Стеклянное волшебство

Стеклянное волшебство

Свет в лоджии был приглушен. На широком белом подоконнике исходила дымком тонкая ароматическая палочка, распространяя волны приторного жасминового запаха. Дымок утягивался в предусмотрительно открытое окно. От зала лоджию отгораживали плотные темно-фиолетовые шторы. Приколотые к ним проволочные бабочки диковинных расцветок лениво трепетали крыльями из органзы. Из зала доносилась музыка: я узнал несколько композиций Nightwish и, вроде бы, Lacrimosa.

Стол и стулья, на которых мы сидели, укрывала та же фиолетовая материя, тщательно подобранная складками и заколотая в некоторых местах бабочками. Ковер отсутствовал, на стенах — тоже драпировка, на тон светлее. Белый подоконник выделялся среди всего этого чужеродным элементом. Странно, что она не зашторила окно.

Она. Люсинда.

Когда-то я звал ее просто Люськой. Мы жили в соседних домах, ходили в один и тот же детский сад, а потом — в школу. Это была дружба, только, разумеется, такая, какой может быть дружба мальчишки и девчонки. Люська играла в куклы и верила в фей и приведений. Я тоже верил, как и любой ребенок в этом городке, но все равно дразнил ее и таскал за косы. Весной я звал ее запускать кораблики в ручье, а она меня — собирать подснежники в лесу, начинающемся сразу за ее домом. Может, этот лес в итоге и сохранил бы во мне вечного ребенка, фантазера и мечтателя, но по окончании моего третьего класса мы с родителями переехали в Москву.

И вот, без малого два десятка лет спустя меня вновь занесло в родной Лесницк. По какой причине — история банальная и довольно нудная, так что я не буду ее рассказывать. Все дела я, впрочем, уже уладил, и ничто не мешало мне вернуться в столицу — разве что напавшая вдруг тоска по проведенному здесь беспечному детству. Люськин номер я нашел в старой телефонной книге. Оказалось, она все еще жила по прежнему адресу: Листопадная-семь.

В некоторых городах, особенно, в таких маленьких, как наш, время течет по-особенному, и ничего не меняется, а если и меняется, то очень медленно. Со времен моего детства разве что дома успели обрасти телеантеннами, шифер кое-где сменился жестью, а в музыкальном магазине продавались лазерные диски, пришедшие на смену моим некогда любимым пластинкам.

Люська изменилась разительней. Кос больше не было, волосы цвета воронова крыла она остригла под каре, и край их был таким ровным, что взгляд о него резался. Худющая девчонка с вечно расцарапанными голыми ногами освоила искусство макияжа, ноги спрятала под длинной украшенной кружевом юбкой, а более чем явственно обозначившуюся грудь обтянула черным шелком. Словом, девчонка превратилась в женщину, окружила себя аурой загадки и смотрела на меня теперь томно и слегка насмешливо. Называть ее Люськой язык у меня больше не поворачивался.

Люсинда…

Она помешивала длинной ложечкой кофе в большой медной джезве. Прямо на столе, потеснив сервиз и угощения, стояла самопальная жаровня. Она представляла из себя газовую плитку с водруженной на огонь древней чугунной сковородой, наполненной песком. Песок был концептуально черным. От джезвы исходил аромат кофе и вишни, примешиваясь к жасминовому дымку.

Напиток вскипел трижды, и Люсинда его сняла. Я разрезал принесенный торт. Выбранная мной «Прага» очень вписывалась в обстановку. Хозяйка разлила кофе по маленьким чашечкам. Надо было что-то делать. Женщина, открывшая мне дверь, была почти обычной, мы перекидывались вежливыми глупостями, как и положено встретившимся почти случайно через много-много лет людям. Но войдя в лоджию, она неуловимо изменилась, и теперь я не знал, что говорить.

— Пей, не бойся, — наконец первой нарушила затянувшееся молчание Люсинда. — Я любовными зельями не промышляю.

— Он просто горячий, — сказал я и облегченно рассмеялся. — Ты неплохо подготовилась.

Я все-таки отхлебнул кофе. Он был горьким, с целым букетом почти неуловимых привкусов, и казался густым.

— Не хватает свечей и магического кристалла.

— Ты считаешь? — Люсинда приподняла тонкую бровь. — Мне казалось, это будет слишком пошло. А последний магический кристалл я видела здесь лет в пятнадцать, но мне тогда не хватило карманных денег, чтобы его купить.

— А что, он и вправду был волшебным?

— А что ты называешь волшебством?

— Ну… Всякие сверхъестественные штуки, взрывающиеся огненные шары и прочее, — пробубнил я, сам чувствуя, что звучит это все глупо. Я вдруг подумал, что Люсинда сейчас во мне разочаруется, и почему-то страшно этого испугался. Но она только улыбнулась.

— Значит, он был совсем не волшебным.

Мы пили кофе.

— А как там поживают тетя Зина и дядя Коля?

— Они переехали. Оставили мне квартиру и уехали в Тверь. К бабушке.

— Так ведь бабушка Люда…

— К другой. По папиной линии.

— А…

Я рассеяно крутил в ладонях опустевшую чашку и смотрел, как Люсинда отрывает вилочкой от своего торта крохотные кусочки. Кисти у нее были очень маленькие, с тонкими и гибкими пальчиками, заострявшимися к кончикам. А ногти она почему-то стригла коротко.

— А помнишь, как мы в детстве запускали кораблики?

— Помню. Ты еще кричал, что женщина на корабле к беде, и прогонял меня, стоило появиться другим мальчишкам.

— Ну… Маленький был, глупый, не понимал ничего, — смутился я. — Тогда ж как бы зазорно было с девчонкой водиться, сразу женихом дразнить начинали…

— Ну да… А знаешь, год назад он вернулся.

— Кто?

— Один из твоих корабликов. Я нашла его у ручья.

— В смысле? Они же бумажные были.

— А вот.

Я посмотрел на нее недоверчиво. Люсинда глаз не отвела, в ее взгляде чудилась насмешка. Я вздохнул.

— Ты еще ходишь подснежники собирать?

— Нет. Город подрос, часть леса вырубили.

— Как?

— Там теперь сквер, — она кивнула в сторону окна. Я посмотрел, но внизу было совершенно темно, только вдалеке теплились огоньки окошек.

Вот так. Все же, не стоит время на месте. Лесницк подрос, рощу, казавшуюся мне-мальчишке огромным таинственным лесом, сменили жилые дома, остался лишь маленький островок старых деревьев.

— Там хорошо, — сказала Люсинда. — Мы туда часто ходим.

— Вы?

— Я с друзьями.

В детстве у нее друзей не было, даже в классе, среди девчонок. Впрочем, что я удивляюсь? Прежняя Люська вон как изменилась…

— И большая у вас компания?

Люсинда неопределенно повела плечами.

— Можно и так сказать.

Мы выпили по второй чашке кофе. Разговор не клеился. Наверное, пора было уходить, но вылезать из этого уютного тепла в поздний февральский вечер не хотелось. Я попытался рассказывать о своей жизни в Москве. Очень скоро выяснилось, что школу и студенческую пору я почти не помню, а о работе говорить толком нечего, и я замолк.

— Неприятный город — Москва, — заметила Люсинда. — Слишком много неживого. Я там была.

— А тут что, лучше? — почему-то обиделся я.

— Тут все живое. Даже камни.

— Ага. В каждом доме живет брауни, а на чердаках — привидения. Может, ты и фей своих нашла? — получилось как-то уж слишком язвительно, и я стушевался.

— Нашла, — совершенно серьезно сказала хозяйка дома. — Одну.

— Покажешь? — я постарался смягчить сарказм хотя бы заинтересованностью в голосе.

— Это непросто, — Люсинда покачала головой. Я понимающе улыбнулся.

Третья чашка.

— Ой, смотри, снег!

Люсинда подскочила на месте и забралась на стул с ногами, упершись ладошками в подоконник. Оглянулась на меня, распахнула створки настежь. В лоджию ворвался холодный воздух. Снежинки зашипели на неостывшей жаровне, присыпали остатки торта, затрепетали на растрепавшихся черных волосах. Снег валил крупными хлопьями, это было действительно красиво.

— Вот это — волшебство… — пробормотала Люсинда и выключила свет.

Позже она провожала меня в прихожей. Снежинки растаяли и дрожали в ее волосах россыпью бриллиантов. Я обул ботинки и подумал, что напоследок не мешало бы спросить:

— А почему Люсинда?

— А почему нет?

— Не знаю. Это похоже на имя ведьмы из какой-то сказки.

— «Волшебник Изумрудного Города». Только ведьму звали Бастинда. Но в чем-то оно, наверное, правда. Только я добрая ведьма.

— Ну да. Волшебство — кофе, снег…

— А тебе хотелось большего?

— Ну… — я неловко засмеялся. — Если говорить о волшебстве…

— В следующий раз приноси вместо торта банку корнишонов, — сказала Люсинда, глядя мне в глаза очень серьезно и насмешливо одновременно. — И я покажу тебе волшебство. Только банка должна быть правильная, вот такая, — она показала ладошками равнобокую трапецию. — Форма имеет значение, понимаешь?

Я кивнул, хотя ничего не понял.

— Спасибо за вечер. Пока.

— До встречи.

***

Признаться, вечер в лоджии произвел на меня неоднозначное впечатление. Люсинда показалась мне большим ребенком, никак не желающим расстаться с детством. Я никогда не понимал, что с такими делать. С другой стороны, скребло неприятное ощущение, будто на самом деле это я перед ней ребенок, не обладающий неким высшим знанием, какое доступно ей. И в глубине души мне хотелось увидеться еще раз.

Так или иначе, выполняя на следующий день поручения приютившей меня тетки, я вновь оказался у Люськиного дома. Подумал, купил банку корнишонов в ближайшем магазине и отправился испытывать судьбу.

Дверь мне открыла девушка в свободной белой рубахе, заляпанной краской, и тертых джинсах, испятнанных разноцветными кошачьими следами. Я с трудом узнал Люсинду.

Она посмотрела на банку в моих руках.

— Да, именно такая. Проходи.

Так я вновь оказался в лоджии.

Сегодня стены не были завешены, столик и стулья оказались плетеными, а на белом подоконнике появились растения, закрывшие своими вьющимися и ползучими телами половину окна. Стены на самом деле были нежного сиреневого цвета, их украшали открытки в причудливых рамках.

Люсинда вскрыла принесенную мной банку и быстро нарезала маринованные корнишоны, лук и свежие помидорки-черри в эмалированную миску. Готовый салат она разложила по цветастым пиалкам и протянула одну мне. Я почувствовал себя на даче, где не был со времен нашего переезда.

Люсинда беспечно щебетала о последних новостях, сплетнях, бывших одноклассниках, которых я вспоминал с большим трудом. Из зала, отделенного на этот раз только полупрозрачным тюлем, негромко наигрывала инструменталка. К нам пришел роскошный белый кот персидской породы, деловито обнюхал меня вплюснутым носом и важно удалился. Хозяйка принесла брусничный морс и накормила меня пюре с вареными сардельками.

Опомнился я, когда уже начало смеркаться.

— Я пойду, наверное, а то засиделся уже, — я решительно встал и тут вспомнил вчерашний разговор в коридоре. Люсинда как будто прочла мои мысли.

— Ждешь обещанного волшебства?

— Да нет, с чего ты… — я осекся под ее взглядом — насмешливым и очень серьезным.

— Одной мало, — она постучала ногтями по боку опустевшей банки. — И еще нужно время. И обстоятельства.

Я согласно мотнул головой. Вернулось вчерашнее смятение.

— Ну… Я пойду?

Она кивнула и проводила меня до дверей, терпеливо подождав, пока я неловко шнуровал ботинки и путался в пальто.

— Можешь придти во вторник, — сказала Люсинда на прощание.

Я вышел и почти удивился морозному вечеру. Мне казалось, уже давно наступило лето…

***

Я размышлял еще два дня, а на третий пошел и заказал межгород, чтобы попросить у шефа отпуск, положенный мне уже два года как. Меня отпустили на три недели.

Во вторник я опять отправился к Люсинде. А потом — в пятницу.

Я приходил к ней в гости каждые вторник и пятницу все эти три недели и приносил корнишоны или черри, или овощное ассорти в банках в форме трапеции. Сначала я нес по одной, потом стал брать несколько, с каждым разом — все больше. Я боялся не успеть.

Люсинда крошила принесенные мной овощи в салаты или мы просто хрустели ими вприкуску к чему-нибудь, вылавливая вилками прямо из банки.

— Между прочим, ты отведал пищу иного мира. Не боишься, что он теперь не отпустит тебя? — как-то спросила Люсинда, глядя на меня своим серьезно-насмешливым взглядом.

— Не боюсь, — сказал я, но внутри что-то сжалось.

А потом мой отпуск кончился, и я уехал.

Работы скопилось порядком, так что на несколько недель Лесницк и Люсинда напрочь вылетели у меня из головы. Но в один прекрасный день я вдруг обнаружил тянущую пустоту где-то под сердцем. Это был вторник.

Я вспоминал все салаты, которыми кормила меня Люсинда, и пытался делать их сам. Просил знакомых девушек, даже овощи нашел той же фирмы, что покупал в Лесницке. Купил диск Nightwish, Lacrimosa и еще несколько, пытаясь найти те же композиции что и у Люсинды.

Все было не то. Чего-то не хватало. Я затосковал.

Дни шли своим чередом. Я начал отправлять в Лесницк посылки. Каждые вторник и пятницу я отправлял Люсинде банку с корнишонами. Или черри. Или и с тем, и с тем. По две или по три. Это помогало. Мне казалось это правильным.

Так пролетела весна. Шли последние дни мая. Чувство тоски притупилось, солнце и теплый ветер не позволяли предаваться печали, работа стала нудной.

И вот однажды в мою дверь позвонили.

— Кто?

— Почтальон. Вам телеграмма!

Я открыл. Девушка вручила мне полоску бумаги с выбитыми на ней словами.

— Распишитесь, пожалуйста… Мужчина, с вами все в порядке?

Во мне бушевал шторм. На полоске значилось:

«все готово тчк приходи в сумерках тчк люсинда»

***

Отгул мне не дали, я поругался с шефом и уволился. В Лесницке я был через два дня.

Короткий подъем на третий этаж заставил сердце биться так, что я едва услышал звук, нажав на кнопку звонка. Открывшая дверь Люсинда была в длинном синем сарафане, расшитом по подолу серебром, и белой шифоновой блузе. Она рассмеялась, увидев у меня в руках банку с корнишонами.

— Проходи!

На этот раз лоджия была задрапирована сиреневым тюлем с нашитыми на него бубенцами. С потолка свешивались тонкие и не очень трубки «музыки ветра». Из раскрытого окна тянуло теплым сквознячком, и все это великолепие покачивалось и тихо звенело. Стол украшала большая кружевная салфетка и ваза с душистым букетом сирени. Уже курился ароматным парком фарфоровый заварник и ждали гостя тонкие чашечки, похожие на цветы. Играла музыка. Я узнал Blackmor’ов.

Люсинда выплыла из кухни со знакомой эмалированной миской, поставила ее всю передо мной и сунула в руку вилку. Вместе со вкусом лука и корнишонов я ощутил, что пустота ушла из груди.

Очищенная от салата миска стояла в сторонке. Мы пили чай. Сумерки за окном совсем сгустились. Люсинда долго смотрела на меня своим насмешливо-серьезным взглядом, потом молча указала на окно и выключила свет.

Сквер с третьего этажа просматривался как на ладони, полная луна заменяла отсутствующие фонари. Деревья сильно проредили, между ними развернулись ровные аллейки с лавочками на чугунных ножках, фундаментальными каменными урнами и клумбами. Среди старых тополей, берез и рябин насадили сирени, окутанной сейчас белым и лиловым дымом цветения. По белеющим в темноте дорожкам гуляли люди, до окна долетал их смех и изредка — звон гитарной струны.

Я ничего не понимал. Потом где-то там, между ветвей, на дорожках, на скамейках начали зажигаться цветные огоньки.

— Пойдем, — шепнула Люсинда и взяла меня за руку.

Мы спустились и обогнули дом. И только тут, войдя в сквер, я разглядел эти огоньки и рассмеялся. Банки! Все те банки и баночки, которые я в течение последних месяцев приносил, а затем отправлял почтой Люсинде, были здесь. Их стеклянные стенки превратились в витражи, а внутри каждой горела свечка. Я оставил свою спутницу и заворожено бродил между деревьями, разглядывая прозрачные картины, бросающие на траву трепещущее разноцветное покрывало. Птицы, животные, какие-то диковинные создания, феи и различные духи смотрели на меня с боков бывших огуречных вместилищ, и меня переполнял истинно детский восторг.

Вдоволь набродившись среди сказочных фонариков, я вернулся к своей спутнице. Она сидела прямо на траве под кустом сирени, держа в руках волшебный огонек.

— Это ведь все ты сделала?

— Да, — просто ответила Люсинда. — Это мое стеклянное волшебство.

— Прости, я тогда тебе не поверил…

— Да ладно. Я ведь так и не показала тебе ничего сверхъестественного, взрывающихся огненных шаров и прочего… Хотя, конечно, смотря что подразумевать под «сверхъестественным», — лукаво улыбнулась она. — В этом смысле мое волшебство — никакое не волшебство, а так. Вот снег или распустившаяся сирень — это настоящее волшебство, понимаешь?

Я кивнул, хотя ничего не понял. Люсинда рассмеялась и повела меня туда, где наигрывали вальс музыканты.

В Москву я не вернулся, остался у тетки в Лесницке. Правда, с Люсиндой я виделся гораздо реже — все как-то не складывалось. Но раз или два в месяц мне удавалось попасть к ней в гости, и тогда я по привычке брал баночку корнишонов, а она кормила меня салатом.

Лучик

— Щелкни чайником?

Макс щелкнул. Кнопка у чайника была зеленой, а сам он — голубым. Такое вот диковинное создание.

Девушка крутилась на маленькой кухне, раскрывая шкафчики, хлопая дверцами. В пальцах ее порхали чашки, ложки, блюдца, кусочки сахара, пакетики трав, печенья, чая… Чай тоже был зеленым — с мятой, кусочками карамели, лепестками сафлоры. Его любимый.

Ее звали Лучик — Луч, Лючия, Люсия — Люся… а может быть, Анастасия, Елена, Александра или вообще какая-нибудь Маша. Ее волосы под солнцем становились расплавленным золотом, но она предпочитала фонари и опавшие листья, а иные звали ее ведьмой, глядя вслед — тонкой и прямой, в черном пальто и шляпе, какую больше пристало носить женщине в возрасте… Впрочем, она была вне возрастов. Существо без имени и лет, может быть, даже без паспорта — она жила в этом доме, доме-на-перекрестке, заваривала гостям чай в любое время ночи и была светом всегда.

Щелк.

Чайник вскипел, и Лучик поставила его на подоконник между обкусанными кошкой кактусами — чтобы остывал быстрее. Макс не спрашивал, зачем, Лючия знает лучше.

— А я вот думаю — что если попытаться сначала налить в заварник воду, а потом положить чай?

— А что будет?

— Я испорчу чай, наверное, хотя какая разница? Я все равно его испорчу, — она рассмеялась.

Лучик называли специалистом по кофечаю и дарили ей на все праздники исключительно сервизы, чашки, пары… Или просто сборы и зерна в пакетиках, если на фарфор было жалко. Она радовалась.

— У тебя уютно, — сказал Макс.

— Все так говорят. Здесь вечный бардак, и посуда моется чаще перед едой, а не после, но людям нравится…

— Дело не в посуде.

— Возможно.

Макс знал, что у Лу что-то живет в коридоре. А Лу знала, что он знает, и это он тоже знал. Они много чего знали друг о друге. Иногда ему казалось — знали всю жизнь.

Лучик отчего-то вздохнула и залила чай кипятком.

— Три минуты.

Они одновременно посмотрели на часы на запястье — каждый на своем. И улыбнулись.

У Люсии было легко просидеть до рассвета. Здесь не было часов — только наручные, но они тикают так тихо, что надо подносить к уху, чтобы услышать. Можно мерить время чашками или кнопкой на чайнике. Зеленой. Или глотками зеленого чая. Но все это будет хуже, чем на глаз, а на глаз Лучик меряет лучше чай или температуру, а Макс не меряет вообще, так что дело это пустое.

Проще наслаждаться чаем.

Она разлила его по чашкам.

— А о чем ты мечтаешь?

И глаза у нее лучистые и голубые. Смотрят, будто в душу, а за каждым вопросом стоит другой: «Ты хочешь остаться? Ты хочешь назвать это место Домом?». «Да, хочу». Как многие его уже так называли… Сюда легко приходить, но уходить еще легче — и это только кажется, что на этот раз остался навсегда. На этой кухне навсегда остается только время — оно заблудилось здесь среди кактусов и бесчисленных чашек, а наручные часы тикают слишком тихо, и по ним не выйдешь…

— Я пойду.

Лучик легко поднимается вслед за Максом и собирает пустые чашки со стола. Она помоет их чуть позже, может быть. Впрочем, он к тому времени уже забудет про чашки. Только мятное послевкусие чая останется еще на много дней, а когда оно потускнеет, Макс, возможно, вернется. А возможно, он вернется, чтобы задать, наконец, вопрос, который стоит за всеми другими вопросами всех странников, забредающих в этот дом, дом-на-перекрестке…

«Ты хочешь отсюда уйти?»

Макс остановился в дверях.

— Я хотел спросить…

— М?..

— А почему на чайнике кнопка зеленая?

Лучик лучисто улыбнулась.

— Потому что скоро весна.

Фея из жести

На город спустились осенние сумерки. Шел дождь, а девочка шла с ним под руку, отражаясь в зеркале мокрого асфальта.

— Почему ты никогда не берешь с собой зонт? — спросил Кот Помоечный, дождавшись ее на углу. Помоечный — это была фамилия, и он ей гордился.

Она молча расстегнула пальто, пуская худую мокрую тушку к себе за пазуху.

— Мурлыкай.

Кот промолчал.

Теперь они и шли уже втроем: девочка, кот и дождь. Хотя Кот не шел, но он бы с этим поспорил.

В старом дворике, сжатом со всех сторон такими же старыми домиками, девочка и Кот остановились, а дождь пошел дальше. С флюгера каркнул нахохлившийся Ворон.

— Поднимайся!

Девочка влезла на крышу по пожарной лестнице. Лестница была новой. И жесть, крывшая крышу, была новой. И антенны. Девочке нравилось думать, что это лес, который здесь однажды вырос. Кот и Ворон не возражали.

Девочка села на край крыши и свесила ноги вниз. Кот высунул свою усатую морду из-под пальто.

— Соскользнешь однажды, — пообещал Ворон.

— А так и надо, — сказал Кот.

— Вот и я говорю. Не удержится — и соскользнет.

— Зато здесь я его лучше слышу.

— Кого?

— Дождь.

Ворон нахохлился еще больше и стал похож на шар с клювом. Девочка достала из глубокого кармана банку кильки в томате и складной нож. Через минуту Кот вылез из своего теплого убежища и сунул морду в открытую банку, негромко ворча на дождь.

— Почему всегда ему? — обиженно спросил Ворон.

— Потому что я не знаю, что ты ешь. Хочешь яблоко?

— Хочу.

Так они сидели, пока сумерки не сменила ночь. И еще немножко.

***

На город спустились осенние сумерки. Осенью они всегда спускаются рано. А когда идет дождь — еще раньше.

Она сидела на краю крыши и рассказывала сказку про Волшебный Лес и Радужную Птицу. Кот и Ворон слушали и мокли.

— А ты сама веришь, что так бывает? — спросил Ворон.

— Где-то, наверное, бывает.

— А здесь?

— А здесь дождь.

Кот чихнул и покосился на пустую консервную банку.

Дождь пожал невидимыми плечами и кончился. Тучи раздвинули бока, и на крышу хлынули лучи прятавшегося за ними солнца. Глаза у девочки стали золотыми и, улыбнувшись, она протянула руку к солнечным струнам.

— С крыши упадешь, — каркнул Ворон.

Рука девочки бессильно опустилась.

— Рано или поздно, так или иначе, — философски мурлыкнул Кот.

— Ничего вы не понимаете, — вздохнула девочка и грустно посмотрела на Кота. — Я тебе завтра сгущенки принесу.

***

На город спустились осенние сумерки. Дождь сегодня гулял. Гулял с ветром. И вместе они развлекались в полную силу, барабаня по стеклам стареньких домов и дуя в водосточные трубы.

Она сидела на краю крыши и думала, что мама сейчас заваривает ароматный чай, а папа закрыл лавку и заканчивает новую куклу. А в духовке подрумяниваются сдобные булочки с корицей. И дома определенно теплее, чем на крыше.

— Сколько можно здесь сидеть? — спросил Кот. — Ты неправильная девочка.

— Правильная, не правильная… Однажды она соскользнет с крыши, — сказал Ворон.

— Когда? Когда выбора не останется? — Кот облизал усы и смахнул вниз пустую банку от сгущенного молока. — Или пока кто-нибудь не столкнет? Бац — и все.

Девочка посмотрела вслед падающей жестянке.

— Ветер может столкнуть… — заметил Ворон. — Он сегодня беснуется.

— Ветру тоже надоело.

— Ветру все равно.

— Ветер — это ветер. Он подует — и уйдет. Как и дождь.

Девочка смотрела на упавшую банку. Ее почти не было видно в темноте.

— Сколько можно сидеть? — продолжил Кот. Сколько можно разговаривать с котами и воронами? Сколько можно задавать один и тот же вопрос?

— Имя определяет… — пробубнил Ворон.

— Имя определяет! О, фея ли я? Сколько можно?!

Девочка оттолкнулась и прыгнула.

***

«Вчерашний ураган не прошел без следа», — вещал старый радиоприемник, — «На многих зданиях погнуты антенны, сорвана ветром черепица, а жителей дома номер шестнадцать по Листопадной улице напугало ужасающее громыхание. Как ни странно, крыша полностью цела, хотя очевидцы утверждают, что видели, как огромный лист жести несло через улицу…»

— Сегодня солнце, — сказала Офелия, вскрывая банку кильки складным ножом.

— Правильно. Сколько можно? — сказал Кот, облизываясь.

— Это нелогично. Жестяные крылья не летают. Это противоречит законам физики.

— А кому они нужны, эти законы? — усмехнулся Кот, запуская усатую морду в банку.

На город спускались осенние сумерки.

Шахматы

Этот столик, как правило, пустует. Он стоит в углу полутемного прокуренного зала кофейни, прямо напротив входа. Отсюда виден маленький кусочек первого, светлого и не дымного зала и всех, кто рискнет хотя бы заглянуть в ничем не примечательную внешне забегаловку. Этот столик тоже должен быть первым, что бросается в глаза, по крайней мере тем, кто входит в дальнюю комнату. Это самое удобное место в кофейне для тех, кто ждет.

Но каждый раз, когда приходим мы, этот столик пустует. И я знаю, что когда нас нет, он тоже свободен. На нем нет таблички «заказано», в нем вообще нет ничего такого, что помешало бы занять его кому бы то ни было еще. Кроме, разве что, одного обстоятельства: этот столик ждет нас.

Нас знает хозяйка, улыбчивая девушка с грустными синими глазами. Она обычно протирает бокалы за стойкой или что-то пишет в старом пухлом блокноте. А когда ей надоедает, то заваривает приглянувшимся посетителям лучший в городе чай за счет заведения. Нам она заваривает чай всегда, а если я прихожу одна, варит глинтвейн и подает его в высоком дымящемся кубке. Затем глушит ненавязчивую музыку, льющуюся из колонок старого кассетного магнитофона, достает гитару и плачет с ней до утра. Арфу ей, к счастью, приходится доставать куда реже.

Ее принимают за кого угодно, только не за хозяйку кофейни.

Нас знают часто меняющиеся официантки. Мой спутник в свою очередь знает их всех поименно, а половину, я подозреваю, еще ближе. Мне официантки не интересны, а меня они предпочитают не замечать.

Мы располагаемся. Мой спутник, как всегда, нарочито забывчив, и я бросаю взгляд на нашего сегодняшнего компаньона. Тот вздрагивает и поспешно придерживает для меня тяжелый стул. Официантка подносит два кофе: с рыжеватой пенкой, в маленькой чашечке — для моего спутника, и с облаком взбитых сливок, в высоком бокале — для меня. Третьему достается меню.

— А… — открывает он рот еще прежде, чем откинуть переплет.

— Молочный коктейль, — пресекаю я мучения официантки в зародыше. — Меню оставьте.

Она убегает. Новенькая. Еще не прониклась…

Мимо проходят люди. Я знаю, они смотрят на нас. С восхищением и обожанием на моего спутника — девушки, мужчины скользят взглядом мимо. Страсть в их глазах зажигаю я — и зависть в женских. Исключений мало. Наш компаньон, шумно роющийся в меню, вызывает улыбки или недоумение. Пока они еще смотрят…

Я жду.

В дверях появляется роскошная брюнетка в расшитом золотом черном платье. Сегодня она похожа на саму ночь. Она всегда разная. Как картинки в детской игрушке-калейдоскопе. Как картины, выходящие из-под ее кисти. Никогда не повторяется.

Художница скрывается из моего поля зрения, свернув к барной стойке. Она приходит сюда за кофе. Иногда. Когда устает от приторности лавки в Шоколадном переулке.

— Аня, сделай скидку, — негромко произносит сидящая в углу нашего зала хозяйка, не отвлекаясь от блокнота. Никто не услышит этих слов. Никто, кроме нас. И баристы Анны в соседнем помещении.

Художница делала для кофейни все витражи.

Тикают часы. Их не слышно, но звук заменяет тиканье людских сердец, приходящих и уходящих, замирающих, сбивающихся с ритма или стучащих размеренно и степенно.

Посуда на нашем столике сменялась дважды. Оба моих спутника играли теперь в шахматы. Наш молодой компаньон бурно жестикулировал, возмущался, спорил и даже плакал над каждой потерянной фигурой. Его оппонент снисходительно улыбался. Изредка я брала какую-нибудь пешку и, не глядя, переставляла ее на клетку вперед.

Вошла худенькая девчушка с бледным скучающим личиком под пышной шапкой густых волос цвета красного янтаря. Прошествовала во второй зал, чуть задержавшись в дверях для сдержанного поклона. Я улыбнулась и кивнула в ответ. Из-за ворота ее осеннего пальто высунулась помятая морда заспанного кота, огляделась и засунулась обратно. Девочка скрылась за декоративным дубом, установленным посреди комнаты. Хозяйка проводила ее грустным взглядом, отвлекшись на миг от блокнота.

Я знаю, что через полтора часа нам подадут чай, и пытаюсь угадать, каким он будет сегодня.

Прямо за мной сидит молодая журналистка. Она только что из «большого города» — провинции чуть крупнее нашего крохотного городка. Голос у нее высокий, но не визгливый, типично женский. Она громко и эмоционально рассказывает о работе в пресс-центре, о фуршетах и важных мужчинах. Мне почти интересно, но дело не в смысле. В интонации. Она сама захвачена своим повествованием.

— Смазанная помада смотрится весьма двусмысленно, — усмехается мой спутник, глядя на ее молчаливую собеседницу, и берет белого ферзя. У его противника начинается истерика. Я переставляю пешку.

С шумом захлопывается дверь за вошедшей парой, отвлекая мое внимание от щебета журналистки. Тоненькая девочка, вся в белом, к груди прижимает пластиковый планшет и папку с бумагами. На лице тень перманентного испуга. С ней мрачного вида субъект в кожаном плаще, в руках обреченно пламенеет роза. Они проходят в другой конец зала, а внутри у меня словно натягивается незримая струна. Я вновь перехватываю взгляд хозяйки, ставший по-настоящему скорбным.

Это не моя сказка.

Нам приносят чай. Партия идет к эндшпилю. Через час кофейня закроется.

Мой спутник твердой рукой разливает нам чай, не роняя ни капли мимо. Затем достает трубку и раскуривает. Его табак пахнет черносливом с ноткой дыма горьких осенних костров. Рука непроизвольно тянется к кисету, но я останавливаюсь. Не хочу.

Начинается новая партия.

Чай восхитителен. Черника, малина, смородина — ягоды и листья. Переплетаются запахи, оживают фантазии. Я улыбаюсь, пряча улыбку за чашкой. Мой спутник возвращает мне улыбку с ноябрьской прохладой. Шах королю.

Кофейня пустеет. За занавешенным окном ночь, стрелки часов медленно движутся к трем. Я скучаю. Мой спутник лениво передвигает фигуры, загоняя белого короля в ловушку. Его оппонент мучается над каждым ходом. Чай кончается.

Болезненная парочка давно ушла. Еще раньше упорхнула подсевшая к ним рыжая девчушка с котом. Хозяйка отложила блокнот и полулежала на неприспособленном на первый взгляд для этого стуле, глядя в потолок.

Дверь открывается, на пороге застывает встрепанный юноша. Нерешительно пересекает первый зал и вновь замирает в проходе. На меня смотрит пара растревоженных солнечно-карих глаз.

— Молодой человек, мы закрываемся через полчаса, — предупреждает усталая официантка.

— Да-да-да, я быстро… — лепечет он. — Мокко, если есть, пожалуйста…

Он располагается за соседним столиком, ставит на столешницу кейс с ноутбуком. Достает сигареты и пачку каких-то листов, блокнот, ручку…

Мне кажется, моя незримая струна звенит. Мне кажется. Это хозяйка взяла гитару в руки.

— Вон отсюда, Пэк, — совсем тихо говорю я, удерживая его руку над доской. Он поспешно кланяется и исчезает. Мой спутник вновь усмехается и смотрит нехорошо заблестевшими глазами. У него они тоже карие, но с прозеленью и изменчивым зрачком. А следующим ходом он объявит шах королю. Но на краю доски одиноко застыла пешка. Белая. Я всегда играю белыми.

— Вот и все, мой король, — я двигаю пешку на последнюю клетку доски и меняю ее на ферзя. — Шах и мат.

Снежные птицы

Огонь… Кожа горячая и сухая, похожая на бумагу. Кажется, еще чуть-чуть и вспыхнет, почернеет, съежится…

Лед… Мороз пробирает до костей. Зубы стучат, словно кастаньеты в смуглой руке музыканта, и невозможно согреться…

Красные зайцы и зеленые белки мечутся перед глазами. Потом их съедает темнота, заполняет все вокруг, пульсирует и наполняется изнутри болезненной радугой. Затем снова распадается, и причудливые фигуры плоских зверей танцуют под стук кастаньет на сухих бумажных веках. Театр теней…

— Эй!

Прохладная ладошка легла на лоб.

— Пить… Мамочка…

— Вот, держи!

Анфи почувствовала, как ее приподнимают, а в склеившиеся губы ткнулся край стакана. Она сделала глоток и только после этого открыла глаза. Вокруг было темно. Белел потолок, пододеяльник с темной прорезью посередине и другая девочка на краю кровати.

— Привет.

— Привет… Ты кто?

— Рин. Ты стонала во сне. Тебе больно?

— Мне холодно.

— Ты очень горячая, — заметила Рин, укутывая Анфи поплотнее.

За окном выл ветер. Штор не было, а окна как-то странно светились.

— Там метель, — пояснила Рин. — Сегодня канун Рождества, кстати.

— А откуда ты взялась?

— Оттуда, — она кивнула на соседнюю кровать. — Мы в больнице.

— Ой…

— Ты все время спала… Не плачь! Зачем ты плачешь?

Рин, кажется, расстроилась. В темноте не увидеть лица, но вопрос прозвучал с досадой.

— Мне страшно, — всхлипнула Анфи. — Я умру.

— Какая глупость, — строго сказала Рин. — Ты поспишь еще, а через пару дней тебя заберут домой.

— Кто заберет? Где мои родители?

— Они придут утром.

— Мне страшно. Я боюсь засыпать…

Рин подвинулась ближе и подтянула на кровать босые ноги.

— Послушай… Ты была раньше в больнице? Нет? А я тут постоянно бываю. Так вот. Самое страшное, это если тебя найдет больничная мышка. Мышка-беда. Она начнет грызть тебя внутри или снаружи, и тебе станет очень-очень плохо. Так можно и умереть. А больше здесь бояться нечего. Поэтому спи. Я сделаю так, что мышка к тебе не придет.

— Как это?

— А вот так. Кис-кис-кис! Иди сюда!

Рин свесилась с кровати и втащила ворох белого мурчащего меха.

— Ой, какая киса! — обрадовалась Анфи. — А как ее зовут?

— Ее зовут Кошка. Она здесь живет, — Рин пристроила вибрирующую от мурлыканья тушку у Анфи под боком. — Если мышка-беда придет к тебе, Кошка ее прогонит.

Анфи запустила пальцы в длинную густую шерсть.

— А как же ты?

— А я не боюсь.

Девочки какое-то время гладили большую белую кошку молча.

— А почему ты здесь постоянно бываешь? — вдруг вспомнила Анфи. — Разве это хорошо?

Рин пожала плечами.

— Так надо. Я здесь, потому что во мне живет птица. Обычно она спит, но иногда просыпается, и меня везут сюда, чтобы врачи снова ее усыпили.

— Разве может птица жить в человеке? — удивилась Анфи.

— Во мне живет. Вот здесь, — Рин коснулась ладонью груди. — Наверное, ей там тесно. Мне ее даже жаль. Птицы должны летать, а не сидеть в клетках.

Анфи задумалась. Дома у нее жили голубые попугайчики. Мама запрещала выпускать их, говоря, что они могут удариться об окно и убиться. Анфи их любила…

Раздался стук. Стекла вздрогнули, девочки тоже. Ветер снаружи разыгрался не на шутку. Анфи испуганно прислушивалась к вою метели, обнимая Кошку. Снова послышался глухой удар. Потом несколько подряд.

— Что это? Кто это стучит?

Рин спрыгнула с постели и подошла к окну.

— Рин!..

Девочка не ответила. Стоя в призрачном свете окна, она казалась совсем маленькой и прозрачной.

— Рин…

— Это снежные птицы, — наконец сказала та, обернувшись. — Они всегда летают в метель вместе со снегом. Иногда стучатся в окна. Они ищут своих сестер. Наверное, это одна из них живет во мне. Вот они и стучат к нам. Скучают…

Рин подошла к кровати Анфи и потрепала девочку по волосам.

— Ты не бойся. Птицы тебя точно не тронут. Они не злые. И у тебя есть Кошка. Спи. Утром придет твоя мама.

— Спокойной ночи, Рин.

— Спокойной ночи.

Анфи слипающимися глазами смотрела, как ее соседка вернулась в свою постель и завозилась с одеялом. Потом к Рин подошла женщина в белом, врач, наверное, или медсестра. Анфи окончательно успокоилась и крепко уснула под уютное кошачье мурлыканье.

***

Проснулась Анфи от чьих-то голосов и яркого света.

— Мама!

— Здравствуй, моя милая. Как ты тут? Все хорошо? Вот и умница. С Рождеством, дорогая! Вот тут тебе от нас подарки. Конфеты, фрукты. Врачи считают, что фрукты тебе даже пойдут на пользу…

— Мамочка, а можно я поделюсь с Рин?

— Конечно. А кто это?

— Это… — Анфи посмотрела мимо матери, но соседняя кровать была заправленной и пустой. — Это девочка, с которой мы познакомились. Она была вон там…

— О, наверное, твою подругу перевели в другую палату, дорогая. Ну ничего, скоро мы с папой тебя заберем, ты не успеешь соскучиться.

— Хорошо, мамочка…

— Ладно, зайчик, я побежала. Кушай фрукты, выздоравливай.

— Мамочка!.. Мама, тут где-то была Кошка. Скажи, пусть кто-нибудь отнесет ее Рин, ладно?

— Кошка? В больнице? Тебе приснилось, наверное. Но хорошо, я кому-нибудь скажу. Пока-пока, милая!

Мама ушла, а Анфи отложила пакет со сладостями в сторону и на нетвердых ногах добралась до соседней кровати. Может, Рин хоть записку оставила. Нехорошо ведь так исчезать…

Но она ничего не нашла. Разве что одинокое белое перышко под кроватью.