Стеклянная история

Пролог

В первый раз его глаза открылись в такое пространство, где он никак не мог оказаться. В такое, которого, строго говоря, вообще не могло существовать.

Со всех сторон, куда мог достичь взгляд, он упирался в прозрачную, как будто бы стеклянную, оболочку, внутри которой шел снег - словно он попал внутрь рождественской игрушки. Но в таких игрушках не бывает песка - а именно на песке лежало, вопреки всему, его тело. Точнее - в песке: попытавшись приподняться, он обнаружил, что уже сильно засыпан, а затем увидел, как снежинки, падая, превращаются в сухие жёлтые крупинки. Он потер глаза и их сильно резануло песком.

Сквозь резь и подступившие слезы он увидел приближавшиеся к нему фигуры. Точнее, он как-то понимал, что фигуры - кажется, их было двое - приближаются, хотя в размерах они при этом никак не менялись.

Очертания подходивших были смутными, но отчего-то вглядываться в них пристальнее не хотелось.

Он снова откинулся в горячий песок, закрыл глаза, и постарался вернуться в забытье. Где-то на грани желаемого он услышал над собой слова на грубом гортанном языке. Язык был незнакомым, но смысл сказанного он ясно понимал, а удивляться этому уже не было сил.

- Уместен ли средневековый романтический дискурс в эпоху метамодернизма?

Спрашивал мужской голос, а в ответ прозвучал женский. Его знакомый тембр отозвался в груди резким уколом.

- Определенно, отжившая парадигма. Негатив, страдания и прочий шлак. Требуется прочистка анахаты.

Укол повторился – но вместо иглы теперь, кажется, работал бур. Прежде чем тупая жгучая боль заполнила собой все, в стеклянную сферу ударила волна, мир вокруг опрокинулся, потом раздался звон и он почувствовал, что сыпется вместе с песком куда-то вниз, и в то же время понимается со снегом вверх.

Тогда он открыл глаза во второй раз.

Глава 1. Пробуждение

Мир в открывшихся глазах решительно отказывался фокусироваться, а верх и низ ожесточенно играли в пятнашки.

Возникавшая в результате постимпрессионистская картина (менее интеллектуальный наблюдатель назвал бы это американскими горками) Сида, поначалу, всем, кроме чувства тошноты, устраивала – он не был уверен, что готов предстать перед реальностью в ее отчётливом виде.

Любые зародыши мыслей или воспоминаний, едва появившись осторожно на окраине сознания, сразу начинали шкворчать, как кусочки сала на разогретой сковороде.

Среди множества идиотских мудростей: «дорогу осилит идущий», «все люди разные», «время лечит» - одна из наиболее выдающихся – «все однажды кончается». Пришло время сбыться и ей: пребывать дальше в неподвижности стало явно невозможно. Чтобы подняться, Сид оперся на левую руку и вскрикнул от боли: первым, что он нащупал, стало битое стекло. Боль помогла мобилизоваться - переход в вертикальное состояние произошел быстрее, чем сулил жизненный опыт.

Встряхивая пораненной рукой, второй он шарил в карманах в поисках платка или салфетки. Ни того ни другого не нашлось, зато оказалось, что телефон не потерян - уже неплохо с учетом все того же опыта. От стекла пришлось избавляться без амбулаторных средств, благо порезы были неглубокими; параллельно, опершись о кирпичную стену, Сид оглядывал пейзаж. С пейзажем было что-то не так: вроде бы знакомый, напоминая многие традиционные обрывки прогулок на местности, он, в то же время, был каким-то неуловимо, но явственно чужим.

Поперек взгляда выстроились рельсы. По их ржавой запущенности было ясно, что последний поезд здесь прошел лет пятьсот назад. Торжествующий борщевик и робкие проблески нигде больше не сгодившихся цветов подтверждали диагноз. Однако от шпал все еще доносился аромат креозота - и он, на мгновение, которое показалось дольше вечности, перекинуло его в Крым, и рядом соткалась еще одна тень. Она спросила: “давай после Гурзуфа возьмем машину?”. Ее синее платье всколыхнулось, застелив дорогу, горизонт, глаза и будущее.

Из нового блаженного забытья его выхаркал гортанный вороний клич: “С утра в дрова, а на траве - права!”. “Что, прости?” - на автомате ответил Сид, вперив взгляд в верх сосны, где угнездилась наглая провокаторша. Она, однако, вздыбившись в пол-оборота, зыркала безмолвным черным зрачком.

Показалось.

За рельсами обнаружилась роща. Сплошь сосны, своей однообразной игольчатой текстурой, не дающие ни перспективы, ни надежды. Только хвоность, несбыточно сулящая джин из совсем иных широт.

Тут он вспомнил, как однажды вечером, возвращаясь после своей нелепой работы, заснул в электричке, и проснувшись невесть где, опрометь выкинулся, не понимая ни места ни времени, и оказался в ночи среди зимней лесной пустыни. Тогда, потерянный, он побрел наугад через такую же зимнюю хвойную рощу. Он в тот момент еще подумал: вот самое время испугаться. Но место страха занял инстинкт выживания, и он сработал превосходно. Темный лес был пройден насквозь, машина поймана, и долгожданный дом обретен.

Но сейчас было что-то не так - хотя и не зима, а июнь, а все же что-то скребло по коже, как терпкие лепестки зимних прикосновений.

Первый шаг - всегда самый трудный. Еще ведь надо выбрать направление. Во все стороны простиралась однообразно величественная гладь. Тут всегда ждешь случая, подсказки, но точно не расчитываешь на собаку, вышедшую из-за какого-то незаметного угла с одной лишь целью - произнести речь:

“Дымчатые контуры сочтены. Резерв отчаялся. А ты кто? Поди прочь” Хотя подожди".

Но тут ее перебила ворона: “Кар. Кар. Кар”. Собака понурилась и побрела вдоль путей, лишь однажды многозначительно обернувшись затекшим глазом.

А ворона, как будто бы заново оперившись, заголосила: ”Группа Cure, Degeneraton steret, фуррр, фурр, тууур, убей турка”!

Подняв голову, Сид от бессилия сказал: “Совесть есть”?

“Кар” - ответила ворона.