибудь отравой? Но как? Вспоминай, дубина…

― …дубина отскакивает, ― продолжала кряхтеть старушка, стоявшая на пару ступеней выше.

Он откашлялся. Пыль изо рта не пошла, но голос оказался пугающе слабым и сиплым.

― Простите, что?

― Охо-хо, крепко же ты нализался, голубчик. Я говорю, что правильно так: от повинной головы и дубина отскакивает. Вам молодым обязательно всё переиначить надо. Никакого уважения!

Он согласно покивал, хотя был твёрдо уверен, что старушка над ним просто издевается. Соскочив со ступеньки, он едва не споткнулся, но с обеих сторон его подхватили под руки.

― Спасибо! ― он собрался идти дальше, сам не зная толком куда, но обе его руки сжали ещё крепче.

― Не за что. А теперь мы тебя кое-куда проводим.

Он осмотрелся – с одной стороны его держал усатый мужик в полицейской форме, а с другой – молодой крепкий парень в обычной спортивной куртке и джинсах. «Стажёр», ― неведомым образом выскочила мысль в пустой голове, словно волдырь от ожога кипятком.

― Вот как – за виски, да в тиски. А что я натворил?

― Да ты на себя посмотри. Ходишь, людей пугаешь. А натворил, или нет – сейчас разберёмся, ― молодой стажёр грубо втолкнул его в тесное помещение. Его усадили на жёсткую скамейку возле решётки пустого «обезьянника», предварительно ощупав все карманы и вытащив оттуда ключи, паспорт и несколько купюр.

Вид у него, и в самом деле, был в высшей степени затрапезный – куртка скукожилась, покрылась белёсыми разводами и бугрилась пятнами высохшей грязи. Примерно так же выглядели и брюки. Да, что там штаны – короткий взгляд, брошенный в маленькое зеркало на стене, дал понять, что и лицо не менее грязно, помято и раздуто. А впрочем… он ведь даже не мог вспомнить, как выглядит его лицо.

Стало страшно. И страх лишь усилился, когда полицейский, заглянув в паспорт попросил его назвать имя и фамилию – он не смог вспомнить даже, как его зовут. Он напрягал свой мозг, как только мог, но редкие, отрывистые воспоминания появляясь, тут же застывали, как мухи в сосновой смоле, не в силах развеять душную мглу незнания.

― Н-не помню.

Стажёр подскочил со своего стула.

― Нет, он точно издевается. Наверняка, грабанул кого-то, а паспорт выкинуть не успел. Потом набухался до беспамятства. Надо экипаж вызывать, и упаковывать этого типа.

Наставник ретивого стажёра продолжал всматриваться в страницы паспорта, будто сравнивая фото и лицо сидящего напротив человека.

― Не кипятись, Санёк. Это мы всегда успеем. Пусть лучше гражданин объяснит, как его зовут, как он в Москве оказался, с какой целью.

― Ну, вот опять. Жил-был царь, у царя был двор, на дворе был кол, на колу мочало, а мы начнём с начала. Ну не помню я! Неужели я себе враг? Помнил бы – сказал. Ведь, правду схоронишь – сам из ямы не вылезешь. Мне скрывать нечего… только не помню я ни чёрта.

Полицейский похлопал корешком паспорта по своей ладони, и медленно, будто беседуя с умственно отсталым, заговорил:

― Ну, конечно – имя своё не помнишь, а поговорку, которую все с детства знают, вспомнил, да ещё и переврать умудрился. Странно. Вчера только перед сном этой сказкой дочь свою развлекал. Там не царь, а поп, не кол, а дуб. На дубу сук, на суку мочало, ну а дальше так же, как у тебя – «начнём с начала». Так, начнём? Вспомнил имя? Вспоминай – ситуация, сам понимаешь, не в твою пользу складывается. Вот я смотрю на фото в паспорте, потом на тебя – как-то не очень похоже получается.

― Может, я тогда стригся по-другому? Не помню я… даже, сколько мне лет – и то забыл. Наверняка, меня опоили какой-то сильной дрянью, чтобы ограбить.

Стажёр перебил его, рявкнув чуть ли не в самое ухо:

― Врёшь, сволочь! Ограбить хотели, а паспорт и деньги оставили.

Старший товарищ согласно кивнул:

― А ведь дело говорит парень. Есть, что ответить?

― Да не знаю я. Делайте, что хотите, ― обречённо махнул он рукой. Потом, будто что-то вспомнив, привстал, но, потухнув лицом, снова сел на место. Лишь добавил вполголоса:

― А насчёт поговорки – ничего я не переврал. Не знаю, откуда это помню, но, может, это один из вариантов… как говорится – у всякого скомороха свои погудки.

Полицейский, похоже, тоже стал раздражаться, невольно следуя примеру молодого напарника. Он шлёпнул паспортом по своей ладони, и с присвистом выталкивая слова сквозь стиснутые зубы, сказал:

― Ну, вот с-с-снова. Где говоритс-ся? Кем? Все говорят так: у всякого Мишки свои подмышки.

Он усмехнулся в кулак, чтоб не злить полицейских. А что? Этот вариант ему больше нравился. Может потому… Да, точно!

― Мишки, Мишки… я вспомнил – Мишка меня зовут. Михаил!

― Уф, молодец – угадал. А дальше? Фамилия, откуда деньги и сколько? Как оказался в Москве и с какой целью?

Михаил, радостный оттого, что вновь обрёл своё имя, попытался вспомнить и остальное, но безуспешно – всё попытки будто мячи отскакивали от глухой стены из слипшихся в однородную массу воспоминаний. Михаил разочарованно пробормотал:

― Нет, дальше никак. Может, я приехал на заработки, получил первые деньги, решил отметить, и случайно нарвался на палёное пойло?

― Может быть, может быть, ― недоверчиво высказался полицейский, продолжая поигрывать паспортом. Стажёр напротив, чувствовал себя более чем уверенно:

― Фигня всё это! Работник, как же. В изолятор его – пусть вспоминает, или за него другие вспомнят.

Михаил понимал, что сейчас его судьба целиком и полностью находится в руках полицейского. А тот, смотрел на Михаила, и словно думал о том же. Наконец, он положил руку на плечо молодому напарнику, и мягко сказал:

― Санёк, выйди, подожди снаружи. Посмотри – что, да как. А я сейчас всё решу.

Парень пожал плечами и нехотя вышел. Полицейский достал из паспорта Михаила пачку купюр, убрал её за спину, и тихо спросил:

― Ну, допустим, я тебе поверил, Михаил. И сколько тебе заплатили?

― Не помню, ― честно ответил Михаил.

Страж порядка отвернулся, пошуршал ценными бумажками, повернулся обратно, и вернул Михаилу паспорт. Тот заглянул внутрь – три тысячных бумажки служили закладкой страницам его главного удостоверения личности. Представитель закона усмехнулся:

― Небольшая зарплата, не правда ли?

― Да уж, в Москве громко звонят, да тонко едят. Странно, конечно…

― Всё, хватит! Иди отсюда, и больше, чтоб я тебя не видел. И поскорей шагай, а то передумаю, ― полицейский подтолкнул Михаила к выходу. Тот, конечно, подозревал, что не за красивые глаза и правильно названное имя его отпускают, но счёл за благо послушаться, и как можно быстрей покинуть этот, пропахший потом и грязными ботинками, закуток.

У дверей его прихватил за рукав стажёр.

― Куда?!

― Меня старший отпустил. Поверил честному человеку.

― Твоё счастье. Я бы тебя не выпустил. Теперь вали отсюда!

Михаил хотел ответить, что бодливой корове Бог рогов не даёт, но сдержался, и молча пошёл к эскалатору. Он не знал названия станции, района города, но выбрался на свежий воздух и, облегчённо вдыхая сырую прохладу позднего вечера, стал просто бродить по улицам. Он безуспешно пытался вернуть к жизни свою память, рассматривая яркие огни рекламы и магазинных вывесок. Но на ум приходили лишь пословицы и поговорки.

Михаил даже не знал, видел ли он когда этот огромный город при свете солнца. Мало того – он испытывал странную уверенность, что эти улицы всегда являлись ему лишь в свете электрических огней, скользких лучей автомобильных фар и ярких вспышек рекламы. Безысходность вела его в неизвестном направлении. Шумные проспекты сменялись тихими дворами и узкими переулками, а говорливые бульвары расплёскивались гулкими площадями. И всюду – огни, огни…

Усталый и голодный, Михаил брёл по тёмному тротуару вдоль шумной дороги с односторонним движением, когда из-под колёс большой машины на него обрушился фонтан грязной и невероятно холодной воды. Одежда тут же промокла насквозь и противно липла к телу, будто стая садовых слизней ползущих по коже. Михаил задрожал, но не только от злости и омерзения – ледяной душ будто смыл непроницаемую пелену с его памяти, и всё внезапно прояснилось. Он не приехал в Москву на заработки, так как имеет свой небольшой, но процветающий бизнес в городе Орле. В столице он оказался проездом на собственном автомобиле, который только что окатил его холодной жижей из дорожной ямы. Наглые сволочи даже номера не поменяли.

Неожиданно, всё, или почти всё стало ясно, как белый день. Каким-то образом, его отравили, забрали ключи и угнали машину. Гады! Михаил бросился догонять свой автомобиль, не успев даже подумать о том, что будет делать голыми руками против бандитов, которые, наверняка, при оружии. И он почти достиг цели, когда машина остановилась на светофоре, но успел лишь скользнуть пальцами по стеклу. Похоже, его заметили, и автомобиль быстро набрал скорость, едва только светофор переключился на зелёный сигнал.

Михаил не стал терять времени и поднял руку, призывая кого-нибудь остановиться. Скрипнув тормозами, возле бордюра возникла тёмная «девятка», плотно укрытая жёлтыми пятнами шпатлёвки, будто ребёнок, вымазавший щёки манной кашей. Чернявый водитель в джинсовой бейсболке, повёрнутой козырьком назад, высунулся в окно.

― Куда ехать, уважаемый? Э-е-е, да ты весь мокрый – сиденье випачкаешь.

― Тысячу даю! А грязь - не сало, потёр, и отстало.

В глазах водителя Михаил увидел согласие, и бросился к пассажирской двери.

― Видишь, там впереди, «Ауди-кукушка»? Давай за ней. Только не потеряй их, прошу.

Однако, «сын жаркого юга» оказался на редкость умелым водителем, и держался за украденной машиной, как приклеенный. Он совершенно не стеснялся нарушать правила, лихо маневрируя, чтобы сократить расстояние до ускользающей «кукушки», что вынуждало Михаила покрепче уцепиться за поручень дверцы. Он даже выдохнул с облегчением, когда его «Ауди» остановилась в переулке, погасив огни. Он попросил водителя проехать немного дальше, расплатился, вышел, и спрятался за автобусной остановкой, не упуская из виду свою машину.

Автомобиль пиликнул сигнализацией, моргнул фарами, и со стороны переулка показались две фигуры. С того места, где затаился Михаил, он мог видеть лишь тёмные силуэты – мужской и женский. Ситуация ещё больше прояснилась для Михаила: видимо, девчонка втиралась людям в доверие, подмешивала отраву, а мужик уже спокойно обыскивал бесчувственное тело, забирая всё, что его интересовало. «Тоже мне – Бони и Клайд! Ничего, сколько верёвочке не виться, а конец будет», ― подумал Михаил, покидая укрытие.

Со стороны автобусной остановки, похоже, не успели до конца уложить тротуарную плитку, и мощёная часть дорожки резко обрывалась, переходя в участок сырого песка. «Очень кстати!» ― решил Михаил, сковырнув ударом каблука уложенный с краю тяжёлый брусок. Он заметил, как женщина пошла вперёд, к дверям гостиницы, оставив мужчину одного на тротуаре. «Отлично! Меньше крика будет, да и ключи, наверняка, у мужика», ― рассудил Михаил.

― Не буди лиха, пока оно тихо, ― прошептал он сквозь зубы, и бросился к обидчику. Михаил дрожал от холода и возбуждения. Вода в ботинках противно чавкала, но жертва, если что и услышала – обернуться не успела. Михаил, подскочив, тут же опустил кусок тротуарной плитки на голову мужчины. Тот, не успев даже охнуть, начал как-то странно оседать, будто тряпичная кукла в человеческий рост, лишённая какого-либо каркаса, или костюм аквалангиста, сброшенный с плеч хозяина.

И вдруг, удивительно знакомый голос прокричал:

― Урод, что ты сделал с моим мужем!?

Михаил повернулся на крик, и узнал свою жену. Та бежала, высекая каблуками искры из асфальта, и на ходу доставая из сумочки маленькую коробочку. Михаил узнал и её – сам ведь подарил Маше электрошокер.

― Маша? Маша! ― Михаил попытался образумить супругу, но белая нить разряда, громко потрескивая, уже приближалась к его лицу. Он попробовал отбить руку женщины, но было слишком поздно.

― Вот тебе бабушка…

― …и Юрьев день.

― Вот ведь хамло. Налакался до безобразия, и в грязи, словно хряк, вывалялся. А теперь, мало того, что в метро пролез, так ещё и пословицы перевирает. Ну, никакого уважения ни к людям, ни к традициям, ― возмущался высокий старик, стоявший на эскалаторе пятью ступенями выше.

Он не стал возражать. Ему нечего было ответить – он ничего не помнил, совершенно ничего. Его память была чиста, как лист бумаги. Хотя, кое-где этот лист был выпачкан кляксами несвязных обрывков каких-то видений и размытыми пятнами неузнанных лиц. Всё, что ему удавалось выудить из липкой пучины беспамятства – это тёмные переулки, шумные тротуары вдоль центральных улиц, разноцветные блики в лужах, мокрый асфальт и огни, огни, огни…

Межзаборье

Сигнал зуммера пищал по-комариному, знаменуя конец рабочего дня. Комиссия по труду не разрешала использовать слишком громкие и раздражающие звуки, чтобы не нарушать душевное равновесие сотрудников, и без того вымотанных пятичасовым рабочим днём. На выбор предлагалось даже несколько мелодий, одобренных Минздравом. Но Павел, как начальник отдела в муниципальном архиве, выбрал обычный зуммер. Простой звук, но эффективный и всепроникающий.

Павел любил эффективную простоту. Он постоянно стремился делать всё хорошо, не растрачивая энергию на пустые фантазии, и прочие мысленные кучеряшки. Возможно, именно по этой причине его и назначили начальником отдела. Теперь Павел, вместо того, чтобы ковыряться в тактильных, многослойных голографических таблицах, мог наблюдать из своего личного кабинета, как сотрудники, поднятые с мест звонким жужжанием зуммера, бегут к выходу, расталкивая друг друга локтями.

От дальней стены уже послышался тревожный гул – активировались автоматы-уборщики. Встреча с этими насекомоподобными механизмами не сулила особых несчастий, кроме, разве что, царапин на обуви, но у сотрудников давно вошло в обычай пугать новичков кровожадной, роковой неуклюжестью уборочного инвентаря. Эта игра с течением времени переросла в подобие ритуала, благодаря которому работники щекотали себе нервишки. Вот и старался каждый успеть выскочить из помещения в тот краткий отрезок времени между звонком зуммера и появлением автоматов-уборщиков.

Павел усмехнулся, заметив, как увалень в оранжевой водолазке замешкался, будто забыл что-то. Пару секунд отдав раздумьям, парень побежал к выходу, споткнулся, комично прополз до двери на четвереньках, встал и сумел-таки выскочить вон. Опять Малинин последний! Павел покачал головой – сам был таким же: ничего не успевал, всюду опаздывал. Но потом ничего, втянулся. Даже многих оставил далеко позади… многих из тех, кто не ушёл на повышение раньше и на должности повыше. Кто знает, может этот… в водолазке пожарной расцветки, в будущем сменит его на посту начальника отдела? Павел махнул рукой, активировав поляризацию, и прозрачная стена, отделявшая кабинет от общего зала, помутнела. Начальник покинул свой «тронный зал» через отдельный выход, и был аккуратно доставлен мягкой лентой коридорного транспортёра к площадке с лифтами.

Лифтовый холл для управляющих был тих и немноголюден – не то, что вечная давка на общей площадке, где в прежние дни Павел потерял немало пуговиц на своих рабочих сорочках. Однако, как и тогда, теперь Павел всё так же спускался вниз, а не поднимался на крышу, чтобы оседлать личный квадрокоптер. Он тоже мог себе позволить эту винтокрылую игрушку – денег у него скопилось достаточно, и сразу несколько отделений федерального банка предлагали ему кредит на любые цели под минимальные проценты. Только Павел не очень-то ладил с техникой. С цифрами и таблицами он справлялся легко, а вот рычаги-приводы, да шестерёнки с железками слегка пугали его своей мощью и неочевидной похожестью на странных, фантастических зверей.

И, подобно диким животным, механизмы словно чуяли неуверенность Павла и норовили выйти из строя, стоило тому взять управление в свои дрожащие от волнения руки. К его счастью, это не относилось к транспорту, которым управляли другие. Московские магистрали были давно отданы на откуп роботизированным такси, что позволило выровнять ритм движения и забыть об авариях. Именно такой способ передвижения по городу предпочитал Павел.

Оказавшись на улице, он махнул перед собой универсальной картой, и в тот же миг к нему с тихим шелестом подкрался жёлтый электромобиль. Дверь распахнулась, Павел приложил карту к сканеру, назвал адрес и устало рухнул в кресло, тут же принявшее форму, максимально удобную для поддержания его поясницы, плеч и ягодиц. Мягкий девичий голос нежно пропел из динамиков:

‒ Температура в салоне достаточно комфортна для вас, Павел Семёнович?

‒ Да, всё хорошо, ‒ ответил пассажир, невольно подумав, как могла бы выглядеть реальная обладательница столь соблазнительного голоска. Воображение рисовало картинки самого фривольного содержания. Компьютер, управлявший всеми системами электромобиля, без труда считал изменения частоты пульса, дыхания пассажира, а интонации электронного голоса исполнились соблазна и откровенного кокетства:

‒ Кстати, по пути следования находятся пять массажных салонов. Три из них имеют высшую оценку от самых искушённых посетителей. Не желаете изменить маршрут?

Павел призадумался. Он и сам толком не знал, чего желает. Может, он просто устал? Устал настолько, что ничего не хотелось – ни хлеба, ни зрелищ, ни, даже, ласковых рук массажисток. И в пустую холостяцкую квартиру спешить не было желания.

‒ Да, я меняю маршрут. Остановите здесь, ‒ и Павел, будто желая оправдать перед компьютером свой внезапный порыв, тихо добавил:

‒ Хочу просто прогуляться.

Большой город был создан для удобной жизни. Каждый мог найти способ заработать на достойную жизнь, опираясь на свои способности. А те, кто не имел желания или талантов могли рассчитывать на пособия и беззаботную праздность, лишь иногда нарушаемую визитами и нравоучениями сотрудников социальных служб. Только Павла это не касалось – он всегда знал, что будет работать на хорошем месте и обеспечивать себя, не пряча глаза от других москвичей. Хотя, москвичей на хороших местах было не так уж и много. Павел и сам считал, что достоин лучшего, чем место руководителя архива, но все верхние этажи были уже прочно заняты приезжими талантами.

Павел последнее время всё чаще думал, а не напрасно ли он так старался в школе, в университете, на практике, на работе? Неужели стоило так искренне напрягаться на обязательных общественных работах, а потом ещё спешить в спортзал, кулинарный кружок или общество любителей средневековой поэзии? И за всё это только обращение по имени-отчеству от кучки подчинённых, игра в догонялки с роботами-уборщиками и относительно свободный лифт для управляющих? Слишком сухой пряник вручила ему суетная столичная жизнь. Он так и не обзавёлся семьёй, не нашёл новых друзей, да и старых почти растерял.

И к тому же, мечтая с детства о путешествиях, он так и не покидал пределов Москвы, пределов довольно обширных, но тем не менее… А город с каждым днём давил на него всё больше и больше. Да, строгие санитарные нормы не позволяли звукам становиться оглушительными шумами, а запахам переходить в категорию вредных и неприятных, но стены катастрофически сужали горизонт, а миллионы людей поглощали свободное пространство, как прожорливые гусеницы капустный лист.

Павел мечтал вырваться на время в провинцию. От иногородних сотрудников он много слышал о тихом, каштановом Киеве, о, пропитанном солью балтийского ветра, Гданьске. Только всегда находились какие-то неотложные дела, важные поручения. Сорвалась и давно запланированная поездка на солнечные пляжи Гавайского автономного округа. Были, конечно, короткие командировки в ближайшее Подмосковье – Калязин и Рязань, но там Павел видел всё те же стены и толпы людей, хотя и поменьше. И, что самое страшное – на третий день он сам начинал скучать по столичной сутолоке. Москва уже плотно поселилась в его душе.

Но и саму столицу, Павел толком не видел очень давно. В детстве родители водили его на Красную площадь, на карусели в тенистых парках. В юности они встречались с девчонками на Воробьёвых горах у памятника Владимиру-крестителю, и торжественно клялись в раззолоченных покоях дворца-усыпальницы Владимира Великого. Теперь же он видел московские красоты разве что из окон роботакси. Может, взять, решиться и пойти прямо сейчас в музеи Кремля? Нет - завтра надо проверить отчёты за первое полугодие.

Может, потому и добивались большего приезжие ребята - ведь для них Москва оставалась сказкой, мечтой, кусочком Рая на грешной земле. И город благодарил каждого по-своему. Может и так, но веселее Павлу от этого знания не становилось. Даже напротив – начинала грызть изнутри гнилозубая зависть. Зависть ко всем – к директорам с верхних этажей, к неуклюжему Малинину и даже к тому парню из Сибири, что следил за исправностью вентиляции в офисе. Потому что у одних было светлое будущее, у других и настоящее будь здоров, а что у него? Настоящее так себе, будущее в тумане, а прошлое, пусть и неплохое, но оно становилось всё дальше и неразборчивей. И уже неясно было – с ним случились то детство, и та юность, или с кем-то другим? С кем-то более удачливым и смелым.

Павел сжал зубы от бессильной злости, и захотел пнуть что-нибудь, но тротуар был девственно чист – ни камушка, ни пустой банки. Ни единая трещинка не сморщила пешеходную дорожку – ровная, одноцветная плоскость… была, пока не появилась надпись: «Опытный психолог поможет справиться с любым стрессом. Недорого»! Павел чиркнул ботинком по буквам. Чёртова реклама! Надпись растеклась по тротуару разноцветным пятном, но тут же появилась другая: «Общество Чистого Разума проводит семинары по умиротворению и согласию с собой. Древние духовные практики и самые современные технологии». Павел прыгнул на рекламу обеими ногами.

Следующее объявление советовало прекрасную психиатрическую клинику с комфортабельными палатами и бесплатным обезболиванием при лоботомии. Странный человек, топчущий в исступлении тротуар, немного напугал прохожих, но куда больше привлёк их внимание. Заметив, что зевак становится всё больше, Павел сдержался, и, смущённо глядя себе под ноги, пошёл дальше, вынужденно читая издевательскую рекламу, которая ползла перед ним навязчивой тенью. Увидев горловину подземного перехода, Павел направился к ней в надежде, что на другой, более солнечной, стороне улицы сможет идти, не обращая внимания на подножные объявления.

Павел спустился в прохладу подземелья, но сразу же был ошарашен зловонной смесью из запахов немытых тел, плохо очищенного спирта и жжёного пластика. У подножия лестницы расположились тесным кружком странные люди в грязных одеждах с безобразно распухшими лицами. Павел остановился, забыв обо всём – он смотрел на эту компанию со смешанным чувством отвращения и любопытства. Он, конечно, знал из истории о существовании бродяг, бомжей, бездомных. В старых фильмах видел похожих персонажей, но чтобы вот так, вживую… чтоб, протяни руку – и можно коснуться сальной от пота футболки – такое с Павлом случилось впервые. Он и подумать не мог, что в Москве ещё можно встретить бродяг. Хотя, кого вообще можно встретить, разъезжая по городу в одноместном роботакси?

Но самым удивительным открытием для Павла стало то, что среди оборванцев оказалась девушка. Блёклые от грязи, слипшиеся волосы, мешки под глазами, лицо, распухшее, словно кусок гнилого мяса – сложно было назвать эту девицу привлекательной. Однако, красота явно угадывалась под этой раздутой, грязной маской. Кроме того, среди собутыльников девица выделялась какой-то горделивой осанкой, плохо сочетавшейся с её обликом. Разминая в дрожащих пальцах стаканчик с вонючим пойлом, девка заметила, что приковала внимание прохожего. В три глотка осушив стакан, она сморщилась, тряхнула копной спутанных волос и оглушительно, по-мужицки рыгнула, окутав Павла удушливым облаком сивушного перегара.

‒ Чего уставился? ‒ голос был хриплый и звучал слишком дерзко.

‒ В-влюбился, ‒ ответил Павел, неожиданно для самого себя. Точнее, он хотел отшутиться, показать, что он бравый парень, остряк, и ему «палец в рот не клади». Только сказанное прозвучало не насмешливо, а как-то неуверенно и по-мальчишечьи искренне. Девица на мгновение застыла, но потом расхохоталась, словно гиена. Часть бродяг также разразились сиплым хохотом, но двое, угрожающе нахмурившись, переглянулись и двинулись в сторону Павла.

‒ Ты, чего, мажор – решил к Аньке шары подкатить? А, ну пшёл отсюда! ‒ щедро брызгая слюной, проверещал худой, дёрганный мужичонка. Его приземистый, угрюмый приятель толкнул Павла в грудь. Толкнул не очень сильно, но Павел решил не дожидаться продолжения и пошёл прочь, проклиная свой предательский голос. Вот оно! Ещё один знак! Чего он достиг за все эти годы, если последние оборванцы, которых и быть не должно в лучшем городе Мира, позволяют себе насмехаться над ним.

Павел уже встал на транспортную площадку, чтобы выбраться из подземного перехода, когда услышал за спиной резкий, насмешливый Анькин крик:

‒ В-лю-би-лся он! Лучше бы выпить чего предложил, жених!

В тесной однушке на сорок втором этаже Павла встретило отражение в зеркале. Встреча была нерадостной – усталый взгляд, мешки под глазами, безвольно опущенные уголки рта. Павел проскользнул в комнату и провёл ладонью по окну, чтобы активировать режим прозрачности – лучше насладиться видом города с высоты своего этажа, чем видеть в тёмных стёклах отражение тесной комнатки и печального человека посреди неё.

Открывшаяся картина была, хоть и привычной, но впечатляюще прекрасной. Извилистой змейкой блестела на солнце река, петляющая среди пышной зелени парков и разноцветной мозаики древних особняков. Тут и там сияли золотом округлые маковки церквей и соборов. Слепили зеркальными гранями причудливые башни старого Сити. И над всем этим великолепием высилась громада Дворца Парламента, увенчанная памятником великому президенту старой России. К смотровой площадке этой грандиозной пирамиды, причалил прогулочный дирижабль, сияющий серебристыми гранями, будто драгоценный кристалл. Словно пчёлки над цветущим лугом, сновали квадрокоптеры и мотопланы.

А что – может пойти, прогуляться? Прокатиться на дирижабле или на катере по Москве-реке? Павел любовался видом города, но, стоило моргнуть, как перед глазами возникало распухшее лицо в обрамлении спутанных волос. Анька, Анна. Странно, но сейчас Павел думал, что там, в переходе, заметил мелькнувшую в глазах опустившейся девчонки искреннюю заинтересованность. А ещё какое-то подобие надежды, желания, чтобы он, Павел, не прошёл мимо, не пропал навсегда, а помог ей вырваться из того болота, в котором она очутилась.

Возможно, он надумал всё это прямо сейчас, расслабленный красочным видом из окна, но что, если всё так и было? И потом, эта удивительная красота, которую не могла скрыть даже многодневная грязь и отёчность – эта красота странным образом влекла Павла. В конце-концов, он ведь хотел прогуляться? Так, почему бы ему не пойти туда, к Аньке в переход? И пусть для этого придётся осквернить своё нутро алкоголем, пусть он опять встретит агрессивных бродяг – будь, что будет. А от злобных нападок бомжей его всегда успеют защитить полицейские – в Москве они быстро приходят на помощь.

Павел не забыл язвительного напутствия Аньки, и по пути спустился в прохладный погребок винного магазина. Сам Павел, как и большинство его знакомых, не пил ничего, крепче яблочного сидра, да и то, лишь на Новый год или День России, а потому он долго раздумывал над выбором напитка. Он прекрасно понимал, что забродивший яблочный сок не впечатлит искушённую в выпивке девицу. Павел, наконец, смог вспомнить одно короткое, но звучное словцо, осевшее в памяти после просмотра древнего вестерна, которому умельцы-голографисты из «Мосфильма» придали объём.

‒ Джин! Одну бутылку.

На маленьком экране появилась цена. Однако! Но сейчас Павел не склонен был особенно экономить, опасаясь, что ещё немного, и вся его решимость растает, как таблетка подсластителя в тёплой воде. Он приложил карту к сканеру и дождался, когда в нише появится тяжёлая четырёхгранная бутылка, обёрнутая в красивую, биоразлагаемую упаковку с изображением Георгия-победоносца, который копьём уязвляет змия.

Возле подземного перехода Павел остановился. Его одолевали сомнения – сможет ли он наладить контакт с бродягами, а, главное, станет ли его слушать Анна. Уже сейчас, от одних только мыслей о новой встрече с опухшей, немытой компанией, его охватывало тревожное волнение. Но, не уходить же обратно! Павел слышал, что алкоголь придаёт храбрости, и дрожащими пальцами свернул пробку на бутылке. Убедившись, что никто не смотрит в его сторону, сделал щедрый глоток джина. И тут же пожалел об этом – обжигающая жидкость с едва различимым ароматом хвои, оцарапала глотку. Павлу показалось, что его ударили под дых изнутри, а потом ещё всыпали в рот горячего песка вперемешку с толчёным стеклом.

Павел согнулся, отплёвываясь и утирая внезапно выступившие слёзы. Наконец, он отдышался, и подумав, что хуже этого с ним сегодня уже ничего не может случиться, спустился в переход. Однако, там, где в прошлый раз сидела компания оборванцев, заканчивали уборку роботы-чистильщики, похожие на крупных жуков. Теперь эти устройства расползались каждый в свою нишу для подзарядки, а от Аньки и её друзей осталось лишь зыбкое облачко из запаха пота, прокисшей рвоты, сивухи и табачного дыма. Похоже, бродяги ушли недавно, и их ещё можно догнать.

Павел прошёл весь переход насквозь, но никого не встретил. Никого, если не считать мужичка в засаленной куртке и давно не стиранных штанах, который сидел на ограждении перехода, позволяя лёгкому вечернему ветерку играть с его спутанной, редковолосой бородкой. Тоже бродяга? Возможно, хотя и выглядит гораздо чище тех, что были здесь прошлый раз. Павел решил расспросить его, раз никого больше рядом не было. К тому же, глоток джина, сумевший просочиться в кровь, сделал Павла немного смелее и развязал ему язык.

‒ Здравствуйте. Вам тут бродяги не попадались? Человек семь-восемь, а с ними ещё девушка была.

‒ Нет, никого не видел, ‒ лениво растягивая слова, ответил мужик, рассматривая Павла сквозь опущенные веки. Однако, он заметно оживился, когда в поле его зрения попала бутылка. Мужичок привстал и, облизав губы, добавил:

‒ Сейчас не видел, но иногда они тут встречаются. Я тут работаю сторожем рядом, вот в магазин вышел, решил тут посидеть немного…

Павел заметил, что мужик, не отрываясь, смотрит на бутылку, а разговор стал уходить куда-то в сторону пустой болтовни, и принял решение. Он протянул сосуд с джином собеседнику, и кивком головы предложил тому угоститься. Новый знакомец не заставил себя долго упрашивать и, отвернув пробку, прильнул губами к горлышку. Он глотнул обжигающий напиток, словно воду, резко выдохнул и улыбнулся. Он просиял лицом, порозовел щеками и задышал ровно и полной грудью. Голос его также звучал громче и как-то даже благозвучней:

‒ Ух, спасибо! Вижу, хороший ты человек. Уж не знаю, зачем тебе эти бомжи сдались, но помогу. Я, понимаешь ли, примерно знаю, где они ночуют и от облав прячутся. Могу показать, если нужно.

Павел обрадовался:

‒ Вот, спасибо. Пойдём же скорее.

Однако, мужичок не двинулся с места. Он выразительно покачал бутылкой

Павел всё понял.

‒ Разумеется, бутылку оставь себе.

‒ Отлично! Тогда пошли, ‒ мужичок на удивление быстро засеменил по тротуару. Павлу, привыкшему больше времени просиживать за столом, пришлось постараться, чтобы не отстать и не потерять из виду неожиданного помощника. Несмотря на довольно неуклюжую внешность, сторож шёл очень быстро. Павел, уцепившись взглядом за спину проводника, даже не успевал отмечать, куда они поворачивали, хотя с каждым поворотом людей на тротуаре становилось всё меньше. Вскоре, пропал и сам тротуар, и они уже шли в полном одиночестве по узкой кромке у глухого бетонного забора. Покрытие на проезжей части было непривычно старым, и сильно растрескалось. Похоже, что ездили здесь нечасто. Кругом были лишь серые заборы с завитками ржавой колючей проволоки по верхней кромке, кое-где испещрённые витиеватыми граффити. Павел безуспешно пытался найти таблички с названием переулка, тупика, или как бы там ни называлось это место, но ничего не увидел.

Он где-то читал, а, может, слышал когда-то, что в любом городе есть такое место, оказавшись в котором ты поражаешься, насколько оно не похоже на прочие улицы и переулки города. И насколько бы ни был мал городок, и проживи ты там хоть всю жизнь – такое место настигнет тебя, чтобы поразить до глубины души. Словно ты внезапно попадаешь в совершенно другой город, чужую страну, иное время. Павел понимал, что Москва – огромный мегаполис, а-гло-ме-ра-ция, и в ней таких странных уголков могло быть великое множество. Он понимал это, но всё же с изумлением рассматривал бетонные стены, сумрачные корпуса каких-то древних фабрик, ангары складов и покосившиеся трубы, нависшие над заборами. Тут он впервые увидел кучки мусора у дороги, пустые обёртки и осколки бутылок. Казалось, тут даже небо было другим – будто присыпанным цементной пылью.

Павел хотел спросить у своего провожатого, где они оказались, но тот сам заговорил, громко ковыряясь допотопными запирающими железками в отверстии на поверхности ржавой двери.

‒ Всё, прибыли на место. Вот здесь я и сторожу. Какой-то институт говорят тут был, ещё до моего рождения, ‒ мужик показал рукой поверх забора, где на обшарпанном фасаде чернели пустотой разбитые окна. За железной дверью послышался приглушённый собачий лай, а сторож, будто вспомнив что-то важное, хлопнул себя по лбу:

‒ Вот ведь, дырявая голова! Чуть самое главное не забыл – оборванцы твои частенько оттуда вылезают. Там между двумя заборами такая щель есть, узкая. Ну, не смею больше задерживать. И спасибо за пойло.

Павел кивнул на прощание, и в полном одиночестве направился в угол между высокими оградами из старого бетона. Сторож не обманул – два забора образовали подобие узкого коридора, который тянулся далеко вперёд, и загибался, скрывая выход от любопытных глаз чужаков. Павел прикинул, что пробираться через этот жуткий лаз придётся боком, рискуя застрять или зацепиться за кусок ржавой арматуры. Однако, он был в таком состоянии, когда любопытство уже сильнее любой осторожности. Тесную щель Павел преодолел быстро, и лишь в самом конце его поджидал сюрприз в виде ржавой решётки, которую, впрочем, он легко миновал ползком по выкопанной снизу канавке.

Отряхнувшись, Павел в очередной раз за этот день поразился увиденному. Перед ним был пустырь, изломанный буграми и рвами, поросший сорной травой так густо, что невозможно было увидеть, где заканчивается это дикое место. Единственная тропинка уходила глубоко в заросли, и Павел осторожно двинулся вперёд, постоянно озираясь. Он не знал, что скрывает этот бурьян – может, тут своры одичавших псов водятся, или чего похуже.

Пересекая скользкие склоны и прыгая через ложбинки с маслянистой грязью, Павел замечал полуистлевший мусор, норы каких-то неведомых ему зверей, куски бетонных конструкций. Попались даже обломки квадрокоптера. Иногда волнами накрывало нестерпимое зловоние – тяжкий дух от гниющей плоти, однажды почуяв, ни с чем не спутаешь. Небо постепенно темнело, и Павел начал беспокоиться. Ему казалось, что он бродит здесь очень давно, а в темноте легко можно и заблудиться.

Странно, как в Москве, великом городе, который силой своего авторитета уже не один десяток лет хранил мир и процветание на всей Земле, могло сохраниться такое дикое место. Этот день был полон открытий для Павла. Он впервые узнал, что в Москве до сих пор можно встретить бродяг. Ведь, он, как и большинство москвичей, был уверен, что бомжей можно увидеть лишь на картинках в энциклопедии, да в исторических фильмах. А теперь ещё этот бескрайний, пугающий своей буйной неопрятностью, пустырь. Как он мог появиться в городе, давно ставшем образцом для всех прочих столиц?

Возможно, когда-то архитекторы или проектировщики посчитали этот участок неудобным для застройки и очертили контуры будущих заборов и промышленных зон по краю этого болотистого пятна. А их последователи просто поленились что-то менять и продолжали огибать контурами своих проектов этот участок. Можно также предположить, что некогда здесь случилось нечто настолько ужасное, что страх вынудил даже прожженных прагматиков отказаться от попыток облагородить эту сорную землю. Как бы там ни было, но на карте города осталось белое пятно. Чёрная дыра во вселенной по имени Москва. Появилась такая вот морщина на лице города, фига в кармане. Скрытая, подлая болячка, источающая яды на улицы и в подземные переходы. Возможно, и на полицейских схемах этот кусок был просто заштрихован, как погрешность картографов, необязательная к патрулированию.

Занятый подобными мыслями, Павел почти забыл, зачем вообще пришёл сюда, когда почувствовал слабый аромат дыма. Значит, люди уже близко! Павел не знал, стоит ли ему являться на глаза Аньке и её приятелям с пустыми руками, без бутылки джина. Однако, он хотел увидеть странную девушку, которая, несмотря на вызывающее поведение и необычную внешность, привлекла его внимание. Он искал этой встречи, иначе не стал бы пачкать одежду в этих вонючих зарослях.

Однако, возле пересохшего пруда, он увидел лишь остатки погасшего костра. Людей не было, но запах дыма говорил, что ушли они совсем недавно. И вдруг, Павел понял, что за ним наблюдают. Он, волнуясь, набрал больше воздуха в лёгкие, и крикнул, что было сил:

‒ Анна! Выходи, я тебя нашёл! ‒ глупость, конечно, но это было первое, что пришло на ум. Сначала ничего не происходило. Минуту, пять, десять. Потом, трава за спиной шелохнулась. Павел хотел обернуться, но не успел – удар по макушке оглушил его, вдавив голову в плечи. Павел почувствовал взрыв нестерпимой боли, которая почти сразу пропала, обернувшись искрящимся шумом, битым стеклом засыпавшим уши и голову изнутри. Павел почувствовал, будто падает в глубокую яму, а земля поднимается по краям, обрамляя тускнеющее небо,. Павел проваливался в бездну, а над ним, выстроившись по краю, склонились церкви и мосты, стены и башни Кремля, игла останкинской башни и пирамида дворца парламента. Лёгким шпилем щекотала небо белая, как зефир, высотка на Красных воротах, и угрюмо желтела, словно замок сказочного великана, старая резиденция МИДа. Вся Москва собралась, чтобы проводить Павла в пропасть беспамятства.

Последнее, что увидел Павел – это опухшее лицо, заслонившее небо. Анька! Девушка беззвучно шевелила губами, испуганно выпучив глаза. В этих глазах Павел, с чувством необъяснимого удовольствия, разглядел влажный глянец подступающих слёз.

Тёплая, маленькая ладонь коснулась руки Павла. Он нехотя разлепил веки и увидел её. Что это – сон или посттравматический бред? Не похоже – знакомые стены больничной палаты ловили отблески солнечного света из окон, что совсем не вязалось с его тревожными ночными видениями. Анька сидела возле больничной койки, держа свою ладонь на его руке. Это была определённо она… и она была другой. Теперь Анна сидела прямо, распустив по плечам густые пряди чистых волос. Её глаза сияли, а кожа радовала свежестью. Припухлость стала меньше, хоть и не пропала совсем. Однако, удивительная красота девушки, которую Павел рассмотрел ещё тогда, в переходе, теперь стала заметней и ярче.

Увидев, а точнее угадав, что Павел смотрит на неё, Анна просияла улыбкой:

‒ О, ты проснулся. Да, крепко же тебя приложили. Не стоило тебе туда соваться – жуткое место. Там за пару чистых брюк могут шею свернуть. Звериные повадки.

Анна покачала головой, будто желая прогнать неприятные воспоминания. Потом, заметив непонимающий взгляд Павла, продолжила:

‒ На самом деле, я не бродяга. Бродяг уже лет пятьдесят, как не существует. Для всех находится и пособие, и работа – было бы желание. А если нет желания – есть воспитательные коммуны. Я заканчиваю институт по специальности психолога. Диплом пишу на тему «особенности коммуникаций в маргинальных группах». Долго думала, где дипломную практику пройти. Хотела уже поехать в одну из коммун, а тут в деканате предложили прекрасный вариант.

Оказывается, существует одна государственная компания, очень секретная, которая устраивает что-то вроде личностных тренингов. И обслуживают они только самых богатых и успешных – бизнесменов, высших директоров, известных артистов. Клиентам предлагается полное погружение в чуждую для них среду, в общество, о котором в Москве уже давно позабыли – в компанию бомжей, бродяг, запойных алкоголиков с криминальными наклонностями. Причём, стоят такие услуги очень недёшево, даже по столичным меркам. Оно и понятно – клиентам временно меняют внешность, закачивая под кожу специальные косметические составы, предупреждают полицию, чтобы били, но не калечили мнимых бомжей. И потом, деньги лишними не…

Павел прекрасно знал, как оканчивается эта фраза, а потому прервал Анну вопросом:

‒ Ерунда какая-то. Зачем им всё это нужно, да ещё и за большие деньги?

‒ Скажу тебе, как психолог – груз ответственности, постоянный стресс, необходимость соблюдать массу условностей. А тут им предлагают погрузиться в мир, где никому нет дела до званий, регалий и размеров счёта, где всё зависит только от личных качеств каждого. Скорость реакций, сила, храбрость – вот что ценится в примитивных группах. Мне повезло, что по закону в каждой команде резервируется одно место для научного работника. Все, кроме меня отказались, но я рада – было тяжело, страшно, но я справилась и тебя встретила. Хорошо, что мы тех гадов спугнули. Видимо, из параллельной группы забрели. Окончательные психи!

Анна помолчала немного, будто пролистывая в голове неприятные материалы из своей дипломной практики, а потом нежные пальчики на руке Павла задрожали, и девушка тихо спросила:

‒ А вот то, что ты в переходе сказал – это правда? Ты мне тогда сразу понравился, но роль обязывала быть грубой. На самом деле я не такая. Вот пройду сейчас курс детоксикации – увидишь, какая я красивая.

Павел, сжал её ладонь в своей руке, желая приободрить и успокоить. Сейчас, глядя на Анну, он всё больше убеждался в своей симпатии к ней и был несказанно рад, что именно она нашла его с разбитой головой на пустыре. А ещё, хоть Павел и удивлялся этому странному чувству, но его радовало, что он набрёл на тот дикий пустырь, который омерзительной кляксой расплылся на яркой открытке с московскими красотами. И он непременно вернётся туда, но уже будет готов ко всему. Павел понял, что его так тяготило последнее время – липкая, однообразная рутина, огороженная забором из правил, законов и предписаний. А там, среди бугров, сорной травы и грязных ям, он всё будет решать сам. Сам станет законом, и все, кто придут на пустырь, рано или поздно будут следовать его правилам.

Пустырь станет его точкой перезагрузки, личным капищем, алтарём, способным примирить с серостью будней. Он с нежностью взглянул на Анну. И, конечно, Павел не мог позволить, чтобы его девушка знала о диких нравах городского межзаборья больше, чем он сам.

Согласно мандата

Предобрейшего времени суток Вам, милостивый государь, мусью и товарищ, Жан Эдуардович. Прежде желали бы с нижайшим почтением поинтересоваться Вашим здоровьем и расположением духа, пребывая меж тем в надеждах, что и то, и другое на зависть нам, сирым. Желаем Вам и в дальнейшем здравствовать на радость друзьям и близким. Преисполнившись благостного восхищения, наблюдаем мы за уверенной поступью таких горячих революционеров, как Вы, Жан Эдуардович. Скрипя сердцем, ловим себя порой на крамольной мысли, что и великих мужей может расстроить что-то мелкое и незначительное. А всякое излишнее томление духа во вред всемирному торжеству Революции.

Посему имеем честь сообщить, что у вас есть уникальная возможность совсем недорого увеличить член в клинике по адресу: площадь Восстания, дом два, корпус «Ж». Для ветеранов революции дополнительная скидка.

Смерть оголтелой контреволюции С их мастурбацей и поллюцией Товарищ, будь всегда на кураже Площадь восстания, дом два, «Ж»

На улице Всемирной Коммунны в доме шесть качественная прошивка роботов-уборщиц до уровня «гетера» и «куртизанка». Долой сексуальное угнетение и домашнее рабство! Роботы на любой вкус заменят трудящихся женщин у плиты и в постели. Есть бывшие в употреблении для экономных пролетариев и прогрессивных люмпенов. Подгонка клапанов и прочистка форсунок – в подарок по пред’явлению сего письма.

Также с этим письмом вам обеспечена трёхпроцентная скидка в керосиновой лавке на углу Щорса и Марата. Скидка действительна неделю. Порадуй свой примус керосином поволжской артели Махмудова! Для купивших бочку керосину сразу, бригадир исполнит зажигательный танец. Асса! Керосин в массы!

Кроме всего прочего, это письмо является официальным каперским свидетельством, дающим право на скидку при покупке консервированных каперсов в гастрономе райпотребсоюза.

Уверены, что сообщили Вам много важного и полезного. Теперь же полагаем себя вправе просить Вас проявить революционную сознательность и переписать это письмо от руки слово в слово не менее семи раз , адресовав копии знакомым, сослуживцам и родственникам. Уверяем Вас, что впредь подобные просьбы будут поступать вам всё реже. Ныне же, в связи с разрухой в типографской отрасли, мы вынуждены обращаться к вам в рукописной форме. Разумеется, с разрешения Реввоенсовета. Извините, но деньги ещё никто не отменял, а строить Коммунизм во всём Мире на пустой желудок нет ни малейшей возможности.

Отказ в исполнении сего предписания будет расцениваться, как саботаж. Подобный уклонизм обязан караться по суровым законам революции. К нарушителю будет отправлено гневное письмо на физическом носителе под кодовым наименованием «Письмоубица» или «Письмоубица Дуня». Данная модель выпущена по конверсии на мелководской фабрике паровых турбин. Кстати, Вам будет небезынтересно знать, что мелководцы инициативно отказались от буквы «и» краткое, посчитав её символом реакционной тяги к сокращению и упадничеству. Говорят, что письмоубица похожа на героиню древнего фильма, письмоносицу Дуню. Возможно, но компетентная комиссия посчитала прототип более изящным. У письмоубицы тоже есть юбка и косынка, но из стального профлиста и гнутой оцинкованной жести. Ранее письмоубица имела прошивку робота для плотских утех и с перевыполнением пятилетнего плана ублажала любителей пышных форм и паровых машин. Однако, после серии несчастных случаев, изделие было решено перепрофилировать, чтобы из машины любви создать орудие наказания.

Так что, в случае отказа исполнить священный долг, телесных удовольствий не гарантируем, а вот на боль, страх и мучения можете уверенно рассчитывать. Письмоубица так распишет Вас крест-на-крест, что ни один шифровальщик не разгадает, что это было раньше. Не сомневайтесь, мы подобные нарушения отслеживаем и выявляем постоянно. Полагаю, любезный друг и верный товарищ, Вы не хотите однажды услышать шипение пара и лязг стальных сочленений письмоубицы за дверью.

Тогда потрудитесь исполнить предписание и разослать не менее семи экземпляров этого письма. И будет Вам счастье… Счастье от осознания честно выполненного долга.

Засим разрешите откланяться.

С безмерным уважением и горячим революционным приветом,

Секретарь предревнаркоммаркетинга, товарищ Грейман(согласно мандата).

Да здравствует Всемирная Революция!

Модный приговор

Они встречались больше месяца, но в гостях у своей подруги Эдик оказался впервые. Элька препочитала красоваться в обществе – клубы, рестораны, выставки. Гналась за модой и новыми трендами, как бешеная лиса за своим хвостом. Но, зато крайне хороша! А уж в койке и вовсе, ууууу!

Элька убежала в душ, дав время Эдику осмотреться. Ну, что – обычная бестолковая комната свободной чики – полно всего яркого, блестящего, розового и пушистого. Куча мягких игрушек на креслах и кровати.

О! А вот этого зооэкстремистам лучше не видеть – на полу лежала настоящая волчья шкура. Прямо с лапами, головой и стеклянными глазищами. Как в кино.

Эдик сел на колени и тыча пальцем то волку в нос, то себе в грудь, зачастил механическим голосом:

- Заяц-волк.

- Заяц-волк, заяц-волк, заяц-волк, .

- Ну, хватит, Зая. Оставь Вову в покое.

«Вову? Ха, чудачка», - Эдик смёл игрушки с кровати и жестом велел Эльке скинуть полотенце и ложиться рядом. Та охотно исполнила команду и жарко прильнула к кавалеру.

Спустя семь минут Элька прошептала не ухо довольному парню:

- Тебе было хорошо, Зая?

- Угу.

- Значит, ты сделаешь и мне хорошо?

- Угу?

Элька рисовала пальчиком круги на его животе. Это было приятно. Вкрадчиво она прошептала:

- Тогда пусть Вова поучаствует.

Эдик вздрогнул. Возле кровати, в ногах, стояла волчья шкура и хищно сверкала стеклянными глазами.

- Ну, за-ец!

Эдик хотел вскочить с постели, но ничего не вышло. Он не сразу понял, что стал мягкой игрушкой – розовым зайчиком. Отчаянно трепыхаясь, он смог лишь кувырнуться с кровати вниз.

Ожидая удара об пол, Эдик дернулся всем телом. Больно! Его хлестали по щекам.

- Проснись! Собаки, стрельба.

Эдик зевнул.

- Спокойно. Здесь нас не достать. Проверено.

В полумраке норы он видел, как встревожилась зайчиха. Надо её отвлечь.

- Представляешь, что мне приснилось? Будто я человек. Прикинь, они волчьи шкуры под ноги стелят. Хохма. О, вроде лай утих. Пойду гляну, что там наверху.

Эдик прополз на брюхе к свету и высунул голову в прореху между корней дерева. Умно он устроил нору. Крупный зверь здесь не пролезет, а он запросто. Вдруг, словно ответом на его прикидки… Волк! Огромная башка опустилась перед глазами. Разинутая пасть с хлопьями кровавой пены. По бульканью крови и стекленеющим глазам, Эдик понял, что зверь умирает.

Лишь посмотрев в эти глаза, он услышал выстрел. Удар, боль и тьма.

- Ну, что, приятель, не замёрз?

- Да, пока не очень.

- Оно, конечно – шуба у тебя знатная. Почём брал?

- Даром.

- Ха, весёлый ты. Как звать-то?

- Да, Вовка я.

- А я Эдик. Клюёт что-ли?

- А то! Вытянуть не могу.

- И на что ловишь?

- А на волчий хвост.

Тут только Эдик понял, что перед ним огромный волчара. И только теперь вспомнил, что сам он – зайка-побегайка. И он побежал! Ох, и явил он богу ноги. Летел по льду стремглав… пока не ухнул с головой в заснеженную полынью.

Холод, удушье и мрак мгновенно стиснули его сознание.

Ту-ту-туру-ту-ту-туру, ту-туру-тутутуту. Ту-туру-ту-туру, ту-туру-тутутуту.

Эдик несет воздушные шарики через тёмный парк. На ремне пионерский барабан. Нет, это уже ни в какие ворота! Он, конечно знал и эту партию флейты и сцену из… Стоп, а откуда он мог это знать? Он ведь родился зайцем в лесу. Или он человек? Нет, ну это вовсе ерунда.

- Ну, за-ец! – дохнуло со спины табаком. А там кто – волк, или некто Вова?

- Ну, по-го-ди!

- Погоди, - крикнул Эдик:

- Надо разобраться…

- Му-ах-ха-ха!

Оглушительно лопнули шарики над головой. Все разом. В глазах потемнело.

Его слепил яркий свет, но он уже стал привыкать. Всякий раз он привыкал к нему заново. Но её он помнил. Эта женщина невероятно красива, умна. А ещё она добрая и ласковая. Он чувствовал, как она порой касалась его под столом, так, чтоб никто не видел, и его пробирала сладкая дрожь.

Он мог говорить с ней часами, иногда даже читал стихи и пел. Он не знал, откуда в нём столько знаний и опыта. Видимо, черпал вдохновение в том, чтобы быть рядом. И она с благодарностью улыбалась в ответ.

Он хотел быть рядом всегда, и плевать, что его звали чужим именем, но им отводилось лишь несколько минут. Несколько сладостных минут. А потом его уносили, из его тела вынимали душу, самоё жизнь, и тогда медленно гас свет.

Спят усталые игрушки, книжки спят

Одеяла и подушки ждут ребят

Даже сказка спать ложится

Чтобы ночью нам присниться

Ты ей пожелай

Баю-бай

- Очнитесь, Эдуард, Очнитесь!

Эдик разлепил веки. Белый халат? Заяц в белом халате, о-о! Заяц без ушей? Всё страньше и страньше.

- Ну, наконец-то. Рад сообщить, что операция прошла успешно. Объект полностью прижился. Попробуйте. Попробуйте, пошевелите.

Эдик попробовал. Было немного больно, но хвост двигался, задевая пушистым кончиком низ спины. Что за…?!

- А-а! Зая, теперь ты у меня настоящий зая, - голосила за спиной Элька.

Звеня каблучками, она обежала вокруг.

- Ты мой зая, а я твоя белочка, - она потрясла рыжим хвостиком, торчащим из прорези в юбке.

Эдик закрыл глаза. Дура ты, а не белочка! Он понимал, что это модно - вживлять хвосты. Знал, что без хвоста ты никто – обычный человек. Но был уверен, что «сюрприз» - это, как минимум, брутальный волчий хвост, а не это…

И тут он вспомнил, что хотел спросить:

- Эль, а кто такой Вова?

Пернатый табурет в сверкающем дыму

Недовольный голос вырвался из окошка, через которое подавалась китайская еда в бумажных коробочках:

‒ Эй, молодой человек, печенье с предсказанием забыл!

Алексей вернулся, не желая расстраивать немолодую пифию с Эверестом из мелких, выкрашенных в жгуче-брюнетистый цвет, кудряшек на голове. Всё же, он частенько не успевал нормально поесть дома, и лапша с курицей под острым соусом частенько спасала режим питания, который Алексей тщетно пытался соблюдать. Печенюшки, похожие на пересушенные пельмени, он не жаловал, но сладкое предвкушение перед тем, как развернуть клочок бумаги с «отпечатком судьбы», словно отправляло его на мгновение в детство. Алексей снова превращался в мальчишку, который безоговорочно верит в чудеса, в то, что вселенная обязательно осчастливит его подарками, дорогими игрушками и непременным успехом у девчонок.

Чаще всего, а именно всегда, предсказания состояли из пустых, общих фраз, вроде «ожидайте перемен», или - «то, что вы так долго ждали, скоро случится». Однако, на этот раз бумажка, вызволенная из раскрошенной утробы печенья, смутила Алексея своим необычным содержанием. На фоне привычной банальщины эти слова даже немного пугали своей загадочностью: «Холодная любовь и машина. Быть беде»!

Фраза казалась какой-то корявой и малограмотной. Самое простое объяснение, что пришло Алексею на ум – бумажки печатались в китайской типографии и завозились вместе с ингредиентами. А честная попытка переводчиков из Поднебесной, в этот раз обернулась забавной бессмыслицей. Ну, насколько может быть забавным предсказание, в котором есть слова «быть беде». Закончив трапезу, Алексей сложил вещую бумажку треугольничком и уголком вычистил кусок мяса, застрявший в зубах. Вот и предсказание пригодилось.

Алексей щелчком отправил бумажку в урну, вслед за пустыми картонками из-под лапши. На ходу он достал телефон и набрал номер, скрытый в памяти записной книжки под именем «табуретка». Гудок вызова раздражал слух очень долго. «Репетируют, наверное», ‒ подумал Алексей, но долгожданный ответ заставил его усомниться в самых оптимистичных предположениях.

‒ Але-е, хто ето? ‒ голос на другом конце линии был сонным, а язык у абонента явно предательски «заплетался». Алексей, стиснув зубы в бессильной ярости, просипел в трубку:

‒ Вы, что, сволочи – бухали?

‒ А-а, Лёха, ты! Ик! Ага – три дня подряд, ‒ с гордостью подтвердил опасения Алексея телефонный собеседник.

‒ Да, вы что – всё забыли? Вам же вечером в клубе выступать. Это же подстава жёсткая! Я бегаю, договариваюсь, а вы упиваетесь до отключки, ‒ Алексей чувствовал, что начал закипать. Ещё немного и он просто швырнёт телефон об асфальт, распугав ленивых голубей и редких прохожих. А потом прыгнет в маршрутку, домчится до квартиры, где пируют эти горе-рокеры и с радостью размозжит об их пустые, похмельные головы все гитары, барабаны и бубны с тарелками, что подвернутся под руку. Доводы Алексея не особенно впечатлили его собеседника, голос которого по-прежнему звучал вяло и неуверенно:

‒ Не пыли, Лёха! Ничего мы, ик, не забыли. До вчерашнего вечера пили, а сегодня – ни капли. К вечеру будем свеженькие, как огурцы. Просто надо было горе залить – вот и не удержались.

‒ Какое, к чертям, горе? ‒ Алексей не мог успокоиться, хотя доводы Сашки-Кабана, а это был он – его грассирующее «р» трудно было не услышать даже по телефону, оставляли место для надежды. А что такого? Можно подумать, это первый коллективный запой в истории группы. Алексей повторил вопрос, но уже мягче:

‒ Так, что за горе-то, Кабан?

‒ Да, солиста нашего, Гвоздя, подруга отшила. Он её, типа, по-настоящему любил, а она свинтила к какому-то цивилу-торгашу из цветочного ларька, ‒ Кабан замолчал. Слышно было, как он с кем-то разговаривает. Наконец, заплетающийся язык басиста выдал очередную порцию шокирующих новостей:

‒ Вот ещё, Лёха – мы с парнями посоветовались и решили, ради Гвоздя, группу переименовать. Теперь мы называемся «Холодная Любовь».

Алексей от возмущения застыл на месте и минуту не мог вымолвить ни слова. Наконец, с трудом погасив вспышку гнева, чтобы лишний раз не расстраивать «тонкие» натуры музыкантов и без того подавленных разрывом солиста и глубоким похмельем, Алексей глубоко вздохнул. Потом медленно, тщательно подбирая слова, спросил:

‒ «Холодная Любовь» - что за попсовое название? Вы же альтернативщики – тяжёлый звук, депрессивные тексты, жёсткий ритм. Старое название было в самый раз. «Пернатый табурет» - это необычно, не затёрто и звучно. На флаерах это привлекает внимание, в конце-концов. А «Холодная Любовь» - бесцветно, сопливо и, я уже говорил, но повторю ещё – это какая-то махровейшая попснятина.

Кабан что-то промычал, потом в трубке послышался звук закрывшейся двери, и голос басиста снова обрёл былую, пусть условную, членораздельность:

‒ Согласен, чувак – звучит так себе. Мы хотели «Фригидной Любкой» назваться, но Гвоздь не разрешил Любку Любкой называть – типа, не остыл ещё к ней. А «Фригидную Любовь» Антоха-Карапуз, ударник, в Сети отыскал – оказывается, такая группа уже была. Мы даже несколько трэков их заслушали – отстой несусветный. Так что… извини, Леха, но мы теперь – «Холодная Любовь».

‒ Вы бы ещё попозже меня известили – афиши уже расклеены, флаеры розданы, а на них вы – «Пернатый табурет». А, ладно – объявите о своём новом названии со сцены. Только не опаздывайте. За час до начала будьте в клубе, ‒ Алексей не хотел больше спорить и убеждать в чём-то упрямых неформалов. Его сейчас больше тревожило странное, даже пугающее совпадение с тем предсказанием из печенья. Холодная Любовь. Быть беде! Машина! Он не стал рассказывать об этом Кабану. Тот обязательно растреплет всё приятелям, и они, чего доброго, вообще из дома выходить не захотят – перепугаются зловещего прорицания. С тяжкого похмелья это легче лёгкого.

Алексей, для успокоения совести, в завершении разговора всё же добавил:

‒ Кабан, и на дорогах поаккуратней – сам знаешь, сколько дураков за рулём.

Это было уже третье выступление, которое Алексей организовал для «Пернатого табурета». Ребята играли давно, но вживую раньше не выступали. В Сети их самопальные клипы собирали немало просмотров. Сам Алексей тоже с удовольствием слушал некоторые их песни. А потому решил заняться их продвижением. Он чувствовал, что со временем парни смогут собирать целые залы фанатов, и если стать их директором сейчас, то хороший старт карьере обеспечен. Да, Алексей со школьной скамьи грезил шоу-бизнесом. Большие деньги, поклонницы, шумные вечеринки – кто же о таком не мечтает? Сам он ни петь, ни плясать не умел, но отказываться от мечты не собирался, избрав для себя продюсерскую стезю.

Беда только в том, что всех, мало-мальски известных музыкантов давно разобрали ушлые импресарио. Вот и пришлось Алексею, каждый вечер после работы системным администратором в заштатном офисе, перелопачивать Интернет в поисках «неохваченных» талантов. По иронии судьбы, с Гвоздём он познакомился не в Сети, а на вечеринке в честь дня рождения бывшего сокурсника. Посмотрел их клипы, послушал песни и предложил себя в роли директора за долю малую. Доля была, и в самом деле, невеликая – клубы если и соглашались пустить на свою сцену неизвестную группу, то платили ничтожно мало. Но свои полторы-две тысячи рублей за концерт Алексей получал. Жаль, что нечасто – выступать соло «Пернатый табурет» не звали. Разрешали поучаствовать разве что в сборных концертах, которые случались редко. Однако, надо же с чего-то начинать!

Алексей знал, что всё гладко никогда не бывает, но сегодняшний каприз парней слегка выбил его из колеи. Нет, он понимал, что таланты склонны к истерикам, но думал - это случится лишь, когда они будут судиться друг с другом за миллионные гонорары. Не раньше. Ещё и предсказание это проклятое. Ясно, что совпадение, но до чего же точное! Алексей поёжился, ощутив тревожный холодок за плечами. Эх, Люба, Люба, холодная любовь – как же не вовремя ты с Гвоздём рассталась. И машина какая-то. Что за машина?

Алексей мерил шагами клуб, путаясь под ногами устроителей концерта, официантов и уборщиков. Наконец, парни показались в дверях, заранее, как и обещали. «Пернатый табурет», тьфу, «Холодная Любовь» в полном составе – опухшие, измученные, но вполне вменяемые музыканты. «Ф-фух, такой большой уже, а всё в сказки верю», ‒ мысленно корил себя за доверчивость Алексей, пожимая руки Гвоздю, Кабану, Карапузу, Стекляшке и провожая их в подсобку, готовиться к выступлению.

Зал в клубе был «уютный» до тесноты, но всё же он оказался слишком велик для небольшого количества малолеток, собравшихся на концерт. Алексей насчитал чуть больше сорока человек. Неплохо для начала. Порадовало, что после трёх однообразно-невнятных групп, возглас ди-джея, возвестивший выход на сцену «Пернатого табурета», был встречен радостными криками и даже экзальтированными воплями некоторых девчонок. Парни заняли свои места на сцене, а Гвоздь вышел вперёд, приняв микрофон из рук ведущего.

‒Тоже мне, Джим Моррисон! ‒ беззлобно проворчал Алексей, заметив кожаные штаны и расстёгнутую до пупа рубашку Гвоздя. Объявление солиста о смене названия группы, было ожидаемо встречено недовольным улюлюканьем зрителей. Однако, стоило зазвучать первым аккордам, как раздражённый вой стих и зал задышал, как единый организм. Потом зрители начали громко хлопать, подпевать и прыгать, не в силах удержать в себе радость, рожденную гармоничным сплавом ритма, мелодии, голоса.

Этот голос гремел в стенах клуба, обжигая болью, стискивая сердца страданием и наполняя свежим дыханием надежды. Инструменты умело сотрясали маленькую вселенную зала сокрушительным благозвучием, заклиная тела слушателей изгибаться в первобытном танце. Алексей тоже не смог удержаться, и стал притопывать, следуя стремительному ритму, раскачиваться всем телом и махать поднятыми над головой руками.

Клубные техники, похоже, также прониклись искренним звучанием «Холодной Любви». По сцене заплясали разноцветные лучи и вспышки цветомузыки, а потом под ноги музыкантов выплеснулись живописные клубы дыма. Молочный туман наполнял сцену, поднимаясь всё выше и выше. Призрачные слои кружили вихрями, образуя фантастические картины. Лучи прожекторов, касаясь густого дыма, вспыхивали ярчайшими искрами, словно райское облако набухало, рокотало громом музыки, сверкало лазерными молниями, чтобы, в конце-концов, пролиться дождём из чистейших алмазов.

Сверкающий туман поглотил гитариста, басиста, ударника. Последним в сумрачных искрах растворился Гвоздь. Алексей оценил задумку – вот сейчас должно прозвучать финальное соло. Номер вышел – конфетка. Однако, Алексей поспешил радоваться – соло оборвалось, не начавшись. Непроницаемое облако, заполнившее сцену, внезапно затрещало и полыхнуло связкой ослепительных вспышек. Музыка смолкла, а из тумана, испуганным хором четырёх голосов, вырвался дикий вопль. Раздался оглушительный грохот и клуб погрузился во тьму.

Спустя несколько минут загорелось аварийное освещение, ведущий принялся успокаивать посетителей, которые с криками бежали к выходу. Подоспевшая охрана помогла вывести всех, кто ещё оставался внутри. Алексей бросился к сцене, над которой рассеивался душный туман, пропитанный резким запахом озона. Его подопечных на сцене не было.

Кто-то крепко стиснул ему руки.

‒ Куда? Все на выход!

‒ Нет, мне надо туда. Я директор «Пернатого…», тьфу «Холодной Любви». Я директор этой группы. Куда вы их вывели? Мне нужно с ними поговорить.

Хватка ослабла. Алексей забрался на сцену. Там, с потерянным видом, бродили парни в клубных футболках, которые осматривали оборудование и пристально вглядывались во все потайные углы. Алексей вышел в самый центр и прокричал:

‒ Почему все молчат? Где моя группа?

Один из парней неуверенно пожал плечами:

‒ Мы не знаем. Исчезли. Что-то пошло не так.

Алексей не унимался:

‒ Это я видел. Что-то вы несусветное устроили. Дым, свет, искры, петарды. А это, что, вообще, такое? ‒ он ковырнул носком ботинка блестящий, прямоугольный лоскуток, один из тех, что в изобилии были рассыпаны по сцене.

Техник негромко пояснил:

‒ Обычная алюминиевая фольга. Мы её с вентиляторов в туман пускали, чтобы он искрил на свету. И никаких петард и прочей пиротехники у нас нет – пожарная безопасность. А грохот с треском – это… это короткое замыкание.

‒ З-замыкание? Такое мощное?

Подошёл ещё один техник, постарше, с отвёрткой в руках и, задумчиво сморщив лоб, присоединился к разговору:

‒ Похоже, дым-машину заклинило. Она с пульта не выключалась. А ещё нагреватель в дым-машине не в полную силу работал, отчего туман вышел слишком влажный. Слишком много очень влажного тумана. Видимо, потому какой-то из кабелей пробило накороткую. А из-за того, что в каплях влаги висело много металлической фольги – шарахнуло, как в грозовом облаке… почти.

Алексей застыл в немом ужасе, постепенно начиная понимать, к какой мысли его ведут работники клуба. Гулко сглотнув комок дымного воздуха, который оцарапал горло, Алексей прохрипел:

‒ Так, они что – сгорели? Все четверо?

Техники дружно замахали руками.

‒ Нет, нет – если бы сгорели, то хоть что-то должно было остаться. А тут – ничего совсем. Скорее всего, они после замыкания в шоке были, выскочили в зал, и вместе со всеми наружу вышли. Ты поищи их там. Сидят, наверное, оглушённые, в себя не могут прийти.

Алексей поспешил к выходу, услышав, как более опытный техник, тихо прошептал:

‒ Я на это очень надеюсь.

На улице было полно молодых парней, девчонок, которые, разбившись на кучки под фонарями, громко обсуждали случившееся. Сверкая маячками, стояла большая красная машина. Пожарные о чём-то беседовали с охраной клуба. Скуля сиренами, подъезжала «скорая помощь». Алексея это мало беспокоило – он был занят своими тревожными мыслями. Дым-машину заклинило! Неужели это и была та самая машина из второй части предсказания, которая привела к третьей его части – к беде? Похоже на то… если верить в силу прорицаний. Ну, а как тут не верить?

Алексей обошёл все группки молодёжи, заглянул в «скорую», в пожарную машину, осмотрел все кусты – парней нигде не было. Гвоздь, Кабан, Стекляшка и Карапуз исчезли, не оставив следа.

‒ Лёха! – крикнул кто-то за спиной. Алексей обернулся, в надежде увидеть знакомые лица, но там никого из ребят не было. Он собрался ещё раз обойти окрестности и уже сделал шаг, как кто-то крепко ухватил его за рукав.

‒ Лёха, стой! Это ведь ты, я не ошибся, ‒ сложно было понять, вопрос это или утверждение. Алексей обернулся и увидел пожилого мужчину в джинсах и чёрной куртке на грузном теле. Блёклые, с проседью волосы длинными, редкими прядями обрамляли широкую лысину. Мужчина дышал шумно и часто, а покрасневшее лицо сочилось потом, капли которого растекались по иссохшим руслам глубоких морщин.

‒ Лёха, чувак, не узнаёшь?

Алексей покачал головой:

‒ Простите, первый раз вас вижу. И не до вас мне сейчас, ‒ он попытался освободить руку, но старик держал его на удивление цепко. Другую руку он сунул за пазуху и, вытащив упаковку с компакт-диском, протянул её Алексею. На обложке диска была фотография четырёх пожилых мужчин. Теперешний собеседник Алексея там тоже присутствовал, хотя и выглядел гораздо моложе, чем в жизни. Крупным шрифтом читалось название: рок-группа «Фригидная Любовь», лучшие песни.

Алексей вспомнил, что не далее, как сегодня, уже слышал название этой группы. Старик с надеждой смотрел на лицо Алексея, которое по-прежнему не выражало ничего, кроме беспокойства и непонимания.

‒ Ну, чувак, присмотрись, ‒ и мужчина стал водить пожелтевшим пальцем по обложке диска:

‒ Карапуз, Стекляшка, Кабан… и я, Гвоздь. Теперь узнал?

Алексей присмотрелся – да, определённое сходство есть, но… это ведь невозможно. Если только дед Гвоздя не решил подшутить над ним. Алексей, к стыду своему, понял, что понятия не имеет – жив ли дед Гвоздя.

‒ Знаете, дедушка, мне сейчас не до шуток. С ребятами что-то случилось, понимаете?

Старик горестно хмыкнул:

‒ Я-то? Ещё как понимаю! Лучше всех понимаю. Жаль, что не веришь, но мне уже всё-равно. Не найдёшь ты, никто не найдёт. Нас прежних здесь уже нет. Просто выслушай, а потом решишь – верить или нет.

Старик говорил открыто и убедительно. К тому же, Алексей чувствовал, что нервное напряжение сказывалось дрожью в коленях и непомерной усталостью. Он предложил мужчине присесть на скамейку и дал понять, что готов выслушать его рассказ. Уткнувшись взглядом в фото на обложке диска, словно это священный образ, мужчина заговорил негромко, с нотками обречённости в голосе:

‒ Тот день, а, точнее, сегодняшний вечер забыть невозможно, несмотря на похмельный туман, который засел в башке после трёхдневного запоя. Помню тебя, помню зал, который встречал нас на ура. Да и то - отыграли тогда неплохо. А потом – прожектора, вспышки, дым. Помню, чуть не задохнулся – какая-то маслянистая, вонючая дрянь была, а не туман. Вдруг – бац, пацаны орут, я ору, кругом рёв, грохот, дым, светом полощет до слепоты… Очнулись на каком-то пустыре за домом культуры. Темно, тихо – только собаки воют.

Это уже потом стало понятно, что нас замотало на сорок три года в прошлое, но пока мы это выяснили – такого натерпелись… И в милиции были, и в психушке – хорошо ещё в госбезопасность не увезли. Но мы выдержали, потому что действовали сообща и голову не теряли. Паспорта восстановили, дворниками работали, чтоб жильё было. Повезло ещё, что Кабан историей футбола увлекался. Так что, во время знаковых матчей мы неплохие деньги с нелегальных ставок поднимали. Потом фарцевать понемногу стали – как-никак знали уже, какая музыка, когда цениться будет.

Со временем сами в музыку вернулись. Играли на квартирниках, в домах культуры. В общем, классика русского рока. Только, во время перелёта во времени, мы все свои старые, то есть, новые песни позабыли. А всё, что пытались написать заново – выходило так себе. Точнее, получался унылый, я бы даже сказал, фригидный отстой. Кстати, многое забылось, но не Любка. Группу так и назвали, в её честь: «Фригидная Любовь». В общем, как-то жили, иногда музицировали, со временем даже были приглашены участвовать в концертах ветеранов рок-сцены. Несколько альбомов худо-бедно выпустили. Только одна мысль не отпускала ни одного из нас – как вернуться в наш мир, в наше время, в то, что было определено, каждому из нас, прожить с рождения.

Жили, словно во сне. Всё надеялись проснуться и оказаться здесь, в этом времени. Но этот проклятый дым бросает только в одну сторону, а обратно – по шажочку, по минутке, по часу, по дню. Это, как лететь с горы и в гору карабкаться – разница ощутимейшая. В общем, поклялись мы, что тот, кто из нас доживёт до этого проклятого дня, сделает всё, чтобы мы нынешние не вышли на сцену в клубе. Мы готовы были сделать всё, чтобы прожить свою настоящую жизнь, а не догонять её из прошлого.

Старик замолчал и скорбно согнулся, опершись локтями о колени. Алексей понял, что гложет его собеседника:

‒ Так, из четверых только вы остались?

Горестный вздох, больше похожий на стон, оборвался внезапно, едва начавшись, и мужчина с досадой хлопнул себя по коленке:

‒ Точно. Стекляшку два года назад схоронил, остальных ещё раньше. Понимаешь, я всё делал, чтоб воплотить наш план. Не знал, как с тобой связаться, но помнил, что ты любишь китайскую жратву. За неделю до этого дня я все их пекарни завалил заказами на одно и то же предсказание для всех печений. Думал, что тебе попадётся и концерта не будет. Ты нашёл предсказание?

‒ Нет, ‒ соврал Алексей, про себя подумав, что надо было конкретней формулировать послание в записке.

‒ Жаль! Всё – одно к одному. С утра в пробках стоял, потом машина закипела. Нужную мне ветку метро закрыли ремонтировать на месяц именно сегодня. Прибегаю – а народ уже выводят из клуба. И я понял, что всё уже произошло!

Старик замолчал. Стихла и суета возле клуба. Алексей ждал. Он понимал, что не может просто уйти, но не мог найти слов, чтобы прервать это молчание, достойное называться неловким. Он чувствовал свою причастность к случившемуся. К чёрту неразгаданную загадку из печенья! Но это ведь он договорился о концерте, он почти силой заставил ребят выйти на сцену, с которой они уже не вернулись.

Алексей посмотрел на мужчину – тот беззвучно плакал, закрывая лицо грубыми ладонями, увитыми сетью из вздувшихся сосудов. Алексей положил руку на плечо старика, и протянул тому недавно отпечатанную визитку.

‒ Слушай… Гвоздь, мне пора идти. Звони, если что. Мне, правда, очень жаль.

Алексей ушёл, оставив пожилого рокера наедине со своим горем. В руке Алексей сжимал диск, с обложки которого смотрели на мир четверо музыкантов. Мир, украденный у них сверкающим туманом.

Права мёртвецов

Дверь студии медленно, будто створка увязшей в иле раковины-жемчужницы, приоткрылась, впустив подтянутого мужчину в тёмной куртке свободного кроя. Цепкий взгляд сверкнул из-под нависших козырьком бровей. Осмотрев комнату, безмолвный гость распахнул дверь шире и кивнул в проём.

Андрей взглянул на часы и убрал со стола пустую чашку, которую успел неоднократно наполнить и осушить за сорок минут ожидания. «Наконец-то! Конечно - нас, простых смертных, не грех помучить ожиданием», ― Андрей дал знак оператору приготовиться и поднялся, приветствуя гостя.

Странно, но вошедший вслед за охранником человек выглядел не совсем так, как на экране, где, будучи известнейшим продюсером многих эстрадных звёзд, мелькал очень часто. Нет, разумеется, это всё тот же холёный и уверенный в себе мужчина лет пятидесяти, но устало повисшие плечи и близоруко сощуренные глаза скрадывали изрядную долю лоска эстрадного «небожителя» - словно мухи, которые, потирая мохнатые лапки, облепили дорогое пирожное. В общем, встреть вы его на улице, решили бы, что это человек, очень похожий на богатейшего продюсера, но никак не он сам.

Долгожданный гость едва заметно кивнул и, глядя куда-то поверх головы Андрея, произнёс:

― Я надеюсь, руководство уже объяснило вам, что это очень важное интервью, и окончательный вариант должен выйти в эфир точно в оговоренный срок.

Интервьюер был далеко не мальчишка-стажёр и не терпел презрительно-снисходительного тона, которым была доверху пропитана речь вошедшего, но, памятуя об обещанной руководством премии, сдержанно улыбнулся:

― Не беспокойтесь, Эдуард Сергеевич, из многих претендентов для этой работы выбрали именно меня, и, уверяю вас – не напрасно, ― Андрей указал гостю на кресло, включил монитор со списком заготовленных вопросов и вновь повернулся к продюсеру:

― Можем начинать?

Эдуард Сергеевич коротко кивнул, и Андрей подал знак оператору. На камере вспыхнула красная лампочка. Ведущий привычно напряг мышцы лица, придав ему выражение внимательной доброжелательности и, набрав в лёгкие побольше воздуха, начал:

― Здравствуйте, уважаемые телезрители! Нет нужды лишний раз представлять вам нашего сегодняшнего гостя: имя этого музыкального продюсера знает каждый, особенно после случившегося не так давно чудесного, не побоюсь этого слова, воскрешения популярнейшего певца Антоши Лютикова. Насколько мне известно, именно об этом вы и хотели бы рассказать, не так ли, Эдуард Сергеевич?

― Совершенно верно. Я собираюсь открыть вам, уважаемые зрители, сенсационную тайну второй жизни Антоши Лютикова – гордости нашей современной эстрады.

Андрей, умело используя возникшую паузу, вновь взял слово:

― Для начала, если позволите, я хотел бы кратко обрисовать предысторию. Антоша Лютиков был не единственным талантом, открытым миру Эдуардом Сергеевичем, но он оказался самым коммерчески успешным проектом. Приятный голос, а также трогательная история юноши, которого встретил успешный продюсер, поющим за мелочь у вокзала, растопили нетребовательные сердца созревающих девушек и растревожили материнский инстинкт зрелых дам.

На концертах Антоши залы трещали по швам под натиском визжащих девчонок, которые нестройным хором подпевали кумиру, размазывая по щекам липкие слёзы. Клипы, турне, альбомы, скандалы, большие деньги – все эти атрибуты звездной жизни неизменно сопровождали Антошу. Сменялись поколения поклонниц, но популярность Лютикова не угасала вплоть до его внезапной смерти от остановки сердца.

Но настоящий информационный взрыв случился спустя месяц после гибели певца, когда Эдуард Сергеевич за руку вывел Антошу Лютикова на сцену огромного концертного зала, по самые края затопленного ревущими волнами поклонниц. Это был шок – их кумир ожил, воскрес! В том, что это был сам Антоша Лютиков, не решались усомниться даже самые отъявленные скептики. Несмотря на то, что непосредственно к певцу посторонних близко не подпускали, опытные эксперты по отснятым крупным планам с абсолютной уверенностью подтвердили, что выступает непосредственно Лютиков, похороненный месяц назад при большом стечении убитых горем фанаток.

Газеты и Интернет пестрели броскими заголовками, все телеканалы посвящали теме уникального воскрешения многочисленные репортажи и ток-шоу. Мгновенно появились группы мошенников, за вознаграждение включавших простаков в списки на «оживление» после смерти. Продюсерскую компанию Эдуарда Сергеевича буквально осаждали в надежде выведать секрет бессмертия. Однако, завеса тайны была непроницаема, известно было лишь то, что на этом «воскрешении Лютикова», был получен грандиозный доход.

И вот, подошёл к концу двухмесячный тур Антоши Лютикова по крупным городам СНГ. Каковы же итоги?

― Сборы превзошли все самые лучшие ожидания. На концертах были заняты не только места, но и проходы между рядами, ― с неожиданной грустью в голосе произнёс продюсер. Андрей опять взял слово:

― Простите, что тороплю вас, но и мне, и нашим уважаемым телезрителям не терпится узнать, как же удалось оживить вашего воспитанника?

― Да-да, конечно, сегодня я всё расскажу, как и обещал. Для начала, придётся совершить краткий экскурс в историю. В июне 1928 года в одной из аудиторий Московского университета, советский учёный, Сергей Сергеевич Брюхоненко, демонстрировал в высшей степени удивительный эксперимент. Подключенная к странному прибору голова собаки жила отдельно от своего мёртвого тела.

Глаза собаки моргали, реагируя на яркий свет, язык выталкивал горькие предметы и лизал приятные на вкус. Это была научная сенсация, а прибор, поразивший коллег, учёный назвал автожектором. Именно этот аппарат стал прототипом систем искусственного кровообращения, которые активно используются при хирургических операциях.

Несколько лет назад ко мне обратился молодой, талантливый изобретатель. Так вот, он и рассказал мне эту историю. А ещё сказал, что смог уменьшить автожектор до размера небольшой коробки конфет. Ему нужны были деньги на создание опытного образца.

Парень мечтал о сцене, но, будучи немного странным, лелеял идею создания «театра Хаоса», действующими лицами в котором должны были стать отдельные части тел мёртвых животных. Скакали бы лошадиные ноги, катались, потешно гримасничая, обезьяньи головы, угрожающе щёлкали бы крокодильи челюсти. А в финале все эти ужасные детали объединялись бы в единый пульсирующий организм – воплощение первичного хаоса.

Я, как мог, объяснил парню, что массовый зритель вряд ли захочет смотреть подобное шоу, но денег ему дал, и давал на протяжении долгого времени. Будто предвидел, что Антоша Лютиков раньше срока истечения контракта уйдёт из жизни. Будто знал, что, однажды, во время пышных похорон своего лучшего артиста, я пойму, как новый автожектор можно использовать для… Ну вы понимаете.

Минуту в студии стояла звенящая тишина – участники беседы пытались осмыслить услышанное. Первым, как истинный профессионал, пришёл в себя Андрей и, гулко откашлявшись, спросил:

― Я не желаю говорить о моральной стороне вопроса – бизнес есть бизнес. Однако, мне ещё со школы известно, что клетки мозга погибают самыми первыми – в течение нескольких минут. А ваш певец танцевал, пел, улыбался. Как такое возможно?

Эдуард Сергеевич, хитро улыбнувшись, развёл руками и ответил:

― Сам удивляюсь, но одно предположение у нас есть – мышечная память. На протяжении многих лет Антоша растягивал рот в улыбке, шагал туда-сюда по сцене, прыгал, махал руками – видимо, этот нехитрый набор движений вы и назвали танцем. Мышцы, по которым автожектор усиленно гонял обогащённую кислородом и питанием кровь, принимались сокращаться в привычном ритме. Беспроводной пульт позволял контролировать мощность автожектора, и менять «поведение» воскресшего.

Пел? Нет, пел он много лет назад, в студии, а потом просто шлёпал губами под фонограмму. Так что, тут как раз всё предельно ясно – после смерти ничего не изменилось.

Так же, как при жизни, команда визажистов накладывала слои грима на лицо Антоши и перед концертом, и во время него, что позволяло придать его лицу осмысленное и живое выражение.

Всё грубо и просто – обычный фокус с трупом в качестве реквизита, уважаемые зрители. Сожалею, что лишил вас надежды на возможность пожить после смерти.

― Интересно получается: всю жизнь человек пел под «фанеру», и после смерти она же ему пригодилась. Ой, простите, не ему, а вам. Кстати, а как же юридическая сторона вопроса? Наследников Антоши не возмутило подобное использование его тела?

Продюсер с видом крайнего самодовольства щёлкнул пальцами:

― А кого интересует их мнение? Ведь настоящее имя Антоши Лютикова – Антон Курощупов. Антоша Лютиков – это торговая марка, которая, как и все песни, исполняемые им, его сценический образ, выдуманная история его жизни, являются собственностью моей продюсерской фирмы. Родственникам тоже кое-что перепало, и если бы им этого показалось мало, мои адвокаты могли размазать их по стенке, не прекращая при этом мило улыбаться во все тридцать два зуба.

Однако, желая предвосхитить ваш следующий вопрос, скажу, что в данный момент тело Антоши уже лежит в земле, как и положено покойнику. Конечно, работать с мёртвыми «звёздами» очень выгодно – денег ведь они не просят. Однако, я всё же считаю неправильным их использование в дальнейшем.

К чему я всё это говорю? Просто я узнал о том, что мои конкуренты готовят несколько «вторых пришествий» – похоже, гений-изобретатель миниавтожектора не только у меня деньги просил и получал. Скоро должны «восстать»: Гриша Белоцветов, скончавшийся недавно от цирроза печени, а также сладкоголосая самоубийца Аделаида Шульц. И если так будет продолжаться, то на эстраду хлынет поток размалёванных, кривляющихся и хлопающих ртом под фонограмму безответных трупов.

Этот кошмар надо остановить! И если не поможет всеобщее осуждение, то необходим будет закон о защите прав мертвецов. Право на жизнь законом защищено, но сегодня появилась необходимость гарантировать и право на смерть.

Я обращаюсь к вам, уважаемые зрители, и призываю бойкотировать концерты с участием артистов, вернувшихся из душных могил. Ни в коем случае не… ― запнувшись, Эдуард Сергеевич, побледнел, как полотно и стал задыхаться.

Андрей дал знак оператору прекратить съёмку. Красная лампочка на камере погасла. Один из охранников продюсера протянул упаковку таблеток, и Эдуард Сергеевич судорожно бросил в скривившийся рот красную горошину нитроглицерина. Андрей помолчал, потом склонился в его сторону:

― Вам лучше? Ловко вы, Эдуард Сергеевич – дело сделали, а конкурентам решили дорогу перекрыть. Жаль, конечно, что сказка о бессмертии, так и осталась сказкой. А вам отдохнуть надо, выспаться – сердце-то, вон как пошаливает.

Продюсер, потирая ладонью левую сторону груди, придвинул лицо к Андрею и, тяжело дыша, прошипел:

― Отдохнуть? Выспаться? Да я уже неделю спать не могу – Лютиков снится. Просто стоит, гад, и смотрит не отворачиваясь. Как ни кручусь – смотрит, а у меня от его взгляда внутренности жжёт, как газовой горелкой. Плевать мне на конкурентов – я спать спокойно хочу! Понял?

Собеседник сделал вид, что понял. Съёмку интервью решили закончить через день. Знаменитый, богатый и удачливый продюсер не прощаясь удалился в сопровождении охраны.

Но через день он так и не пришёл. Позже, из газетного некролога Андрей узнал, что причиной тому была острая сердечная недостаточность.

Мужчина допил кофе, сложил газету, отстучал пальцами нервную дробь по лакированной столешнице и стал собираться. Ему предстояло выполнить очередное важное поручение – сделать видеорепортаж о первом, после похорон, концерте трогательной покойницы Аделаиды Шульц.

Токсичные сны

Дверь микроавтобуса, обиженно всхлипнув, захлопнулась. Олег, так и не успев отдышаться, плюхнулся в кресло возле окошка. Он уже полагал, что уедут без него, но всё же успел. Эта маршрутка последняя. Ещё полминуты промедления и пришлось бы добираться до работы на перекладных, а это лишних два часа, не меньше, что означало бы гарантированный прогул.

А с этим у них строго. И вообще строго, не забалуешь. Давление проверят, в трубку дунуть заставят, облепят датчиками, опутают проводами, и вперёд . А ещё за каждый шаг надо расписаться, мол, согласный и претензий, если что, иметь не предполагаю. Ну, а что? Деньги сейчас важнее формализма и буквоедства. А платили исправно.

Водитель осмотрел салон:

- Ну, что – все?

- Ага, - ответили нестройным хором пассажиры.

- Значит, едем, - недовольно буркнул шофёр, и микроавтобус, вздрогнув всем металлическим телом, тронулся. На полную катушку играло радио. Назло – чтоб никто и не подумал вздремнуть по пути на работу. Ну, и руководство, что греха таить, требовало соблюдать режим и высыпаться на выходных. Впереди недельная вахта, за время которой лишения сна будет предостаточно. От одной мысли об этом, веки начали неуклонно слипаться. Ну, ничего страшного. В конце-концов, он просто даст небольшой отдых глазам. Спать он не собирался. Олег стал даже развлекать себя тем, что представлял дорогу так, словно видит её сквозь сомкнутые веки.

Ничего сложного в том не было, ведь ездил он тут многократно. Однако, он решил представить всё в подробностях. Какие, например, машины обгоняли их по соседним полосам – марку, цвет, номер. Он даже видел пассажиров, которые дремали или вели беседы с водителями. Одежды, причёски – всё отличалось от машины к машине. Блики плясали на лакированных кузовах и щекотали закрытые глаза Олега. Он настолько увлёкся, что перестал слышать назойливые мелодии, льющиеся из автомагнитолы. Они будто понемногу стихли, как если бы он удалялся от источника звука.

Ага, а вот здесь должен быть съезд, куда они обычно всегда поворачивали. Да, вот и он – влажный асфальт играл всеми цветами радуги, отражая в себе пестроту кольцевых облаков – фиолетовых, жёлтых, алых и купоросно-зелёных. Водители попутных машин вели себя очень странно – они спешно съезжали к обочине, выпрыгивали из салона и, с ужасом глядя на небо, прыгали в придорожный ров. Олег посмотрел в сторону, куда указывали перепуганные взгляды и вздрогнул от испуга. Из лилового вымени багряного облака выскользнули три огромных тени, которые стремительно росли по мере приближения. Скорость, с которой они надвигались, делала ужас нестерпимым. Вопль, обрушившийся с небес, мог повергнуть в панику любого храбреца.

- Ах, ты ж, сволочь! Заснул. Заснул, - Олега трясло и он открыл глаза. Действительно, заснул… хотя не должен был. Возможно, режим выходных – не пустые слова. Нарушил, и вот, пожалуйста…

Водитель продолжал трясти его за воротник, неустанно причитая:

- К чёрту их деньги. Сегодня же подам на расчёт. Я с вами поседел раньше срока.

Олег потёр веки и тряхнул головой. Вопль небесных тварей стих, но когти успели проскрежетать по крыше микроавтобуса, прежде чем фантомы рассыпались в пыль. Растворились в воздухе дорожное полотно и машины вдоль обочины. Шофёр хлопнул себя по коленке.

- Ну, что ж ты! Столько ездим, пора запомнить – вон наш съезд. Видишь, сто метров не доехали. Как теперь с поля выбираться будем?

Олег не знал, что ответить. Ему платили не за специальные знания, а за то, что он мог с детства видеть яркие сны. Настолько красочные и осязаемые, что их легко можно было спутать с реальностью. А, проведя больше двух лет в секретной лаборатории, он развил свой дар до такой степени, что и те, кто бодрствовал рядом с его спящим телом, невольно погружались в то же сновидение, будто наяву участвуя в фантастическом действе. Да, нет, не будто, а именно наяву. И он продолжал совершенствовать свой талант, а врачи помогали ему с помощью новейших препаратов и различных методик воздействия на сознание. Кому-то были очень нужны его способности.

Кому-то, но точно не водителю корпоративной маршрутки. Наблюдая, как сползают с облаков едкие краски недавнего кошмара, он услышал утробный рёв и громко выругался. Стёкла задрожали, не от матерных слов, конечно – дребезжать их заставили адский вой и топот, от которого земля взбрыкивала необъезженным жеребцом. Над лесом, от самого горизонта потянулись кошмарные и нелепые фигуры огромных ревущих жаб на тонюсеньких, но исключительно длинных ножках.

- Это не я, - решил оправдаться Олег.

- Знаю, - отмахнулся водитель и бросился в глубь салона, будить ещё одного сновидца. При этом он не прекращал бубнить себе в усы:

- Уволюсь, сегодня же уволюсь.

Потом он крикнул:

- Давайте-ка все подымайтесь. Надо машину теперь на дорогу вытолкать. Так хоть вы точно не уснёте, а я не тронусь умом от страха. Все на выход!

Усиленно зевая, пассажиры потянулись к двери, чтобы вместе отделить реальность от вымысла.

Тьма в кармане

Суровый, исподлобья, взор карих глаз на фоне гнетущего молчанья давил и раздражал. Даниил бросил ложку в остатки супа.

― Ну, что еще?

― А то ты не знаешь! Мама не может нам больше помогать. Тяжело ей, не выдерживает. А на обычную работу в ее возрасте сложно устроиться. Ну, что молчишь? Сиди тогда с Мишуткой, я к своим девчонкам вернусь, в магазин.

Даниил отодвинул тарелку, и, пытаясь не встретиться с женой взглядом, ответил:

― Да, понял я, понял. И уже нашел работу. Завтра выхожу.

― Правда? Ох, здорово! А что молчал? – радостно защебетала Оксана. Но смотрела с сомнением, словно это могло оказаться всего лишь глупой шуткой, как не раз уже случалось. Даниил успокоил супругу:

― Правда, правда. Хотел сюрприз сделать, но…

Жена не дослушала, вскочила с табуретки.

― Пойду, маму обрадую, ― но тут же осеклась и помрачнела лицом:

― А, нет. У нее же посетительница. Ну, ничего. Подождем.

Даниил хмыкнул, но ничего не сказал. Теща! Тяжело ей. Это языком-то болтать с внушительным видом? Ха! Когда Даниил потерял работу и долго не мог найти ничего стоящего, к теще вдруг повадились заходить незнакомые тетушки с тревогой в глазах. Она запиралась с ними в своей комнате. Оттуда слышались всхлипы и глухое бормотанье, а после ухода посторонних ноздри щекотал аромат восковых свечей. Порой, Даниил успевал заметить сквозь приоткрытую дверь комнаты, как теща прячет в шкаф какие-то мудреные стекляшки, амулеты, склянки и фигурки.

Появились деньги. Даниил был совсем не глуп, да и «Битву экстрасенсов» по телевизору смотрел. В общем, он догадался, что мать его супруги занимается оккультными практиками, а если по-простому, то является ведьмой. Анекдот. Но деньги были нужны, и Даниил даже не думал подшучивать над занятиями тещи. Раз легковерные дамочки готовы расставаться с деньгами - так тому и быть. Однако, мать жены будто стеснялась своих тайных дел. На все расспросы она лишь хмурилась, да отвечала грубо и односложно – мол, не лезь не в свое дело.

Даниил не понимал такой реакции. Что плохого, если можно заработать денег, рассказывая небылицы доверчивым людям и устраивая перед ними мини-спектакли со свечами и амулетами? И однажды Даниила осенило. Будто волшебное озарение коснулось его своим легким крылом. К черту все эти собеседования и работу «на дядю» по двенадцать часов в день – надо самому переходить на магические рельсы. У него даже имя подходящее – кажется, так какого-то ангела звали.

Даниил стал порой задерживаться возле тещиной двери во время сеансов, и прислушиваться. Он уходил, якобы на очередные собеседования, а на самом деле в парк, где тренировал властный голос и внушительную неспешность жестов. Порой запирался в ванной, включал воду, а сам перед зеркалом конструировал себе загадочный взгляд, такой, чтоб смотрел в самую душу.

И Даниил обманул жену – завтра он не идет на работу ни в офис, ни на склад. Завтра у него дебют - он идет на свой первый заказ. Он уже с месяц как, разместил объявление на сайте нужной тематики, обозвав себя Даниилом Громоносным, потомственным магом-бесогоном. И накануне, после нескольких бестолковых звонков от разных чудаков, получил, наконец, стоящий отклик на свое предложение магических услуг. В этот раз ему придется избавить дом от опасных сущностей. Что-то вроде полтергейста. Даниилу стоило немалых усилий при разговоре с заказчиками не рассмеяться.

Однако, согласие их с немалым гонораром воодушевило его невероятно. Заметно, что люди действительно верили в присутствие потусторонних сил в унаследованном от дальнего родственника доме. Ну, ему-то на руку такая наивность. Рано утром, он прихватил приготовленную загодя сумку, и отправился в путь, в пригород.

Сойдя с электрички, Даниил поспешил соответствующим образом облачиться. Он повязал голову лентой с солярными кольцами, на шею повесил купленные по дешевке в рок-магазине пентаграммы и коловраты. В сумке лежали также свечи с иконками и флакон святой воды, приобретенные в церковной лавке. Перед заказчиками, встревоженной парой пожилых супругов, Даниил явился внушительного вида не то ведьмаком, не то шаманом.

Предыстория ему уже была известна. Хозяин дома погиб давно, но наследники только теперь решили заняться домом. Приехали они издалека. Однако, теперь столкнулись с такой бесовщиной внутри, что ни продать жилище, ни, тем более, обитать в нем, не могли. Не выходя из образа, Даниил задумался над тем, как бы убедить несчастных обратиться к специалисту по душевным недугам – тут вероятно, без такой помощи вопрос никак не решится. Ведь поверили же местным байкам про мертвого хозяина, которого обманутая возлюбленная прокляла с помощью какого-то сильного колдуна. Но гонорар отработать надо, и Даниил прошел к крыльцу.

Хозяин открыл замок, распахнул дверь, но идти внутрь категорически отказался. За порогом утопал во тьме дощатый коридор. Горьковато пахнуло плесенью.

― А свет включить можете?

― Это уж вы сами. Выключатель на стене слева. Если еще лампочка цела – они тут горят, как спички.

Даниил остановился на пороге и прикрыл глаза, изобразив подобие мистического транса. Ступил внутрь. Не сразу, но он сумел нащупать допотопный выключатель. Раздался щелчок, и коридор обрызгало желтоватым светом. Даниил шел, прислушиваясь к скрипам и шепчущим звукам, приличным всякому старому дому. Самозванный маг понимал, что за ним наблюдают клиенты, а потому делал вид, что полностью погружен в незримое, ментальное нутро жилища.

Внезапно Даниил вздрогнул от оглушительного грохота. Захлопнулась дверь. Ага, очень остроумно! Хозяева решили поиграть с ним? Но он не так прост, как они могли вообразить. Даниил успел дойти до небольшой тумбочки, на которой в беспорядке валялась разная утварь. Почему то его внимание привлекло карманное круглое зеркальце – такие обычно вставляют в крышки дамских пудренниц. Даниил взял стеклянную безделицу и заглянул в нее.

В тот же миг, он подскочил на месте с отчаянным криком – в отражении, прямо за своей спиной он рассмотрел на фоне стены отвратные, чудовищные рыла кошмарных тварей, которые тянулись к его шее. Даниил обернулся, но ничего не увидел. Вдруг лампочка моргнула и с глухим хлопком погасла. Запахло озоном и серой. Даниил с дрожью и ужасом ощутил холодное прикосновение. Он бросился бежать в сторону двери, но внезапная слабость охватила его ноги. Они едва передвигались, заплетаясь в темноте.

Даниил вспомнил, как едва не утонул в детстве. Тогда его ноги угодили в ком водорослей, который увлекло за собой течение. Его стало неумолимо тянуть на глубину. Маленький Данька сучил ногами, что было сил, но холодные шершавые стебли прочно удерживали его. В тот раз он едва не захлебнулся.

Вот и теперь он задыхался от ужаса, отчаянными рывками силился освободить ноги, но что-то холодное и невидимое прочно опутало его. Слабый лучик света от дверной щели словно удалялся с каждым мгновением. Даниил на долю секунды ощутил приступ невероятной, жгучей паники, вызванный мыслью о том, что он уже никогда не сможет вернуться в привычный мир, к свету. Гнетущее ощущение бессилья пронзило каждую клетку его тела, в точности как тогда, в детстве, на реке. Только теперь это был не солнечный берег, а сумрачный коридор старого дома, полный неведомой зловещей силы и смертельной опасности.

Казалось, его привычный мир был лишь светлой фантазией, выдумкой, и он целую вечность барахтается тут, словно муха в паутине, с ужасом ожидая смертельных жал. Тьма расслоилась на сотни кошмарных лиц, завопила тысячью голосов и пришла в хаотичное движение, увлекая за собой Даниила. Он, никогда ни во что всерьез не веривший, вдруг принялся молить об избавлении от неистового кошмара. Он не знал слов, выдумывал на ходу, но повторял их искренне, пытаясь заглушить разноголосые крики и стоны стиснувшей его тьмы.

Что-то твердое больно ударило Даниила в лоб. Не сразу, но он понял, что стоит перед дверью, уткнувшись в нее головой. Сделав невероятное усилие, он бросил свое тело вперед и мешком вывалился в распахнувшуюся дверь. Минуту он корчился на земле, мучимый жуткими судорогами. Потом вскочил и, ничего не объяснив перепуганным хозяевам, поплелся на дрожащих ногах прочь.

Впервые Даниил столкнулся с чем-то настолько необъяснимым и страшным. Весь день он был в состоянии полузабытья от полученного шока. Окончательно пришел в чувство он лишь вечером, на пороге своей квартиры. Не сразу Даниил понял, отчего так довольно улыбается жена и весело скачет малыш Мишка, бормоча что-то про торт. Ах, да – ведь они уверены, что сегодня его первый день на новой работе. В комнате он заметил накрытый по-праздничному стол.

И только теща смотрела с подозрением. Она будто видела зятя насквозь и понимала, что случилось нечто ужасное. Встав из-за стола, она подошла вплотную к Даниилу, и отшатнулась, словно в лицо ей плеснули холодной воды.

― Ты, что же натворил, паршивец?

― Не понимаю, о чем вы, мама.

― Все ты понимаешь! У тебя ребенок маленький, а ты такое в дом тащишь…

― Да, я не понимаю, ― продолжал оправдываться Даниил, но, коснувшись вдруг брючного кармана, с изумлением понял, что там лежит нечто, чего ранее там не было. Небольшое, круглое…

― Через зеркала нечисть может перемещаться, и ты его принес. Как ты мог? ― теща продолжала хлестать Даниила обвинениями, но он не мог понять, как оказалось в кармане это проклятое зеркальце. Снова вернулся страх, но теперь Даниил боялся не за себя, а за тех, без кого он не представлял своей жизни.

― Я… я сейчас все исправлю.

Четырнадцатый этаж – достаточная высота, чтобы роковая стекляшка разлетелась на мелкие осколки. Даниил открыл форточку, но едва протянул руку к карману, как та начала неметь от пальцев к запястью и далее. Рука полностью отнялась, как бывает, если уснуть в неудобной позе. Даниил пытался заставить пальцы шевелиться, но стало лишь хуже – руку сковала болезненная судорога, которая сразу же распространилась и на ногу.

Сквозь стиснутые от боли зубы Даниил шептал:

― Сейчас. Я сейчас.

Подволакивая ногу, он двинулся в сторону балкона, будто издалека слыша плач Мишки и резкий голос тещи, приказывающей Оксане увести ребенка в другую комнату и не выходить, пока не позовет лично она.

С огромным трудом преодолев препятствие в виде балконной двери, полупарализованный болью и страхом, Даниил приблизился к ограждению. Посмотрел вниз. Там, словно разноцветные мыльницы, стояли рядком припаркованные машины. Неужели по другому никак? Рука не слушалась. Он вообще перестал чувствовать правую половину тела. Надо спешить, пока он еще может двигаться. Раз он своей глупой самоуверенностью навлек беду на родных, то ему надо это исправить, пусть и ценой собственной жизни. Даниил не хотел умирать, но если жизнь его жены и ребенка превратится в кошмар из того сумрачного коридора, то лучше уж так.

― Стой!

Даниил с трудом обернулся. Теща держала перед собой пучок черных свечей, которые горели неровным пламенем и отчаянно чадили.

― Попробую помочь. Хотя силы мои уже давно не те, а бесы могучие. Вон тебя как корчит… Теперь понял, почему я не хочу больше этим заниматься?

Даниил кивнул.

― Я устроюсь на нормальную работу. Обещаю, ― едва прошептал он заплетающимся языком.

― Так тому и быть. Есть один мощный ритуал на такой случай… И хорошо, чтоб он был последним. От мира теней стоит держаться подальше.

Даниил кивнул. Словно в бреду слушал он неведомые заклятья, вдыхая густой свечной чад. Он перестал ощущать время, растворившись в собственной боли, приторном аромате воска и монотонном бормотании тещи. Очнулся Даниил, лишь ощутив жар в области кармана и вздрогнув от оглушительного хлопка вперемешку с хрустом. Уже окончательно стемнело. Даниил понял, что может двигаться. Морщась от боли, он вытащил из обгорелого кармана комок расплавленного пластика с торчащими осколками стекла и брезгливо швырнул его с балкона.

Взглянул на посеревшую от усталости тещу и повторил:

― Завтра же пойду искать работу.

Охота на книжного червя

Натужный покой комнаты был внезапно вспорот бойким дребезжанием разбитого стекла. Качнув штору, по полу покатился камень, размером не меньше куриного яйца. Следом хлынул пёстрый хаос из голосов уличного, точнее дворового, митинга.

Почти развлечение, особенно после того, как забрали компьютер, телевизор, плеер и книги с журналами. Даже архаичный отрывной календарь, купленный в прошлом году Ленкой и лишённый ею половины страниц, сорвали со стены. Он полгода напоминал Геннадию о дне их окончательного разрыва. Сентиментальная мелочь, памятка, хранящая аромат пальцев некогда любимой женщины. Унесли, оставив светлое пятно на обоях и чёрную дыру в сердце.

Геннадий встал, словно дорогого гостя встречая булыжник. Покачал в ладони, подбросил, поймал. Тяжёлый! Не удивительно, что хвалёный стеклопакет не устоял. Как же его до седьмого-то этажа докинули, да ещё так прицельно? Рогаткой, не иначе. Геннадий отодвинул край шторы, и посмотрел на толчею под окнами. Почитал плакаты и расстроился – не так давно враждебно настроенных крикунов было не больше, чем людей, готовых встать на защиту здравого смысла. Потом Геннадий стал всё чаще замечать, как полиция оттесняет людей с плакатами в его поддержку, рассаживая по фургонам. Теперь плакаты и хор рассерженных голосов были единодушны: «Убийца! Кукловод! Книжный червь!».

Геннадий горько усмехнулся, вспомнив, как на суде его творчество красочно сравнили с разведением голодных червей, пожирающих мозг. Обвинитель не скупился на высокопарные фразы и чёрные краски. Адвокат же попался какой-то вялый, испуганный. Он постоянно рекомендовал своему клиенту соглашаться, признавать, уважать закон, доверять ему. Геннадий просил суд заменить адвоката, потому что не знал, в чём надо соглашаться, если он уверен в своей невиновности. Ведь его, писателя, обвиняли в том, что своими рассказами, повестями и романами он намеренно программировал читателей на суицид, насилие, убийство и анархию.

Бред! Хохма! Но в зале суда никто не смеялся. Судья слушал стороны с каменным лицом, обвинитель грозно хмурил лоб, адвокат сочувственно поднимал брови домиком, а журналисты и зрители смотрели, как голодные псы на кусок мяса. Как можно поверить, будто кто-то решил свести счёты с жизнью, прочитав один из романов Геннадия? И уж совсем сложно представить, что довольный жизнью человек пойдёт на акцию протеста, пролистав фантастическую повесть в мягкой обложке. Так думал Геннадий ... Точнее, он об этом совсем не думал, пока ему не завернули руки за спину возле родного подъезда.

Геннадий неожиданно стал героем одной из своих ещё ненаписанных повестей в жанре абсурда. Изматывающие допросы, свидетели с глазами, выпотрошенными безумием и наркотой, площадной вертеп в зале суда – это могло случиться с кем-то, но не с ним. Он всегда старался следовать правилам и не нарушать закон. Адвокат упомянул об этом в суде, но на фоне псевдонаучных сенсаций, которыми фонтанировал обвинитель, эта информация осталась незамеченной.

Кто станет слушать о положительных характеристиках, когда говорят о том, что на страницах книг Геннадия Рябкова слова, однокоренные слову «убить» встречаются не менее пятидесяти раз, а если взять начальные буквы в первом и последнем абзаце каждой главы недавно изданного романа, получится приказ: «СДЕЛАЙ ЭТО». Геннадий и сам об этом не знал, но заплаканная мать самоубийцы со свидетельской трибуны сообщила, что видела в руках сына одну из книг Геннадия Рябкова. И специально доставленный из колонии уголовник, сверкая золотым зубом, поведал, что одно из убийств совершил после того, как ему за кружкой пива пересказали сюжет фантастической повести. Он запомнил обложку этой книжки, и фамилию автора – Рябков. Ай да, память у мужика - браво!

Геннадий называл процесс абсурдным и нелепым, но у обвинителя на всё находился ответ, подкреплённый очередным невероятным «фактом». Геннадий пытался напомнить о том, что его книги изданы не такими большими тиражами, чтобы все самоубийства, преступления и беспорядки можно было объяснить их воздействием на подсознание читателей. Но ему отвечали, что подсознательный код, заложенный в его книгах, распространяется, подобно вирусу – человек, прочитавший его роман или повесть, даже в обычном отвлечённом разговоре начинал транслировать разрушительный словесный код. Ну, а там уже вредоносная «начинка для подсознания» начинала скакать от человека к человеку, как огонь в лесу засушливым летом, толкая граждан, как выразился обвинитель, «на антисоциальные проявления, подрывающие основы государственного строя и общественного порядка».

Напрасно Геннадий надеялся на учёных экспертов. Один из них, тыча пальцем в потолок, твёрдо заявил, что речь, в том числе и письменная, издавна используется для прямого и косвенного воздействия на людскую волю. Другой же, стыдливо пряча глаза за стёклами очков, тихо бормотал, что природа человеческого подсознания изучена недостаточно, «чтобы категорически отрицать возможность скрытого побудительного воздействия через особым образом составленный текст, структуру слов, знаков и общий ритм повествования».

Тяжёлые воспоминания прервал натужный скрип паркета за железной дверью, которую недавно установили в комнате. Звонко хрустнул ключ в замке, и в комнату шагнул коренастый мужчина с тёмной шевелюрой, присыпанной скорбным пеплом ранней седины. Геннадий машинально сунул согретый в ладонях камень под диванную подушку. Охранник осмотрел комнату, отодвинул штору, и, хлёстко выругавшись, застуженно просипел:

― Вот, оно, значит, что грохотало. Это, значит, кто разбил?

― Кто-то с улицы, из толпы.

― Да, ну! Ладно, пусть так. В окно же не выскочишь? Сейчас, значит, доложу, чтоб стекольщика прислали. А к тебе, значит, посетитель.

― Какой посетитель? ― поинтересовался Геннадий, сам не понимая зачем – всё равно это будет кто-то из тех, кого видеть совсем не хочется. Охранник прорвать информационную блокаду явно не стремился, и лишь коротко буркнул:

― Сам увидишь.

Геннадий не ошибся – в дверях появился адвокат, бесполезный манекен для дорогого костюма, не способный защитить клиента даже от таких смехотворных обвинений. Юрист без приглашения сел на стул, и минуту молча смотрел на Геннадия. Не дождавшись приветственных слов, он пожал плечами, и с вызовом заявил:

― Мог бы и «спасибо» сказать за домашний арест. Если бы не я – сидел бы сейчас в изоляторе.

― Ну, спасибо, ― с трудом выдавил Геннадий. Адвокат покачал головой:

― Не очень убедительно прозвучало. А вот я пришёл, чтобы искренне тебя поблагодарить… за то, что от меня отказался в суде. Правда, для тебя это ничего не меняет. Я, ведь, когда с делом знакомился, был поражён, до какой степени маразма могут дойти наши государственные мужи. А ещё порадовался, что суд будет для меня на удивление лёгким, а тебя несложно будет оправдать. Но, на меня вышли такие люди, ― произнося эти слова, адвокат закатил глаза, указав взглядом на потолок:

― …такие люди, которым невозможно отказать. В твоём обвинительном приговоре заинтересованы на самых верхах. Я бы даже сказал – на тебя возложена важная государственная миссия.

― Ага, служу России.

― Кривляешься? А зря. Сам знаешь, какой хаос в городах творится: митинги, забастовки, вал самоубийств, разгул преступности. Люди озлобленны и подавлены нищетой, расцветом коррупции, идиотскими законами, и эту разрушительную энергию надо куда-то направить, иначе этот нарыв лопнет, утопив страну в крови и пожарах. А, как известно, чем наглее ложь, тем охотнее в неё верят. Вот и назвали тебя этаким злодеем, скрыто направлявшим людей на чёрные дела. Теперь во всём виноват ты, а прочие лишь следовали воле, продиктованной им через твои книги. Виноват ты, а не жадные чиновники, лживое правительство, растущие нищета и бесправие простых людей. А уж газеты, Интернет и телеканалы с радостью ухватили этот сенсационный бред и раздули до вселенских масштабов.

― Но почему я? ― привстал от возмущения Геннадий. Адвокат изобразил всепонимающий взгляд, и неуверенно ответил:

― Полагаю, что искали кого-то не очень известного, но, в то же время, с некоторым числом изданных книг. И, согласись, Геннадий, романы и повести у тебя несколько мрачноваты.

― Да, но это требования жанра. И потом – финал всегда счастливый.

― Только не в этот раз. Тебя признают виновным, не мытьём, так катаньем, как в прежние времена говаривали. Мой тебе совет – признай вину, не затягивай. Раньше сядешь, раньше выйдешь, а по-другому никак. Кстати, немногие просвещённые люди считают тебя едва ли не мучеником. Может, стоит донести этот крест до конца? Пострадать за грехи, так сказать.

― Нет уж – с этим я обожду, ― прохрипел Геннадий, едва сдерживая себя, чтобы не наброситься на циничного адвоката, с его «ценными» советами.

― Всё уже решено, ― разочарованно пожимая плечами, сказал юрист, и поднёс к уху дорогой смартфон:

― Алло, Сухроб Хафизович, я выхожу. Минут через пять можете запирать.

Геннадий удивлённо взглянул на адвоката, и тот охотно ответил на немой вопрос бывшего клиента:

― Это дворник. Я, чтоб через толпу не протискиваться, договорился, и он меня провёл через запасной выход соседнего подъезда, потом по чердаку сюда. Ну, удачи!

Охранник выпустил адвоката. Геннадия же будто толкнуло изнутри. Он только теперь понял, о чём говорил словоохотливый защитник. Геннадий встал и распахнул штору на окне. Толпа яростно загудела, но он успел рассмотреть оранжевую куртку дворника возле мусорных баков. Чтобы тому пробиться к подъезду, потребуется время. Геннадий бросился к двери и стал яростно колотить по ней. Скрипнул паркет, отсчитывая приближающиеся шаги. Геннадий достал камень, покачал его в ладони, примеряясь к форме и весу снаряда. Время собирать камни прошло. Шанс будет только один. Щёлкнул замок, и Геннадий отвёл руку с камнем за спину.

― Чего стучал? ― недовольно спросил охранник. Геннадий, на ходу придумывая причину, неуверенно ответил:

― Вот, придумал сюжет для новой книги. Хотите послушать?

― Не интересует.

― Кто бы сомневался, ― съязвил арестант, и резко швырнул камень. Бросок вышел на редкость удачным, и охранник с воплем закрыл ладонями ярко брызнувшее кровью лицо. Геннадий, не медля ни секунды, бросился прочь из комнаты.

В зале ожидания автобусной станции работал телевизор. Внезапно, навязчивая реклама средств гигиены была прервана экстренным выпуском новостей. Очаровательная девушка, нахмурив лобик, взволнованно вещала с экрана:

― Скандально известный писатель, Геннадий Рябков, бежавший недавно из-под домашнего ареста, вышел на связь с руководством нашего телеканала. Напомню, что Рябков обвиняется в подстрекательстве и доведении до самоубийств, а также в склонении к массовым беспорядкам с целью изменения существующего государственного строя. Все эти преступные деяния Рябков совершал, скрыто управляя подсознанием граждан через тексты своих книг. Скрывающийся от правосудия Рябков только теперь признал свою вину во всех вменяемых ему злодеяниях.

Особо он отметил, что все ранее изданные его произведения были не более, чем тренировкой. Он лишь опробовал технику массового вербально-графического кодирования подсознания. Теперь же, видя успех своих опытов, он готов опубликовать главный труд своей жизни – роман, в котором закодированы разрушительные установки, способные высвободить самые низменные инстинкты человека. Он обещает выложить этот роман в Интернет на максимальном числе сайтов, под разными названиями и псевдонимами. Ряд типографий и подпольных издательств, по его словам, готовы напечатать книгу немалым тиражом. Рябков гарантирует, что не более месяца после публикации понадобится на то, чтобы страна погрузилась в хаос анархии и насилия. Геннадий Рябков согласился тайно встретиться с нашим корреспондентом и рассказать о своих планах. Запись эксклюзивного интервью смотрите сегодня в двадцать один ноль-ноль, только на нашем канале.

Зал ожидания наполнился тревожным гулом. Только мужчина с лицом, скрытым козырьком кепки-бейсболки, не смог удержаться от улыбки. Геннадий Рябков знал, что такие же новости читают дикторы на других телеканалах и ведущие многих радиостанций. А ведь прав был пустобрёх-адвокат – всего-то и надо было, что согласиться с обвинениями. Шах и мат, господа судьи! Теперь придётся признать, что Геннадий никакой не «кукловод», а обычный писатель-фантаст без малейших претензий на чужое подсознание. Всегда есть шанс красиво вывернуться, сославшись на ошибки экспертов и наказав для вида пару «стрелочников». Или…

Об этом «или» Геннадий не желал даже думать. Меньше всего он хотел бы выживать в стране слепых, кровожадных зомби с вымышленными червями в голове.

Ёлка или сосна

Пушистых красавиц из Дании и Голландии, Юрик даже не рассматривал – уж очень они ценами кусались. Однако и наши родные ёлки не радовали – ни ценником, ни видом. Реденькие ветки, желтизна в иголках – дрянь, а не новогоднее чудо.

― Что? Такие деньги за это?

― Мужик, ну а ты бы ещё первого января пришёл. Чего тянул-то? Хорошие ёлки уже разобрали, ― торгаш в огромной енотовой шапке и неуклюжем ватном комбинезоне снисходительно усмехался сквозь густые усы.

Юрик помялся немного и сделал последнюю попытку:

― Может, скинешь немного?

― Ага, скину. Первого января приходи – отличные скидки будут, ― продавец был явно настроен шутить, пока не выбесит клиента окончательно. Только Юрик и без того был в бешенстве. Ему из всего этого языческого обряда хватило бы и веточки от ёлки или сосны, но жена упёрлась – ей непременно нужна была елка или сосна целиком, да такая, чтоб под самый потолок и пышная, как на праздничных открытках. Не понимает она, что в жизни не бывает, как на картинках. Хотя, даже если бы она приняла вот это, с жёлтыми иглами, уже сам Юрик ни копейки усатому не даст – принцип. Но и без ёлки или сосны ночевать домой не явится – тоже принцип. В общем, дурацкая ситуация – совсем как в старом пластилиновом мультике, где мужик с дефектом речи бродил в лесу по прошлогоднему снегу.

Вот и Юрик не нашёл другого выхода, как отправиться в лес – благо жили на окраине. Молча забежал в квартиру, сунул за пазуху туристический топорик и, пряча глаза от жены, выскочил за дверь. Только лес был не так близко, как виделось с балкона. А ёлок в нём было и того меньше, а те, что были, выглядели намного хуже, чем на развалах усатого остряка. В азарте поисков новогоднего трофея, Юрик не сразу заметил, как стемнело. Фонарик бил узким лучом, превращая окружающий бархат лесного сумрака в совершенно непроницаемую тьму. Юрик не сразу решился признаться себе, что окончательно заблудился. А ещё он устал и замёрз. Несколько раз он споткнулся и рухнул лицом в сугроб. Снежок, при свете казавшийся пуховым покрывалом, теперь царапал кожу не хуже груды битых стёкол.

Телефон ожидаемо разрядился. Юрик бродил в стылой мгле, стуча зубами от страха и холода. Наконец, он не выдержал и немую мольбу обратил в отчаянный призыв, завопив срывающимся голосом:

― Ауу-у! Люди-и-и-ы-ы! Есть здесь кто-нибудь?

Юрик кричал, с каждой минутой теряя надежду. Он чувствовал, что ещё час – и он замёрзнет настолько, что не сможет двигаться, а там – всё, закончит свои дни под старой ёлкой… или сосной. Однако, ему повезло – вдали показались огни в сопровождении негромких голосов. Огни приближались. Вскоре всхлипывающего Юрика подхватили под руки и повели куда-то. Рассыпаясь в безответных благодарностях, Юрий покорно брёл через сугробы, потеряв счёт времени. Пришёл в себя он только в слабо освещённой комнате, ощутив всем телом живительное тепло. Ему казалось, что он придремал слегка на лавке возле натопленной печи. А теперь открыл глаза и увидел, что его пристально рассматривают пятеро мужчин, сидящих за столом у противоположной стены. Их одежды казались Юрику странными, но он никогда не судил всяких хипстеров за их вкусы – сам ведь ни разу не Дольче Габана.

― Здравствуйте. Спасибо вам. Без вас бы я точно замёрз.

― С наступающим, Повелитель!

― Что? ― Юрик решил, что ему послышалось, но ему повторили уже хором:

― С наступающим повелитель. Мы рады, что нашли тебя.

Вперёд вышел мужик в свитере с оленями, по виду - старший среди равных:

― Понимаешь, когда приходит пора, священный лес даёт нам Повелителя – того, кто будет безраздельно править нашей страной, беспокоясь о справедливости и благе для каждого из своих подданных. Прошлый повелитель давно оставил свой пост, а священный лес до сих пор был пуст. Народ устал от безвластия. Так что, ты, Повелитель, очень вовремя пришёл. Это воистину новогоднее чудо!

Прочие бородачи в свитерах одобрительно загудели, а старший обратился к Юрику напрямую:

― Может, будут какие-нибудь пожелания? Не тушуйтесь, Повелитель – всё, что в наших силах, исполним.

Юрик попытался задуматься над предложением, но язык, будто сам по себе, брякнул:

― Мне бы ёлку попушистей или сосну.

В ответ среди бородачей прошёл гул разочарования. «Олений» свитер развёл руками:

― Вот тут у нас закавыка – хорошие ёлки и сосны у нас перевелись. Только за границей, у заносчивых безбородых усачей, но они нам не продают.

Юрик внезапно почувствовал, как изнутри поднимается волна возмущения. И тут нет ёлок! Юрик понимал, что его «накрывает», но остановиться уже не мог:

― Что значит «не продают»? Тогда собирайте всех мужчин, раздавайте оружие – это война. Мы им покажем! Захватим города и сёла, мужчин заставим ёлки сажать и валять валенки, а женщин – на хозяйство. А ещё, отберёте из пленниц тех, что покрасивей и приведёте мне, ― Юрик окончательно разошёлся. Он кричал, размахивал руками и брызгал слюной. Он даже не заметил, как бородачи разочарованно переглянулись, встали из-за стола и стали медленно окружать его ложе. Откуда ни возьмись, появилась подушка, которая плотно прижалась к лицу. Юрик стал задыхаться. Он пытался вырваться, но его плотно держали за руки и за ноги. Откуда-то издалека, сквозь пелену удушья, доносились голоса:

― А я давно говорил – надо завязывать с этой Ксенократией. Находим в лесу всяких попаданцев, передаём им власть, а потом расхлёбываем. Попаданцы – лохи!

― Что толку от твоего ворчания. Во-первых, это – древняя традиция, а во-вторых – кто страной править будет? Может, ты или ты? Вот то-то и оно. Как там прошлый правитель говорил? Все мы – долбанные хипстеры. А мы такие и есть. Ладно, оттащим этого поскорее в Священный лес, может «поменяют» на кого получше.

Юрик очнулся, ощутив холод и болезненный укол в районе правой ягодицы. Он дёрнулся, но услышал такое успокаивающее:

― Ну, ну, милый, не рыпайся. Это витамины.

Юрик обернулся и понял, что лежит на койке в больничной палате. Он не помнил, как здесь оказался, но с облегчением осознал, что всё его руководство неведомой страной оказалось всего лишь сном. Осознал с облегчением и… с долей разочарования. Пожилая медсестра убрала пустой шприц:

― И что вас всех под Новый год в лес тянет? Вроде, и не пьяный. Ну, ты спи, спи – супруге твоей уже сообщили. После четырёх явится навестить.

Юрик послушал совета и, отвернувшись к стенке, попытался задремать. Однако, в голове звучали всё время какие-то навязчивые голоса. Запомнилась, как водится, последняя фраза:

― Простите нас, Повелитель. Мы пошли против воли судьбы, которая назначила вас. Но мы всё исправили. Война вот-вот окончится, мы побеждаем. Ваш трон пока свободен. Ждём с нетерпением, а пока примите в дар самую лучшую ёлку и сосну, а ещё – десять самых красивых пленниц, которые исполнят всё, что изволите пожелать.

Голос звучал так отчётливо, что Юрик вздрогнул и обернулся:

― Что?

Однако, в палате не было никого, если не считать мужика в пижаме, что сидел на соседней койке. Его одутловатое лицо явно намекало на пагубное пристрастие к горячительным напиткам. Тот почесал затылок и пробубнил:

― Я говорю – есть чего пожевать?

― Нет.

― А курево?

― Тоже нет.

Юрик никак не мог забыть того, что услышал во сне. Бред какой-то – зачем ему теперь ёлка или сосна? Сосед по палате, продолжая ворчать что-то под нос, забрался под одеяло, но, будто вспомнив что-то, махнул рукой в сторону окна:

― Слушай, по поводу того, что мужик тут говорил, приятель твой. Ты бы решил чего с девчонками, ну, с пленницами, ха. А то зима всё-таки – замёрзнут, под окнами-то стоямши.

Собачья голова в железной банке

В коридоре оглушительно грохотали шаги. Колотили в двери кабинетов пудовыми кулаками незваных ночных визитёров, скакали от стены к стене гулким эхом, вынуждая сердце ускорить своё биение в тревожном ожидании. Такие шаги не могли предвещать ничего хорошего. Хотя… Михаил уже привык не ждать приятных вестей. Он опустил оловянный подстаканник, украшенный барельефом Дома Советов, на фанерную столешницу.

Гранёный стакан с недопитым чаем уютно звякнул ложечкой, качнувшись в объятьях оловянных «высоток». Этот слабый звук, будто нежный росток, прорвался сквозь укатанный гравий коридорного топота, и вывел Михаила из секундного оцепенения. Он тяжело вздохнул, и, надевая фуражку, тихо сказал напарнику:

― Арсен, судя по всему, это по нашу душу.

Чернявый крепыш нервно раздавил недокуренную папиросу о каблук сапога, и щелчком пальца ловко швырнул окурок в мусорную корзину.

― Е-е, первый раз сегодня задницу к скамейке прижал, а тут…, ― Арсен не успел завершить свою мысль, так как шаги стихли, а в распахнутую дверь протиснулся грузный человек в строгом френче и хромовых сапогах. Из-под надвинутой на самые брови фуражки грозно сверкали белёсые глазки.

Офицеры привычно вытянулись по стойке «смирно».

― Всё курите да чаи гоняете, тунеядцы! Трибунал по вам плачет! Вы же, сволочи, подлинным вредительством занимаетесь, а я отдуваться должен? ― вошедший достал чистый носовой платочек, и промокнул уголки тонкогубого рта, стиснутого пухлыми, но на удивление бледными щеками. Михаил вопросительно взглянул на Арсена – тот в ответ недоумённо пожал плечами. Тогда Михаил, не дожидаясь, когда толстяк во френче переведёт дух, спросил:

― Павел Христофорович, да что, наконец, случилось-то? Мы же всё сделали как надо – строго по инструкции.

Толстяк сжал в кулаке носовой платок, и потряс им над головой, будто желая показать, что он сделает с упомянутыми инструкциями.

― Об инструкциях вспомнил! Не тебе о них говорить, полковник – за регулярное отступление от предписаний тебя давно стоило на передовую отправить, в окопах по колено в крови вязнуть.

Полковник, Михаил Анатольевич Лебедев, нахмурился, и, окаменев лицом, процедил сквозь зубы:

― Вам, Павел Христофорович, как никому другому известно, что я регулярно отправляю рапорты с просьбой отправить меня на фронт.

Павел Христофорович набрал полную грудь воздуха, видимо, готовясь, как следует накричать на строптивого подчинённого. Однако, покачав головой, шумно выдохнул, и, расстегнув верхнюю пуговицу, уже спокойно сказал:

― Да, знаю, знаю я всё о твоих рапортах. Извини, Михаил Анатолич, погорячился слегка. На меня, понимаешь, сверху тоже наседают, ― начальник службы охраны оттянул левой рукой воротник, а ладонью правой звонко шлёпнул себя по шее, ― того и гляди, голова с плеч скатится, как у всех моих предшественников, земля им пухом. Короче, к делу: вам надо отыскать ещё пятерых двойников для Хозяина.

― Вай ме, пятерых! ― изумлённо прохрипел Арсен. Михаил стянул с головы фуражку и принялся нервно расчёсывать растопыренными пальцами редеющие волосы. Немного успокоившись, он вернул головной убор на законное место, и, не в силах до конца подавить нотки возмущения в голосе, заявил:

― Это решительно невозможно сделать, Павел Христофорович, и особенно в срок, оставшийся до переговоров. Мы и этих-то двойников с трудом отыскали. Половину из них ещё придётся жёстко гримировать, чтобы убийцы поверили, что перед ними Хозяин, а не фальшивка. Война уже четырнадцать лет идёт – где же людей-то взять? Все, кто более-менее на ногах устоять может, и пальцы в кулак сжать – на фронте. Остальные – на заводах, в колхозах, в милиции, или, как мы – в НКВД. О врагах народа и говорить нечего, хотя мы уже и среди них двойников искали.

А диверсанта теперь не обманешь. Это не начало войны, когда усы приклеил – и вот тебе двойник готов. Теперь убийц заставляют перед заброской каждую морщинку на лице Хозяина сосчитать и запомнить, каждую родинку и волосок в усах. А оптика нынче изумительная. Нет, надо было Хозяину после разгрома фашистов и самураев остановиться, передохнуть, сил накопить, а потом уже о мировом господстве пролетариата думать.

Арсен громко закашлял в кулак, а Павел Христофорович побледнел пуще прежнего. Застегнув верхнюю пуговку на френче, он вполголоса произнёс:

― Так, Лебедев, я этого не слышал. Да, англичане наши враги, а с ними и австралийцы, канадцы, и куча других «союзничков». Штатники торгуют и с ними и с нами, не вступая в войну. Пока. Деньги копят, капиталисты проклятые. И от предстоящих переговоров зависит, на чью сторону они встанут. У Хозяина есть, чем их заинтересовать. А война может закончиться только нашей победой, и никак иначе. Сейчас мы, конечно, немного застряли в Пакистане и Бельгии, но это ненадолго. Враги чувствуют наше растущее превосходство и усилили заброску диверсионных групп и наёмных убийц, чтобы обезглавить нашу непобедимую армию.

Главнокомандующего надо сберечь любой ценой. Пусть хоть сотня двойников погибнет, хоть тысяча. По-прежнему перетасуем правительственный транспорт с кучей фальшивых вагонов, дирижаблей, самолётов, нафаршированных копиями Вождя – ни один убийца среди этой колоды козырного туза не отыщет. Так что, найди ещё пятерых – так надо. И это приказ! ― на последних словах голос Павла Христофоровича вновь рокотал, подобно майскому грому. Но после короткой паузы, немного поразмыслив, он тихо добавил:

― Точнее, не совсем так. Я прошу тебя, Лебедев – сыщи двойников, и действительно похожих на товарища Сталина. Выручи, дорогой.

― Есть! ― Михаил коснулся козырька фуражки кончиками пальцев, ― найдём, Павел Христофорович.

Арсен также отдал честь вслед уходящему командиру. Дождавшись, когда захлопнется дверь, Михаил рухнул на скамью, и принялся бессмысленно дребезжать ложечкой, помешивая холодный чай. Арсен сел рядом. В его глазах Михаил заметил странные искры, а, под тоненькими усиками, губы растянула довольная ухмылка.

― Чего ты лыбишься, Арсен? Нам впору лоб зелёнкой мазать.

― Спокойно, командир, есть идейка одна. Мои ребята не так давно, примерно полгода тому назад, одного доходягу прессовали на допросе. Так он, задохлик этот, в одной шарашке мозгами скрипит, вернее, скрипел. Так говорил, что у них есть глубоко засекреченная группа, которая работает над созданием механических копий товарища Сталина. Ну, специально, чтобы подменять его на больших мероприятиях в целях безопасности. На мавзолее, там, рукой помахать, или ещё чего. Мы тогда посмеялись с ребятами, а теперь я вспомнил и думаю – это же то, что нам нужно. Если эти очкарики добились каких-то успехов, то нам о двойниках больше беспокоиться не придётся.

Михаил оставил ложечку в покое и с интересом посмотрел на Арсена.

― И ты молчал? Отличная идея. Правда, у твоих костоломов мраморная статуя таблицу умножения может рассказать. Так что, может, и взбрехнул чего этот, как ты говоришь, доходяга. Но проверить стоит. Что за шарашка, помнишь?

Арсен, продолжая улыбаться во весь свой желтозубый рот, энергично закивал. Михаил встал, и, направляясь к двери, на ходу крикнул:

― Поднимай людей, навестим «прослойку».

Перед тем, как броситься исполнять приказ, Арсен сплясал короткий, незамысловатый танец, громко притопывая сапогами, и напевая с блатными интонациями:

― Ах, учёные-мочёные, окорока копчёные. Лучше вам, едрёна мать, что нам требуется, дать. Ассэ-э!

****

По разбитым улицам протарахтели три газогенераторки с крытыми кузовами. Пока возле ворот большого здания офицер охраны проверял у сопровождающих документы, водитель головной машины, прихрамывая и чертыхаясь, вышел, чтобы подбросить берёзовых чурок в топливный генератор. Ничего не поделаешь – вся солярка идёт на «прокорм» дизелям танков, кораблей, самоходок и тепловозов. Усталый, голодный шофёр взглянул на свинцовое небо, утыканное чёрными запятыми аэростатов заграждения, как слоёный пирог изюмом. Неожиданно пришла мысль, что лучше бы его бросили подыхать с раздробленной ногой в грязи под Ахеном.

― Проезжай! ― гаркнул постовой, и водитель заковылял, скрипя протезом, на своё место. В крытом фургоне послышался едва различимый стрёкот.

****

― Товарищ Сталин, двойники прибыли. Вы желали посмотреть на них, ― дежурный офицер отчеканил, вытянувшись струной возле двери, и стараясь не смотреть на главнокомандующего. Взгляд был направлен в сторону стены, где располагался тяжёлый письменный стол Вождя, не касаясь самого Хозяина даже краем. Взглянуть напрямую на Отца народов – это то же, что посмотреть на солнце. Нет, не так – ведь можно лишиться не только зрения, но и жизни, если взгляд будет неверно истолкован.

― Пригласите, я хачу с ними пазнакомиться, ― вкрадчивый, уверенный голос тихо прозвучал в стенах кабинета. Офицер вышел, и в дверях один за другим показались десять совершенных копий главнокомандующего. Их сопровождал негромкий, ритмичный стрёкот, и шлейф сизого дыма, струящегося из десяти одинаковых курительных трубок. Двойники выстроились в одну шеренгу. Сопровождавший их человек в модном «широкоплечем» костюме, плохо скрывающем военную выправку, прошёл вдоль шеренги, пожимая руку каждому из вошедших «Иосифов Виссарионовичей». После этой нехитрой процедуры двойники перестали курить, и застыли без движения. Стихло и навязчивое стрекотание.

― Вай ме! Глазам не верю. Как на меня похожи и друг на друга. Они что – близнецы?

― Никак нет, товарищ Верховный Главнокомандующий. Новая разработка наших учёных из «закрытого» института – электромеханическая копия товарища Сталина, простите, ваша копия, Иосиф Виссарионович. Вообще, они работают над созданием механических солдат, но пока образцы недостаточно быстры и защищены. Для боя ещё негодны. Ой, простите, товарищ Сталин.

Поворот большого пальца до щелчка включает дизельный генератор, питающий электротоком сервоприводы, датчики и блок управления. На кольцевой перфоленте записана несложная программа из простых действий. А чтобы создать впечатление самостоятельности, таймер включает последовательно режимы ходьбы, чтения газеты, чаепития, письма. Ещё они способны ориентироваться в замкнутом пространстве, так что на стены натыкаться не будут и мимо стула не сядут. В общем, как живой – прямо настоящий товарищ Сталин. Ой, виноват, ― оборвал сам себя крепыш в штатском.

― Ничего-ничего, ты прав – савсем, как в зеркало гляжу. Значит, гаваришь, палец до щелчка?

― Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий.

― Харашо! Ты иди, а я сам пасматрю своих двойников.

Переодетый сотрудник НКВД послушно покинул кабинет.

Палец сухо щёлкнул. В груди двойника зашумел мотор, а из поднесённой ко рту трубки вырвался серый дымок выхлопа. Щёлкнули реле, на грани слышимости засвистели сервомоторы, и зеркальное отражение хозяина кабинета и великой страны, шагнуло в сторону оригинала. Иосиф Виссарионович невольно отступил на шаг назад. Не от страха, нет, а от неожиданности и стойкого ощущения, что он оказался в своём давнем кошмаре, где вынужден бороться с самим собой, душить, ломая пальцами собственное дыхательное горло.

Но механический двойник, приблизившись вплотную, остановился, повернулся, с заметным усилием сохранив равновесие, и прошёл мимо Иосифа Виссарионовича. Копия Сталина обогнула массивное бюро, и по-хозяйски разместилась в его рабочем кресле. Иосиф Виссарионович усмехнулся в усы, перед тем, как обратиться к нахальному механизму:

― Маладец, Сосо. Сразу нашёл своё место. Настоящий Сталин…Электросталин.

Про себя он с трепетом подумал, что, наконец-то, у наших «Кулибиных-Менделеевых» вышло что-то стоящее. Хотя… до Якова Моисеевича Розенштока им ещё далеко. Иосиф Виссарионович подошёл к шкафчику, наполнил стакан прозрачной жидкостью, и залпом выпил. Из бутылочки тёмного стекла он наполнил стакан поменьше, и в несколько глотков осушил и его. Чистый спирт и рапсовое масло поступили в систему питания дизельгенератора, который работал практически бесшумно, давая заряд тока аккумуляторным батареям, элетромоторам и гидравлическим насосам.

Иосиф Виссарионович присоединил курительную трубку к патрубку выпускной системы, и, смешанный с терпким ароматом «Герцеговины флор», выхлоп сизыми струйками потянулся к потолку, курчавясь причудливыми завитками. Усилием воли перекрыв топливную горловину, верховный главнокомандующий влил в себя большую кружку питательной смеси для мозга. И ещё раз с усмешкой посмотрел на свою неказистую копию, которая, развернув газету, сделала вид, что читает, не обращая внимания на то, что держит шуршащий лист с убористым печатным текстом вверх ногами.

Да, Яков Моисеевич – настоящий гений. Недаром, что сын и внук лучших часовых дел мастеров Минска. Потому, наверное, в шестерёнках, моторчиках и пружинках он понимал лучше, чем кто-бы то ни было. А ещё прекрасно научился разбираться в дизельных и электромоторах, механике, физике, медицине и биологии. А ещё он был большим умницей и поклонником исследований Сергея Сергеевича Брюхоненко. Того самого Брюхоненко, что отрубленную собачью голову оживил с помощью механизма-автожектора.

Этих «а ещё» Иосиф Виссарионович мог перечислить очень много, ведь благодаря Розенштоку он жив. Вернее, жив его мозг, питаемый усовершенствованными брюхоненковскими автожектором и оксигенатором в механическом корпусе. Яша Розеншток хотел собачью голову, оснащённую, как в опыте Брюхоненко, поместить на механическое тело с подвижными лапами. А Иосиф Виссарионович посоветовал ему то же самое совершить с человеческим мозгом.

И вот, его родное, данное природой, но больное и одряхлевшее тело уже восемь лет, тайно захороненное лежит рядом с могилой матери в пантеоне Мтацминда в Тбилиси. И теперь он полностью соответсвует старой партийной кличке, ставшей его настоящей фамилией. В стальном корпусе, он теперь настоящий «Сталин». А, если учесть, что его новым телом движет сила электрического тока, а электроимпульсы мозга через систему электродов и проводов всем управляют, то он – Электросталин. И вместо собачьей головы, в металлической банке искусственного черепа плавает в физрастворе его «серое вещество».

Он рад, что когда-то давно, среди молодых учёных рассмотрел талантливого паренька, Яшу Розенштока. Рад, что обеспечил его самой современной лабораторией и лучшими материалами: титаном, каучуком, драгметаллами, сталью. И на средства не скупился. Теперь он стал практически бессмертным.

Правда, его новое существо, его механическое тело – это великая тайна, которую приходится скрывать от всех. Именно поэтому, Иосиф Виссарионович с каждым днём становился всё более подозрительным и жестоким. Именно по этой причине Яков Моисеевич Розеншток пять лет назад был осужден и расстрелян по обвинению в троцкизме и связях с парагвайской разведкой. Похожая участь настигла и его помощников.

Сталин вздрогнул. Вернее, резко и коротко сработали приводы в его суставах, повинуясь импульсу мозга, встревоженного внезапным шумом. Генералиссимус обернулся… Ну, конечно – его двойник, подчиняясь программе, выбитой узором из дырочек на перфоленте, поднялся из-за стола, неуклюже зацепив подставку с химическими карандашами. Не обратив ни малейшего внимания на оплошность, двойник принялся «задумчиво» вышагивать вдоль стены.

Иосиф смотрел на собственную копию почти с умилением. Нет, дзамико Сосо, ни ты, ни твои механические близнецы вождю мирового пролетариата ни к чему. Если так пойдёт дальше, то твои создатели достигнут уровня, который уже десять лет назад был доступен гению Яше Розенштоку. И получится, что незаменимых, и в самом деле, нет – смогут однажды заменить и его, Сталина, снабдив мозгом тайного врага искусственную оболочку на дизель-электрическом приводе. Такую же, что бродит сейчас вдоль стены, с преувеличенным старанием машины изображая работу мысли.

Нет, сейчас верховному главнокомандующему ни к чему лишние тревоги и сомнения. Англия обескровлена долгой войной, а британский союз вот-вот рассыплется, как карточный домик. Соединённые штаты уже устали наблюдать со стороны, как делят мир без их участия. Советский союз готов предложить штатам уступку части уже захваченных территорий в дополнение к тем, что Американцы захватят сами, вступив в войну союзниками Великой России. К тому же, президент и правительство Соединённых штатов наверняка быстрее примут судьбоносное решение, когда узнают, что теперь не только у них имеется атомная бомба. А после долгожданной победы можно будет взять передышку, чтобы восстановить народное хозяйство страны и новых колоний перед очередным броском к достижению великой цели – мировой диктатуре пролетариата. А значит, и к его мировой диктатуре.

Предстоят важные переговоры, и не время сейчас думать о возможном ударе в спину. Нет, механические копии ему не нужны, а вот их создатели, пожалуй, пригодятся. Яша Розеншток хорошо обучил Иосифа Виссарионовича пользоваться новым телом. Сталин даже мог сам делать мелкий ремонт, и производить замену расходных материалов, благо в наследство от Яши осталась лаборатория с множеством материалов и запасных деталей. Однако, время идёт, и скоро может потребоваться капитальный ремонт. А кому, как не ребятам, сумевшим создать нечто близкое по уровню творению Розенштока, этим заниматься?

Однако, надо сохранить тайну. Никто не должен знать, что от Вождя остался лишь мозг, втиснутый в, пусть совершенную, но машину. Эти учёные должны исчезнуть для мира, для родных и близких, для всех, кроме него – Электросталина. Их надо поставить на тонкую, как лезвие бритвы, грань между жизнью и смертью, и оставить надолго в таком положении. Они должны будут до конца своего существования понимать, что нити их судеб в буквальном смысле стиснуты в его стальных пальцах, обтянутых каучуковой кожей. И он знает, как это сделать.

Иосиф Виссарионович подошёл к столу, и достал из верхнего ящика наган, верно служивший ему со времён, когда он промышлял «эксами» в пользу партии. Шаг, другой… Смешно. Этот болванчик продолжает «думать» меряя шагами пространство кабинета.

― Прости, Сосо. Ты мне нравишься, но Сталин должен быть только один, ― Иосиф выстрелил в грудь двойника, потом ещё и ещё. Он разрядил весь барабан в металлическую куклу. Мутными фонтанчиками брызгало масло, а из пробитой груди доносилось громкое тарахтение – похоже, одна из пуль пробила выпускной коллектор дизельного генератора.

В кабинет, высадив дверь, ввалились встревоженные охранники. Сталин, указывая дымящимся стволом нагана в сторону испорченного выстрелами двойника, закричал:

― Он пытался меня убить. Это заговор учёных-террористов. Машина была запрограммирована на убийство.

В кабинет втащили бледного и упирающегося парня в костюме – того, что сопровождал двойников, и демонстрировал их Вождю. Под строгим взглядом Сталина он побелел ещё больше, и принялся, задыхаясь, лопотать:

― Я не знал, клянусь. Я не виноват. Я же коммунист, я в НКВД с тридцать девятого года, я не способен. Я за вас жизнь отдать готов, товарищ Сталин.

― «Я, я, я». Хватит. Найди этих заговорщиков, и приведи ко мне, но приведи живыми и здоровыми. Хотя… можешь попугать немного, но немного – так, чтоб не сдохли по дороге, и-н-те-лли-генты, ― голос вождя быстро обрёл прежнюю твёрдость.

― Слушаюсь, товарищ Сталин, ― НКВДшник бросился вон из кабинета. А Вождь мирового пролетариата, краем глаза посматривая на возню охраны с телами механических двойников, принялся с хитрой усмешкой, скрытой в густых усах, выкладывать на столешнице виселицу из рассыпанных карандашей.

Нетривиальные вибрации

Под широкий тент летнего кафе юркнул, спасаясь от зноя, бессильный, обезвоженный ветерок, который так и не смог передать потным щекам посетителей обещанный привет от свежих речных струй. Июльский вечер нехотя стаскивал с мятой постели городских улиц разомлевший в дрёме воскресный день. Стас взял стакан чая со льдом, и приложился лбом к его запотевшему, влажному боку.

― Эх, сейчас бы дождичек не помешал. А ещё лучше ливень.

― Ага, только не гроза – у меня после вчерашнего и так в голове гремит, ― вяло отозвался Димон, подытожив фразу оглушительным глотком холодного пива. Вовка решил поддержать заданную друзьями тему погоды, и, покрутив головой, уверенно отметил:

― А на небе – ни облачка. Так что, не дождётесь! Но всё гораздо хуже, чем вы думаете. Угадайте, кто сейчас идёт к нам с той стороны улицы, ― Вовкина рука угрожающе поднялась в направлении правого борта их тенистого общепитовского ковчега. Стас приподнялся, чтобы увидеть то, что поймала в прицел «указующая десница» друга. Увидел! Он сразу узнал эту тщедушную, нескладную фигуру и прыгающую походку.

― А, чтоб его… Только не сюда, ― Стас хлопнул себя по бёдрам и тяжело опустился на стул. Димон поперхнулся пивом, и вопросительно приподнял брови.

― Вибратор! ― буркнул в ответ Стас. Димон надавил пальцами на виски, и обречённо простонал:

― Ух, чёрт!

Такой неблагозвучной и двусмысленной кличкой Яшку Крутова наградили вовсе не за умение доставлять плотскую радость женщинам и девицам. Худой, бледнокожий, болезненно сутулый Яков никогда не слыл дамским угодником. Он даже на пляже не снимал одежды, опасаясь солнечных ожогов - словно вампир. Да он и был вампиром – энергетическим мозгососом. Помешанный на магии, оккультизме, экстрасенсорике и прочей хиромантии, Яшка плотно «садился на уши» любому, мало-мальски знакомому, человеку. Он готов был часами бубнить про всякие заклинания, наговоры, эманации, вибрации, вибрации, вибрации… За это умение «завибрировать» мозг собеседника он и получил своё прозвище.

Друзья втайне жалели блаженного неудачника, но долго вытерпеть его нудную болтовню не мог никто. От этих его бесконечных «вибраций» начинала болеть голова и пересыхало в глотке. А ещё, обладая невероятно зловонным дыханием, Яшка, будто назло, старался во время своих «лекций» придвинуться поближе, чем многократно усиливал мучения собеседника. Радовало лишь то, что Яшка редко выходил на улицу, да и то лишь затем, чтобы купить очередную оккультную книжонку или магическую побрякушку.

― Привет, мужики! Как настроение?

Стас молча развёл руками, и кивнул на свободный стул. Яшка сел, и стал с широкой улыбкой осматриваться, обмахивая бледное лицо узкой ладошкой.

― Жарко сегодня, ― отметил Яшка, и вновь замолчал. Друзья изумлённо переглянулись. Стас подождал ещё немного, всматриваясь в довольное Яшкино лицо, обрамлённое реденькими прядками слипшихся от пота волос. Потом, сделав глоток ледяного чая, обречённо махнул рукой:

― Ладно, Яш, начинай эти свои… вибрации, прострации.

Однако, Яков в ответ лишь искренне рассмеялся.

― А что об этом говорить – я уже нашёл настоящую, работающую формулу заклинания, способного изменить жизнь к лучшему. Реальный наговор на счастье и удачу. И он действует. Так, что у меня теперь другие заботы. Точнее – никаких забот.

Глазастый Вовка снова что-то заметил и принялся восхищённо цокать языком. Стас повернулся, и у него перехватило дыхание – к их столику подошла невероятной красоты девушка. Длинные ноги, которые вовсе не росли от ушей, как у нынешних костлявых страхолюдин-моделей, а являли собой гармоничное продолжение умопомрачительных бёдер. Поднимаясь взглядом выше, Стас отметил узкую талию, природную, без капли силикона, грудь четвёртого размера, густые тёмные волосы, прекрасное лицо – он никогда не видел подобной красоты ни на улицах, ни в клубах, да нигде. До этой секунды он был уверен, что подобные богини существуют лишь на страницах журналов, созданные из отборного девичьего сырья руками ушлых фотохудожников и компьютерных дизайнеров.

И огромные миндалевидные глаза этой невероятной красотки с бесконечной нежностью смотрели на… Яшку Крутова. Сладкой музыкой зазвучал бархатный голосок:

― Яша, любимый, я вышла из магазина, а тебя нет. Ты бы предупредил, что пойдёшь в кафе к друзьям.

― Да, я на минутку, милая. Знакомься – Стас, Вова, Дима. А это – моя невеста, Альбина.

Альбина безучастно осмотрела друзей, кивнула всем сразу, и снова приклеилась влюблённым взглядом к Яшкиному затылку. Когда тот повернулся к своей невесте лицом, Альбина буквально засияла, как китайский бумажный фонарик.

― Милая, подожди меня в машине. Я подойду через минуту, ― Яшка отдал ключи девушке, и с плохо скрываемым удовольствием стал наблюдать, с какой завистью трое друзей проводили жадными взглядами его прекрасную подружку. Стас первым взял на себя смелость прекратить неловкое молчание и озвучить то, что, наверняка, занимало мысли всех, сидящих за столиком:

― Хм, а ведь так можно подумать, что твои заклинания и эти… вибрации, и в самом деле работают. Роскошная невеста, машина…

― А ещё дом с участком, электроника новейшая, денег вдоволь – всё это работает стопроцентно. Слово – большая сила! ― продолжил Яшка мысль Стаса.

― Так ты и раньше этими мудрёными словами сыпал, как помойный пёс блохами, а всё без толку. Что вдруг изменилось? Мы тебя год не видели – и на тебе, кум королю.

Яшка хитро прищурился и, выдержав паузу, с плохо скрытым самолюбованием ответил:

― Точно, сыпал словечками, но не без толку – ведь как иначе я пришёл бы к единственно верному решению? Никак. А теперь я сумел развить свою догадку в настоящую систему привлечения успеха через особые звуко-смысловые вибрации. Я долго думал, почему так слабо действуют заклинания и наговоры, и понял, что дело не только и не столько в словах, а скорее в способе их произнесения.

Ведь, и до появления речи, когда человек был гораздо ближе к природе, колдуны и шаманы уже умели управлять силами природы. Они призывали дождь и разгоняли тучи, направляли стада бизонов и мамонтов туда, где на них проще охотится соплеменникам. Не имея возможности говорить членораздельно, они, тем не менее, успешно заклинали незримые силы. Как? Всего лишь звуковыми вибрациями, особым образом меняя тембр голоса и интонацию. Путём проб и ошибок первобытные маги создали комплекс сильнейших звуковых кодов, способных решить многие проблемы рода и племени. Они же передавали эти знания из поколения в поколение, обучая молодых колдунов сакральным навыкам.

Спустя сотни, даже тысячи лет более развитые потомки тех пещерных магов, добавили к звуковым кодам слова, усилив вибрации смыслом и силой информации. Так появились заклинания, молитвы и заговоры. Однако, позже, когда заклинания стали передаваться через книги, а не от учителя к ученику – остались лишь слова, без основы из интонаций и игры голосом. Магические коды потеряли большую часть своей силы.

Я долго и много экспериметировал, копался в древних летописях, сказаниях, но всё-таки нашёл правильное сочетание слов и звуков, способное решить множество проблем. Овладел, можно сказать, высшей магией. И когда я говорю «магия», то имею в виду не сказочные взмахи волшебной палочкой и полёты на метле, а древнее искусство управления незримыми сверхсилами природы.

Яшка смолк, победно озирая поражённых слушателей. Первым вышел из оцепенения Димон.

― Да-а, круто. А нам наколдуешь немного счастья? ― задав вопрос, он хмыкнул, давая понять, что всего лишь шутит, и в сказки верить не собирается. Однако, глаза его, как, впрочем, и у остальных, смотрели на Яшку с плохо скрытой надеждой. «Колдун» не мог этого не заметить. Он вздохнул, поскрёб узкий подбородок, и негромко ответил:

― Ах, если бы всё было так просто… Ах, если бы. А впрочем, вот вам мои визитки – звоните. Может, чего и придумаем.

Яков раздал парням по чёрному кусочку прямоугольного картона, с отпечатанными белым номером телефона и именем с фамилией, попрощался и вышел. Стас сунул визитку в карман, и, выдавив на лицо удивлённую улыбку, сказал:

― Уж, что-что, а мозги вскипятить «вибратор» всегда умел.

Вовка перегнулся через перила, глядя вслед Якову. Выпрямившись, он уважительно потёр визитку пальцами, и, кивнув за спину, восхищённо произнёс:

― Между прочим – двухсотый «Кукурузер». Новый! Неслабо навибрировал, хоттабыч.

Стас целых три месяца не решался позвонить Яшке. С одной стороны, ему импонировало, что на визитках тот не именовал себя потомственным колдуном, славянским ведуном или магом восьмого аркана – это возвышало его над легионом шарлатанов, кричащих на каждом углу о своих несуществующих способностях. А с другой стороны – сложно вдруг взять и поверить в возможность чуда, в то, что по щелчку пальцев можно изменить свою жизнь к лучшему.

Друзья при встрече старались не упоминать о Яшке, а, если Стас сам заводил такой разговор – суетливо отводили глаза и спешили сменить тему. Но странное и стремительное преображение неудачника Яшки не давало Стасу покоя. Он тоже хотел много денег, дорогую машину, быть по-настоящему любимым красивой женщиной – он тоже хотел счастья. Наконец, он решился и набрал заветный номер. Яшка пригласил Стаса в свой дом, расположенный в престижном пригородном районе.

Отыскав нужный дом, отгороженный от мира каменным забором с высокими стальными воротами, Стас восхищённо присвистнул: «Вот тебе и домик с участком – скорее дворец с усадьбой». По звонку в воротах открылась калитка и рослый охранник проводил гостя на крытую веранду. Яшка вышел спустя пять минут, дав возможность Стасу слегка «помариноваться» в ожидании, и заодно ознакомиться с роскошными интерьерами дома. За чашкой ароматного чая немного потрепались на посторонние темы, после чего Стас набрался смелости задать главный вопрос.

Яшка улыбнулся и снисходительно покачал головой:

― А я ведь сразу догадался, что ты не просто поболтать приехал. Только я, помнится, говорил, что не всё так просто.

― Так скажи, в чём сложность.

Вместо ответа, Яшка взял карандаш и нацарапал что-то на квадратном листке бумаги. Протянул его Стасу. Увидев сумму, выписанную карандашом на бумаге, Стас едва не лишился дара речи. Яшка безошибочно уловил его настроение:

― Увы, Стас, но счастье – штука недешёвая. Я слишком много сил, средств и времени потратил в поисках верной формулы для магических заклинаний, чтобы дарить их направо и налево. Уверен, что ты сможешь найти такую сумму. Посмотри на всё это – чуть больше года прошло с тех пор, как у меня ничего не было, и вот… Так что, думай, решай, и звони, как соберёшь деньги. Счастье просто так в руки не падает.

Будто в полусне, Стас добрался до остановки. Выглянув в окно автобуса, он даже не удивился, увидев на другой стороне улицы Димона. «Интересно, какую сумму он ему назовёт. Нет уж – жил без волшебства, и дальше проживу», ― подумал Стас, удобней устраиваясь в автобусном кресле, чтобы проспать до конечной остановки.

Однако, жить прежней жизнью Стас уже не мог. В нём прочно угнездился червь зависти, смешанной с неудержимой жаждой успеха, богатства, и того самого счастья, о котором втайне мечтает каждый. Этот червь рос не по дням, и даже не по часам – он ежеминутно отгрызал по кусочку самообладания, жестоко терзая Стасову душу. А во снах частенько являлась соблазнительница Альбина, которая манила к себе, призывно облизывая пухлые губы и нетерпеливыми вздохами раскачивая четвертый номер, опрометчиво лишённый кружевной шёлковой сбруи. Стас бросался навстречу, но девушка исчезала, стоило протянуть к ней руки, оставляя по пробуждению след из горького разочарования и болезненного стояка.

Три месяца спустя невидимый червь всё-таки уничтожил остатки сомнений и здравого смысла – Стас начал собирать деньги. Он продал велосипед, телевизор, ноутбук и поменял свою скромную квартиру на ещё более скромную однушку в хрущёвке. Кухня в этой квартире была размером со шкаф в прихожей прежнего жилища Стаса, но он решил, что для старта в новую, счастливую жизнь, вполне сойдёт и такая жилплощадь. На сбор денег пришлось потратить целых два месяца, но вместе с доплатой за квартиру вполне хватало на гонорар колдуну Яшке.

Стас позвонил Крутову, и выехал по знакомому уже адресу. Яшку, видимо, встревожил странный блеск в глазах визитёра, и он не стал отпускать охрану, пока не пересчитал деньги. Потом, довольно хмыкнув, достал из внутреннего кармана лист бумаги, и развернул его на столе. Там были начертаны несколько незнакомых слов на неведомом языке. Слова были поделены на части вертикальными линиями, над которыми убористым почерком были выведены примечания, объяснявшие манеру произнесения звуков.

Яшка заметил непонимающий взгляд Стаса, и поспешил объяснить:

― Даже не пытайся перевести – это старошумерский, разложенный на звуки. Транскрипция, что называется. Я поделил заклинание на куски, и пометил, как следует произносить каждую из этих частей. Вот здесь начнёшь громко, но не напрягая голос. Потом следует перейти на писклявый, тонкий голосок. Дальше читай шёпотом, и закончи заклинание густым басом. Важное условие – заклинание начинай произносить в полночь и повторяй три раза. Да, и перед этим сутки ничего не ешь.

Яков стал мягко подталкивать гостя к выходу, как бы намекая, что условия сделки он выполнил, и говорить больше не о чем. Однако, заметив неуверенный взгляд Стаса, легонько похлопал того по плечу и попытался приободрить:

― Не дёргайся, Стас – заклинание железное. Счастья будет – хоть лопатой разгребай. Только сделай всё правильно.

И Стас сделал всё правильно! На следующий день, с самого момента пробуждения он не проглотил ни крошки. Едва дождавшись заветного полночного часа, он развернул листок с заклинанием, и трижды прочитал его, строго следуя Яшкиным инструкциям. Это оказалось непростым делом - троекратно произнесённая сложная звуковая конструкция из незнакомых слов, да ещё и на голодный желудок, привела к тому, что у Стаса сильно закружилась голова. Настолько сильно, что он не сразу определил источник громкого стука, раздавшегося спустя минуту после прочтения заклятья.

Сначала он решил, что стучат соседи, разбуженные излишне громким прочтением заветных слов. Однако, соседи оказались ни при чём – стук издавал стул, который подпрыгивал, словно молодой козёл. Стас, не веря своим глазам, зажмурился и помотал головой, желая избавиться от внезапного наваждения. Открыв глаза, он заметил, что стул успокоился, и просто лежал на боку, слегка дёргая подвёрнутой ножкой.

― Что за хрень такая? ― удивился Стас, но, вместо ответа, свет в комнате заморгал, и лампочка под потолком звонко лопнула, осыпав голову дождём из острых и горячих осколков. В ванной зашумела вода. Стас, спотыкаясь в темноте и вытряхивая мелкие стекляшки из волос, бросился на шум и закрыл кран. Потом нащупал телефон и набрал Яшкин номер.

― Слушай, Яша, у меня тут после заклинания стулья прыгают и лапмочки взрываются. Что это такое?

Голос Якова звучал совершенно спокойно. Он даже не потрудился изобразить удивление:

― Очень похоже, что это, так называемый, Злыдень. Или, если угодно – полтергейст, шумный бес. Невидимая, но удивительно навязчивая и вредоносная сущность.

― Ясно. А это как-то связано с заклинанием, которое ты мне дал?

― Наверняка. Заклинанием ты его и привлёк. Возможно, ты не совсем правильно выполнил все условия ритуала. А, может, вмешались какие-то посторонние вибрации – холодильник загудел, таракан пробежал или влияние геопатогенной зоны внесло коррективы. Магия – это не точная наука, а искусство, и один неверный мазок может всю картину испортить.

Стаса не покидало ощущение, что Яшка ему наглым образом врёт. Уж очень гладко звучали его объяснения – так, будто он заранее готовился к этому звонку. Стас отбросил последние потуги соблюсти вежливость, и сорвался на крик:

― Врешь! Ты знал, к чему твоё заклинание приведёт. Я хотел дом, машину, деньги и красотку-невесту, а получил кучу проблем в нагрузку к тем, что я и так себе устроил, доставая деньги для тебя. Гонорар, кстати, вернуть не хочешь?

Яшка, похоже, вовсе не собирался пасовать перед грозным тоном собеседника. В голосе на другом конце линии зазвучал металл:

― Никаких возвратов! Ты что, решил, будто я риэлтор, банкир, сводня и продавец машин в одном лице? Ошибаешься, Стасик. Ты просил магические слова, которые дадут возможность быть счастливым. Так, давай я тебе немного расскажу о счастье.

Счастье – это не дом, баба или машина, а удовольствие от перемен к лучшему. И этих радостей у тебя теперь будет полно. Час в тишине – счастье, инфернальное зловоние выветрилось – радость, денег на еду достал – вообще, красота. Сплошные удовольствия! И только представь, какое безграничное счастье ожидает тебя, когда избавишься от злыдня. Полтергейст - сущность шумная и дико вредная, но крайне нестабильная. Он может доставать тебя годами, а, случается, что такие духи пропадают через каких-то пару месяцев.

Ты пойми, счастье – вещь нематериальная, но не безграничная. И как прочие радости, не может всем доставаться в равных количествах. Не стоит равняться на других в деле достижения счастья. Вот, мне, например, для его получения требуются машины, женщины, дома, деньги, и твои в том числе – очень много всего мне нужно. А ведь на всех этих роскошеств не напасёшься. Радуйся, что твои проблески счастья будут случаться гораздо чаще и почти без затрат. Ты просто купил у меня пожизненный абонемент.

― Издеваешься, гадёныш! ― процедил Стас сквозь зубы.

― Ничуть. Кстати, счастье – штука ещё и относительная. Оно больше, когда ты знаешь, что другой сильно несчастлив. Оно как бы перетекает от неудачника к счастливчику. Так что, ты обогатил меня не только деньгами. Думаю, тебе немного полегчает, когда узнаешь, что у твоего друга, Димона, дела обстоят ещё хуже – его по ночам донимают навии-мертвецы. А это сила намного более страшная, чем твой злыдень. И, кстати, не советую ко мне приходить – плохо кончится. Ну, будь счастлив, Стас!

В ответ Стас прокричал в трубку:

― Я буду счастлив, когда сожму пальцы на твоем цыплячьем горле.

Однако, гудки, звучавшие из динамика, известили его о том, что последнюю фразу Яшка не услышал. Снова потекла вода в ванной, а в крохотной кухне обрушилась сушилка, с грохотом раскидав ложки с вилками.

― Вибратор проклятый! ― выругался Стас, и в бешенстве швырнул телефон об стену. Тут же опомнившись, он принялся ощупывать во тьме пол, рискуя поранить руки осколками лампочки. Телефон уцелел, отделавшись лишь небольшой трещиной в корпусе. Стас, поглаживая пластиковую коробочку с электронной начинкой, облегчённо выдохнул:

― Фф-ух, счастье-то какое!

Дубина жребия

Весёленький же год выдался! На заводе зарплату четыре месяца жмут, всё твердят: «Потерпите – скоро получите». Летом, с самого начала, жара, аж костный мозг выпаривает, а потом, бац – в Москве ураган. И городок при заводе краем зацепило, хоть и не близко к белокаменной, а пару тополей повалило ветром.

Но это были бутончики, не цветочки даже, а вот, ближе к концу лета – сразу ягодки, да ещё и переспелые. Шёл Юрка в ночь на работу, а навстречу ему Мишка-качок шпарит, сам мрачнее тучи. Идёт и проклятьями сыплет, и горсточкой рисовой крупы, узелком в прозрачном пакете завязанной, размахивает. Юрка встал ему поперёк дороги:

― Привет, Миха! Чего такой недовольный?

― Ты чего, в магазине не был ещё? Мне сейчас белок нужен, чтобы массу наращивать. Взял денег, ну, думаю, куплю молока, риса, творога побольше. Захожу, а там цены раз в пятнадцать взлетели, вот только на щепотку риса хватило. Хотел башку продавцу открутить, но понимаю, что он не виноват. Кризис, говорят, какой-то. Козлы! ― Мишка, погрозив в небо громадным кулачищем, пошёл дальше.

Завод, на котором работал, чуть ли не весь городок, гудел, как голова с похмелья. Многие уже подумывали, кто в шутку, а кто и всерьёз, о том, чтобы взять в цеху всё, что можно продать, подпалить особняки директоров и замов, а потом спокойно копать картошку на огороде. Не жизнь, а карусель.

Вот, как-то, ласковым сентябрьским вечерком Юра гулял по центру со своей Танюхой. Ходят они, проветриваются, и, вдруг, на стене – огромная афиша: « Наследственная провидица и ведунья, матушка Серапиона, проездом в нашем городе. Единственное представление в субботу. Вход – бесплатный».

Танька, как афишу прочитала, так на Юркином рукаве и повисла:

― Ой, Юрчик, пойдём, пойдём, пожалуйста, пожалуйста. Никогда не видела настоящую провидицу.

Юрик ухмыльнулся: «Настоящую?! Ха!» Но это он про себя, конечно, посмеялся, а вслух заявил:

― А что, и сходим, раз бесплатно.

Девушка захлопала в ладоши, радостно подпрыгивая. Пусть порадуется – хоть какое развлечение, да, к тому же, даром.

Друзьям Юра не сказал, что пойдёт на выступление провидицы – постеснялся. Несолидно как-то: взрослый мужик, вроде, а в сказки верит. Однако, когда он в субботу пришёл с подругой в, заполненный под завязку, дом культуры, его окликнули:

― Юрка, давай сюда, мы тебе место заняли, ― все мужики из его компании, в полном составе, рядком сидели на креслах, и махали ему ручищами. Не в силах удержаться от смеха, Юрик подумал: «На халяву, похоже, весь город сбежался». Сам-то, как парень неглупый, он помнил поговорку про бесплатный сыр в мышеловке, и, возле гардеробной, сразу заприметил лоток с брошюрками и амулетами от матушки Серапионы. И, судя по ценам и толкучке у лотков, в накладе провидица не останется.

Свет в зале погас, и занавес обнажил маленькую сцену, обильно украшенную пластиковыми, как на кладбище, цветами фантастически ярких расцветок. Объявили выход Серапионы, долго перечисляя все её колдовские регалии. Потом минут пять потомили зал в ожидании, и, наконец, торжественно вышла сама ведунья: плотная пожилая дама с густыми бровями на мужеподобном лице, закутанная в чёрный бархат. Провидица являла собой яркий тип пожилых активисток-общественниц, или бескомпромиссных руководительниц на пенсии. Этакая, женщина-танк. Полностью соответствовал внешности и низкий, чуть хриплый голос, которым она принялась рассказывать о своих достижениях, и о заслугах своих бабушек-прабабушек, наделивших её, по наследству, своими магическими силами.

Завладев вниманием зала, ведунья принялась по очереди вызывать каких-то людей на сцену. Одним она рассказывала прошлое и будущее, в общих чертах, конечно, а других избавляла от недугов с помощью монотонных заговоров. Исцелённые и просветлённые прыгали от счастья, и лезли целовать грубые, красные руки матушки Серапионы. «Подставные», ― широко, до хруста в челюстях, зевнув, подумал Юра. Нудное действо угнетало его, понуждая безуспешно бороться со сном. Какое-то время молодого человека веселили старушки и женщины из числа зрителей, которые принялись истово мотать головами, бить поклоны, и, чуть ли не отплясывать возле своих кресел. Однако, сон оказался сильней.

Юра пробудился от болезненного тычка в рёбра.

― Что? Я не спал, всё нормально.

― Что нормально? Вставай, матушка провидица на тебя показывает. Вставай быстро, ― шипела на него подружка Танька.

Юрик послушно встал, и увидел, уткнувшийся ему в переносицу, тяжёлый взгляд ведуньи. Та ткнула в его сторону пальцем, будто желая раздавить, как надоедливого комара, и пробасила:

― Многие беды настигли жителей этого славного города, и многие ещё впереди. Скудость, безденежье, болезни, слабость, неудачи – несть им числа. И причина у всех несчастий одна – дьявол вступил в город. Он среди вас, но вы не способны узреть его. Вы не способны, но я могу. Как зовут тебя?

― Юрий, ― борясь с зевотой, ответил мужчина, а ведьма загремела басом на весь зал:

― Вот он, сосуд дьявольский. От него все ваши несчастья. Сонмы бесов и злыдней неведомых стоят за ним, и сосут соки из жителей. Юрий – инструмент сатаны, истинное зло.

Юрик поперхнулся, и нервно засмеялся. Но в зале повисла гнетущая тишина. Спустя секунду, закрылся занавес, заиграла громкая музыка, и все начали расходиться. Друзья всю дорогу весело подтрунивали над Юркой: «Эй, дьявол! Не парься, братан. Смешная старушка». Взяли вскладчину самогонки, и весело закончили субботний вечер, ненадолго вытеснив из памяти злобный навет матушки Серапионы.

Неделя началась ни шатко, ни валко: мужики здоровались, но, как-то отводили глаза, и, сделав вид, что их кто-то зовёт, семенили прочь. Женщины в лицо вежливо улыбались, а за спиной шептали: «Это он, это из-за него всё. Чтоб он сдох, дьявол!»

В среду Юрка не выдержал, и, услышав за спиной своё имя, подошёл к компании мужичков:

― Я не понял, вы чего, поверили этой полоумной старухе? Чего, сказок начитались? Да я же с вами уже не один год работаю.

― Да, Юрик, знаем – ты мужик правильный. А с другой стороны, всегда себе на уме. Может, конечно, колдунья, ошиблась, но уж очень уверенно она на тебя показала. Да и то, ведь, жизнь то стала совсем плохая. А с чего бы? ― дальше слушать Юра не стал, плюнул в ноги, и решил больше на заводе ни с кем не заговаривать.

А в четверг Танькина мамаша через дверь проскрипела:

― Таня не желает тебя видеть. И, вообще, сюда больше не приходи.

Парень не стал спорить, вышел, и дождался, когда Таня сама показалась на улице.

― Тань, ты чего от меня прячешься?

― Ой, Юра. Что ты, я не прячусь, просто, не знаю как и сказать… Ты не думай, это не из-за слов провидицы. Просто вдруг навалилось всё и сразу. Вот и папу с работы выгнали, а он, ведь, на доске почёта висел. В общем, Юра, нам лучше пока расстаться.

Вот это был удар, как паровым молотом под дых. Но мракобесие расползалось с невиданной скоростью – в пятницу лучшие друзья ушли на рыбалку без него. Юрий решил, что они с ним просто разминулись, и, купив бутылку разведённого спирта, отправился на их заветное место. Однако, по лицам друзей он понял, что отныне является нежелательным элементом в их компании. Юра не стал убеждать их, или требовать объяснений – он устал от этого, потому просто ушёл.

Но, на полпути к дому, в тёмном проулке, ему набросили на голову газету, и принялись избивать. Самыми жестокими были удары, сопровождаемые проклятьями. По голосу Юра узнал Мишку-качка. Когда всё стихло, избитый, зажав рассечённую губу газетой, пришёл домой.

Швырнув окровавленную газету на стол, он собрался идти в ванную, но взгляд споткнулся о ненавистное имя. Это была областная газета, в которой сообщалось, что завтра, в соседнем районе состоится встреча с удивительной провидицей, матушкой Серапионой. «Всё! Завтра я с тобой посчитаюсь, старая тварь!» ― и Юрка, в исступлении, порвал газету в клочья.

На другой день он привычно, зайцем, добрался на электричке до соседнего райцентра, и до вечера бродил по площади возле местного дома культуры. В урочный час, из чёрного авто с затемнёнными стёклами, вышла она – проклятая ведьма Серапиона. Парень, сжав в ладони, заготовленный булыжник, с криком «умри сволочь», устремился к ней, но, страшный удар в затылок, лишил его сознания.

В полной темноте извивались серо-зелёные спирали, а затылок пульсировал огненным шаром боли. Руки и ноги связаны. Будто издалека, доносились голоса – разговаривали двое. Юрий прислушался, не открывая глаз.

― Смотри, наша Серапиона подставных на сцену тащит. Всё по сценарию. Да, такой тётке попробуй не поверить. Не баба – ротвейлер.

― А ты как думал? Стала бы она иначе секретарём горкома партии в своём городишке. Хватка с возрастом не пропала.

― Да, набрал Магистр бывших коммуняк, ― усмехнулся первый голос.

― Ой, а давно ли сам комсомольские взносы со студентов собирал, почётный колдун? Наш Магистр – голова! Это же надо придумать: показать провинциалам «козла отпущения», и всё недовольство жителей падёт на его голову. Малознакомые воспримут несчастного, как виновника бед, сразу, а близкие сдадутся постепенно, прислушиваясь к общему мнению. И никаких тебе митингов и волнений в городе – «хозяин» доволен, и мы «в шоколаде».

― Да уж, Магистр горазд на выдумки. Помнишь, «хозяин» решил, что ему больше не нужна своя команда магов, колдунов и экстрасенсов? Так сразу у него в кабинете, за шкафом, нашли антенну, которая, якобы, «зомбировала» его. А хозяин уже человек пожилой, мнительный, и, снова, без нас – ни шагу.

― Да, кстати, что с этим психом делать будем? Ты его узнал?

― Конечно, на прошлой неделе Серапиона на него указала. Отомстить решил, чудак. А что делать? Вернуть его надо как-то. Вольём ему в глотку водки с димедролом, в электричку пихнём, а там милиция его сгрузит по месту жительства. Он проспится, и ничего не вспомнит. А нас ждут гастроли по Уралу.

Раздался стук шагов. Юрий открыл глаза, и не смог скрыть изумления:

― Слушайте, я же вас по телеку видел. Вы же…

Ему запрокинули голову, зажали нос, и горло обожгло струёй теплой водки. Голос с издёвкой произнёс:

― И ещё не раз увидишь. Вот за это и выпей.

День трамвая

Жара стояла невыносимая. Вроде и самое время для неё – конец июля, а, все равно, в большом городе, среди асфальта и бетона, такая погода кажется противной всему живому мукой, насланной свыше. А сегодня и вовсе дышать нечем, будто заперли в железном ящике, и поставили на огонь.

Ни малейшего ветерка в лицо, ни крохотной тучки на небе, а к вечеру, как всем с работы возвращаться, так и вовсе беда. Асфальт под ногами мнётся, как пластилин, колыша воздух над дорогой и тротуарами, жарким и зыбким маревом.

Если смотреть вдоль дороги, то нельзя верить увиденному – в знойной дымке все меняет форму, цвет и положение в пространстве. А Толик, и без этих миражей, находился на грани сна и бодрствования – результат жестокого недосыпа.

А что ж не спится-то ему? Да вот, работы много взял, времени на сон совсем мало остается. Зарплаты на жизнь не хватает, приходится подрабатывать. Хоть и нравится ему это дело, можно даже сказать, увлечение – интернет-сайты создавать, а большую цену не попросишь, ведь люди потому и идут к любителю, чтоб меньше потратить. Вот Толик и делает с энтузиазмом замечательные сайты за сущие копейки, чтоб клиенты и сами были довольны, и знакомым его рекомендовали. А чтоб денег на жизнь хватало, добирал количеством заказов в ущерб сну и отдыху.

Да и на работе, пока никого в офисе нет, открывает на компьютере программу-редактор, и копается в тегах исходного кода, или картинки видоизменяет так, чтобы все на страничке смотрелось красиво и респектабельно. Да, такие экономные клиенты любят, когда все смотрится респектабельно. Хотят, как говорится, за копейку купить канарейку, чтоб и пела, и ничего не ела.

И сейчас, по дороге к метро, Толик был поглощен мыслями об очередном заказе на сайт для строительной компании. Размышлял о структуре будущей странички, о фоновом изображении, о шрифтах, и других тонкостях, да так увлеченно, что чуть не наступил на огромную ворону. Вялая от жары птица с раскрытым клювом боком отпрыгнула к забору, возмущенно, не каркнув даже, а что-то буркнув в сторону Толика.

Анатолий хмыкнул, удивившись наглости вороны, и пошел дальше. До метро можно было доехать и на трамвае. Всего-то три остановки. Но трястись в раскаленном железном ящике, стиснутым потными, зловонными телами раздраженных пассажиров, Толик считал добровольной пыткой.

Однако, добравшись до метро, он с нескрываемой досадой увидел толпу, спускающуюся под землю, и ясно представил плотно набитую утробу вагона, склизкие от пота рубашки и блузки, липнущие к его плечам. Брр, Толик качнулся от отвращения, и присел на глянцевый камень парапета. Оттянув ткань легкой рубашки, он принялся колыхать ее, обдувая легким ветерком влажную от едкого пота кожу.

Мимо шли угрюмые, усталые люди. Над их головами эхом шелестело разноголосье: «Гроза. Гроза, говорят, будет. Такая духотища – к грозе. По радио грозу обещали к вечеру». Толик посмотрел на небо: « Не похоже, что гроза собирается. А хотелось бы!»

Нет, на метро он точно не поедет. Был тут один альтернативный маршрут – на трамвае, опять же. Возил пассажиров он прямиком туда, куда Анатолий мог бы доехать на метро в три раза быстрей. Тоже, конечно, не лучший вариант, но, учитывая долгую поездку, многие, вечно спешащие жители столицы, выберут метро, и в трамвае будет посвободней.

А если гроза в пути застанет – вообще замечательно. В этом случае Толик решил, что выскочит на ближайшей остановке под жесткие струи бурного ливня, чтобы освежиться. А то и дома, из холодного крана, льется всего лишь чуть тёпленькая жижа.

Трамвая пришлось подождать, но пассажиров оказалось, и в самом деле, немного. Меньше, чем уже готов был увидеть Толик. Он вспрыгнул на подножку, заплатил водителю за билет, и расположился в одиночном сидении, прямо под раскрытой форточкой.

Относительный комфорт, дикая усталость, гудение электромоторов и ритмичное постукивание колес на стыках действовали как мощнейшее снотворное. Толик сначала наблюдал в окно за жизнью укутанных жаркой пылью и маревом улиц, потом принялся рассматривать пассажиров в салоне.

Внезапно, когда он смотрел на старушку, копавшуюся в своей сумке-тележке, перед ним будто открылся занавес. Он явно видел, как изображение трамвайного салона, с пассажирами, креслами, окнами, будто свернули в тонкий рулон, из-под нижнего края которого стало появляться белое поле. Белое поле, испещрённое символами, досконально известными Толику: имена тегов в остроугольных скобках, знаки равенства, цифры, наклонные черточки, буквы латинского алфавита и прочие символы, выстроенные столбиком и лесенкой. Все это он уже видел, когда открывал исходный код итернет-страницы, чтобы проверить сделанное, или внести изменения.

Анатолий привычно потянулся к клавиатуре, и… видение исчезло. Снова кресла и пассажиры, ничего не изменилось. Но сердце Толика восторженно прыгало в груди – его еще не покинуло ощущение, что он и в самом деле увидел изнанку нашей реальности. Набор знаков и разметок, управляющих видимым образом нашего мира. «Надо же, приснилось, так приснилось! Заработался. Все, этот сайт доделаю, и – перерыв на недельку», - он потер веки, и снова устремил взгляд в окно.

Трамвай продолжал свое неспешное движение по городским улицам. А Толик продолжал безуспешно бороться с одолевающим его сном. Неизвестно, кто бы в итоге одержал верх в этой борьбе, но когда Толя в очередной раз помассировал пальцами слипающиеся веки, он снова увидел это. То же белое, плоское пространство, усеянное символами гипертекстовой разметки.

Толик моргнул несколько раз, но знаки не исчезли. В конце-концов, профессиональный интерес заставил его повнимательней присмотреться к символам. Очень органичная структура: каждая точка и скобка на своем месте. Одни участки текста были неизменны, другие же – скрипты, ссылки на фоновые изображения, содержимое мета-тегов – периодически изменялись.

Например, в мета-теге «титул» надпись «остановка «Районный суд»», сменилась строкой «остановка «Набережная»». Вместе с ними менялось и содержимое тегов «описание» и «ключевые слова», а также порядковые номера файлов картинок фона. Толик будто стоял перед огромным, заполнившим все пространство монитором, и с интересом наблюдал чередование переменных в приложениях.

Он пытался прогнать это наваждение, но был не в силах сделать этого. Более того, картина оставалась удивительно четкой и реалистичной. Тогда он решил поразвлечься: протянул к тексту руку, и одним движением попытался стереть наклонную черту. Рука не послушалась приказа, и осталась расслабленно висеть вдоль тела, подобно плети. Однако, наклонная черта исчезла, видимо, под действием его воли.

Толик ощутил какой-то внешний толчок, похоже, связанный с его вторжением в гипертекст. Он тут же вернул наклонную черточку на прежнее место. Он ликовал: «Значит, я могу редактировать этот исходник! Так, попробуем». Он заменил титул на «остановка «Конечная»», и, в тут же поменявшемся описании, добавил строчку о начинающейся грозе.

По тексту будто прошла волна: все переменные автоматически переписывались вслед за изменениями, внесенными Толиком. Тут и там мелькало: конечная, конечная…

― Конечная, конечная, молодой человек, просыпайтесь. Скорее, а то сейчас ливень будет, ― бабулька в узорчатом платке трясла его за плечо сухонькими, птичьими пальцами.

― Прошу прощения, укачало, ― Толик улыбнулся пожилой женщине, помог вынести из трамвая сумку, и тут только понял, что он снова в окружении привычных форм и образов.

«Так это был сон? Ну надо же!» ― пораженный, Анатолий осмотрелся: конечная остановка трамвая, по небу распласталась фиолетовая туча, урчащая громом, а усиливающийся, предгрозовой ветер крутил по улице пыльные вихри. Все, как по заказу. Вернее, все, как он запрограммировал на странице исходного кода. Приснится же такое!

Парень побежал к маршрутке, прикрывая ладонью глаза от роёв пыли. Когда он, вскочив в маршрутку, захлопнул за собой дверцу, разразился потрясающий по силе ливень, сопровождаемый оглушительными громовыми канонадами и слепящими вспышками молний.

Толик благополучно добрался до квартиры, и, забыв про неоконченные заказы, уснул глубочайшим сном без сновидений.

После того, запавшего в память случая, подобных видений у Толика не случалось. Работы, как и подработок, меньше не становилось, но, даже засыпая в трамвае, он не получал больше доступа к исходному коду нашего мира.

На него тот странный сон произвел настолько неизгладимое впечатление, что Анатолий вывел на его основе целую теорию. Он сделал умозрительный вывод, что вся видимая и ощущаемая нами реальность, запрограммирована когда-то очень давно. Возможно, кем-то очень могущественным, а, может, просто случайной комбинацией электромагнитных импульсов.

Некоторым людям, в силу тех или иных причин, открывался доступ к управляющему слою, к этому программному коду. Возможно, в силу профессиональных навыков или духовных традиций, кому-то этот слой мог казаться сонмом ангелов и демонов, кому-то – картой военных действий или комплексом сложнейших технических чертежей. Ему же, Толику, управляющий слой нашего мира явился в виде страницы с кодом гипертекстовой разметки, как наиболее понятный ему.

Ясно, что он не первый был допущен к техническим этажам реальности. Видимо, так и явились миру некоторые великие пророки, полководцы и правители. Судьба дала такой же шанс и ему, но он упустил его. Вернее, не упустил, а просто не был готов к реальному управлению сущим. Не успел освоиться со столь ответственной ролью. Ведь ему была дана лишь одна попытка. Толик никому не говорил об этом, но он ждал следующей попытки, ещё одного допуска к исходному коду.

Но подобных видений больше не повторялось. Он ездил на трамвае, он загружал себя работой до полнейшего изнеможения – и ничего. Толик уже стал склоняться к мысли, что факт, положенный им в основу далеко идущей теории, был всего лишь очень ярким сновидением.

Шло время. Усердие Анатолия было замечено руководством, и его стали успешно продвигать по карьерной лестнице. Он уже не брал грошовые заказы на создание интернет-сайтов, а занимался исключительно делами фирмы. Ему даже была обещана часть акций компании.

В общем, жизнь не стояла на месте, и Анатолий, а мало кто осмелился бы теперь назвать его Толиком, уже позабыл то странное происшествие, пережитое им далеким жарким вечером. И вот, однажды он был направлен в ответственную командировку в тихий провинциальный город.

Стояла поздняя осень. Сырая, промозглая погода поделила сутки на ночь и сумрачный коктейль из утра и вечера. Светлого дня не удавалось дождаться, так как солнечные лучи не могли прорваться сквозь железобетон низких туч. Такая погода угнетала Анатолия. Не помогло разогнать хандру даже успешное завершение переговоров.

И Анатолий решил этим вечером, накануне отъезда, чем-нибудь себя порадовать – пойти поразвлечься. Поставить в конце командировки хорошую точку, а точнее – жирный восклицательный знак. Должны же быть в этом городке клуб какой-нибудь, или дискотека, чтоб было много народу и громкой музыки. Непременно хотелось Толику сохранить об этой командировке приятные воспоминания не связанные с работой.

Он постоял на тротуаре у дверей двухэтажного офиса, где проводились переговоры. Поднял воротник, чтобы стылая изморось не проникала за ворот, и вдруг услышал удивительный лязг, грохот и позвякивание. Анатолий повернул голову, и увидел, еле поспевающий за собственным звуковым сопровождением, необычный трамвай. Он не был похож на московские трамваи, с узким корпусом и изящными изгибами.

Этот «самобеглый» аппарат был низок, широк, и с множеством грубых сварных швов. Углы его сгибов были резкими и малоэстетичными, а поблекшая краска струпьями обвисала на неровных, трясущихся боках, открывая ржавеющий металл. Трамвай имел вид исключительно брутальный, и напоминал, только что покинувший поле жаркого боя, бронепоезд.

Толик с удивлением понял, что остро желает прокатиться на этом удивительном колесно-рельсовом бронтозавре. Едва успев добежать до остановки, он вскочил в полупустой салон, расплатился с кондуктором, и, тяжело дыша, сел на свободное место у окна.

В трамвае жутко болтало, но, как ни странно, это усыпляюще действовало на Анатолия. Он смотрел в окошко, любуясь довольно однообразным городским пейзажем, а когда перевел взгляд в салон, случилось это…

Как когда-то, в одном из московских трамваев, полог реальности был откинут, обнажив белую изнанку, испещренную знакомыми символами. Но теперь Толик был готов к этому, он даже ждал этого события, желая проверить свои фантастические предположения.

Он окинул взором строки исходного кода, и попытался изменить зашифрованный в буквах и цифрах цвет общего фона. Удалось. Изменение успешно сохранилось. Анатолий вспомнил также и о своем намерении поразвлечься этим вечером, и теге «описание» вставил строку: «Остановка, ближайшая к самому популярному ночному клубу в городе».

Всё. Он осмотрел изменения, подумал, не сделать ли ещё чего-нибудь, и, решив, что пока не стоит, мысленно дал команду «ввод». В тот же момент он ощутил резкий толчок, и видение исчезло. Он вновь сидел в салоне дребезжащего трамвая, но теперь все пассажиры склонились к окнам, изумленно перешептываясь.

Анатолий взглянул в окошко, и мысленно зааплодировал себе – свинцово-серое небо, вдруг стало бледно-оранжевым, заливая яркими отсветами дома и деревья, автомобили и пешеходов. «Замечательно! Цвет фона удачно изменен, значит сейчас моя остановка», ― Толик прилагал просто нечеловеческие усилия, чтобы не запрыгать-закричать от радости, пугая, и без того шокированных, обывателей.

Трамвай-бронепоезд, остановился. Остановок здесь не объявляли, но Анатолий знал, что ему пора выходить. И он не ошибся – метрах в ста от трамвайных путей, на краю не то леса, не то городского парка, стояло здание, с нарисованными на стенах волнами нежных пастельных тонов. Вывеска с мерцающими лампочками над широким крыльцом, с такого расстояния не читалась, и Анатолий направилсяк строению, чтобы удостовериться в своей правоте.

Внезапно, пока он шел через редкий сквер, будто сработал выключатель, и небо мгновенно приобрело привычный для ноябрьского предзакатья цвет свежего цементного раствора.

Так и есть – ночной клуб. Именно об этом кричала яркая надпись на вывеске. И название необычное: «Выселки». Видимо, связано с каким-то событием, известным лишь местным, или с неофициальным прозвищем этого района городка. Толик не сомневался – лучшего места для вечернего веселья, здесь ему не найти.

Он запомнил адрес на табличке и вернулся к дороге – ловить такси до гостиницы. В номере он привел себя в порядок, переоделся соответственно намерениям, и включил телевизор. Он решил не спать до вечера, несмотря на усталость. Анатолий сделал вывод, что недосып является одним из условий доступа к «исходному коду» нашего мира. А вдруг ему потребуется что-либо изменить в текущем окружении?

В десять вечера он вызвал машину, и назвал адрес клуба. Таксист вёз его разбитыми дорогами, по тёмным улицам, разбрызгивая колёсами грязь из луж на обочины и безлюдные тротуары.

Клуб был виден издалека: он высился над окружающим мраком, как букет из световых пятен разных оттенков, с роящимися вокруг фонарями автомобилей. Анатолий не ошибся насчет популярности сего заведения – на входе ему даже пришлось отстоять небольшую очередь из нетерпеливых гуляк.

Заплатив за вход, и миновав рослых и крупнотелых охранников с цепкими взглядами, Толик протиснулся к барной стойке, и заказал порцию водки. Третья порция выгнала из тела зябкую сырость ноябрьской ночи, и Анатолий, развернув плечи, стал с интересом присматриваться к девичьим компаниям, занявшим несколько столиков вдоль стен.

Несколько «разведчиц» робко топтались под разухабистый вой популярной девичьей группы на свободной площадке в центре зала, и безуспешно пытались сделать вид, что не замечают заинтересованных мужских взглядов. В соседнем зале шумно гуляла какая-то большая компания.

Внезапно, внимание Анатолия было привлечено какой-то сутолокой у входа. Неизвестно, что побудило его подойти к двери, возможно обычное любопытство, но когда он вышел в тамбур раздался хриплый крик:

― Вот он, с ним мне надо поговорить. Да мне на фиг ваш шалман не сдался, мне только с этим мужиком парой слов надо перекинуться, - сутулый человек с одутловатым лицом и вытаращенными глазами, вопил, целясь корявым пальцем Анатолию в область переносицы. Тот совершенно опешил от подобной целеустремленности безумного, не то бродяги, не то пропойцы, и инстинктивно вжался в угол, отодвигаясь от этого грязного пальца.

Охранники, с заметной брезгливостью выталкивая странного посетителя, обернулись, и один из них спросил:

― Это правда? Он с вами?

― Да, вы что? Я в Вашем городе вообще впервые. А этого типа, конечно, не знаю. Первый раз вижу.

― Ну, так я и думал. Серега, чё ты с ним возишься? Ах-хм, - амбал пихнул мужичонку так, что тот скатился по ступенькам в лужу. Его напарник закрыл дверь, и подмигнул Толику:

― Ничего, просохнет.

Толик вернулся в зал, и забыл про этот случай, но, как оказалось – ненадолго. Через час танцев и возлияний, ему захотелось проветриться. Наполнив легкие холодным воздухом, он выдохнул клубы пара на яркое пятно фонаря, и любовался появившимся цветным ореолом, как вдруг…

― Ну, вот ты и вышел, парень, - раздался за спиной сиплый голос. Толик резко обернулся, и увидел этого странного человека в грязной, а теперь уже и мокрой, одежде.

― Слушай, тебе чего надо-то. Ты лишнего хватил что-ли сегодня, или, наоборот, недобрал? Чего ко мне-то прицепился?

Мужик посмотрел в глаза Анатолию взглядом, в котором уже не читалось ничего, кроме могучего разума и уверенности. Запал у Толика как-то незаметно схлынул, и он показал своим видом готовность выслушать.

― Я давно живу в этом городе. И я – один из тех, кто имеет доступ к нижнему слою реальности, её основе, которая подобно каркасу держит все то, что мы видим, слышим и ощущаем. На неё нанизаны все цвета, звуки и действия. Я вижу, ты уже понял, о чём я?

Анатолий молча, и немного неуверенно, кивнул.

― В этом городе за исправностью основного слоя слежу я. Да, мы именно смотрим за тем, чтобы не появлялись какие-нибудь фатальные ошибки в управляющих кодах. А ты что устроил? Цвет фона поменял, идиот. Хорошо, я довольно быстро всё исправил.

― А с чего ты взял, что это я? – первоначальное удивление от необычайной осведомленности бродяги прошло, и Толик попытался осадить не в меру распалившегося рассказчика.

― Ха! Неужели ты думаешь, что для меня представляет сложность вычислить источник нарушений в управляющих структурах основы? С моим-то опытом? Нет, я знаю – это ты развлекался. Я надеюсь, что просто развлекался, а не портил основу умышленно. Иначе, я с тобой и разговаривать бы не стал – просто стер бы, как зловредный вирус. Раз уж ты обладаешь способностью получать спонтанный доступ к управляющему слою, так просто наблюдай, ни в коем случае ничего не меняй. Оставь это немногим избранным, знающим правила работы со скрытой основой, таким как я.

Толика стал заметно раздражать напыщенный тон этого невзрачного типа:

― Слушай, «избранный», меня твои бредни нисколько не впечатляют. Я не знаю, чем ты накачался, но слушать тебя я больше не собираюсь, - он развернулся, и быстро зашагал к лестнице у входа в клуб. Сзади он слышал семенящие шажки, и хриплые восклицания оборванца:

― Только ничего не меняй в основе, если снова ее увидишь. Не меняй, слышишь. Иначе я сам кое-что изменю, только чтобы проучить тебя. Слышишь? Уж я владею этим умением в совершенстве. Слушай меня, я не пугаю! Я буду вынужден наказать тебя, и жестоко наказать. И тогда ты уже ничего не сможешь изменить. Ты пожалеешь, если не послушаешься меня. Сильно пожалеешь!

― Да, пошёл ты! – огрызнулся Анатолий и вошел в клуб, захлопнув дверь перед носом чересчур настырного преследователя.

Нельзя сказать, что Толик придал какое-то особое значение словам оборванца – ясно же, что он самый настоящий псих. Выглядит, как бездомный алкоголик, разве что вони не источает, а туда же: «избранный, один из немногих, слушай меня…».

Однако, он ведь узнал каким-то непостижимым образом о трамвайных видениях Толика. Поэтому, некоторая доля тревоги выпала осадком в его душе, слегка подпортив настроение. Потолкавшись двадцать минут у стойки бара, он благополучно смыл этот неприятный осадок несколькими порциями спиртного.

Но, несмотря на вернувшийся положительный настрой, вечер никак не хотел возвращаться в нужное русло, нужное, конечно, Анатолию. Он несколько раз выходил в круг танцующих, пытаясь пригласить какую-нибудь красотку. Не единожды пытался завести беседу возле бара, и даже пытался навязаться в компанию, занявшую один из столиков в зале.

Каждый раз он встречал вежливый, или же, напротив, грубый отказ, а иногда, перед самым его носом, вырастала массивная фигура «друга» красавицы. Время шло, Толик стремительно пьянел, и не менее скоропостижно мрачнел. Возможно, он просто переоценил свою мужскую привлекательность, но более вероятным ему казалось необъяснимое воздействие потрепанного жизнью безумца. Толян мысленно клял его последними словами, распаляя в себе злость и обиду.

Он присел отдохнуть за столик в слабо освещенном углу зала. Обитый искусственной кожей красный диван имел форму незамкнутого круга с заключенным внутри столиком. Подуставший столичный повеса расположился в самой глубине диванного кольца. Спустя пять минут на края дивана, друг против друга, легко опустились две симпатичные подружки, и принялись, хихикая и обмахиваясь ладошками, о чем-то переговариваться.

Толик смотрел на них с интересом, но уже совершенно без запала, понимая, что рискует нарваться на очередной отказ. Незаметно его стала одолевать усталость. Он попытался встать, чтобы уйти из клуба, как вдруг темный и прокуренный зал стал медленно исчезать, уступая место ровной белой поверхности, покрытой строчками закодированной информации. Все было исписано зашифрованными в виде гипертекста действиями, намерениями, предметами, чувствами, жизнями.

Усталый гуляка знал, что нужно изменить в этих письменах, чтобы этот вечер запомнился ему, как один из лучших в жизни. Он уже начал вносить нужные поправки, когда память предательски подбросила ему предостережение, в виде хрипатых угроз сегодняшнего сумасшедшего в обносках. Анатолий раздраженно увернулся от этих воспоминаний, так же, как от него самого весь вечер уклонялись посетительницы клуба.

Осмотрев, слегка рассредоточенным после выпитого, взором строки с мерцающими от постоянных изменений значениями, он принялся вносить свои правки. Он заменял содержимое тегов, заданное неизвестной программой, на свои собственные сочетания знаков, способные повернуть сиюминутную ситуацию в его пользу, чтобы утешить его более чем уязвленное этой ночью самолюбие.

И вдруг, его успешное редактирование исходного кода, было прервано самым грубым образом: белое поле основы покраснело, затряслось и начало моргать. Толик пытался завершить свои правки, так, будто спешил вскочить в отходящий вагон поезда.

Всё, поверх основы проявилось знакомое изображение, украшенного цветными лучами проекторов и клубами табачного дыма, зала ночного клуба. Анатолий не был уверен, успел ли он завершить все задуманные изменения, но, увидев, с каким интересом рассматривают его подружки, болтавшие за столиком, понял, что он всё же сумел повернуть реальность в угоду своим желаниям.

― Мужчина, вы себя хорошо чувствуете? – немного смущаясь, спросила статная брюнетка.

― Замечательно себя чувствую! Спасибо, красавица. Кстати, девчонки, я тут собирался к бару, мог бы и вам чего-нибудь прихватить. Чего изволите? – позволил на себя немного бравады Анатолий

― Мне виски с колой – помявшись секунду, сказала одна. А понравившаяся ему темноволосая девица, кокетливо поведя бровью, попросила:

― А мне – водки!

Толик удивился, но спорить не стал. Он быстро вернулся, они выпили, поговорили, познакомились. Счастливчик протанцевал с брюнеткой, назвавшейся Олей, подряд три танца. Объятия, поцелуи – всё говорило о том, что Анатолий надолго запомнит этот вечер и эту командировку.

И вдруг, раздался громкий щелчок, и помещение залило густым, как клюквенный кисель, багровым светом. Всё вокруг остановилось, и раздался звук, похожий на гул, плывущий по воздуху после удара большого церковного колокола. Звук распространялся волнами, то затухая, то вновь становясь сильней, но не прекращался ни на секунду.

А потом началась череда совершенно невообразимых событий. Такое бывает, когда в тёмной комнате включают прибор-стробоскоп, через равные промежутки времени озаряющий помещение вспышками яркого света. Если в это время перемещаться по комнате, появляется полнейшая иллюзия телепортации. Вспышки и тьма сливаются воедино, и кажется, что вот человек стоящий в центре комнаты, мгновение спустя, оказывается стоящим в углу.

Похоже, Анатолий оказался в такой вот комнате, только гораздо большего размера, и наполненной пугающими волнами гула от огромного колокола. Самое страшное, что Толик не мог управлять происходящим, и даже просто влиять на события. Он беспомощно, как бы смотрел на все со стороны, безуспешно пытаясь вынырнуть из этих парализующих волн.

Вспышка.

Девушка, с которой Анатолий твёрдо решил связать несколько ближайших часов своей жизни, танцует с каким-то молодцом. Тот её оглаживает по всем доступным участкам тела, а она льнет к нему на глазах Толика. Они знают, что он смотрит, и их глаза издевательски смеются. Гнев переполняет Толяна, как пена перегретую бутылку шампанского. Он бросается к ним, сжав кулаки.

Вспышка.

Двое охранников, до боли заломив ему руки за спину, тащат Анатолия к двери. Со всех сторон на него сыплются угрозы и проклятия, слышны истеричные женские крики. Кто-то из посетителей бьет его ногой в живот, и прячется в толпе. Охранники выталкивают Анатолия в дверь. Спустя минуту выбрасывают его одежду.

Вспышка.

Темно, скользко, идет дождь вперемешку со снегом. Сзади слышен громкий окрик: «Э-э, постой, братан! Стой!». Толик не обернулся и продолжил идти, не меняя скорости. Окрик повторился, потом раздался топот множества ног. Его окружили парни, плохо различимые в темноте. Они тяжело дышали, и в этом дыхании слышалась угроза.

― Слышишь, братан. Чего это ты идешь, не останавливаешься? Ты чего, испугался? А чего нас бояться? Мы поздороваться хотели, познакомиться, а ты нас бегать за тобой заставил. Нехорошо, - вызывающие возгласы сыпались один за другим, будто стягиваясь в удавку вокруг жертвы. В темноте не было видно, один человек говорит, или все по очереди. Казалось, вся эта аморфная, гогочущая компания, слилась в единый простейший организм, исторгавший бестолковые фразы, не требующие ответа. Эта многоногая, многорукая амёба будто заряжала себя, таким образом, решимостью перед последним броском.

Вдруг раздался истошный крик:

― Пацаны, а я его узнал – этот пижон в клубе наших девчонок клеил. Валите его, хорош трепаться.

На Толика со всех сторон посыпались тычки, и неточные пока, вскользь, удары. Он ткнул кулаком в колышущуюся массу нападающих, и костяшки оцарапало о чьи-то зубы. Раздался всхлип. Анатолий схватил кого-то за шиворот, и резко дёрнул на себя, стараясь подцепить врага коленом на встречном ходу. Однако, тот вывалился из куртки, а Толика толкнули на препятствие в виде вставшего на четвереньки жлоба, и он, с чужой курткой в руках кувырнулся прямо в лужу.

Он попытался встать, но ударом ноги в лицо был опрокинут на спину. Он долго барахтался в каше из холодной грязи, воды и кусочков льда, пытаясь подняться на ноги, но каждый раз жестокие удары лишали его опоры. Голова болезненно гудела, саднили расцарапанные мелкими льдинками руки. Враги азартно улюлюкали и матерились. Один подошел ближе других, и достал из-за пазухи толстый железный прут:

― Ты отсюда не выплывешь, матросик.

― Ты чего, урод? Брось дубину, - Анатолий, упираясь руками, попятился назад. И вдруг, рука наткнулась, и сдвинула что-то твёрдое. Мокрый, замёрзший, избитый и загнанный, Толик обхватил свою находку пальцами – это был обломок кирпича. Стоящий над ним подонок замахнулся штырём, и Толян швырнул ему в рожу кирпич вместе с грязью и ледяной крошкой. Звук был звонким, как от удара в сухую поленницу. Противник выронил прут, обхватил лицо ладонями и жалобно заревел. Сквозь пальцы закапала кровь.

Воспользовавшись замешательством, Толик встал на ноги, и стал наматывать на руку трофейную куртку, чтобы защищаться от ударов палками и арматурой. И тут, в чужой куртке его рука нащупала рукоять ножа.

К нему с криком бежал раздетый хозяин куртки, замахнувшись толстым обрубком стального троса. Толик неожиданно швырнул ему на голову куртку, отскочил немного в сторону, полоснув лезвием по животу напавшего. Несмотря на темноту, он увидел, как разошлись края порезанной белой ткани футболки, и стали стремительно темнеть, набухая кровью.

Следующий подонок остановился, увидев нож, и стал нерешительно пятиться, но Анатолий в два прыжка настиг его, и ткнул без замаха в подбрюшье. Ещё, ещё удар – ладонь стала скользкой от крови. Он вгляделся во мрак, выискивая остальных обидчиков.

Вспышка.

Он сидит на укрытой пушистым, легким снежком придорожной скамейке. Ужасный, назойливый звук, похожий на гул огромного колокола, прекратился мгновенно, как по щелчку выключателя. Благословенная тишина!

Он смотрит дальше: за дорогой под ровным слоем свежего снега находятся трамвайные рельсы, за ними – тихий парк с замёрзшим прудом и полуразрушенной оградой. Всё укрыто пуховым ковром снега. Горят всего три фонаря, льющие желтоватый свет на парковую дорожку, идущую вдоль берега пруда, но, благодаря чистому сиянию, исходящему от ковра из снежинок, видно всё в окрестности.

Он обернулся: за спиной высокий парапет, сложенный из гранитных блоков, а на нём – высокая церковная колокольня за железной оградкой. Её верхний ярус скрыт ночной тьмой, и оттуда на поднятое лицо, как падающие звёзды, летят снежинки. Снегопад продолжается, белые хлопья медленно плавают в воздухе, неслышно ложась на землю, на деревья, на ледяной панцирь пруда, и на расцарапанные руки сидящего.

Анатолий смотрел на эту красоту, вдыхал эти свежесть, покой и тишину, и почти не ощущал холода и боли. Но попытки всколыхнуть свою память отзывались самыми мерзкими ощущениями, будто огромная, лоснящаяся пиявка просыпалась в его груди, и принималась, высасывать его жизненные силы могучими волнообразными движениями жирного тельца.

Что же это было? Неужели, весь этот набор несчастий преподнёс ему тот вечерний юродивый, поменяв исходный код в соответствии с жестоким планом обещанного ему наказания? Возможно. В любом случае, ему остается лишь одно: поскорее покинуть этот город, и попытаться никогда не вспоминать события этой ночи.

Толик осмотрелся ещё раз, и понял, что находится на трамвайной остановке. Но он не станет ждать трамвая. Его вид может напугать ранних пассажиров. А вот таксисты, должно быть, народ привычный.

Жарко покалывало рассеченную бровь над левым глазом. Анатолий сгрёб со скамейки горсть чистого снега, оставив след в виде вороньего крыла, выпачканного кровью, и приложил холодный комок к ранке. Ещё раз окинул взглядом безмолвный заснеженный парк. А как, интересно, выглядит эта красота, выраженная в знаках исходного кода? Пожалуй, ему будет лучше не думать об этом.

Он встал, и, качнувшись, нетвёрдым шагом отправился искать такси до гостиницы.

Тупик за канавой

Лишь когда первые листочки показали солнцу свои липкие изумрудные носы, кое-где отороченные младенческим пушком, Степан нашёл время, чтобы выбраться в это место. Всякий ведь считает себя уверенным, что всё вокруг непременно напоминает его ближнее окружение. Например, что в любом другом районе города точно такие же дома, дворы, остановки, магазины и детские площадки, какие он сам видит ежедневно по пути на работу или в магазин. Такие же, за рядом незначительных отличий. Конечно, если не брать в сравнение исторический центр, прилизанный для туристов или особняки на окраинах. Хотя и там всё более-менее одинаково – фасады разной степени помпезности за глухими заборами из профнастила.

Однако, этот уголок словно убежал от всех стереотипов. Точнее, не просто сбежал, но нырнул в глубокий сумрачный омут. Настолько гнетущее впечатление оставляли эти брошенные бревенчатые и щитовые домишки с заколоченными горбылём окнами. Первый раз Степан попал сюда совершенно случайно, когда прошлой осенью искал место для рыбалки. Один мужик, куривший возле подъезда, долго рисовал руками в воздухе петли, комментируя всё эти телодвижения эмоционально, но односложно: «Туда, туда, потом повернешь туда, а потом ещё туда». Под конец, будто заметив скепсис в лице Степана, мужик залихватски пыхнул сизым колечком табачного дыма, разорвал его беспокойными руками, после чего раздвинул их в стороны максимально широко и заявил, что в том озере на крючок попадаются «во-от, такие оковалки». И Степан отправился на разведку.

Видимо, он всё же повернул не в том месте. Дорога становилась с каждым метром всё хуже, брошенных домов попадалось всё больше, а бурьян у обочин рос всё гуще. Кое-где попадались обугленные остовы и утопшие в зарослях пепелища. Людей не было совсем, и уточнить дорогу оказалось не у кого. Наконец, разбитая грунтовка, от рождения не ведавшая асфальта, повернула влево, в кусты. Степан едва успел ударить по тормозам, чтобы не нырнуть в глубокий ров. Поросшая травой канава порвала поперек ухабистое полотно. Видимо, довольно давно грунт размыло дождями или талыми водами. Впрочем, мужик предупредил Степана, что часть пути придётся преодолеть пешком, потому что машина там не пройдёт. Степан включил сигнализацию и пересёк сухой ров. Только вот до озера он так и не добрался. Дорога окончательно выродилась в какую-то заросшую тропу, пока не оборвалась глухим тупиком на краю леса. И лес этот был тёмен и неухожен – густо переплетённые ветви и завалы бурелома не оставляли надежд пересечь эти заросли без потерь.

В тот день Степан вернулся к машине и нашёл-таки озеро с «оковалками», но дал себе зарок вернуться в заветный тупик. Уж очень запали ему в душу покосившиеся домики, призрачно зиявшие пустотой оконных провалов. Это никак не вязалось с многолюдьем городских улиц. Хотя, казалось бы, от полных жизни многоэтажек эту окраину отделяло всего-то несколько кварталов, да пара пустырей с промзоной. Словно попадаешь в другую страну, иной мир, даже другой век. Будто, пересекая старую канаву, ты проникаешь сквозь пресловутую червоточину, замусоленную фантастами и теоретиками всех мастей. Степану ещё тогда, осенью, захотелось получше рассмотреть эти опустевшие жилища, заглянуть внутрь, попытаться понять, наконец, почему люди покинули этот район. Ну, и что уж греха таить, грела душу мысль о возможных безделушках, имеющих цену в антикварных лавках.

Но начались дожди, потом холода и метели. Степан за эти месяцы успел найти и снова потерять работу. И вот, этот погожий весенний день он назначил себе для долгожданного рейда в тот заканавный кусочек призрачного прошлого. Весна была удобна ещё и тем, что брошенные участки не успели превратиться в джунгли из жгучей крапивы и едко-пахучего чистотела.

Однако, очарование, которым любопытство всю зиму насыщало этот забытый уголок, довольно быстро схлынуло. Нет ничего таинственного в этих старых домах и сараях, напитанных запахом пыли с плесенью. Хотя и было во всём этом нечто тревожное. Во всех домах, что успел осмотреть Степан, двери были незаперты, а в комнатах царил беспорядок такой, словно внутри происходила отчаянная борьба. Впрочем, это могло быть и последствиями визитов любителей поживиться добром из пустых домов. В пользу этой версии говорил и тот факт, что ничего более-менее ценного, о чём втайне мечтал и Степан, ему так и не встретилось.

Крайний дом возле леса изрядно склонился к земле своим чёрным бревенчатым боком. Степан решил, что лезть внутрь рискованно, и направился сразу к сараю. Однако, возле тёмного проёма двери он замер, как вкопанный. Будто иглой кольнуло ощущение чужого пристального взгляда. Степан обернулся и вздрогнул всем телом от неожиданности. Почти подпрыгнул. На серой пакле прошлогодней травы сидел огромный, в рост человека, кот. Зверь был совершенно чёрен, за исключением, разве что, нескольких седых волосков, что торчали из настороженных ушей. Степан даже не успел подумать, что таких огромных котов не бывает. В голове крутилось лишь два варианта действий – бежать, либо притвориться мертвым. И тут, пелена морока будто схлынула, и Степан понял, что это перекошенная стена дома с полосами брёвен так изменила его восприятие, что обычный кот показался невероятно большим.

Степан выдохнул. Страх сменился восторгом и умилением.

― Эй, парень, ты как же так далеко забрёл? ― он двинулся навстречу коту, протянув вперёд раскрытую ладонь с намерением погладить. Однако, зверь, подождав немного, сверкнул жёлтыми глазами, мотнул крупной головой и гордо зашагал прочь. Степан улыбнулся – его позабавила та значительность, с которой кот держал себя.

В полумраке сарая на первый взгляд не было ничего интересного – какие-то истлевшие веревки свисали из-под крыши, да вдоль стен были свалены горы досок и обломков кирпича. Впрочем, кое-что заинтересовало Степана, и он принялся растаскивать доски, чтобы освободить огромный, прямоугольной формы сундук. Сундук был сколочен из крепких толстых досок и имел плоскую крышку. Степан знал из рассказов родителей, что подобные короба раньше использовали в деревнях вместо шкафов, а порой и стелили поверх постель. Частенько сельские жители складывали в такие сундуки не только одежду, но и самое ценное, что имелось в доме.

Подогреваемый этими размышлениями, Степан продолжал остервенело раскидывать доски, пока не освободил крышку сундука полностью. Заметив побитую ржавчиной пластину с замочной скважиной, он разочарованно сплюнул, решив, что с замком придётся ох как повозиться. Однако, потянув за края крышки, он с облегчением осознал, что сундук не заперт. Радость, правда, быстро сменилась разочарованием. Внутри ничего не было, если не считать нескольких полусгнивших старушачьих тряпок, да пожелтевших газет, которыми было выстлано нутро этого мебельного левиафана.

Степан выудил один листок, закрыл крышку, взгромоздился поверх сундука и попытался ознакомиться с итогами какого-то там съезда коммунистической партии. Это оказалось невероятно скучное чтиво. Степан откинулся назад, удобно расположившись на гладких досках крышки сундука. Он устал от непривычно долгой ходьбы и ковыряния в груде мусора. Хотелось просто немного отдохнуть. Воздух окраины был полон ароматов влажной земли и свежих листьев. В сарае к этим запахам добавлялся лёгкий шлейф из запахов старого дерева и чего-то ещё, что опознать Степан был не в силах. Сквозь щели в стенах сарая фиолетовыми струями втекали сумерки. Скоро стемнеет. Пора идти, вот только спина расслабится на пару минут, и он пойдёт к машине.

Сундук. Отчего-то вспомнилось, что именно так они называли одного парня в колледже. Природа кличек в ту пору у них была запутанна и противоречива – не всегда прозвище было связано с фамилией или особенностью внешности. Подчас связь прозвища с его носителем была неочевидна и парадоксальна. Но Сундука Степан помнил – когда парень пел, голос его звучал низко и глухо, будто из нутра большого ящика. Предавшись неожиданным воспоминаниям, Степан смежил веки.

Проснулся он с колким ощущением тревоги. Его словно подбросило на крышке. Вокруг царила кромешная тьма. Заснул! Вот же идиот! Степан нащупал в кармане плоский корпус смартфона. Почти два часа ночи. Шорох, доносившийся снаружи, усиливался внутренним пространством сарая, как резонатором, и почти оглушал. Видимо, этот звук и разбудил Степана. Он включил на смартфоне фонарик, и, неуклюжий спросонья, шатаясь, побрёл к выходу. Выглянув наружу, он понял, что звук доносится сверху, со ската крыши. В луче фонарика ярко блеснули два круглых глаза, слегка напугав Степана. На замшелых волнах шифера застыл кот. Шерсть его вздыбилась, спина выгнулась дугой, а из раскрытой пасти доносилось угрожающее шипение, которое потом переходило в утробный то ли рык, то ли вой. Степан хотел успокоить кота, но понял, что тот смотрит не на него вовсе, а за спину – в сторону улицы. И тут послышался скрип калитки и тяжёлое чавканье шагов по влажной земле.

Кот скрылся во тьме, а Степан машинально юркнул в сарай. Кто может шастать посреди ночи в таком месте? Хозяева участка, беглые преступники, наркоманы? Ни одна из версий не сулила ничего хорошего. Вряд ли ночные визитеры будут настроены на приятную беседу с незваным гостем. Лучше переждать, пока не уйдут, в укромном месте. Из укромных мест в сарае был лишь сундук. Степан, стараясь производить поменьше шума, приподнял крышку и забрался внутрь деревянного короба. Шаги звучали уже совсем близко.

Крышка опустилась, и в ту же минуту в сарай вошло НЕЧТО. Степан слышал присутствие чего-то опасного и большого по грузным шагам, шумному протяжному дыханию. А ещё он ощущал это… Неведомый гигант словно вытеснял своей громадной тушей пространство из сарая, как из архимедовой ванны. Сам воздух внутри приходил в движение, уплотнялся и проникал сквозь щели в рассохшемся сундуке, касаясь тревожным льдом самих нервных окончаний на коже Степана. Глупейшее положение. Он будто угодил в средневековую сказку и прячется в жилище великана, страшась быть обнаруженным. А, что, если его и впрямь найдёт это неведомое безмолвное чудище?

Подстёгнутый страхом, разум быстро подкинул неожиданную идею. Степан нащупал в кармане связку ключей. Был там один, с литым цевьём и двумя бородками. Кончиками пальцев, Степан нащупал подходящую щель в крышке промеж досок, что были ближе к краю. Он втиснул ключ в эту прореху и повернул его, чтобы бородки прочно уперлись в доски. Потом он упёрся ногами и спиной в стенки сундука, и повис всем телом на связке ключей. Сделал он это как раз вовремя, потому как НЕЧТО с минуту шумно обнюхивало сундук, после чего принялось тянуть крышку вверх. Степан стиснул зубы, силясь не закричать и не выпустить ключ, который впился краями в ладони. Было больно и нестерпимо тяжело держать собственный вес и вес сундука на тонкой стальной соломинке ключа от квартиры. Было больно и страшно.

Но он сумел. Рывки прекратились, но что-то большое и невероятно тяжёлое взгромоздилось сверху. Сундук заскрипел и прогнулся досками. И вдруг послышался голос, который гремел на весь сарай, а по тембру… У школьного приятеля дома имелся старый аппарат для проигрывания виниловых пластинок. Детьми они частенько забавлялись, раскручивая пальцами черные диски с круглой этикеткой. Голоса певцов звучали тогда смешно, словно пели мультяшные герои. Если же виниловый диск немного придержать, замедлить, то голос становился вот примерно таким, как сейчас – низким, глухим, протяжным и пугающим.

― В доме никого. А ты чего тут застрял? ― грохотало от дверей сарая. Ответный рёв звучал совсем рядом – над головой.

― Чую кого-то, но не пойму никак…

У дверей послышалось шипение втягиваемого ноздрями воздуха.

― А-а, тьфу. Да, это же кот метки оставил. Ненавижу этот запах!

Степан в сундуке мысленно возблагодарил кота. Он дрожал в ужасе, но одновременно был поражён тем, что огромные чудища ведут осмысленную беседу на человеческом языке. Тот, что сверху, взвыл:

― Давай перекусим прямо здесь, а?

― А мать? А девчонка?

― Девчонка только бульон лакает, да корешки всякие жрёт, а мать варить его станет. Я же свежатины хочу. Сырой! Надоело падаль жрать. Все отсюда сбежали. А дальше лезть – сам знаешь. Нас, на свету кто увидит, так стрелять станут без разговоров. Помнишь, как в детстве эти мелкие хлюпики дразнили нас и камнями закидывали только за то, что мы всех выше были и немного медлительные?

― Ага. Пока тот Федька не споткнулся, а ты ему башку раздавил, как орех.

― Гы-гы, точно. Мы ещё тогда мозги его попробовали. М-м-м… Жалко, что потом в лес пришлось сбежать.

― А мне нравится. Никто не хихикает за спиной, пальцем не тычет. Берём, что хотим.

Ответный рёв был пропитан едким сарказмом:

― Ну, да – что хотим! Первый раз за три месяца бродяга в брошенный дом залез. Когда ещё полакомимся? Давай пожрём.

― А-а, ладно. Не ной только.

Степан несколько бесконечно долгих минут слушал хруст костей, треск рвущейся плоти и мерзкое чавканье. Сарай наполнился чудовищной вонью, которая без труда проникала сквозь щели в стенках сундука. Степан едва сдерживал позывы рвоты, чтоб не выдать себя и не стать ещё одним блюдом в меню этих людоедов.

Наконец, шумная трапеза стихла. Прогремела оглушительная отрыжка, и что-то ударило сверху. Крышка пискнула, но не сломалась.

― А вот этот сундук я с собой заберу. Он заперт, но я потом замок расковыряю – вдруг там чего интересное лежит. А его потом мамке отдам или девчонке – пусть свои корешки в него прячет. Ха-ха-ха.

― Сожру я её как-нибудь, девку эту, хоть она и тощее этого бродяги.

― Сожрёшь? Ну, так я с тобой буду делать то, что мы вдвоём с ней творим. Ха-ха-ха.

― Ха-ха-ха!

Похоже, после жуткого ужина, чудища были в приподнятом настроении. А вот Степан, который понял, что сбежать из сарая ему сейчас не получится, был в панике и дрожал крупной дрожью, когда его убежище тряхнуло и потянуло вверх. Ну, и силища! Весь путь он провёл в болезненном напряжении, упираясь в стенки сундука и стиснув ключи онемевшими пальцами. Трясло нещадно. Суставы ныли от боли. Одна лишь мысль мелькала порой на фоне дикого ужаса: «Только бы удержать эту крышку, лишь бы она не открылась».

Степан совершенно потерял счёт времени. О том, чтобы лезть в карман за телефоном, он не смел и помыслить – в этом случае, слишком велик был риск не удержать крышку сундука. Наконец, его дощатый ковчег бросили на землю, да так крепко, что из груди совершенно выбило дух. С трудом восстановив дыхание, Степан больше догадался, нежели услышал, что его похитители удалились. Похоже, пока никто не собирается вскрывать сундук. Степан отпустил ключи, чтоб дать отдых пальцам. Он заметил, что в щели между досок робко просачивается сизый предрассветный сумрак. Стараясь не шуметь, он прильнул глазами к щели. Обзор был сильно ограничен, но кое-что удалось рассмотреть.

Виден был чёрный провал лаза в основании вывороченной с корнями ели. Тут и там можно было заметить тёмные стволы деревьев и, вполне сравнимые со стволами размерами, ноги. Верхняя граница поля зрения оканчивалась чуть выше колен великанов. Степан наблюдал, как огромная ручища подобрала с земли то, что осталось от бродяги, которым чудища пировали ранее. Этот огрызок человека был метко заброшен в проём лаза, после чего огромные фигуры опустились на четвереньки и по очереди вползли внутрь.

Спустя несколько минут косматая, оскаленная рожа высунулась из-под корней. Великан, глухо бормоча и мерзко, с подхрюкиванием, хихикая, сделал несколько шагов. Потом он нагнулся и, словно из-под земли, выудил тонкий, трепещущий силуэт. Слышался сдавленный женский крик. Гигант уволок жертву в подземелье. Примерно с полчаса никто не показывался в проёме лаза. Лишь изредка оттуда доносились женские вопли, да глухое пыхтение с довольным урчанием. Потом чудище выволокло обессиленную фигурку, и, сделав несколько шагов, снова опустило под землю.

Степан всё боялся, что великан вспомнит о сундуке, но тот оглушительно зевнул и снова скрылся в норе под еловыми корнями. Степан ждал. Он ждал долго, не меньше часа. Уже окончательно рассвело, хотя ельник и в полдень полон тревожного полумрака. Пора. Степан осторожно распахнул крышку сундука, сунул в карман спасительную связку ключей и неслышно ступил на подстилку из прошлогодней хвои. Тихо закрыв сундук, он уже собрался бежать со всех ног, как вдруг услышал:

― Эй! Эй, стой, а то закричу!

Степан выругался про себя, но осмотрелся и ничего не увидел.

― Я здесь. Помоги, или закричу и разбужу их.

Степан, наконец, понял, что голос исходит из-под земли в том месте, где людоед ранее проделывал странные манипуляции с туманной фигуркой. Так и есть – на земле лежала плетенная из толстых сучьев крышка, которая была придавлена толстым бревном.

― Давай, откати бревно.

Степану повезло, что лежащий ствол был почти круглой формы, без сучьев и выступов. Не сразу, но он сумел раскачать и немного откатить тяжёлую лесину. Подняв крышку, он рассмотрел яму и девушку в ней, настолько худую и грязную, что невозможно было судить ни о её внешности, ни о возрасте. Лишь глаза отчаянно блестели на тёмном перепачканном лице. Степан помог ей выбраться наверх. Пахло от девчонки ужасно, как-то… по-звериному.

― Всё, бежим! ― Степан потянул пленницу за руку, но та вырвалась.

― Жди!

― Ты куда, дура?

Девушка обернулась и пробормотала:

― Они спят. Днём они всегда спят.

Она бросилась к огромному кострищу, опустилась на четвереньки и минуту шарила руками в траве. Потом вскочила, довольно пискнув. В руках у неё был огромный нож. На фоне её тщедушной фигурки этот тесак выглядел настоящим мечом. Взглянув на Степана, девушка приложила палец к губам и нырнула в лаз, откуда доносился утробный храп спящих людоедов.

Степан был в замешательстве. Он был уверен, что девчонка ничего не сможет сделать – лишь разбудит великанов и тогда конец. Надо бежать. Бежать без промедления! Но что-то не пускало его, словно ноги вдруг вросли в землю. Нельзя её так оставлять. Ф-фух, вот и она. Девушка вылезла из норы без ножа в руках. Они пошли в лес, прочь от ужасного логова. За эту ночь Степан успел привыкнуть к разным видам зловония, но теперь готов был поклясться, что чувствует запах свежей крови.

Ему едва хватило зарядки на смартфоне, чтобы, забравшись на дерево, поймать слабый сигнал и определить с помощью навигатора верное направление. До окраин города добрались лишь к вечеру. Как ни странно, но из чащи они вышли именно в том тупике, откуда ночью Степана унесли плотоядные гиганты. Молча шли они в сумерках. Внезапно, девушка остановилась, как вкопанная, напротив одного старого домика.

― Ой, я помню этот дом. Только он был намного больше. Я жила тут с родителями, пока эти не пришли. Меня совсем маленькой в лес утащили, а мама с папой…, ― девушка вдруг замолчала. Степан заметил, как её глаза набухли слезами.

― Пойдём. У меня за канавой машина. Отвезу тебя в больницу или в полицию, или… куда скажешь.

― Нет. Ты иди. Мне надо побыть здесь. Теперь можно не бояться. Эти тролли… эти людоеды больше ни к кому не придут в ночи. Пока.

― Пока, ― прошептал ей вслед Степан.

Тот случай ещё долго не отпускал его. Будоражил кошмарами и внезапными приступами страха. Лишь в конце лета он вновь наведался в тот тупик за канавой. Девушку он так и не встретил. Ни в тот приезд, ни в последующие. Дом её родителей был пуст и заброшен.

Однако, в один из визитов ему снова попался на пути черный кот. Тот самый, с седыми волосками на ушах. Может, конечно, это был совсем другой кот, просто очень уж похожий на того. А может… неважно, но зверь разрешил его погладить и даже принял еду из рук Степана.

Теперь этот кот живёт в квартире вместе с ним. И он прекрасен! Иногда, кот уходит на несколько дней, но всегда возвращается.

И тогда Степан чувствует себя особенно хорошо и покойно.

Бим-Бом

Корова моргала и подходила всё ближе. Олег не боялся крупного рогатого скота, но когда такая туша прёт прямо на тебя, невольно возникает желание отскочить в сторону. Однако, уступить дорогу животному он не успел – замешкался, неуклюже запнувшись ногой за ногу. Корова бесцеремонно нарушила личное пространство и, не дав толком испугаться, ткнулась широким носом в плечо. Олег отмахнулся, но корова замычала и толкнула сильнее. Неминуемое падение заставило вздрогнуть, и Олег открыл глаза. Он не сразу понял, что «мычит» клаксон такси, а пожилой водитель толкает его в плечо.

― Заснул, уважаемый? Приехали.

― Извините, ― Олег расплатился, растёр лицо ладонями и вышел в тёмный холодок ночи. Ещё бы не уснуть – час назад его разбудил звонок телефона. Друг, Генка, каким-то возбуждённым голосом просил приехать по этому адресу. Нет, не просил, а требовал. Обещал какой-то сюрприз. Олег знал, что Генка не отстанет, а если телефон отключить – обид не оберёшься. Пришлось наспех одеться, плеснуть в лицо холодной воды, обтереться и бежать – таксисты нынче на вызов приезжают быстро. Ну, вот и где он теперь – этот, копать его, Геннадий?

― Пст, давай сюда, ― прошипело откуда-то со стороны кустов. Ну, если из всего сюрприза там окажется лишь упаковка пива, да острое желание поболтать, Олег точно выпишет Генке полновесного «леща» - так, по-приятельски. По-братски даже. Дружба-дружбой, но надо и… Олег не успел додумать – увидел высунувшегося из кустов друга с перекошенным от волнения лицом. А ещё… ещё снизу на газоне лежали ноги в уродливых башмаках и жутких полосатых носках.

― Чёрт, сколько тебя ждать можно? Я его сюда еле дотащил, ― искренне возмущался Генка. Олег же не мог слов подобрать, чтобы выразить своё отношение к происходящему. Нет, он что-то говорил, раздвигая ветки, но это сплошь были ругательства и проклятия. Всё казалось каким-то безумием, продолжением дурного сна про бодливую корову. В кустах лежал крупный мужик с размалёванным лицом и в мешковатой одежде самого несуразного фасона. Рыжий парик чудовищных размеров залихватски съехал набок.

Олег, наконец, нашёлся, что сказать:

― Что же ты, гад, не предупредил об этом, ― и махнул рукой в сторону бездыханного тела.

― Ага, а ты бы тогда приехал? Вот то-то и оно.

― А-а, ― замахнулся было Олег для заготовленного «леща», но вспомнив слова о дружбе, которая познаётся в беде, просто положил руку на Генкино плечо и крепко сжал ладонь.

― Никогда тебе этого не забуду, Геннадий. Рассказывай, что случилось.

― Так, это – помнишь, видео смотрели про клоунов, которые в городах людей пугают? Ты ещё говорил, что всегда такого ожидал и что с детства их боишься.

― Не боюсь, а просто неприятно. Очень, ― возмутился Олег, но вдоль спины скользнул липкий холодок. Да, он боялся клоунов. С самого детства. Если смотреть их по телевизору или наблюдать издалека – ещё ничего. Но вот с близкого расстояния… Ужас плотно сковывал сознание маленького Олега. Эти размалёванные губы, огромные носы, растрескавшийся грим – что прячется за всем этим? Лично Олег в детстве был уверен, что под париком и слоями пудры скрываются не люди, а совершенно иные существа. Ну, не могут обычные человеческие актёры вытворять такие штуки, что делали клоуны на утренниках в детском саду. Не поместится в нормальных человеческих карманах столько дудочек, игрушек, шариков и пищалок – ну, никак. Олег пробовал. А как вам слёзы в две струи?

Конечно, с возрастом Олег понял, что всё это – не более, чем иллюзия, простенькие фокусы, но страх остался. А последние нападения клоунов на людей пугали его до оторопи, пусть он и старался скрывать это, вместе с Генкой подшучивая над робкими горожанами из многочисленных роликов.

― Так и причём тут эти видео? Хочешь сказать – на тебя клоун напал?

― Точно. Выскочил из кустов, верещит, ручищами размахивает и на меня. Я реально перессал. А когда он уже надо мной навис, я, не глядя, с локтя ему зарядил. Так вышло, на автомате – БАМ! Он и грохнулся. Я ему под бороду угодил, ну и кадык сломал, что-ли, или артерию сплющил. Не дышит он, и пульса нет.

― И что ты от меня хочешь? Чтоб я тебе помог его расчленить и раскидать по мусорным бакам? Тут же чистая самооборона. Звони в «скорую», в полицию. Всё лучше, чем потом прятаться от каждого шороха. Я, если что, свидетелем буду.

― Вот, потому я тебе и позвонил. Приехал, и всё на свои места встало, а я совсем от страха голову потерял. Ладно, сейчас вызову, ― Генка отошёл в сторону и стал колдовать с телефоном. Олег же присел возле клоуна на корточки и снял огромный парик. Показался совершенно голый купол лысого черепа. Сам не зная, зачем, Олег потянул за красный шар бутафорского носа и едва не сел на мокрую землю от неожиданности – там ничего не было. То есть, настоящий нос отсутствовал. Олег подсветил телефоном – так и есть, точнее нет, носа нет. И кожа какого-то странного, даже для мертвеца, серого цвета. Олег сорвал пучок мокрой травы и принялся стирать грим с лица клоуна. Неужели он был прав в своих наивных детских подозрениях? Голос за спиной заставил Олега вздрогнуть.

― Ну и урод! Ясно, что бабы такому не дают – вот он и развлекается, как может, ― Генка помахал телефоном и добавил:

― «Скорую» вызвал, а в полицию позже перезвоню – у них этот долбанный автоответчик. Слушай, а может свалим? Пусть без нас разбираются.

Олег хотел ответить, но в это мгновение кусты затрещали, будто в них ворочался испуганный лось. Друзья обернулись и застыли с раскрытыми от изумления ртами – бездыханное тело исчезло. Лишь примятая трава и стихающий вдали топот напоминали о том, что здесь секунду назад был кто-то третий. Олег шумно сглотнул и прохрипел:

― А ведь и правда – давай-ка валить. Только перезвони в «скорую», скажи, что мертвец оклемался, а то вздрючат за ложный вызов.

С той ночи Олег был сам не свой. Не шёл из головы проклятый клоун, который мёртвый бегал быстрее всех живых. А вдруг это странное происшествие связано как-то с безумием, захлестнувшим большие города всего мира? Может, все эти нападения ряженых на ночных улицах вызваны тем, что под маской клоунов прячутся не люди, а существа человеку враждебные? Олега не покидала уверенность, что тот, в парике, не был человеком. Даже если допустить, что у какого-то бедолаги серьёзные проблемы с кожей, то так притвориться мёртвым, чтоб ни дыхания ни пульса – нет, человеку такое не под силу.

Выходит, его детские подозрения были не так уж беспочвенны. Выкусите, детсадовские друзья! «Это дядя Веня из котельной – мы по носкам узнали», ― крутили пальцами у виска мальчишки и девчонки. Ага, дядя Веня с серой кожей и без носа, который умел творить чудеса. Глупцы! И теперь вот эти разукрашенные крикуны от шуток и веселья перешли к нападению на прохожих. С чего бы вдруг?

Олегу стало сложно ходить по улице и вообще бывать в людных местах. Ему казалось, что многие знают о той беспокойной ночи. Будто среди прохожих не сосчитать сообщников того клоуна, которые только и ждут, чтобы толкнуть Олега под колёса стремительного грузовика или на «третий рельс» в метро. Генка при встрече также странно озирался, избегая любых разговоров. Похоже, и он чувствовал напряжение после того случая. Олег пожелал на время упростить свою жизнь и взял недельный отпуск за свой счёт. Он плотно засел за компьютер, решив изучить всё, что есть в Интернете о клоунах.

И, как оказалось, не напрасно – узнал много нового, интересного и пугающего до дрожи в поджилках. Новая информация ладно сплеталась с его личным мнением о напудренных носителях ярких носов и париков, на выходе образуя тугой канат страшных подозрений или, скорее, прозрений. Шуты, паяцы, комедианты, скоморохи – прячась под гримом и масками, они развлекали людей, плотно слившись с духом площадей, ярмарок и сельских праздников. Они шутили, бесились… но не всегда. И народная память сохранила злое начало клоунских предков в пословице: «Бог дал попа, а чёрт – скомороха». И ведь поводы были – нередко скоморохи сбивались ватагами и шли разбоем на деревни, вычищали крестьянские клети, с дикими воплями бросались на купеческие повозки. В Европе, во время тридцатилетней войны, бандиты в шутовком обличье нередко нападали на караваны беженцев, наводя ужас на измученных людей.

А придворные шуты? Ведь только им можно было говорить обо всём, не боясь лишиться жизни. Им всё прощали – что с дурака взять. Но хозяин не все слова шута пропускал мимо ушей – что-то запоминал и принимал, как руководство к действию. Получается, что Балакиревы, Басмановы и прочие вместе с их чужестранными аналогами влияли на судьбы многих. Да чего там – пусть косвенно, но часто именно шуты правили странами. Недаром же и в карточных играх джокер – самая сильная фигура. Да и низовые, площадные плясуны-кликуши при случае могли народ будоражить и подбивать к бунту и разбою. А если представить, что во все века под масками скрывались существа вроде того, что напал на Генку, то страшно представить, к чему всё это идёт. Подобное серолицее нечто вряд ли станет радеть о лучшей доле для всех людей.

Три дня Олег погружался в историю шутов и скоморохов. Перед ним калейдоскопом мелькали жуткие гримасы на стенах соборов, старинные гравюры, пёстрые лубки, картины средневековых художников. Пугали жуткие скоморошьи маски-«хари» из бересты и кожи, добытые археологами. Живи Олег в те далёкие времена, он от одного вида такой «хари» язык бы проглотил. За эти три дня Олег стал подозревать, что Земля принадлежит не людям, а клоунам. Также он всё твёрже убеждался в том, что люди и клоуны – совершенно разные виды, возможно враждебные, которые могли уживаться до поры. Но теперь всё меняется – клоуны снова начали нападать.

Страх всё сильнее вгрызался в Олега, добираясь холодными щупальцами до самой его сердцевины – до подсознания, где с детства таилась забытая, но не остывшая тревога. Олег стал мнительным. Возвращаясь из магазина, куда вынужден был отлучаться за продуктами, он был уверен, что в квартире за время его отсутствия стали появляться следы пудры и тонального крема. Он пытался убедить себя, что сам занёс эту грязь – какую-нибудь побелку с шпатлёвкой. Мало ли, кто в подъезде ремонт затеял. Однако, изнутри пискляво тянул страх: «Пудра, пудра! Клоуны, клоуны!». Олег понимал, что так недалеко и до безумия, а потому обрадовался, получив эсэмэску от Генки. Тот предложил встретиться на набережной. Что-то срочное. Олегу было всё равно что – лишь бы забыть на время об этих шутах и паяцах.

Генка пришёл на место вовремя, но сразу удивил и даже слегка напугал Олега своим вопросом:

― Привет, ну чего звал?

― В смысле? Я от тебя эсэмэску получил. Думал, что-то срочное.

― Стоп. Это мне твоё сообщение пришло. Какого чёрта?

Друзья минуту с удивлением озирались и, наконец, их взгляд привлекло кое-что, вызвавшее сразу и подозрения, и ответы на многие вопросы. Вдоль по набережной уверенно шагали в их сторону два мима. Они выглядели именно так, как все привыкли видеть их в фильмах – карикатурные французские морячки, крикливо загримированные, в беретах и брючатах-клёш. С учётом прохладной погоды, тельняшки были натянуты поверх толстых свитеров, что делало внешность мимов ещё нелепей. Они шли, на ходу надувая длинные тонкие шарики, из которых обычно клоуны на праздниках плетут фигурки различных собачек и овечек.

Будто невзначай заметив онемевших Олега с Генкой, мимы остановились напротив и, не переставая гримасничать, принялись что-то плести из шариков. Всё это сопровождалось чудовищным скрипом мокрой резины. Олег где-то читал, что этот звук так омерзителен человеку, потому что его животное, подсознательное начало распознаёт в нём предсмертный вопль диких предков-обезьян. Этот писк и в самом деле заставлял стискивать зубы и вздрагивать, чтобы стряхнуть с себя сыпь из колючих мурашек.

― Эй, нет, нет – идите дальше. Нас ваши фокусы не интересуют, ― брезгливо и с плохо скрытым волнением попытался отмахнуться от навязчивых комедиантов Олег. Однако, мимы довольно умело изобразили не только немоту, но и глухоту, не обратив на его слова совершенно никакого внимания. Они продолжили кривляться и скрипеть шариками, пока, наконец, не протянули в сторону друзей сплетённое из дутой резины нечто, отдалённо похожее на короткий меч или на перевёрнутый крест с набалдашниками на концах, или на…

― Ах ты ж! Ну, держись, падла, ― Олег замахнулся, чтобы как следует впечатать кулак в напудренную морду. Но ударить не успел. Он не успел даже подумать, что сделает с оскорбительным шариком, когда их оглушил визг тормозов за спиной, и чьи-то жёсткие ладони крепко стиснули запястья. Друзьям лихо заломали руки и втолкнули в тёмное нутро фургона. Зарычал мотор, пол под ногами дёрнулся, и Олег рухнул на колени, застонав от боли в вывернутых суставах. Характерно хрустнув, холодной змейкой сдавили запястья клешни наручников. Олег попытался встать, но понял, что наручники держат его возле дрожащего пола, прочно за что-то зацепленные. Генкины ругательства говорили о том, что тот находится в не лучшем положении.

Олег хотел подбодрить товарища, но урчащую тьму фургона вспорол омерзительно-резкий, издевательский крик:

― Пррривеэээт! ― на последнем звуке голос сорвался на какой-то мышиный писк. Незримый крикун закашлялся и уже нормальным голосом прокричал, грохоча кулаком в стену фургона:

― Эй, черти, кому надо вставить, чтобы тут свет включили?

И свет включили – в углу, под самой крышей загорелась слабенькая лампочка. Олег вздрогнул, увидев напротив, на откидной скамье, трёх огромных мужиков в одинаковых костюмах Петрушки. А у той стенки, что была ближе к кабине, гордо восседал толстый клоун в парике, больше похожем на старую мочалку. Скорчив гримасу, ряженый толстяк тут же опять напустил на себя важности, которая, впрочем, смотрелась комичней кривляний. Олег вдруг с запозданием понял, что глупо ухмыляется, и в его положении это было не лучшим способом проявить эмоции. Однако, и сами обстоятельства, в которых они с Генкой очутились, вряд ли можно считать нормальными. Клоун заговорил каким-то обычным, даже усталым голосом:

― Вы посмотрите – ему весело. Догадываетесь, за что здесь оказались?

Генка тут же отозвался:

― Мужики, ваш сам на меня напал. Я только защищался. Ну, не рассчитал немного, извините.

Толстяк вяло отмахнулся:

― Я не про это. Вы увидели то, что знать никому не положено. И не надо мне говорить, что ничего не заметили или всё сразу забыли. Наши ребята потом следили за вами. В твоём компьютере пошарили, ― клоун ткнул пальцем в сторону Олега. Тот сразу вспомнил следы пудры и грима в комнате. Толстяк продолжил:

― Историю браузера надо чистить. А теперь мы знаем, чем ты все эти дни интересовался. Так я готов твоё любопытство удовлетворить, ― клоун с оханьем склонился к стоявшему в ногах ведру, вытащил из него полотенце, отжал лишнюю воду и начал стирать грим. Друзья снова увидели серую кожу, провал вместо носа и огромные глаза без зрачков – примерно так в журналах и комиксах изображают пришельцев.

Уродливый толстяк стянул парик, открыв лысую макушку цвета пыльного асфальта, и выдержал паузу, чтобы дать пленникам возможность осознать увиденное. Вывод напрашивался только один, и Олег озвучил его, исполнившись какой-то отчаянной храбрости, замешанной на предчувствии неотвратимой расправы.

― Ловко – маскироваться под клоунов. Значит, хотите завоевать Землю?

«Пришелец» неожиданно резко отреагировал на эти слова. Он вскинулся, посерел ещё больше и прохрипел:

― Завоевать?! Да мы здесь жили задолго до вас, людишек. Мы просто хотим вернуть эту Землю себе, ― последние слова были с раздражением пропеты на мотив известной песни про полковника Васина. Олег с каким-то детским упрямством и отчаянной лихостью смертника продолжал выводить из себя безносое чудище.

― Ага, Землю населяли пришельцы, а ещё эльфы с гномами. Можно было поинтересней легенду сочинить. Ну, что вы были нашими богами или властелинами, а то… клоуны!

― Что?! Если хочешь знать, то мы, хоть и не боги, но были хозяевами ваших предков. Про теорию эволюции слышал, поди. Не могут никак ваши учёные найти промежуточное звено в развитии от обезьяны к человеку. А оно, звено это, в лабораториях наших прапрадедов. Наблюдали за обезьянками, как они рожи корчат смешные, ну и решили создать какую-нибудь домашнюю зверушку, чтобы была такая же смешная, непосредственная, но посимпатичней. Добавили к обезьяньим генам свои, и получились первые люди. От дедов к внукам пересказывались умилительные истории, как приятно после рейсов за пределы, как вы его называете, Пояса Койпера, вернуться домой, где в загончике-людариуме умилительно резвятся человечки.

Олег с Генкой слушали, раскрыв рты от удивления, но в истории толстого гуманоида были нестыковки. О главной из них Олег не мог не упомянуть:

― Ну, конечно, и домашние зверюшки отобрали у властелинов планету. Самому не смешно?

― Не смешно, потому что вы здесь ни при чём. Климат поменялся. Нам хорошо, когда кислорода поменьше, а пыли, желательно вулканической, побольше. Отсюда, кстати, наши привычки к нелепым размашистым жестам и мимика, которая вам кажется кривлянием. По-другому в пыльной дымке Земли времён расцвета нашей цивилизации нельзя было нормально общаться. Грим яркий для того же придумали. Как вы догадались, мы и дыхание при случае можем надолго задерживать. А потом наши беспечные предки слишком увлеклись освоением дальнего Космоса и проморгали момент, когда Земля покрылась лесами. Пытались, конечно, бороться с этой напастью, но поздно – это как на даче траву выкашивать. Только скосил, отвернулся на недельку – снова кругом заросли. Воздух стал слишком чистым для нас – вот и пришлось покинуть прародину. Ваших, конечно, оставили на Земле. В нашей среде есть мнение, что отсюда и пошли популярные легенды об изгнании из Рая. Думали, вы все без нас передохнете. Только вашим предкам новый климат по душе пришёлся - выжили люди, расплодились, как нам и не снилось. Да ещё и в размерах увеличились, поумнели слегка, опять же.

― Ага, и тогда вы решили нас развлекать своими представлениями, ― продолжал иронично язвить Олег. Тут даже Генка поддержал его коротким смешком.

― Слушайте дальше, придурки. Вы плодились, леса стали вырубать, жечь дрова с углём. Кое-кому из наших разведчиков показалось, что уже можно существовать и на старушке-Земле. Только доступно это удовольствие было немногим, самым крепким и тренированным. А то, что рядились в клоунов и скоморохов – так ведь им позволено всюду в маске и гриме появляться. А нам по-другому никак – то чёртом обзовут и сжечь норовят, или, как теперь, сразу на операционный стол тянут, чтоб кишки вытащить. Вижу, не веришь. Тогда сам подумай – почему боязнь клоунов самая распространённая после страха перед пауками? Потому что люди подсознательно чуют чужих. Это факт, к нашему великому сожалению. Память у вашего вида короткая – это уж наши древние учёные недоработали. Нет в вас чувства привязанности – гуляете сами по себе.

А вот тебе ещё факт – много знаешь клоунов, в которых ты уверен, что они люди? Чаплин, Никулин, Куклачёв, Олег Попов, Карандаш…От силы пару десятков. И почему так мало на многомиллионный скомороший легион? Потому что остальные – наши, и без грима их фиг увидишь.

― Складно придумано. А эти последние нападения клоунов, видимо, что-то вроде предвоенных провокаций на границе?

Серокожий толстяк пожал плечами:

― Типа того. Все эти столетия наши скоморохи, уличные паяцы, а особенно придворные шуты, шутками-прибаутками наводили людей на нужные мысли. Так начинались большие войны, росли города, истреблялись леса, появились паровые машины и двигатель внутреннего сгорания. Ещё чуть-чуть, и климат станет идеальным для нас. Пора указать вам, зверюшкам, на место. Скоро всё будет, как прежде, ― безгубый рот растянулся в мечтательную улыбку.

Олег задумался. Картинка после услышанного вырисовывалась обидная и мрачная, но чего не отнять у этой истории – так это логики. Именно логика позволяла легко поверить в истинность сказанного, пусть на первый взгляд всё это казалось невероятным. Вспомнив о логике, Олег стал догадываться, что может произойти дальше по всем её канонам. Он уже не улыбался. Нервно стиснув кулаки, он смотрел то на огромных «петрушек», то на дрожащего Генку. Наконец, он собрался с духом, чтобы задать главный вопрос:

― И вы вот так просто нам всё показываете и рассказываете?

Чудовище усмехнулось:

― Ага, и догадываешься, почему ты слышишь это впервые? Ведь не вы первые увидели одного из наших без грима, и где они? А я скажу – там же, где скоро и вы окажетесь. Мы и близких ваших не оставим без внимания – мало ли, кому вы успели проболтаться.

Толстяк помолчал, наслаждаясь произведённым эффектом. Потом, немного смягчив тон, добавил:

― Эх, смешные вы, людишки. Несмотря ни на что, вы – наши любимые зверушки. Строптивые, своенравные, но такие прикольные. А потому, если хотите жить дальше, то у нас есть ещё один вариант. Ваши соплеменники не очень-то доверяют предателям и перебежчикам, да и под присмотром будете…

Грузный клоун пару минут молча вращал глазами, решая судьбу пленников, потом щёлкнул пальцами и уверенно высказался:

― Точно, именно так и сделаем.

***

Олег привычно волновался. Он непременно должен предупредить всех. Пусть ему не поверят – он будет на карачках ползать за журналистами, ночевать на коврике возле каждой из их дверей. Будет караулить блогеров возле хипстерских кофеен, кальянных и барбер-шопов. Он сделает всё, чтобы люди узнали о грозящей опасности. Нападения клоунов – это не шутка. Это первый звоночек. А, может, уже второй – тогда всё ещё хуже. Надо спешить.

Бим-бим-бири-бири-бим, бом-бом-бири-бири-бом.

Генка отчаянно кривлялся на тесном помосте провинциальной сцены, задорно наигрывая на смешной малюсенькой гармошке.

Бим-бим-бири-бири-бим, бом-бом-бири-бири-бом.

Олег решил – он оповестит всех через газеты, радио, телек с Интернетом, чего бы ему это ни стоило. Он откроет человечеству глаза. Непременно. Только вот… Надо обязательно отыграть выступление на следующей неделе. Аванс уже получен и потрачен. А потом ещё два корпоратива и утренник. А там пойдут ёлки… Но потом он непременно всех предупредит. Обязательно!

Бим-бим-бири-бири-бим, бом-бом-бири-бири-бом.

Так, пора выходить. Олег нацепил красный нос, поправил рыжий парик и шагнул вперёд с истошным криком:

― А вот и я-я-ааа!

― Привет, Бим!

― Привет, Бом!

Щекой к берёзкам прислониться

Добрый вам вечер, уважаемые радиослушатели. На этот эфир мы анонсировали сенсацию, и мы вас не обманули. Наш корреспондент высадился на границе так называемой лапухтинской аномальной зоны. Напоминаю, что это участок тайги, в котором часто пропадают туристы, промысловики и геологи, а также ночами иногда наблюдается странное свечение. Местные жители рассказывают о жутких пришельцах, которые будто ревут ночами в глуши. От их воя даже некоторые коровы перестают доиться, а куры, соответственно, нестись. И вот в селе Акулинина Щель, что живописно расположено на границе аномального участка, обнаружился очевидец, да ещё и, внимание, с материальным доказательством. Итак, связь наладили. Николай, вы нас слышите?

- Ш-ш-ш, да, на связи Николай Гаврилюк. К нам приближается герой моего сегодняшнего репортажа, Никита Поликарпович Рубахин. Сразу хочу отметить, что внешность у Никиты Поликарповича преколоритнейшая – этакий дед Щукарь, только с некоторой сутулостью.

- Сам ты со стулостью – горб у меня.

- Здравствуйте, Никита Поликарпович. Наши слушатели хотели бы узнать от вас, из первых уст, так сказать, как вам удалось встретить инопланетное существо и остаться при этом в живых.

- Дык ить, по грибы я пошёл. Ну, и слегка заплутал с устатку. Аккурат к вечеру на ту полянку и вышел, а там этот…

- Прошу прощения, что перебиваю, но как случилось, что он вас не тронул? Ведь много людей без следа сгинуло.

- У-у, паря – так то людей. А я для него и не совсем человек показался. Сам посуди – горб, руки одной нет. Я её по молодости, на зерносушилке оттяпал. А тогда я ещё и с похмела был, опухшииий, что твой налим. Тот и сам о трёх не то ногах, не то руках. И горбатый. На маковке у него ещё шлёмчик был надет серебристый, с антенками. Он меня за дальнюю родню и признал. Пошуршал что-то в чёрной коробочке, а оттуда голос по-нашему, по-русски. Кто, мол, таков, да, чьих буду – спрашивает, значит. А я ему – сам по себе, говорю, пенсионер, а чьих не ведаю. Он мне и рассказал, что с предками людей, которые с Марса прилетели, война у них. Землю они делили многие тыщщи лет тому назад. И его поставили охранять посадочную площадку для галактического флота союзников. Я ещё спросил, чего же он взлётку не почистил – заросла вся. А он – мне, мол, караулить поручено, а не лес валить.

- А вы сказали ему, что Земля – планета людей.

- А то! Обсказал, как есть. Он говорит – то-то, гляжу, наших нет и нет, а людишки шарятся пачками. Но, говорит, пост покинуть без приказа не могу – честь офицерская не дозволяет. Я ему – ты слетай к своим-то. Небось уж и забыли про тебя, хучь напомнишь. А я тут за тебя, говорю, покараулю. Живу рядом ведь.

- И что он?

- Дык ить, ломался-ломался, а домой хочется. Родню обнять, к берёзкам щекой прислониться. Ну, я так думаю. В общем, взял он с меня честное слово. Честное пенсионерское, что пост не брошу и чужие войска отгонять буду. Пообещал я ему, а он мне оружию свою оставил. Вот она, штуковина эта запланетная. Мощная – это я авторитетно заявляю.

- Шутите, Никита Поликарпович? Это ведь осиновое полено. Не смешно. Надеюсь, вам стыдно перед нашими радиослушателями. Мы проделали такой путь ради этой встречи, а вы…

- Чё-ё? Я вру? А вот смотри на тот сарайчик. Р-раз…

- Николай, Николай, что происходит? Не молчите, Николай. Мы слышали какой-то странный звук.

- Да, простите, дорогие радиослушатели. Просто я несколько ошарашен. Никита Поликарпович навёл предмет, похожий на осиновое полено, в сторону сарая. Полено испустило фиолетовый луч, и строение рассыпалось в порошок. Мгновенно и с гулким хлопком.

- Как вы думаете, Николай – какие технологии использованы при изготовлении подобного оружия?

- Даже не могу себе представить. Ничего похожего ранее встречать не приходилось. Видимо, тут много работы для наших передовых учёных.

- Каких, к чертям, учёных? Я ж слово дал.

- Никита Поликарпович. Слово – это всего лишь слово, а тут огромный прорыв для науки, и, вероятно, для сил обороны.

- Э-э, нет. Моё слово крепкое. Честью поклялся. Вот хозяин прилетит, с ним и договаривайтесь… если получится. Ты лучше, паря, глянь туда – что там на склоне телепается? Я, чего-то не вижу без очков.

- О, похоже, не только меня удивила эта демонстрация космических технологий – к нам приближается мужчина с посохом. Похоже, он хочет принять участие в нашей передаче, изложить свою точку зрения. Ну, что ж – с удовольствием послушаем.

- Эй, паря, убить он нас хочет. Это ж Силыч. И не посох у него, а дрын, и сарай это егошный был. Ой, что я натворил – он же психический. Бежите отседа ребятки! И я, пожалуй, поспешу.

- Дорогие радиослушатели, Никита Поликарпович спешно нас покинул. Вероятно, и нам пора собираться в обратный путь… Вася, сматывай микрофоны. Валим отсюда!

- Николай, что у вас происходит? Расскажите, слушателям интересны все подробности. Каково мнение владельца сарая о технологиях будущего? Что он думает о возможном налаживании контакта с иным разумом.

- Ш-ш-ш, а-а-а, отвали придурок. Ш-ш-ш, засунь себе этот дрын в…

- Николай, что-то со связью. Попытаемся дозвониться позже, а сейчас, дорогие радиослушатели, минутка рекламы. Не переключайтесь – нас ждёт ещё много интересного.

Паучий сезон

Ласковое сентябрьское солнышко не жгло, а приятно щекотало кожу теплом. Его золотые лучи делали ярче синеву неба и пушистей спелую вату редких облачков, которые неспешно текли над землёй, послушные сонному ветерку. Было так легко и приятно, что, казалось, и самому несложно воспарить над уставшей от душистых трав луговиной и полететь вместе с тучками и серебряными нитями паутинок. Эти тончайшие волокна, разносимые ветром – примета сентября, так же, как ночные зарницы – отличительная черта августа.

Антон лежал на высоком берегу извилистой речки и почти дремал, наслаждаясь великолепным видом. Тепло, светло и спокойно. Появилась даже шальная мыслишка спуститься к воде и достойным заплывом закрыть купальный сезон. Однако, от реки уже тянуло свежестью, даже холодком, и Антон решил не рисковать. Рисковать теперь – это не про него. Счастье, что успел сбежать в эту глушь, ведь опера уже плотно прищемили хвост. Выскочил из города в последний момент. Повезло. А брошенных домов в пустых деревнях полно, особенно теперь, к осени.

Большая удача, что он выскользнул из города, словно муха из паутины, но теперь надо жить тихо и незаметно… А ему это едва ли под силу. Тут хорошо, даже очень, но Антон знал, что через месяц-два заскучает по суете и азарту настоящего большого дела. Быстрые деньги – это его страсть, даже зависимость. Но это потом, а сейчас его мысли легки и прозрачны, как те паутинки, что кружат над головой… Примета сентября. Антон любовался, как ветерок играет призрачными нитями, сплетая их в причудливый узор. Очень красиво. Только Антону вдруг показалось, что паутинок многовато, даже для сентября. Они уже кружили жемчужным вихрем почему-то прямо над ним.

Антон решил поменять место. Летающие паутинки – это, конечно красиво и поэтично, но когда их немного. А тут… пауков он, если что, побаивался, как все нормальные люди. Он стал нехотя приподниматься со своего душистого травяного ложа, как вдруг случилось невозможное. Десятки, стони паутинок, до того летавшие без особой системы, внезапно сплелись в одно ажурное полотно и устремились вниз. Антон не успел сдвинуться с места, как его накрыла прочнейшая сеть, моментально спутавшая руки и ноги. Он стал задыхаться, захваченный нелепой идеей, что сейчас подбежит, перебирая по земле мохнатыми лапами, огромный паучище и вонзит в его тело ядовитые жвала.

***

Мужчина с лицом, испещрённым суровыми морщинами, отвернулся от экрана, где огромный детина корчился, опутанный прочными сетями. Он знал, что через несколько минут его бойцы уже будут на той самой полянке грузить мерзавца в спецмашину. Он поскрёб тыльной стороной ладони суточную щетину на подбородке и, растягивая слова, заговорил:

- Ну-у, что ж. Можно считать, что испытания прошли успешно. И ваш этот нано-институт не зря столько времени работал. Бандита мы с помощью ваших управляемых нано-волокон отловили. Маскировка под сентябрьские паутинки сработала отлично. Микро-передатчики и камеры тоже не подвели – мы могли наблюдать за всем, так сказать, с первых рядов и в реальном времени.

Взволнованный мужчина в белом халате нетерпеливо вступил в разговор:

- Так, вы закажете этот комплекс? Нам для завершения разработки и запуска в серию не хватает каких-то шести миллиардов… условных американских единиц. Ну, плюс-минус, разумеется.

Заказчик, обладатель завидной для своего возраста стати и выправки, помолчал немного и, пробарабанив костяшками пальцев по столу какой-то старенький марш, ответил:

- Видите ли, в чём дело… Штука-то хорошая, спору нет, но уж очень сезонная. Даже хуже. Эта маскировка актуальна только от силы две недели в сентябре. Нецелесообразно, знаете ли.

- Ну, что вы. Ведь можно их использовать в условиях плохой видимости и ночью. Мы можем оснастить комплекс камерами ночного видения.

В ответ прозвучал короткий, но оглушительный смешок:

- Ха! А ночью и в тумане мы б этого бугая без всяких паутинок повязали.

Лоскуты

Странная процессия приближалась к пешеходной «зебре». Бежали какими-то рывками. Один, худой и всклокоченный, на несколько корпусов опережал прочих, выглядевших совсем необычно. Нет, не сказать, чтоб совсем, но… У кого-то не хватало глаза, у другого ушей, один вообще грозил беспалой кистью. Странно, что столько увечных мужиков собрались в одном месте. Мало того, они дружно преследовали того, взъерошенного. Теперь-то было заметно, что это не просто забег с целью успеть на автобус, а именно преследование.

Наблюдать эту безмолвную картину было жутковато. Чем-то всё это действо напоминало полотна средневековых художников с сюжетами чумных городов или деревень с прокажёнными. Поначалу Егор гадал, успеет он проехать «зебру» до приближения бегунов или стоит подождать и пропустить. Это было минуту назад. Теперь он понял, что должен помочь беглецу, ведь выражения лиц преследователей не сулили ничего доброго. И не одни лишь шрамы были причиной неистовых гримас.

Егор приоткрыл правую дверцу и понемногу начал трогаться с места.

- Эй, прыгай! Давай в машину!

Беглец не заставил себя уговаривать. Он лихо нырнул на пассажирское сидение и захлопнул дверь. Егор утопил педаль акселератора в пол.

- С-с-спасибо, - пытался восстановить дыхание спасенный. Ещё он без особого успеха старался пригладить ладонью непослушные космы на макушке.

- А чего они за тобой бежали? Украл что-ли чего?

- Да, как вы могли подумать, - возмутился пассажир и добавил с невероятным пафосом:

- Я УЧЁНЫЙ!

Егор хотел сказать, что одно другому не мешает, но счёл за благо промолчать. Всё-таки вид у этого «дитя науки» был очень тревожный. От такого всего можно ожидать. Словно в подтверждение этой внезапной теории, прозвучал вкрадчивый вопрос:

- Скажите, а вы перегородку никогда не исправляли?

- Где? – опешил слегка Егор.

- В носу, где же ещё. У вас просто замечательный нос. Вот сижу и не могу налюбоваться.

- Эй, осади. Я не из этих.

- Я тоже, но я УЧЁНЫЙ и мне критически необходим ваш нос.

Егор хотел ответить какой-нибудь ошеломительной грубостью, но возле кончика его носа щёлкнул металл. Пассатижи!

- Ты что творишь, псих недорезанный?!

- Да не дёргайтесь вы. Мне нужен только нос. От вас не убудет. Не шевелитесь пару секунд, я его мигом оттяпаю, - лохматый безумец продолжал выцеливать нос Егора пассатижами, другой рукой выудив из кармана сверкающий скальпель. Егор уворачивался, как мог. Ясно, что смотреть при этом на дорогу возможности не было никакой.

Удар, боль, кровь залила глаза. Егор выкарабкался из помятого салона и в полубессознательном состоянии побрёл вдоль обочины. В тот момент он не мог думать ни о чём, но странным образом радовался, что не дал этому психу оторвать свой нос. Вот так и помогай людям.

Вдруг возле него остановилась машина – крупный внедорожник тёмной расцветки.

- Эй, друг, ты ранен. Садись, подбросим до больницы.

Егор сел, утирая кровь с лица. Видимо, бровь рассекло. А так, вроде, руки-ноги целы. И нос. Интересно, а как там этот чудила с пассатижами. Словно в ответ на его мысли прозвучало:

- О пассажире вашем не беспокойтесь. Он жив. Помят, конечно, но, главное, руки целы – его золотые руки.

- В-вы что, знакомы?

- Ну, как сказать. Мы занимаемся физической поддержкой науки и прогресса. Учёные ведь народ хлипкий и не от мира сего. Крепкое плечо им не помешает.

- Да, какой, к чертям, учёный – псих он. Нос мне оттяпать хотел. Из-за него и разбились.

- Вы ничего не понимаете. По-вашему псих, а на самом деле – гений. Тут ведь известно - разница небольшая. И лучше дать обширные полномочия психу, чем проморгать гения. И тот, которого вы везли, на пороге великого научного прорыва. Про чудовище Франкенштейна слышали? Так вот этот самородок из отдельных частей тел разных людей вот-вот создаст новую жизнь, лоскутного человека.

- Но зачем? В чём смысл этой вивисекции?

- Для науки, которую мы представляем, такие мелочные вопросы интереса не представляют. Эксперимент превыше всего, а там, глядишь, лет через десять по улицам будут гулять такие лоскутные человечки, химеры, сшитые из разных зверей. Это же интересно! Ну, заболтались мы. Что он от вас хотел? Нос? Парни, держите его крепче.

Наука требует жертв.

Поезжайте и спросите

- Нет, вы спросите, поезжайте и спросите… Нет, вы спросите, поезжайте и спросите…

- Да, чего спросить-то? И куда поехать? – поинтересовался мужчина в старомодном плаще цвета «беж». Он только-только подошёл к остановке от станционной платформы.

- Ой, ну вы-то, мужчина… Видите, ужрался, алкаш проклятый. Белая горячка, поди. Талдычит одно и то же. Надоел уже, ирод, - бабулька, укутанная в серую шаль, нервно перетаптывалась возле своей сумки-тележки.

Человек, предлагавший поехать и спросить, в самом деле, выглядел крайне непрезентабельно. Типичный маргинал, бомж, бродяга, алкоголик и попрошайка. У него в руках была даже картонная табличка с коряво и безграмотно вычерченной просьбой подать на что-то там, кто сколько сможет. Распухшие, словно испорченные сардельки, пальцы, стиснули края картонки так, что её выгнуло веером. Запах, исходящий от тела, закутанного в несколько слоев старых одежд, был поистине ужасен. Воздух вокруг был безнадежно отравлен. Всё – вид, запах, слух – каждый канал восприятия мира был раздражён самым отвратительным образом.

- Безобразие! – воскликнул мужчина в плаще. Это относилось не только к мерзкому бродяге, но и к автобусу, который слишком долго не подъезжал к остановке. Сколько можно терпеть? Видимо, каждый имел на этот счёт своё мнение, потому что из-за спины выскочил рослый парень и, с воплем «заткнись, сволочь», ударил ногой прямо по опухшему лицу бомжа. Послышался странный перестук, словно шестерёнка вышла из своего гнезда и покатилась по другим узлам сложного механизма. Что-то пищало, трещало и щёлкало. На мгновение показалось, что из ушей и ноздрей бродяги повалил дым. Потом выскочил левый глаз и повис на… на жгутике из разноцветных проводков.

- Что за…,- опешил мужчина в плаще, не замечая воплей женской половины временных обитателей остановки.

- … адова дичь, - продолжил за него парень.

В тот же миг завизжали тормоза. Из бело-синего фургончика выскочили трое крепких мужчин. На спинах их форменных курток желтела надпись: «ФГУП РосВендинг». На борту фургона также можно было прочитать: «Обслуживание торговых и сервисных автоматов».

- Кто? Кто это сделал? – один из мужчин, тыча пальцем в лицо увечного бродяги, строго смотрел на всех вместе и каждого по-отдельности. Никто не стал выдавать несдержанного паренька.

- Вот, люди, блин! Хоть бы постыдились казённое имущество портить. Их, между прочим, у японцев за валюту покупают, а вы… А, к чёрту, грузим, мужики.

Крепыши в униформе взяли бродягу за руки-за ноги и потащили в фургон. Мужчина в плаще изумленно откашлялся и прохрипел:

- Кхм, так это, простите, робот?

- Ну, допустим. Антропоморфный автомат по сбору наличных средств. А деньги эти, кстати, пошли бы на выплату пособий и пенсий. А вы…

- А что он там говорил про «поезжайте и спросите»?

- А пёс его знает. Им в накопитель загружают реплики всех известных попрошаек – из репортажей, из книг, газет, фильмов. Так что, пёс его знает, на какой из этих фраз железяку переклинило. У нас датчик сработал на пульте, что в цепи замыкание. Только и ездим теперь, собираем. Видно, не рассчитаны они на нашу погоду. Переходы через ноль и всё такое. А тут ещё вандализм... Ладно, некогда болтать - расстроенный сотрудник вендинговой службы захлопнул дверцу фургона и тот покинул остановку, уступив место подоспевшему, наконец, автобусу.

Мужчина отряхнул плащ, шагнул к распахнувшимся дверцам и, вдруг, шлёпнул себя по широкому лбу:

- Ну, точно же! Ильф и Петров, «Золотой телёнок», Балаганов, Паниковский… «Нет, вы спросите. Поезжайте и спросите. И вам скажут, что до революции Паниковский был слепым». Начитанный, однако, андроид. Начитанный, но, сука, вонючий!

Холодная кровь

Ржаной сухарик с маслом и чесноком оглушительно хрустнул на зубах. И это был вкус победы. А вот тебе, Козырьков, мы тоже, знаешь, не лаптём щи хлебаем. Когда количество подписчиков перевалило за десятки тысяч – это кое-чего, да значит. Ну, и подумаешь, что пишет он всякую чепуху про тайные правительства и про то, как отличить нормального человека от рептилоида, но людям нравится. И у него, судя по комментариям, немало единомышленников. И то ведь – кто, если не враждебные рептилоиды, виноват во всех бедах простого человека. Алкоголизм, безденежье, проблемы на личном фронте – это всё они, сволочи хладнокровные. Змеюки подколодные! Хотят сжить со свету человеческую расу и владеть землёй безраздельно. Ну, или окончательно поработить тех, кто выживет.

Козырькову этого всё-равно не понять. Сколько они не виделись? Лет двадцать, если не больше. А тот почти не изменился. Холёный, свежий, как июньский огурчик. Они и учились-то вместе только до третьего класса, а потом Козырьков перешёл в элитную гимназию с углублённым изучением чего-то там. Иногда виделись, конечно – жили по соседству. Росли в разных условиях, но в одном районе. Вот и теперь Козырьков в шоколаде. А как же иначе! Какая-то крупная шишка в дорогом костюме. Но и он, Юрка, нашёл чем похвастать. Десятки тысяч подписчиков – это вам не хухры-мухры. Похоже, что даже Козырьков впечатлился. Осушив свой бокал, он поцокал языком в изумлении:

- Хм, Юрец, а ты молодец. Я даже, оказывается, твой блог иногда почитываю. Впечатляет. Ну, недаром я тебя встретил. А ты ещё не хотел сюда идти. Дорого, говорил. Самому, наверняка, с рекламы неплохо капает? Да, ладно, Юрец, не ёрзай – я угощаю. Твой успех нужно отметить. И нормально отметить. А то, что это мы – пиво лакаем, как забулдыги.

Козырьков властным жестом подозвал официанта. Лощёный малый сразу не понравился Юрию. Наверняка, гад, на чаевые уже домик себе построил. А сам, небось, гостям в еду плюёт. Официант вытянулся возле Козырькова по стойке «смирно» с блокнотиком в руке. Козырьков залопотал что-то на непонятном языке со множеством шипящих и свистящих. Понтуется, мажор! В нос тычет своей образованностью. Ну, конечно, мы элитных гимназиев не кончали, в университетах по заграницам не учивались… Хотя, заказанное вино было, действительно, неплохим. Даже замечательным. Козырьков, правда, не пил – крутил в пальцах бокал, будто искал чего-то в рубиновых отблесках пьянящей жидкости.

Наконец, он решился заговорить:

- Чем же мы тебя не устраиваем?

- Ты это о чём?

- Да, всё о твоём блоге. Думаешь, я не понял, про кого ты там пишешь. Вот, про почерк, например. Ну, да, почерк у меня красивый, да ещё украшенный стрелочками, кружочками и спиральками. Что же, по-твоему выходит, я рептилоид?

- Ну, ты скажешь. Я и забыл, что у тебя почерк такой. Так, просто придумал ради прикола, что у расы пресмыкающихся идеальное правописание. Случайное совпадение.

- Ну, конечно. У тебя там полно таких совпадений. Неужели вам плохо под нашей властью живётся? Всё у вас есть, обезьяны вы лысые. Так нет – раса господ плохая. Оксюморон какой-то – мы хуже, потому что лучше? Так, значит, ты думаеш-ш-шь?

- Ничего не понимаю, - Юрий, в самом деле, ничего не понимал. Что несёт этот Козырьков? Решил постебаться над его блогом? Розыгрыш устроить или как? Юрий не понимал, и вообще как-то тяжело соображал. Он попытался встать, но не смог. Вино! Ах, Козырьков, гадёныш!

- Ч-что происходит?

- Ну, как же… Столько подписчиков – это уже не шутки. Ты своими разоблачениями много шума наделал. Беспокойство нам доставляешь. И чего не нравится – сыты, одеты, стойла тёплые. Ох, вы, обезьяны, всегда были слишком беспокойными. Потому и рождены повиноваться. Чтоб управлять, нужен холодный разум и крепкий расчёт. А теперь ты не оставляешь нам выбора.

Козырьков щёлкнул пальцами. Юрий понял, что не зря тот всегда казался ему мерзким, как полинявший варан. Он хотел броситься, ударить, но тело не слушалось. Официант, ехидно скалясь острыми зубками, принёс счёт, расписанный идеальным почерком со стрелочками, завитушками и спиральками. Они повсюду!

- П-почему я?

- Эх, бедный Юрик… Ты же столько народу взбаламутил. Как ты разгадал наши тайные приметы, не знаю, но то, что хлопот нам прибавил – факт. А если зверёк ведёт себя беспокойно и других задирает, его усыпляют.

- Или кас-три-ру-ют, - промычал Юрий, мысленно отхлестав себя по щекам за эти слова. Мысли, как и язык уже плохо подчинялись ему.

Козырьков расхохотался.

- О, замечательная, кстати, идея, - длинный, раздвоенный на конце, язык сверкнул молнией и отправил в рот врага ржаной сухарик с маслом и чесноком.

Последнее, что слышал Юрий, прежде чем окончательно погрузиться в беспамятство, был омерзительно-чавкающий хруст. С таким звуком обычно ящерица проталкивает в рот крупного кузнечика.

«Один-ноль в твою пользу, Козырьков,» - успел подумать Юрий:

«Надеюсь, это ещё не финал».

Темна вода в облацех

Ветерок обмахнул тело прохладным крылом, и это было усыпляюще приятно. Замечательный день - не жарко, но и не холодно. Комары проснутся ещё не скоро, а слепней, спотыкух, лосиную вошь и прочий гнус разогнал посвежевший ветер. Как же здорово лежать вот так, вдвоём на траве, вдыхать ароматы цветов и будущего дождя, любоваться ослепительной синью неба, украшенного жемчугами облачков.

Можно бесконечно долго смотреть в высь, чувствуя тепло друг друга, и просто молчать, или… Никто не мешает лениво, без спешки, говорить ни о чём – например, о тех же облаках.

- Во-он те называются перистыми, потому что похожи на перья. Если они появились, значит скоро похолодает. А там, смотри, в «гнилом углу», на северо-западе, уже кучевые собираются. И на вид тёмные. Вот почему дождём запахло – скоро нагонит.

- Да-а, красиво, - промурлыкала девушка, прижимаясь к плечу своего парня.

- Как много ты знаешь.

- Ну, так и есть! – не без гордости подтвердил кавалер.

- Ой, смотри, а вот то облачко похоже на зефир, а эта тучка – на цветок розы. Ух, ты! А это – вылитая летающая тарелка.

- Ого, это очень редкое явление. Линзовидное облако. Щас вспомню, как оно ещё называется… Лем… Лен-ти-ку-лярное, вот! Красиво движется. Только больше не на НЛО, а на дирижабль смахивает. Вон там, вроде как можно представить кабину, там - винты...

- Ну, точно похоже. Милый, а тебе не кажется иногда, что там кто-то есть, на небе. Сидит и смотрит с облаков на нас.

- Ха, ну и фантазёрка ты у меня!

***

- Спишь?

- Никак нет, - растерянно пучил глаза, не успевшие справится с дрёмой, высокий парень с ранними залысинами над широким лбом. Он не привык, чтоб ему рявкали в самое ухо. Так и до сердечного приступа недалеко. Сердечно-сосудистые помолодели – об этом в любой газете прочитать можно. Он даже хотел осадить начальника, но вспомнил, что не в лаборатории, а на генеральных испытаниях. Тут порядки, вроде как, военные. Приходится соответствовать.

Капитан выдохнул шумно, сквозь зубы, будто стравливая пар, готовый разорвать его изнутри.

- Так чего же ты, малохольный, маскировочный слой упустил? Хорошо, что тут не живет никто, а то уже в сети ролики начали бы гулять про редкое лентикулярное облако с винтами и гондолой под брюхом. Чего пялишься? Врубай генераторы тумана! Работаем под кучевое. И добавь в распылители индиго-колер. Сольёмся с дождевой тучей и пройдём под прикрытием погодного фронта.

- Есть добавить индиго!

Заметив, как шустро подчинённый запустил генераторы, капитан слегка оттаял.

- Ты пойми, если проскочим незамеченными, то испытания можно считать успешными. Тогда контракт с военными наш, и все труды были не в пустую. Это тебе не просто с тучками в небе покачаться на ветерке – тут вопрос о заказах, людях, зарплатах.

- Так, есть же радары. Что толку от всей этой маскировки?

- Ха, а электроглушилки на что? Нет, теперь так - чем проще, тем надёжней. Плывет себе тучка по небу, даёт координаты целей, а если что… Бам! На борту тоже кое-что имеется. Но это на крайний случай. Так что, не спи, работай!

- Есть не спать, работать.

***

Облако клубилось, росло, темнело и почти слилось с тяжёлой дождевой тучей.

- Эх, хорошо здесь, любимая, но пора уходить. Не хочу, чтоб ты вымокла.

- Сообщим по рации?

- Зачем? Они с тучей будут двигаться, мы успеем пешком дойти и доложить лично. Хочу на лица наших начальников посмотреть. А то – радары, радары… Всё им помощней, да подороже. А облака видеть надо, просто видеть и понимать.

Остальное – вода.

Иго-го

Валера вздрогнул, причём сильно, отчётливо, с рывком. Будто от удара кулаком по печени. Тьму уже начали оплетать сизой паутиной предрассветные сумерки. Когда его внезапно будили, требовалось с десяток секунд, чтобы сообразить, где и когда он находится, в какой точке пространства и времени. Не сразу он понял и причину внезапного пробуждения. Дверь деревенского дома за зиму перекосило, а поправить руки пока не дошли. Отпуск едва начался, а забот скопилось выше головы: там покрасить, там приколотить, здесь вскопать-прополоть. Вот дверь и рычала с обидой на людскую невнимательность.

― Опять дергаешься, ― жена стягивала с босых ног старые кроссовки.

― Ага, а ты где была? ― язык Валеры едва ворочался спросонья.

― Ну, а сам как думаешь?

Ну, точно, что тут думать – удобства ведь на дворе.

― Ты лучше спроси, что я видела, ― жена была явно взволнована чем-то. Даже слегка напугана… Хотя, в сумраке среди темных бревенчатых стен, оттенки эмоций на лице любимой различить было сложно. Валера послушно спросил, желая поскорее вернуться к просмотру прерванных снов.

― Ну, и что ты увидела?

― Кошмар! Птичку Иго-го.

― Чего, чего?

― Ну, иго-го. Она ржала по-лошадиному.

― Ох, ясно. Ложись уже. Над твоей шуткой утром посмеюсь.

Супруга присела на край матраца и пихнула Валеру в бок.

― А я и не шучу. Сначала услышала, как лошадь ржёт. Прислушалась. Думала, у кого-то из соседей лошадь появилась, хотела понять, у кого. А ржание всё ближе. Вдруг эта птица появилась. Огромная, чёрная. А потом она стала с другой птицей клювами драться.

Дремотное сознание в ответ на слова жены рисовало странную картину птичьей битвы среди скошенной травы.

― Где дрались, на огороде?

― Нет, в небе, высоко-высоко.

― Так это, наверняка, вороны. Их тут до чёрта.

― Ага, ворона. Ты ещё самого страшного не знаешь. Когда эти птицы появились, вороны все разлетелись, а одна не успела, и её эта птица схватила. Она с другой птицей ворону и делила. А та кричала, хрипела… Жуть.

― Ну, значит орлы воробья схватили, а ты всё напутала.

―Что я, орлов не видела? Эта птица – огромная. А клюв? Клювище! Вот потрогай, как у меня руки дрожат, ― холодные пальцы и впрямь подрагивали. Валера потянул за руку, понимая, что без его помощи супруга не успокоится. Но та вырвалась.

― Барсик! Где наш кот? Такая птица и на него может напасть. Найди его.

― Да, да. Ложись уже…

Валера дёрнулся, будто увидел привычный для многих сон, как падает с кровати. Сумерки стали светлее. Скоро рассвет.

― Барсик! ― почему-то прошептал он. И вдруг вспомнил всё. Иго-го! Он протянул руку – жена тихо спала рядом. Ух, ну и приснится же такое. Бред! Птичка Иго-го. За окнами на разные голоса галдели вороны. Как обычно здесь на рассвете. Но, какой яркий сон – будто всё на самом деле происходило.

Внезапно, воронья перекличка прервалась. Резко, как по щелчку, всё смолкло.

― Барсик! ― уже громче прокричал Валера. Тревожное настроение проникло из недавнего сна в реальность. Где же кот? Ах, вот и он. В узкий проем двери, оставленный специально для него, ворвался лохматый проказник и бросился к ногам Валеры. Он тёрся об его ноги влажным от утренней росы боком и тревожно урчал. Шерсть на холке угрожающе вздыбилась. Да, что сегодня происходит! Дурацкие сны, буйный кот. Что ещё должно случится?

Небо ответило на немой вопрос Валеры оглушительным ржанием. Правда, очень похоже на лошадь. Почему похоже? Наверняка, лошадь. Валера решил проверить, определить на слух источник звука. Стараясь не шуметь, он вышел из дома. Ржание едва не оглушило его. Жуткий прерывистый вопль приближался… сверху. И вот снова. Иго-го!

Огромная тень накрыла двор, вернув едва отступившую ночь.

Застыв в дверях, Валера ощутил волосами потоки воздуха, вскинул голову к небу и увидел огромные кожаные полотнища перепончатых крыльев. С дрожью в коленях смотрел он на мелкие острые зубы в распахнутой пасти чудовища.

Иго-го!

Палочки-кружочки

Прохладный ветерок был очень кстати после жаркой битвы. Появилась редкая возможность стянуть тяжёлый боевой шлем, чтобы позволить потокам воздуха просушить слипшиеся от пота волосы. Мышцы ныли под тяжестью доспеха. Запястья онемели, устав рубить мечом. Он великий воин, но ещё и человек, существо из плоти и крови. Его колени дрожат, во рту солоно от крови. Время. Ему нужно время на отдых. Просто скинуть доспех на один вечер, выпить кружку доброго эля… А, к чёрту – просто напиться чистой воды, лучше холодной, из родника.

О том, чтобы залечить раны, он и не мечтал. Это потом, когда он победит всех. Он человек, но больше великий воин. Его жизнь – битва, цель – победа. Иного пути нет… разве что смерть. Он от неё не бегает, но скорой встречи не жаждет. А придёт срок, не дрогнет – шагнёт навстречу с улыбкой. Нет, с оскалом, как у зверя, как у самой смерти. Драконы, цверги, огры, тролли – ни перед кем он не отступал.

Стоптанный сапог, густо напитанный кровью, пнул уродливую голову рогатого гоблина. Отродье. Обрубок отскочил к самому обрыву и рухнул в бездну. Его самого уже не раз пытались оттеснить к самому краю, но лишь натыкались на губительную сталь меча. Удача всегда прижималась к нему в битве незримым плечом. Чу. Топот. Ну, вот и отдохнул. Шлем теперь неприятно холодил не успевшую просохнуть голову. Ничего, теперь снова станет жарко, как в смоляной яме.

А вот и они – скачут по камням, свежие, уверенные в себе. Ну, и чудовища! Меч мелко дрожал в предвкушении вражьей крови. Это его стихия. Ближе, не спешить, пусть подойдут ближе. Боевой клич! Рёв вырвался из его горла и камнепадом прокатился по головам нападавших. Взмах от плеча. Удар! Крик. Хрип. Горло врага пузырится кровью. Укол. Мертвец. Взмах. Удар. Уклон. Прыжок, Выпад. Удар. Удар…

Тонкие пальцы с французским маникюром, отогнув угол общей тетради, позволили листкам клетчатой бумаги быстро, с шелестом разгибаться один за другим. Это нехитрое действие оживляло нарисованные в углу каждой страницы фигурки. Нехитрый сюжет, где схематичный человечек из палочек и кружочков, усердно размахивал палочкой-мечом. Этот забавный персонаж резво расправлялся с нападавшими на него… существами. Он успешно отделял их кружочки от палочек, делил палочки надвое-натрое. Человечек с мечом и треугольничком шлема на верхнем кружочке сумел справиться даже с драконом, пытавшемся обрушиться сверху.

Женщина с усталыми глазами ещё раз просмотрела нехитрую тетрадную анимацию. Хмыкнула, озорно сверкнув карими глазами из-под очков. Потом вздохнула и строго посмотрела на мальчишку, который смущённо ковырял ногтем угол стола.

― Значит, вот чем ты занимался на уроке, Попов? А что мы сегодня проходили?

Мальчишка смотрел в пол и молчал.

― Дроби, Попов. Десятичные. А у тебя тут палочки-кружочки.

― Я больше так не буду, Кристина Алексеевна, ― промычал ученик, тщетно пытаясь подмешать к голосу слезу для жалости.

― Конечно, не будешь. Дневник давай. Я тоже палочки рисовать умею. Родителям покажешь. Завтра подпись проверю. И чтоб никаких мне больше палочек-кружочков. Ясно?

― Угу.

Воин застыл на краю пропасти. Странно, но теперь его не радовал свежий ветер. Долгожданный отдых не дарил облегчения. Он знал, что рождён для битв и побед, но теперь… словно небеса отвернулись от него. Не было цели. Он стал ненужным. Даже вездесущие враги будто забыли о нём. Пропасть дышала забвением. Он боялся смотреть вниз. Нет, не таким он видел свой последний час. Он должен был сгинуть в великой битве, овеянный славой. О его подвигах в веках слагались бы песни сладкоречивыми сказителями. А теперь воин стоял в полушаге от обрыва, никому не интересный и одинокий.

Он просил у неба дать ему знак, но не получал ответа. Не было ничего и никого. Только он и пропасть.

Бездна горького забытья.

Воин посмотрел вниз.

Прячься

Ох, и как же противно хлюпал Аркашка пивом, прикладываясь толстыми губищами к пластиковому стакану. А потом ещё и причмокивал. Брр. Совсем не изменился, а ведь не виделись… И не сосчитать, сколько лет. Случайно встретил сегодня, так тот вцепился в руку, затащил в какую-то пивнуху и начал за жизнь расспрашивать. В итоге пришлось больше его слушать. Но ведь и друзьями же не были – с чего он решил, что кому-то интересны коленца его неказистой судьбы? Хотя, под конец вечера он обещался какую-то бомбическую историю рассказать. С которой, будто бы, не стыдно и на Рен-ТВ сунуться. Так не начинает же, тянет, пивом хлюпает.

О, ну, наконец-то, утёр рукавом рот.

- Вот, значит, как всё началось. Познакомился я в кабаке с одной мадам. И всё так складно у нас с ней завязалось. Напросился проводить. А она, как оказалось, из пригорода. А дело к осени – ночи тёмные. Ну, с горем пополам, довел её до дверей, а она реверс втопила: «Нет-нет-нет, я не такая. На первом свидании ни-ни». Даже на чай не пригласила. Иду я обратно, а тут такой дождь зарядил, да ещё и с ветром. Я в лес, чтоб меньше капало, значит. Ну, иду, как думаю, вдоль дороги, да, видать впотьмах направление потерял. А сквозь листву струи всё-равно проникают. Вымок до нитки. Вдруг, утыкаюсь в стену. Зажигалкой почиркал – домик. Ветхий, маленький, вроде сторожки, что у ворот раньше ставили на фабриках или складах. Уж, что там раньше было, не знаю, но видно, очень давно – домишко весь скособочило от старости.

А мне что – выбирать не приходится. Дверь дернул посильней – она пискнула, но открылась. А внутри даже печку-буржуйку нашёл. Пошарил, насобирал всякого мусора, и запалил зажигалкой. Сижу, греюсь, горючее подбрасываю, да проклинаю тихонько динамщицу. Ну, и разморило меня возле огонька, задремал. Вдруг вскакиваю. Стук. По стеклу кто-то стучит. Знаешь, мурашки с горох по спине забегали. Посреди леса, ночь, дождь с ветром – кто мог стучать? Подошёл к окошку – дай, думаю, гляну. Стучит. Я зажигалкой чиркнул – не видно ни черта, только коготь здоровенный по стеклу скребёт. Я аж вскрикнул, и к стене отскочил. А снаружи, будто того и ждали – топот, вой. И в дверь уже лупят. А я и не помню – запирал на засов или просто прикрыл. Понял, что если не убегу сейчас – всё, конец мне настанет. Страх прямо до кишок пробирает. Схватил я старую табуретку, стекло вместе с рамой высадил, нырнул в окно и втопил так, что любые рекорды побил. Блуждал потом до рассвета. Простудился сильно, надолго слёг. Больше в пригород кого провожать не вызывался. Нет уж!

- Так, что – неужели медведь? В наших-то краях?

- Да, какой к чертям, медведь. Человек это был, ну, вроде как человек, но нечеловек. Не знаю я, но кто-то очень опасный и… будто не из нашего мира. Тут ведь недавно ещё кое-что стало происходить. Вроде и лет столько прошло, а… Опять в окна по ночам стучать стали. Скребутся, воют – до костей прямо пробирает. А у меня ведь двенадцатый этаж.

- О-о, так может тебе пора завязывать…

- Да, не пью я. Почти, - раздраженно проворчал Аркадий и тут же сменил тон на жалобно-просящий:

- Слушай, а у тебя никак нельзя перекантоваться? Страшно мне.

- Нет, извини.

Пришлось поскорее уйти, чтобы не дать забытому приятелю простора для увещеваний. Перекантоваться – ещё чего. Однако, позже появились сомнения. Разве стал бы взрослый мужик, пусть со странностями, но признаваться другому в своих страхах и так открыто просить о помощи? Видимо, у Аркашки дела были совсем край. Стало как-то неуютно и совестно. Однако, попытки отыскать Аркадия, чтобы как-то перед ним оправдаться, успеха не имели.

Пропал Аркашка.

Исчез без следа.

Что это – стук? Нет, показалось.

Первая Мая(фэнтези)

Плеснув себе в лицо несколько пригоршней ледяной воды из лужи, Мишка окончательно проснулся. Стуча зубами, он утёрся рукавом, и, вскинув на спину тяжёлый баул, на дрожащих от напряжения ногах зашагал в сторону дымного столба, что тянулся к небесам от сельской кузни. Без хорошего жара ему далеко не уехать. Весеннее утро было освежающе прохладным. А священная Ведьмина ночь выдалась откровенно зябкой – даже призрачный иней посеребрил молодые ростки луговых трав.

Мишка вполне успевал к полуночи дотащить свою ношу до постоялого двора. Однако, заночевал в копне прошлогоднего сена, крепко закопавшись в шелестящее нутро, густо пропитанное запахами мышей и прелых трав. Мишка знал, что в такую ночь не следует простому парню оставаться в поле одному. Было страшно, но гораздо больше Мишка боялся раскрыть свой секрет раньше времени. А на постоялом дворе непременно начались бы разговоры за кружкой местной браги. И уж постоянный Мишкин соперник, Филька, первый полез бы с расспросами: «Что, да как. Покажи, да расскажи».

Ну, нет – пусть лучше сам всё увидит, когда он, Мишка, первым сорвёт расшитую золотом ленту с Майского дерева.

― О-о, кого я вижу! А я уж решил, что ты перепугался и копошишься в ворохе вонючей рыбьей чешуи, прелые сети чинишь, ― Филька соскочил со своего громоздкого экипажа, состоящего из трёх деревянных колёс и огромного плетёного барабана, увенчанного кабиной в виде соломенного шалашика. Он невероятно гордился своим ремеслом землепашца, и постоянно подтрунивал над Мишкой, уроженцем рыбацкой деревушки. А ещё Филька ненавидел Мишку за то, что тот не раз уже оставлял его с носом на весенней гонке. Мишка, кстати, недолюбливал Фильку за то же самое, если прибавить ещё и невероятную заносчивость. Прочих участников соревнований они в расчёт привыкли не брать – те всегда оставались далеко позади. Всегда.

― А что это за воздушный шарик у тебя, Миха? Никак рыбий пузырь дымом накачал? Ха, и на этом ты хочешь меня обогнать, ― Филька скалился во все зубы, совершенно не стесняясь чёрных прорех, одну из которых пару лет назад ему подарил Мишкин кулак. Вот и сейчас тот же кулак стал жутко чесаться, но Мишка сдержался. В этот раз он был в себе уверен. Он обещал Дарье золотую ленту с майского дерева, и он её принесёт – тогда отец девушки согласится отдать свою дочь настоящему победителю.

Мишка неспешно подтянул за верёвку накачанный дымом пузырь, и стал подвязывать к петлям обмотанные шпагатом камни. Это было необходимо, чтобы пузырь не крутился, когда Мишка оседлает его. Всё, готово! Привязав верёвку к столбу, Мишка уверенной походкой приблизился к давнему сопернику.

― Зря зубы скалишь, Филька. Ты на своём крысоходе только по дороге ехать сможешь, а моему прыг-пузырю любая тропка сгодится.

― Сильно скакать придётся. Смотри, не надорвись.

Мишка еле сдержал себя, чтобы в запале не разболтать о сюрпризе, который скрывал его баллон с дымом. Вместо этого он подошёл к Филькиному тарантасу, и открыл небольшую клетку.

― А ты чего, котолизатор поменял?

― Да, нет – это же Васька. Не узнал? Заматерел слегка, отъелся, ― в голосе Фильки зазвучали нотки гордости. Мишка просунул в клетку руку и почесал пушистый подбородок кота. Васька приветственно мяукнул, после чего барабан задрожал, наполнился шорохом и отвратным писком. Протрубил рог сельского старосты, призывая участников готовиться к старту. Мишка с Филькой не стали желать друг-другу удачи.

Все разбежались по площади, рассаживаясь по самым причудливым экипажам. Мишка беззлобно усмехнулся, заметив девчонку, которая резво запрыгнула в продолговатую корзину на деревянных катках. Ох, уж эти неудачники! Могли бы просто собрать угощение для односельчан победителя вместо того, чтобы заставлять своих парней и… даже девчонок, всякий раз испытывать разочарование проигрыша. Мишкина деревня уже гудела в предвкушении трофейного пира. Филькина деревня тоже, но… нет, не в этот раз.

Прозвучал гонг.

― Васька, давай! ― звонко крикнул Филька, и кот, согласно мяукнув, угрожающе заурчал. Барабан крысохода завибрировал, огласив площадь истошным визгом. Филька отпустил тормозной крюк, и экипаж, влекомый стремительно крутящимся барабаном, устремился прочь с площади. Скользяки, самоскоки, парососы и прочие удивительные аппараты, с лязгом, скрипом, гулом и треском стали скрываться один за другим в облаке дорожной пыли.

Мишка оседлал прыг-пузырь, свесил ноги и несколько раз оттолкнулся от земли. Пузырь, упруго ударившись о притоптанный песок, отскочил и полетел вперёд. Горячий воздух внутри стремился вверх, поднимая седока над дорогой. Так, длинными прыжками, Мишка быстро достиг частокола на границе села. Допрыгав до ближайшего поворота, он оттолкнулся посильней и направил пузырь в сторону густого березняка. Огромный, размером с хорошего пса, кузнечик попытался в прыжке сбить Мишку на землю. В конце весны эти твари выползают из земли и готовы сожрать что угодно, а особенно – кого угодно. Мишка знал об этом, и вытащил из-за пазухи платок. Рывком он развернул тряпку в сторону насекомого. На полотнище были нарисованы огромные глаза. Кузнечик резко поменял направление, испуганно укрывшись в колючем кустарнике.

Облегчённо вздохнув, Мишка почуял запах гари, а вскоре тропа вывела его на полянку укрытую дымом, который исходил от самой земли. В сизой пелене едва можно было рассмотреть избушку углежога. Возле крыльца полыхал костёр. Мишка ступил на чёрную пыль, густо устилавшую землю вокруг угольных ям. С осени, когда в уплату за будущую услугу Мишка привёз хозяину воз речной глины, сажи тут стало поменьше.

― Привет. Жду тебя. Всё приготовил, как ты и просил. Осиновые, ― мужик с густыми бровями, и сморщенным, как сухая слива, лицом указал на аккуратно сложенные дрова. Взяв крепкой ладонью полено с лохмотьями сизой коры, он собрался бросить его в огонь, но в последний момент остановился, чтобы спросить:

― Слушай, парняга, а ты уверен насчёт осины – она самый сильный жар даёт. Как бы твой пузырь не сгорел.

― А мне самый сильный жар и нужен. А насчёт пузыря – он у меня непростой, ― Мишка распустил узел, чтобы выпустить дым из кожаного мешка. Потом снял фальшивый чехол, и развернул пузырь полностью. Углежог с изумлением смотрел на огромные лапы, голову, хвост, которые вдруг отросли у Мишкиного прыг-баллона. Изумлённо поцокав языком, он спросил, даже не пытаясь скрыть восхищения:

― Я думал, это сказки. Неужели, та самая?

― Она, родимая – исполинская каракумская саламандра. Её шкуру никакой жар не возьмёт.

― Это да, ― подтвердил мужик, двигая к костру массивный треножник с дымозаправочной воронкой на самом верху. Мишка подождал, когда осиновые поленья хорошо разгорятся, и привязал пасть саламандры к воронке. Жаркий дым вдохнул жизнь в обвислую шкуру. Раздувались бока, шевелились лапы, дрожал хвост. Мишка смотрел и вспоминал, каких трудов ему стоило заполучить эту шкуру. Ещё в детстве он слышал рассказы о чудовищах, живущих на границе пустыни и степи, которые кочуют вслед за степными пожарами, наслаждаясь нестерпимым жаром и пожирая обугленные останки степного зверья. Эти твари в самом жарком пламени чувствовали себя лучше, чем рыбы в воде или крысы в амбаре с зерном. Надо ли говорить, что шкуры саламандр, аккуратно, чулком, снятые с туши, особо ценились за прочность против любого жара.

И однажды Мишке повезло - проплывавший по реке купец за кружкой браги пообещал раздобыть шкуру саламандры. На протяжении пяти лет Мишка грузил по пять бочек засоленной рыбы на корабль купца, порой недоедая сам. Каждый год. А ещё Мишка дважды набирал для торговца по горсти переливчатого речного жемчуга.

Иногда, появлялась колкая мыслишка, что его водят за нос, обещая невозможное, но прошлой осенью купец вручил Мишке тяжёлый свёрток. Да, это была она – аккуратным чулком снятая шкура чудовища. Мишка на радостях подарил благодетелю бочонок вкуснейшей щучьей икры. Теперь у него появился козырь в весенней гонке.

― Готово! Прыгай, а то без тебя улетит, ― углежог, стягивая раздувшуюся шкуру с воронки, крепко подвязал пасть саламандры кожаным ремешком, после чего обмазал шов глиной, замешанной с сажей. Потом, придерживая лапы, помог Мишке оседлать чудовище, и отпустил, только заметив, что седок набросил верёвочную петлю на уродливую голову саламандры и крепко упёрся ногами в округлые бока. Исполинский «пузырь» взмыл к небу.

Горячий воздух легко стремился к облакам, почти не сдерживаемый Мишкиным весом. Каменные грузы-якорьки, подвешенные под брюхом саламандры, уравновешивали её, не позволяя кувыркаться в полёте. Мишка сначала зажмурился от страха, но скоро пришёл в себя, и понял, что мурашки, стиснувшие кожу вдоль позвоночника, рождены не боязнью, а восторгом. Открывшийся с высоты вид завораживал. Курчавая зелень леса, жёлтая змейка дороги, а чуть поодаль – блескучая лента реки. И над всей этой красотой парит он, Мишка, словно герой из древних легенд, оседлавший дракона.

А вот и ветер. Мишка прикинул, в какую сторону ему надо лететь и поняв, что ветер попутный, распахнул кожаный воротник, который есть у каждой исполинской саламандры. Поток воздуха тут же наполнил парус из полупрозрачной кожи, и понёс Мишку вперёд, в сторону горизонта. Не переставая восхищаться красотами небес и поднебесья, воздушный наездник не забыл и о своей главной цели. А на пути к ней его ожидало ещё одно небольшое дельце. Как говорил его дед: «Большой кусок едят маленькими глотками, а дальнюю дорогу проходят маленькими шагами».

Мишка долго не мог решиться на такое, но… Дарья. В конце-концов, победа любой ценой – это единственно верное решение. Из-за горизонта показалось то самое место, где изгибы реки и дороги сходились в одной точке. Там, на берегу запруженного плотиной устья ручья, быстрая вода крутила колесо мельницы. Мельник в мучных лабазах и амбарах с зерном ставил ловушки на крыс, чтобы потом выставлять их на продажу. Все владельцы крысоходов знали это место, и Филька не исключение.

Мишка, вытаскивая понемногу терракотовую пробку на спине саламандры, стал выпускать горячий дым. Медленно снижаясь, он складывал и распускал капюшон мёртвого чудища, ловил потоки ветра, направляя свой полёт к мельничной запруде, которая уже блестела внизу. Казалось, кто-то из богов обронил серебряную монету. Вскоре монета обернулась оловянной тарелкой, блюдом, а потом Мишке стало не до поэтичных сравнений – надо было изловчиться, чтобы, спрыгнув на землю, не поломать ноги и удержать саламандру. Мишка, не без труда, сумел это сделать. Страху натерпелся, конечно, но остался цел. Привязав шкуру к кусту бредняка, он оставил её покачиваться в воздухе, а сам направился к мельнице.

Мельник, зная о сегодняшней гонке, уже сидел на скамейке возле клеток с крысами и всматривался в облако дорожной пыли, поднявшееся над горизонтом. Мишка вытащил из поясной сумки десяток перламутровых пластин, которые он сам нашлифовал из речных раковин.

― Привет, уважаемый! Вот тебе, в честь праздника.

Мельник взял перламутр, полюбовался переливами света на гладких пластинах, и, вынув костяную трубку изо рта, вместе с колечком дыма выдохнул:

― Спасибо.

Потом хитро взглянул на внезапного гостя.

― Что хочешь то?

― Тут скоро должен парень на крысоходе подъехать, щербатый такой. Филькой зовут. Его крысы уже, наверняка, выдохлись, не тянут. Так ты ему продай тех, что послабее – больных, старых. У тебя же есть такие, чтоб смотрелись хорошо, а на деле…

― Нет, ― мельник выпустил ещё кольцо дыма и негромко добавил:

― Вот, если бы у меня было побольше перламутра…

Мишка смущённо кивнул и, сняв сумку с пояса, вытряхнул её содержимое на траву, чтобы мельник увидел – выпавшие пять пластин были последними. Мишка подобрал сверкающие кусочки раковин, и протянул мельнику. Тот довольно хмыкнул.

― Всё сделаю. Твой приятель до Майского дерева ногами быстрее добежит, чем на крысином ходу.

Мишка, стараясь не слушать укоры собственной совести, вернулся к своему летучему пузырю. Теперь в шкуре стало меньше дыма, да и тот успел подостыть – взлететь под небесный свод снова уже не получится. Однако, до Майского дерева было уже не так далеко. То село стояло как раз на берегу реки, а скользить над водой, перепрыгивая через заросли камыша, шкура саламандры была ещё вполне способна. Не медля ни секунды, Мишка отвязал чудовище, разбежался с пузырём вдоль берега и ловко запрыгнул на своё место. Летучая шкура тенью скользнула над водой и понесла своего всадника к заветной цели.

Солнце уже клонилось к закату, когда Мишка увидел излучину реки, где над обрывом приметно склонились голые стволы мёртвых деревьев. На серых сучьях любили сидеть задумчивые чёрные вороны. Там, за поворотом, уже рукой подать до села, в котором заветный приз дожидался его, победителя. Мишка летел, играя ветром и распугивая призрачные клубы вечернего тумана. Внезапно, вороны завопили-закрукали и все, как один, взлетели с насиженных мест, чёрной тучей устремившись прочь от реки.

Мишка, заметив это, невольно вздрогнул. Не к добру это. И тут на воде, возле тени от его саламандры, появился и стал стремительно расти ещё один чёрный силуэт жутких очертаний. Мишка просто оцепенел от страха – это мог быть только он, Хозяин реки. Идиот! Всю жизнь у воды - сети, рыба, лодки - и так по-глупому вляпался. Знал ведь, что надо скользить вдоль мелководья, не задерживаясь надолго возле глубокого русла. Увлёкся, почуяв близкий финиш, и подставил себя смертельной опасности. Хозяин реки ужасен – это известно каждому рыбаку. Хотя, когда это чудище проходит возле деревни, извещая о себе гулкими бурунами на воде, вся рыба стремится к берегу, набиваясь в сети. Так что, Хозяина одновременно боятся и почитают, но боятся больше.

Огромного речного зверя никто не видел. О его приближении извещали только тень на водном зеркале днём, а по ночам оглушительные всплески и ужасный рёв. Никто не видел Хозяина реки потому, что это означало бы только одно - мгновенную смерть. Зверь никогда не упускал свою добычу. Вот и сейчас, на воде появились пенные волны. Хозяин реки поднимался со дна именно к нему, к Мишке. Ужас ледяной пилой кромсал остатки самообладания, кровь стыла от мыслей о предстоящей жуткой смерти. Как глупо – всё, что он смог сейчас вспомнить о своей недолгой жизни - это рыбалку, майские гонки, Филькину редкозубую ухмылку, глаза Дарьи и… всё. Хотя, ещё вспомнилась радость от удачной сделки с покупкой шкуры саламандры.

Саламандра! Как он мог не подумать о своём пузыре – ведь он выглядит, как огромная зверюга. Хозяина реки, наверняка, привлекла именно саламандра, которая, к тому же, тёплая, будто в ней не осиновый дым, а настоящая кровь. А что, если попытаться вплавь добраться до берега? Кто он рядом с саламандрой? Мелочь, соринка – Хозяин реки не заметит его, пока не поймёт, что желанная добыча – всего лишь мёртвое чучело, нафаршированное дымом.

Мишка ухватился за призрачный шанс, как за сухую соломину, и, хлопнув на прощание огромную саламандру по упругому загривку, прыгнул вниз. Речная вода обожгла холодом, но Мишка не первый раз в жизни нырял с головой в стылую реку, а потому сумел вытянуть себя к поверхности, мощно загребая руками. Глотнув воздуха, он поплыл в сторону берега, стараясь не думать о том, что происходит сейчас за его спиной.

Однако, это было невозможно. Громкий всплеск, после которого раздались мощный хлопок и, спустя мгновение, чудовищный рёв разочарованного зверя, заполнили, казалось, всю речную долину. Мишка с ужасом осознал, что теперь точно настал его черёд, и принялся грести ещё сильней. Только берег совсем не приближался. Словно в кошмарном сне, Мишку тянуло на глубину. Он грёб с яростью и отчаянной надеждой, но силы начали покидать усталые руки. Понимая, что через минуту его неизбежно утянет на дно Хозяин реки, Мишка закричал.

Он вопил и сучил по воде руками, почти не видя и не слыша ничего вокруг. Внезапно, пальцы ударились о что-то шершавое и твёрдое. Сморгнув воду с ресниц, Мишка увидел перед собой, сплетенный из лозы, округлый борт странной лодки. Не располагая временем для раздумий, Мишка уцепился за края плавучей корзины и, приложив остатки сил, вытянул своё тело из воды. Река не хотела отпускать добычу – влага быстро сочилась сквозь сплетения прутьев. Однако, Мишка понял, что берег стремительно приближается – на суше стоял человек и тянул верёвку, другим концом привязанную к корзине.

Едва услышав, как плетёное донце заскребло по речному песку, Мишка перевалился через борт и на четвереньках выполз из воды. Долго он не мог ни о чём думать и просто лежал на траве, жадно глотая воздух. Наконец, отдышавшись, он простонал:

― С-спасибо, мужик. С-спас ты меня.

― Ого, Вася, ты смотри, какую рыбку мы с тобой вытянули, ― сквозь гулкие удары собственного пульса услышал Мишка знакомый голос. Ещё один знакомый ответил:

― Мр-яу!

Мишка медленно присел:

― Филька! Ты?

― Ага. Пылим вдоль берега, вдруг – плеск, рёв, крик. Гляжу – помочь надо. Пришлось барабан с крысохода располовинить, и со всех сил в твою сторону зашвырнуть. Крысы, понятно, все разбежались. Ну, почти все, ― Филька кивнул в сторону кота, который сжимал в зубах обмякшую крысиную тушку. Васька подошёл и положил добычу перед Мишкой. Тот стыдливо опустил глаза.

― Спасибо, Вася. Только я не заслужил, ― он уже хотел признаться в подкупе мельника, как, вдруг, понял, что Филька просто не мог так быстро добраться до этого места.

― Слушай, а как ты так резво доехал?

― Ну, у меня свои секреты имеются. Скажем так, короткая дорога, о которой никто никогда не узнает, ― самодовольно похвастал Филька. В этот раз Мишка охотно простил ему эту заносчивость, с облегчением подумав: «Хорошо. Значит, он к мельнику не заезжал, и моя совесть перед ним чиста». А ещё Мишка подумал, что всё-равно приехал бы к Майскому дереву первым, если бы не… А вот о страшном Хозяине реки вспоминать лишний раз не хотелось.

Мишка встал, пошатываясь и отжимая воду с одежды. Потом он молча, и впервые искренне, пожал Фильке руку. Тот также беззвучно кивнул, как бы говоря: «Да, ладно – чего уж там». Потом они вместе собрали барабан и установили его на крысоход. Со стороны дороги послышался лязг и шипение. У обочины остановилась телега, половину которой занимали медные баки и котлы. Над этим странным экипажем висело облако из пара и дыма. Сквозь эту жаркую завесу едва протиснулся парень в маске из прозрачной синеватой слюды. Мишка сразу узнал этого человека, который настойчиво участвовал в гонках на своём тихоходном аппарате, год от года дорабатывая его, но всегда безуспешно.

Однако, сейчас паровая телега катила от площади с Майским деревом.

― Привет, Сеня! Ну, показывай золотую ленту. В этот раз тебе повезло?

Сеня стянул с головы маску, протёр глаза и разочарованно сплюнул под ноги.

― Если бы! Девчонка ленту сорвала. Майка, из деревни рудокопов. Ну, из той, что за холмами возле пещер.

― Что, Майка? Это на такой смешной корзине которая?

― Ага. Видел я эту корзину – там две здоровенных заводных пружины. Одна катки крутит, вторая через систему шёстерёнок заводится-сворачивается. Потом наоборот. Хитрая система. Не зря её папаша лучшим кузнецом на всю округу слывёт. Так что, дуйте в свои деревни, говорите, чтоб к рудокопам призовые запасы стаскивали. В этот год они пируют.

Сеня попил воды из фляги и вскочил на телегу, которая, шипя и плюясь паром, неспешно скрылась за поворотом. Мишка с Филькой, посмотрев друг на друга, развели руками. Мишка взял на руки кота, усадил его на крысоход и сказал:

― Давай, Филька, дотолкаем тебя до мельницы. Я с мельником насчёт крыс договорюсь. Я ведь теперь твой должник. Но, на будущий год поблажек не жди.

Филька усмехнулся, и приятели покатили трёхколёсный экипаж по дороге под ритмичное мурлыканье кота.

Дар мутной воды

Утро было преотвратное. Сквозь пыльные, давно не стираные занавеси на окнах едва протискивалась стылая мгла затянувшейся зимней оттепели. Но дело не только в отсутствии ярких лучей дневного светила… Вот, что бы кто ни говорил, но сны – это не просто отголоски работы подсознания и не банальная нарезка из воспоминаний с фантазиями. Ночные видения задают тон наступившему дню, наделяют его настроением. Сон же, явившийся Максиму под утро, был ужасен.

Нет, это не был кошмар в привычном понимании… А, впрочем, с какой стороны посмотреть. Он был на складе – упаковывал товар в коробки, заворачивал в пленку. Обмерял, взвешивал, клеил ярлыки. И всё это нудно и однообразно, с постоянным ощущением тревоги – словно не успевает выполнить некую норму. Максим начинал торопиться, чтобы не остаться без премии и не получить унизительную отповедь от бригадира. В спешке он допускал массу небрежностей, вынужден был многое переделывать, краем глаза отмечая, как скапливаются рядом горы необработанных ещё распроклятых «единиц складского учёта». И всё это было так муторно и липко, словно внезапным плевком, отмечено каким-то ощущением безысходности, что Максим даже осознав, что всего лишь видит сон, не сразу проснулся. Потребовалось усилие воли, целая волна возмущения с криком «а оно мне надо» и отбрасыванием недоклеенной коробки прочь. Это же сон! К чертям эти мучения – пора просыпаться!

Максим проснулся, но с каким настроением! Ужас! Одно радовало – на постылую работу идти не надо. Уже с месяц, как он решил круто изменить свою жизнь. И начал он её менять с увольнения. А зачем держаться за место, где тебя не ценят? Твой труд обогащает кого-то, а сам ты получаешь жалкие гроши. Нет. Пусть другие работают «на дядю», а он, Максим, достоин лучшего. И хватит смывать свою жизнь, словно в канализацию, в бездну серых будней, без праздников и ярких всплесков эмоций.

Умные люди говорили, что не стоит обрывать сразу все концы. Можно ведь искать свой новый путь параллельно со старой работой, имея, пусть невеликий, но стабильный доход. Однако, Максим молодецки отмахивался от этих советов, искренне полагая, что тормоза для трусов и следует хватать самого себя за шкирку, да швырять за борт без всякой жалости – иначе ничего не изменится. Так и будешь уныло кормить себя завтраками и обещаниями начать новую жизнь с понедельника. К тому же, выходных Максиму едва хватало, чтоб минимально восстановиться к началу новой рабочей смены – какие уж тут поиски новых путей. В общем, он решил рвать с прошлым резко и без оглядки. Решил и сделал!

Только он и не представлял, насколько на тонкую нитку было завязано его, пусть не благополучие, но равновесие в плане денег. В любом случае, для начала собственного дела требовалась хорошая идея, а не просто туманные хотелки. Да и денег надо было побольше. А так, накоплений вместе с выходным пособием ему всё равно хватило бы от силы месяца на три жесточайшей экономии, даже если бы он не совершил величайшую глупость в своей жизни. Но Максим эту глупость совершил.

В одну из разгульных ночей затянувшегося празднования новой «свободной» жизни, бес-искуситель в лице случайного собутыльника привел Максима в потаённый игорный клуб. Хотя, игорный клуб – это слишком громкое название для тесной комнаты с игровыми автоматами. И Максим в ту же ночь выиграл неплохие деньги. Выиграл на свою беду. Но это он теперь понимает, а тогда кураж захлестнул его горячей волной, накрыв с макушкой. Он ещё не раз навещал то логово азарта, порой выигрывая, но чаще оказываясь в проигрыше. И теперь он остался совершенно без денег. Нет, хуже – отныне он крупный должник. И методов возврата долгов он ожидал от кредиторов самых неофициальных и в мерах воздействия не ограниченных никакими рамками. Максим не раз и не два уже успевал заметить, как к нему решительным шагом направлялись крепкие парни брутальной наружности. Почему-то в такие моменты он машинально ускорялся до бега, делая вид, будто вспомнил внезапно о неком важном деле. Он боялся даже начинать разговор о возврате денег, понимая, что взять их неоткуда.

Однако, Максим понимал, что рано или поздно его прижмут к стенке и спросят по всей строгости. Он вечно озирался на улице, а дома ожидал звонка в дверь. Он чувствовал себя так, словно застыл на краю пропасти, едва удерживаясь от неизбежного падения в бездну, а потому решил ещё раз пройти с протянутой рукой по знакомым. Только все бросали трубку, когда разговор переходил к теме денег, или вежливо отказывали с порога, предлагая для начала вернуть взятое в долг ранее. Максим сильно жалел, что бывал не очень аккуратен, занимая по мелочи у всех без разбора. Лишь один человек согласился его выслушать.

Старый друг, которого он не раз выручал в юные годы, терпеливо внимал наспех выдуманной истории о выгодной сделке, под которую необходима небольшая сумма наличными. Максим что-то плел про отсрочки платежей в банках из-за которых его деньги на пару дней «зависли»… всего лишь на пару-тройку дней. А потом он сразу начнёт возвращать взятое взаймы. В глазах друга Максим читал недоверие и понимание, что отказав, тот потеряет друга, а согласившись лишится ещё и денег. Но верный товарищ из прошлой жизни неожиданно не отказал. Он вынес Максиму деньги, взволнованно сообщив, что это его неприкосновенный запас. Просил не тянуть с возвратом. Потому что, если он вдруг лишится работы или заболеет, его семье жить будет не на что.

Максим уверял неожиданного благодетеля в своей честности. Он клялся себе, что сейчас же начнёт искать работу, но под черепной костью вдруг засвербил жгучей мыслью бес противоречия. Слышимой только Максу сиреной выло в мозгу: ШАНС! ШАНС! ШАНС! Это ведь шанс отыграться! Рискнуть малым, чтобы получить всё. Ноги сами принесли Максима в комнату с автоматами… И он сделал этот последний шаг в сторону бездны.

Теперь он был совершенно пуст и не видел для себя иного выхода, кроме как бегство из города. Он сбежит без следов, без билета, который всё одно не на что купить. Максим подошёл к двери, но был остановлен неким предчувствием. Он словно ощутил хищное дыхание опасности на своём лице. Затаившись, он посмотрел в дверной глазок. Так и есть – на площадке о чём-то негромко говорили двое дюжих парней, которых Максим ранее не замечал среди жильцов дома. Возможно, это всего лишь чьи-то гости или нанятые грузчики, сборщики мебели, настройщики роялей – они могли быть кем угодно. Но Максим не желал проверять. Он ждал у дверного глазка, неслышно перетаптываясь, чтоб разогнать кровь в ногах.

Наконец, один здоровяк глянул на часы и посмотрел прямо в глаз Максиму. Казалось, он видит его сквозь металл двери. Бедняга затаил дыхание, но пульс в висках грохотал так оглушительно, что его, казалось, могли бы услышать даже соседи, а не только приложивший ухо к двери незнакомец. Всё-таки, это по его душу. Выследили! Дверной звонок птичьими трелями несколько минут терзал нервы Максиму. Потом разочарованный визитёр снял палец с кнопки, буркнул что-то приятелю, и они оба направились к лифту.

Максим бросился к окну. Дождь, который уже несколько дней делал зимнюю оттепель ещё более мерзкой, исчертил стекло мокрыми трассами капель. Максим дождался, когда сквозь эту чересполосицу мелькнут две крепкие фигуры, удаляясь со двора, и начал спешно собираться. Бежать! Скрыться из города на время. Макс понимал, что это ребячество, сродни детским попыткам укрыться от пугающей тьмы, крепко зажмурив глаза и накрывшись одеялом. Он это понимал, но иного пути не видел.

Возможно, можно было отыскать и другие выходы из сложившейся ситуации, но страх и эмоции гнали Максима на вокзал. Он желал сбежать подальше от своих неудач, не заглядывая далеко в будущее. Вагоны пассажирского поезда были закрыты. Влажная испарина дождя поблёскивала отсветами редких фонарей. Максим поднял руку, чтоб постучать, вызвать проводника и договориться на проезд без билета, но понял, что и в этом случае ему нечего предложить человеку. Внезапно, в памяти всплыли какие-то архивные кадры, на которых молодые люди толпами путешествуют на крышах вагонов, отправляясь на большие стройки. Вспомнились и более современные сценки, как полиция пытается снять с вагона юных зацеперов.

Максим даже вспомнил, что и сам хотел бы так прокатиться. Конечно, не зимней ночью под стылым дождём, но летом в сопровождении ласкового ветерка, надушенного ароматами диких трав. Внезапно, по вагонам с лязгом пробежала дрожь, намекая на скорую отправку поезда. Максим отбросил сомнения и неуклюже стал карабкаться вверх, используя поручень, перекладины двери, края и выступы. По изогнутой крыше он полз на четвереньках, стараясь держаться подальше от проводов. Наконец, уцепившись перчатками за трубу вентиляции, Максим надвинул поглубже шапку, капюшон и стал наблюдать, как убегают прочь огни города, оставляя взамен лишь тьму неизвестности.

Хорошо, что куртка была достаточно длинной, позволяя сидеть на утепленной, непромокаемой ткани. Однако, влага всё же постепенно просачивалась к телу, бесцеремонно покушаясь на трепетно хранимое Максимом тепло. Колючий ветер также норовил исцарапать лицо и ворваться под воротник. Тревожно было и от резких колыханий вагона на поворотах. Однако, измученный переживаниями и страхами, Максим, неожиданно для себя умудрился заснуть даже в этих жутких условиях. Просто мокрая крыша вагона вдруг обернулась солнечным днём из далёкого детства. Максим шёл с друзьями по берегу озера в сопровождении ребят постарше. Те наперебой хвалились, кто из них первый заметил тонущего Максимку и вытащил того из глубокой ямы. Он откашливался, дрожал от испуга и холода, а перед глазами его стояла фиолетовая мгла прибрежного омута – мутная тьма, из которой к нему тянулсь бледная рука, покрытая темными пятнами. Рука имела крепкие когти и перепонки промеж пальцев. Она уже почти ухватила почти захлебнувшегося Максимку, но что-то дёрнуло его за ногу, и потащило вверх, к солнцу…

Максим вздрогнул и открыл глаза. Его била крупная дрожь, совсем как тогда, при спасении из озера. И как тогда он был мокрым насквозь. Светало. Неужели он проспал так долго в столь неудобной постели? Максим стал разминать окоченевшие руки, когда обратил внимание на странное шипение. Подняв глаза, он понял, что вокруг всё было сплошь покрыто водой. Кое-где над поверхностью торчали верхушки деревьев, да столбов, что говорило о немалой глубине. Вероятно, насыпь здесь была довольно высока, так как поезд двигался поверх этого стылого моря.

Максим, цепляясь за всё, что можно, прополз к самому краю вагона. Теперь, при свете, она заметил, насколько обшарпанный вид имел состав. Также стали видны надписи «на ремонт», размашисто намалёванные жёлтой краской. Так, поезд пустой! Из-под колёс с шипением вылетали фонтаны мутной воды вперемешку с кусками льда. Полотна дороги уже не было видно, и состав рассекал воду, словно «летучий голландец». Вагон периодически встряхивало, будто в конвульсиях, слышался скрежет тормозов, но скорость почти не снижалась. Видимо, рельсы превратились в ледяные трассы, по которым вагоны неслись, как на полозьях. Картина была настолько нереальной и жуткой, что Максим почти позабыл о замерзающих пальцах и онемевших ногах. Над водой показались коньки домовых крыш, крытых по старому, шифером. Кое-где на поверхности вскипали мутные буруны, в которых всплывали одеяла, кресла и другие предметы обихода. Максим был уверен, что заметил даже человеческие тела, застывшие в нелепых позах посреди ледяного крошева.

Почему-то именно в этот момент в голову пришла мысль о машинисте поезда. Как он там? Ясно уже, что состав пуст, но кто-то ведь должен управлять локомотивом. Или, заметив, что рельсы ушли под воду и поняв, что остановить поезд нет никакой возможности, машинист успел спрыгнуть? Этот внезапный поток мыслей был прерван резким рывком вагона. Крыша начала крениться, а перед глазами Максима открылась совершенно завораживающая в своей нереальности картина. Вероятно, полотно дороги делало в этом месте плавный поворот, и сквозь утреннюю мглу стали видны в профиль локомотив и первые вагоны. Поезд, словно чудовищный морской змей, рассекал водную гладь, сморщенную расходящимися волнами и мелкой сыпью нестихающего дождя.

И вдруг, этот стальной дракон ухнул «головой» под воду, будто нырнул за добычей. Насыпь подмыло! Максим лихорадочно пытался понять, что ему делать. По составу разносился оглушительный грохот и скрежет. Сталь ревела сотнями жутких голосов. За поворотом творилось невообразимое – настоящий Ад из рвущегося металла, осколков стекла и бурлящей воды. Угодить туда – это смерть. Прыжок в холодную воду также оставляет небольшие шансы на жизнь, но хоть какая надежда остается. Максим сделал свою ставку и, дважды шагнув, оттолкнулся от накренившейся крыши.

Ледяная вода ожгла кожу не хуже кипятка. Куртка поначалу вздулась пузырём и помогала Максиму держаться на поверхности. Плохо было то, что он совершенно не понимал, в какую сторону следует плыть – кругом была вода, укрытая влажной дымкой. Никаких четких ориентиров, лишь плывущие тут и там обломки строений, да всякая утварь. Сердце билось паровым молотом, пытаясь протолкнуть кровь к остывающей коже. Максим старался отплыть подальше от путей, чтоб буруны, расходящиеся от места катастрофы, не утянули его в пучину.

Однако, кожа вскоре стала неметь от холода, а одежда окончательно намокла и грузом повисла на плечах, словно скроенная из тяжёлых свинцовых пластин. Максим пытался ухватить на поверхности что-нибудь, что могло бы удержать его на воде. Однако, как назло, под руку попадалась всякая бесполезная мелочь. Ухватив что-то в очередной раз, он с отвращением понял, что держит взмокший рукав, из которого торчит бледная рука утопленника. Максим даже успел рассмотреть татуировку на пальцах с именем «Вова», прежде, чем оттолкнул неприятную находку.

Максим стремительно терял остатки сил. Ему было страшно умирать вот так, но ещё страшнее было осознавать своё полное бессилие перед грядущим концом. Не было уже сил даже просто держать своё тело на поверхности воды. Он тонул. И тут его лица вновь коснулась холодная ладонь. Опять Вова! Нет, эта рука имела цвет ближе к синевато-зеленому, а между пальцами нетрудно было заметить перепонки. Совсем, как тогда, в детстве, когда он едва не утонул. Всё, уже мерещится всякое от усталости и страха. Максим брезгливо отпихнул странный предмет, похожий на перепончатую руку, но та вывернулась, и ухватила его за ворот куртки.

Максима вдруг потянуло назад, да так резво, что он вскрикнул, невольно нахлебавшись холодной воды. Фыркая, ругаясь и отплёвываясь, он наблюдал, как от его тела расходятся мутные волны. Его несло по воде стремительно, рывками. Максим не понимал природу этого движения, но представлял, как его тянет за шкирку по волнам существо, похожее на мифическую русалку. Брызги мутной воды застили глаза, на ресницах налипли комочки льда. Максим совершенно перестал что-либо видеть вокруг. В какой-то момент хватка ослабла, и куртка снова обвисла в воде, словно якорь. Максима снова начало тянуть ко дну. Он принялся из последних сил сучить руками по воде. Что-то вновь неуверенно коснулось трижды его тела, после чего за воротник снова потянуло. На этот раз более медленно и спокойно, без рывков.

Будто издали, послышался голос: «Ещё один. Вроде, живой. Жорик, помоги вытащить». Максим проморгался от колких ледяных искр и краем глаза заметил бело-сине-оранжевый борт катера спасателей. Совершенно обессиленный, он был втащен в лодку, словно огромный куль с песком. Вопросы спасателей казались ему белым шумом, неподвластным пониманию. Во-первых, оттого, что шок и усталость сковали не только тело, но и разум, а во-вторых… Во-вторых, Максим был всецело поглощён осознанием того, насколько же ему повезло. Он спасён! Он выжил наперекор стихии, хотя вполне мог оказаться не столь удачливым. Перед глазами снова всплыла голубоватая татуировка на бледной коже. Бедный Вова! А он, Максим, ещё считал себя неудачником. Кто-то, похоже, присматривает за ним. Вспомнилась та странная, нечеловеческая рука, что дважды выручала в смертельной опасности.

Неужели ему это привиделось? Вполне возможно, что спасатели зацепили его воротник багром, а самому ему эти три метра до борта катера показались с километр стремительного скольжения по воде на буксире у неведомого существа. Наверняка, бред, возникший под влиянием нестерпимого страха и крайнего волнения. Что теперь, что тогда, в детстве. Хотя… А вдруг существует ещё нечто неизведанное в наших реках и озёрах? Неспроста ведь живут в веках легенды о русалках и водяных. Внезапно, совершенно безумная идея мелькнула в сознании Максима. Воспитанный в детском доме, он совершенно не помнил своих родителей. А что если эти самые «водяные» могли нападать на одиноких купальщиц, а те потом ожидаемо скрывали, от кого забеременели на самом деле.

Идея сумасшедшая, но она внезапно настолько захватила Максима, что он даже приподнял руку и стал внимательно разглядывать её. Кожа была бледной, сморщенной, а пальцы скрючились и распухли. Не хватало лишь татуировки «Вова». Натурально, рука утопленника. Хотя, перепонки между пальцами действительно, как-будто больше, чем у других. Ранее он не придавал этому значения, но теперь рассматривал эти складки кожи с изумлением, словно впервые видел.

Неожиданно бредовые идеи насчёт кровного родства с русалками сменились волной эйфории от осознания того, насколько чудесным было его спасение. Ведь, если бы его не заметили с катера, то, страшно подумать, он уже распухший и бездыханный плавал бы вместе с мусором в грязной воде. И такими мелкими и незначительными казались теперь все его прежние долги и тревоги. Ведь со всем этим можно разобраться, если ты жив. И совсем не обязательно врать, прятаться и убегать. Ведь можно так разогнаться, что сбежать туда, откуда нет возврата. Совсем, как он сегодня. Максим ещё раз растопырил пальцы, любуясь своими перепонками.

― О, смотри, шевелится. А ну-ка, давай не спи, счастливчик, ― широкая, грубая, но тёплая ладонь стиснула и тряхнула пальцы Максима.

― Имя-то своё не забыл? Как зовут?

Максим собрался назвать своё имя, но услышал хриплый и слабый, будто чужой, голос:

― Во-ва, кхм, Владимир, ― соврал он. Но зачем? Зачем?!

― А фамилия? ― продолжал выпытывать спасатель.

― Э-э, Кузнецов, ― снова солгал Максим. Сболтнул первое, что пришло в голову. Кажется, он где-то читал, что это самая распространённая фамилия в России. А ничего! В конце-концов, он всегда сможет сослаться на шок, под влиянием которого назвался чужим именем. Или… а что, в самом деле – не стать ли ему другим человеком? Почему бы, не выйти из этой холодной и мутной воды абсолютно иным – без долгов, обязательств, без страхов и сожалений? Заманчиво.

У самого борта раздался оглушительный всплеск. Ледяная вода с резким запахом рыбы окропила лицо Максима. Спасатели посмотрели на воду, потом переглянулись.

― Ничего.

― Ага, опять ничего. Показалось.

― Ну, да – всем сразу.

― Может, рыба?

― Это ж какую удочку надо на такую рыбину! Ладно, правь к берегу, ― спасатель обернулся к Максиму:

― Ну, Кузнецов Вова, минут через двадцать передадим тебя врачам, а то, неровен час, простынешь после таких купаний.

Максим в ответ лишь слабо улыбнулся.

Кажется, он уже стал привыкать к новому имени.

Красная башня

Стало ясно, что все подозрения беспочвенны. Парень мотал головой из стороны в сторону, колыхая выгоревшей на солнце шевелюрой. У него был странный, не то загар, не то румянец – словно ему в лицо щедро плеснули морковным соком. И теперь этот оранжеволицый детина, хрипло похохатывая, говорил:

― Не-е, чтоб с башни, да ещё и ночью… Ха. Не-е-е, там и днем-то черт ногу сломает, а чтоб ночью… И вообще, это так не работает. Ну, ты и выдумал! Ха! ― и парняга побрел в сторону реки, волоча на спине большую продолговатую сумку. Именно по ней Сергей догадался, что об этом соседе говорили друзья, когда услышали о странном ночном приключении. Будто бы тот отъявленный экстремал и увлекается кайтом – это такой воздушный змей в виде небольшого продолговатого парашюта, что позволяет скользить по волнам, а иногда даже взлетать, подобно чайке или летучей рыбе.

Значит, это был не он. Вроде, врать тому незачем – напротив, такие любители щекотать себе нервы и прихвастнуть любят не меньше. О ночном прыжке с башни должен бы в красках рассказывать, а он отнекивается. Сергей ощутил неприятный холодок в груди. Словно в самую душу ему дунуло ледяным ужасом откуда-то из давних времен, из глубин подсознания, где до поры стынут в анабиозе забытые детские кошмары. Видимо, этой ночью те ветхие страхи пробудились и, скрипя сухими костями, полезли наружу. Значит, ночью был не экстремал! Но остается же ещё один способ не дать себе ухнуть с головой в душную яму с кошмарами – просто убедить себя, что всё померещилось. Просто… Эх, если бы это было так просто.

Многие в детстве летали во снах, испытывая при этом чувства подобные наслаждению. С Сергеем такое тоже случалось, но чаще полеты во сне заставляли его испытывать невыносимый ужас и почти физическую боль. Потому что в тех видениях он летал не по своей воле – его несло в черном поднебесье с бешеной скоростью, ломало, крутило, бросало из стороны в сторону до хруста костей и ломоты в позвонках, пока он с криком не просыпался. Эти жуткие сны из детства теперь были исчезающе редки и давно утратили свою остроту, но Сергей не мог забыть ту беспомощность, от которой стремился сбежать в кошмарах.

Он давно уже взрослый и может любой страшный сон объяснить стрессом, переживаниями, слишком плотным ужином и много чем ещё, но эта ночь словно на секунды отбросила его в самое начало биографии, когда все читалось с натуры, без подсказок из умных книг. Он долго не мог вырваться из города, хоть много раз обещал и переносил свой визит. Мишка с Ниной, давние, с самого института, друзья, звали его в свой загородный дом ещё отпраздновать рождение долгожданного сына, а теперь резвый карапуз двух лет уже бегал по двору за бабочками.

Село, в котором проводили лето друзья имело приметную особенность – башню в форме усеченного конуса , сложенную из красного кирпича. Покрытая глубокими трещинами, она высилась позади огородов над плотными зарослями колючего кустарника. Мишка рассказывал, что село когда-то было обитаемо круглый год, а не оживало лишь с приездом отдыхающих горожан. Раньше имелся тут даже водопровод, и башня эта была водонапорной. Всего лишь! А ведь казалось, что это – самая, что ни на есть, часть разрушенной ветрами времен и кровавыми битвами средневековой крепости.

Всё было просто прекрасно. Погода, река, беседы с друзьями за чаем со свежими ягодами. Особенно понравилось Сергею бродить ночами посреди сонной улицы. Тишина, свежий воздух, который хочется вдохнуть и уже не выпускать из легких – настолько он душист и сладок. А таких огромных звезд в городе никогда не увидишь! Но этой ночью он вдруг ощутил едва уловимую тревогу. Тишина и благолепие словно таили в себе угрозу. Сразу вспомнились, казалось бы, навсегда забытые кошмары. В них тоже все начиналось безмятежно и радостно. Яркая луна рассыпала сахарную пудру своих лучей по кремовым облачкам, которые были аккуратными рядками, словно воздушные пирожные на витрине кондитерской, выложены по небу. Всё сияло, будто и не ночь вовсе. И тихо так, недвижимо, как на картинке. В мыслях задребезжали нараспев пискляво-мультяшные голоса: «По дороге с облаками, по дороге с облаками, очень нравится, когда мы возвращаемся домой».

И вдруг этот противный холодок в основании шеи. Словно кто-то пристально и с недобрым умыслом наблюдает за ним. Сергей обернулся и вздрогнул – на башне, подсвеченный луной, темнел силуэт, странный пока лишь тем, что среди ночи забрался на самый верх развалин. Опасения он вызывал только своей подозрительной неподвижностью. Словно этот неведомый полуночник не побоялся острых колючек и опасности поломать ноги, чтобы следить за кем-то, возможно даже за самим Сергеем. Вдруг этот силуэт расправил над башней огромные перепончатые крылья. За спиной что-то хрустнуло. Сергей вжал голову в плечи, обернулся и никого не увидел. Когда он снова посмотрел в сторону башни – там уже не было никаких крылатых существ, да и бескрылых тоже – никого. Сергей выдохнул, понимая, что дрожит всем телом. Глупо, ведь наверняка это всего лишь причудливая игра теней и лунного света с его воображением. И раз уж сосед-кайтер тут ни при чем, то пусть так и будет – игра воображения. Такого же мнения были и друзья, когда он, пытаясь придать голосу шутливые интонации, поведал об оседлавшем башню существе.

День прошел в привычных развлечениях, которые смыли с души ночную тревогу. Мысли уже крутились вокруг скорого возвращения в город, к привычной суете. После ужина друзья дотемна засиделись на лавочке возле детской песочницы. Крохотный Ярослав никак не хотел идти домой, продолжая ковырять совком песок и не обращая внимания на взрослых.

― Ярик, пора домой.

― Не-а!

― Ладно, Серега, пойдем, чайник пока вскипятим. Нин, а ты с Яриком догонишь, ― распорядился Мишка. Сергей снова забеспокоился. Какое-то неприятное предчувствие пухло внутри подобно нарыву, давило, но не могло пока выразить себя отчетливой мыслью. Снова, как прошлой ночью, эти облачка, Луна, тишь, безветрие и совершенно необъяснимая тревога. Да, и ещё эта башня… Нина догнала их. Одна. Сергей окликнул её:

― Нин, а Ярик?

― Сейчас прибежит. Такой метод воспитания, чтоб знал - не всегда только его капризы должны исполняться. Сейчас поймет, что мы ушли и бросится догонять.

― Нет, пойдем за ним, ― Сергей не мог унять нараставший лавиной беспричинный ужас.

― О, что я говорила – уже бежит.

И действительно, в свете луны неуклюже ковылял крохотный силуэт, смешно растопырив руки.

― Мам…

― Й-йариииик! ― завопила вдруг Нина. Всё изменилось в единый миг – что-то огромное налетело из тьмы на малыша и тот успел лишь дрыгнуть в воздухе ножками. Его испуганный крик вскоре растворился во мраке. Сергей оцепенел, нарыв его памяти лопнул и захлестнул его потоком жутких картинок. Это был не сон! Летом его нередко оставляли в деревне у бабушки. И вот, однажды он решил, что достаточно большой, чтобы, не спросясь, пойти ночью побродить под Луной. Тишина, красивые облачка, звезды и шелест кузнечиков околдовали его, и маленький Сережа покинул селение, оказавшись на грунтовке, стиснутой высокими травами. Глядя на небо, он восхищался похожестью той тихой ночи на картинку из книжки и вспомнил вдруг песню из мультика про дорогу с облаками.

Он уже собрался вернуться домой, в постель, как вдруг, его резко и больно рвануло за воротник, подбросило вверх, и чудесная картинка разлетелась в клочья. Его рвало, дергало из стороны в сторону, крутило, переворачивало и бросало. Ветер царапал глаза до слёз, а над головой громко ухали взмахами черные крылья. Высокая трава хлестала ноги. Страх стиснул сердце где-то возле горла, заглушив крик, и Сережа провалился в черноту беспамятства. Очнулся он от дикой боли и увидел сквозь сумрак огромную крысу, что вцепилась ему в руку. Он схватил что-то и ударил. Крыса завизжала и скрылась во мгле, которая сипло дышала в размеренном ритме.

Сережа отбросил в сторону кость, которая стукнулась о груду таких же обглоданных костей. Он понял, что находится в каком-то полусгнившем сарае. Выскочив наружу, продравшись сквозь кустарник, он угодил в заросли травы выше его роста и умолял деревенских петухов не умолкать, чтобы не потерять направление. Бабушка позже убедила его, что весь пережитой ужас был всего лишь кошмарным сном, а гибкий детский ум охотно принял это спасительное объяснение. Да и что он тогда видел? Полет в темноте, сарай с крысами и кучей непонятно чьих костей – это вполне могло родиться в бурном воображении. И лишь подсознание иногда будоражило через сны чудовищными образами той ночи.

― Серега, ты чего застыл? Я не могу никуда дозвониться. Попробуй со своего, ― Мишка тряс его за плечи. Нина стонала, оцепенев от горя и страха. Сергей вдруг понял, что нужно делать. Он отдал другу свой телефон:

― Звони, но сначала скажи – нет ли тут где отдельно стоящего, давно заброшенного строения? В той стороне примерно, ― Сергей махнул рукой в направлении, где недавно стих крик ребенка.

― Да, что ты несешь! ― Мишка смотрел на него бешенными глазами.

― Это важно, потом объясню.

― Ну, вроде старая колхозная подстанция еще не развалилась. На краю леса, километра полтора отсюда, островок из высоких кустов в поле – там она была. Такая, из красного кирпича, как наша башня. Куда ты?

Но Сергей уже не слушал. Он забежал в дом, взял первое, что пришлось под руку в качестве возможного оружия, и бросился прочь из села. Даже при свете Луны, сложно отыскать в поле возле леса развалины среди кустов. Хорошо, что летние ночи коротки, и в предрассветных сумерках Сергей наконец увидел среди зарослей угол кирпичной кладки. Продравшись сквозь плотный кустарник и колючий бурьян, он осторожно заглянул в проем, где когда-то была дверь. Мальчик лежал без движения на усыпанном костями полу. Всё повторяется. Возможно, тварь, уверенная в бездыханности жертвы, решила оставить ребенка про запас, как и его когда-то. Кажется, Ярослав дышит. Но дышит и ещё кто-то. Звук шёл сверху. Сергей поднял голову – в перекрытии второго этажа зиял провал, однако, лестница, на удивление, сохранилась. Сергей надавил ногой. Выдержит.

А, может, взять малыша и уйти? К чему знания, от которых его бережно уберегала память все эти годы? Сергей мешкал лишь доли секунды – неслышно поднялся он наверх, выхватив прихваченный из дому большой нож для разделки мяса. Довольно скоро Сергей спустился обратно. Отбросив перепачканный нож, он схватился за стену. Его мутило. Понимая, что времени на слабость нет, он взял на руки Ярика и вышел в предутренний сумрак. Теперь проще – за годы любая трава стала ниже его роста, да и добрался он сюда своими ногами, а не был доставлен по воздуху чужой силой.

Мишка, не умолкая, благодарил друга, но тот не слушал его. На вопросы полицейского Сергей также отвечал односложно и невпопад. Он смотрел в окно на красную башню. Смотрел, но не видел её. Перед глазами была чудовищная туша, что висела вниз головой рядом с двумя такими же, уцепившись когтистыми лапами за балку. Эти уродливые, карикатурно-человеческие лица, с будто вывернутыми носами, без губ, но с огромными клыками. Кургузые тела, завернутые в складчатые крылья, увенчанные крючками когтей. Размеренное зловонное дыхание, которое было прервано ударами его ножа. Кровь, всюду кровь. Последний взгляд выпученных глаз был исполнен не яростью, но болью и сожалением.

Сергей, может, и сам хотел обо всём поведать дотошному полицейскому, но не понимал, как это сделать. Сказать напрямую, так ведь не поверит. А то и вовсе сочтёт за вруна или идиота. В лучшем случае, спишет всё на нервное потрясение и предложит обратиться к психиатру. Нет, ни к чему это всё. Разве сможет полиция помочь в таком деле? Ведь для этого сначала нужно поверить. А он и сам не разобрался – правда ли видел всё своими глазами или то было кратковременное помешательство с бредом и галлюцинациями. Нет, ни к чему сложности. Сергей просто объяснил, что нашел Ярика в поле у дороги. Сказал, что не понимает, как тот мог там оказаться, видел то же, что и родители – налетевшая тень. Возможно, хищная птица? Он не орнитолог, чтобы знать – есть таки птицы в наших краях или нет. Сказал всё, без утайки. Полицейский продолжал записывать и спрашивать, спрашивать и записывать. Как же много писанины! Рука отсохнет.

Сергей слушал вопросы, но думал о том, сколько ещё таких тварей ползает, летает и рыскает рядом с нами? Тех, в невозможности существования которых мы так яростно себя убеждаем. Они настолько ужасны, что нам проще назвать их сказкой, мифом, досужей выдумкой, кошмарным сном… И всем хорошо – мы спокойны, а они сыты. И только пополняется статистика необъяснимо и безвестно пропавших. Ведь вокруг нас полно заброшенных зданий, к которым не подступиться через густые заросли. Каждое из них может стать логовом наших оживших страхов.

Сергей кивнул в ответ на очередной вопрос и решил про себя, что перед отъездом нужно непременно проверить эту башню. Однако, погода внесла свои правки в его планы – весь день накануне отъезда хлестал дождь и выл ветер. Сергей ждал просвета, сидя у окна, но ненастье не унималось. Не хотелось под конец отпуска вместе с растрепанными нервами получить простуду. Самым тяжким было правильно отвечать на вопросы друзей. Супруги стали понемногу приходить в себя после вчерашнего и их закономерно грызло любопытство. Только Сергей решил не мучить их правдой и постарался дать те же пояснения, что записал с его слов полицейский.

Идею попасть в башню Сергей так и не оставил. В день отъезда, он встал пораньше, и тихо, стараясь не потревожить хозяев, выскользнул из дома. Дождь прекратился, но путь к башне пролегал через мокрые заросли высоких трав и плотные сплетения колючего кустарника. Как ни старался Сергей двигаться аккуратно, отгибая ветки, но весь прилично изорвался и получил несколько неприятных царапин. И всё же он добрался до кирпичной стены и нашёл вход. Это был довольно узкий проём без двери. Сергей с дрожью в коленках, разглядывал нутро башни сначала не приближаясь ко входу близко. Он пытался уловить малейший звук или движение внутри. Выждав несколько минут тишины, он всё же решился заглянуть внутрь. Пусто. Никого и ничего внутри не было. Земляной пол на метр ниже порога. А задрав голову можно было увидеть прогнившие доски, сквозь щели промеж которых проглядывало серое небо. Не были ни перекрытий, ни лестниц. Сергей вспомнил свои подозрения насчет парня-экстремала. Да, тот мог оказаться на башне только, если бы был не просто кайтером, но ещё и альпинистом.

Внезапно по нутру башни прокатилось гулкое, прерывистое эхо. Сергей вздрогнул и вжал голову в плечи, готовясь к прыжку в сторону выхода. В его воображении крылатое чудище уже протянуло когти к его загривку, но тревога оказалась ложной. Голуби. Проклятые голуби! Сергей выругался, сплюнул под ноги и пошёл прочь.

Он спешно переоделся, тепло попрощался с гостеприимными хозяевами, пожелал успехов Ярику и отправился к остановке.