Старая ярмарка

Глава 1

Часть первая

В наказание за разбитое окно родители отправили меня, Уильяма Редмонда, в услужение к мистеру Железяке. Вердикт этот был исполнен справедливости, оценить которую мне было не под силу – всё-таки окно принадлежало мистеру Железяке, а значит, и расплачиваться нужно было с ним. И всё же на протяжении нескольких часов я демонстративно страдал, запершись в шалаше на дереве. Там, в своей крепости из фанеры и картона, я спрашивал судьбу, почему она так жестока к 12-летним мальчикам.

Ответа я не получил.

Мистер Железяка жил в самом конце улицы. Или, по крайней мере, это делал старик, которого мы так называли за глаза. Правую руку от локтя и ниже ему заменял металлический протез, так что происхождение этого прозвища понять было несложно. На самом деле его звали мистером Пайком, Эдвардом Пайком, но его возраст, железная рука и отшельническое существование на самом отшибе пугали всех нас. А ведь я ещё считался одним из самых храбрых среди сверстников. Разве трус стал бы играть в мяч напротив дома Железяки, зная, что порой тот хватает непослушных детей своей жуткой рукой и разрезает их вдоль, как огурец?

И вот в этот-то дом мне нужно было ходить следующие две недели, чтобы помогать старику Пайку по хозяйству. Что такое за «хозяйство», родители не уточнили – возле дома в конце улицы не было сада, там не паслись животные и не жило никакой женщины, которая могла бы хлопотать на кухне. Но переубедить родителей трудно, особенно когда тебе 12 лет, зовут тебя Уилл и недавно след от твоего мяча появился в чужом окне.

И вот так я впервые оказался в доме мистера Железяки. Переступая порог, я заранее приготовился к худшему: к джунглям из паутины под потолком, откуда в любую секунду можно ждать нападения хищных, размером с дыню, пауков; к расставленным повсюду трёхлитровым банкам с глазами, ушами и другими несъедобными частями непослушных детей; к жутким пятнам, расплывшимся на стенах в память о совершённых здесь кровавых расправах.

– Сюда, мальчик! До конца коридора и направо.

Ни пауков, ни банок, ни хотя бы самого маленького пятнышка я не обнаружил, пока шёл на голос старика. Зато нашёл много чего другого. Дом напоминал лавку старьёвщика, и самые неожиданные предметы попадались на пути – гора табакерок, поставленных друг на друга, штук сто, не меньше; вешалка с маскарадными костюмами; нагромождение сломанных деревянных вёсел; постамент от статуи без статуи; обожжённый глобус; картина в медной оправе, поставленная на пол изображением к стене… Всё это требовало детального исследования, но задержаться я не мог – долг звал меня старческим голосом из другого конца дома.

Железяка сидел в кресле-качалке, его здоровая рука сжимала кружку, а та, другая, была скрыта под пледом, и как бы я ни вытягивал шею, под каким бы углом ни косил глаза, разглядеть её не мог. Когда я вошёл, старик повернул к двери лицо с огромными очками-блюдцами, реагируя скорее на звук, чем на вид: оказалось, он был бесповоротно слеп. Мне тут же стало стыдно и до жути неловко: знали бы мы с ребятами, что у старика не только рука железная, но и глаза не видят, придумали бы прозвище получше.

Железяка спросил, как меня зовут, а получив ответ, неодобрительно покачал головой. Но ничего не сказал.

– Значит, это ты разбил мне окно.

Для вида я виновато опустил взгляд. Вообще-то я не чувствовал себя виноватым – подумаешь, одно окно. Кто из нас не разбивал окон? Вот мой приятель Джимми мячом разбил соседской девочке лицо. И ничего. Но приличия – они и есть приличия, для взрослых они важнее правды. Моя мама, к примеру, терпеть не может соседку миссис Харпер и всегда говорит папе, что она «высокомерная вертихвостка» (что бы это ни значило), но при встрече в супермаркете всегда целует её в щеку и радостно болтает с ней минут десять, не меньше. Так что, сломленный родительским авторитетом, я всё-таки изобразил раскаяние – действие напрасное и бессмысленное, как я позже догадался, ведь старик всё равно не мог ничего увидеть.

– Родители сказали, что починят его, а меня прислали помогать вам по хозяйству.

Железяка фыркнул, будто в жизни не слышал большей чуши.

– В жизни не слышал большей чуши! – он убрал чашку в сторону, на столик, и так заставленный сахарницей, молочником и чем-то, очень напоминающим тарелку с моими любимыми пирожными (я не был уверен. Такие вещи нужно проверять опытным путём).

Старик продолжил возмущённо:

– У меня нет сада, никогда не заводил скотину, а уж женщин, поверь мне, ни разу не допустил до своей кухни. Но твои родители, видимо, решили, что если у добропорядочного пенсионера нет родных, зрения и руки, так ему обязательно нужна помощь. Что можно подсылать к нему всяких мальчишек и заставлять их…

Тут я понял, что Железяка с трудом удерживает смех, а его разгневанный тон – не более настоящий, чем правая рука. Вы когда-нибудь видели древнего старика, пытающегося удержаться от смеха? Представьте, что в прохудившийся мешок насыпали слишком много крупы – она вот-вот прорвёт ткань, и тогда вывалится наружу сплошная лавина пшена, риса или, этого ещё не хватало, перловки. Вот и лицо старого Пайка выглядело так, будто разойдётся прямо вдоль морщин, и не хотел бы я увидеть, что выберется наружу.

Странный он был, этот старик. Но ничуть не страшный.

В первый день он заставил меня читать. Из всего обилия чёрных работ, к которым он мог привлечь заблудшую к нему душу, старик выбрал сидение с книгой и чтение вслух истории про парня, который случайно стал капитаном корабля. Железяка объяснил, что помощь с уборкой или другими занятиями, о которых я не смогу вспомнить без содрогания, ему не нужна. Дважды в неделю к нему приходила домработница, трижды – кухарка, а раз в неделю медсестра. Похоже, на исходе жизни у Железяки было больше девчонок, чем у меня когда-либо.

Но вот специальной девчонки для чтения у него не было. До момента, пока не появился я.

Я не очень любил читать и, по правде говоря, считал это занятие так себе весельем. Но книжка – та, что про корабль – оказалась интересной. Там были бури, джунгли, полноценный злодей, а вдобавок (это произошло в третье моё посещение дома в конце улицы, а ходил я туда каждый день) кто-то лишился рук. На этом моменте я сделал красноречивую паузу, тем более что глава всё равно закончилась, и наконец набрался духа задать вопрос, терзавший нас с друзьями всю, казалось бы, жизнь.

– А что случилось с вашей рукой?

Мама иногда называет меня нахалом, а Джимми – идиотом. Так или иначе, старик не обиделся, ну или просто не выглядел обиженным. Он помолчал, словно пытался вспомнить, о какой такой руке идёт речь, а потом ответил весомо, будто тяжёлую сумку на пол поставил:

– Это случилось на разъездной ярмарке, когда я был мальчиком вроде тебя.

И так я впервые услышал про старую ярмарку – точнее, для Железяки она не была старой, он-то помнил её совсем новой, свежевыкрашенной, миллион тысяч лет назад. С двумя руками ему было легче всё помнить.

– Ты когда-нибудь был на ярмарке, Уилл?

Я был вынужден признать, что нет: я бывал в парке аттракционов и в аквапарке, ходил в комнату ужасов и мечтал однажды съездить в Диснейленд. И, наверное, я когда-то проходил мимо ярмарки, но не такой, о которой говорил мистер Пайк.

Мама позже объяснила мне, что разъездные ярмарки (кто-то ещё называл их карнавалами, но это неверно, потому что мы не в Венеции) перестали разъезжать ещё при ней. Никому больше не хотелось наблюдать за тем, как устанавливают шатры и кормят слонов, а кинематограф лишил уродцев всякой загадочности. Это были её слова, не мои – я-то ни разу в жизни не видел, как кормят слонов. Наверное, они и жуют хоботом, кто их знает.

– Когда я был маленьким, я постоянно ходил на ярмарку. Она приезжала к нам на всё лето. Они разбивали в поле целый городок – ставили карусель и шатёр, а ещё вольер с невиданными животными. Там был волшебный театр и будка желаний, а ещё там можно было побросать мячи, по медяку за три попытки. Да... помню, мне нравилась одна девочка из артистов. Она рассказывала судьбу, которую подглядывала в картах. Я так и не рискнул сесть к ней за стол. Но она рассказала мне секрет – она вообще любила поболтать. В жизни не видел, чтобы кто-то столько говорил.

Видимо, в память о ней старик и сам сделался говорлив. Он рассказывал, как в детстве умел ртом выловить яблоко из воды и залезть на высокий столб со связанными ногами. А я смотрел на него, и мне было очень грустно – неужели когда-то и я стану таким и буду с радостью вспоминать, как разбивал чужие окна и подначивал Джимми дразнить соседскую собаку?

Я не очень внимательный слушатель, сейчас я это понимаю. Если бы у меня был шанс вернуться назад и ещё хотя бы раз поговорить с мистером Пайком, я бы обязательно узнал у него, что же за секрет рассказала болтливая девочка с картами. Но тогда меня больше интересовало, что будет с капитаном, поэтому к разговору о ярмарках мы вернулись только после того, как он благополучно добрался до Калифорнии.

Когда-то у мистера Пайка был старший брат, и многие истории, которые мне рассказывал старик, были о нём. Мне особенно запомнилась та, где Люк – так его звали – сбежал из дома, чтобы стать пиратом. Его смогли догнать только через день, когда он уже нашёл себе лодку, набрал команду из местных рыбаков и взял на абордаж яхту какого-то лесопромышленника.

Люк был отчаянным и безбашенным авантюристом, который совсем ничего не боялся и всегда первым бросался как в холодную воду пруда, так и в драку с задирами. В глубине души мне хотелось обладать хотя бы частью его смелости. Что до Железяки, то я догадался – старший брат был его кумиром и образцом для подражания. Люку не сиделось на месте, ведь будущее манило его, заставляло срываться и бежать, бежать вперёд без оглядки. Его затеи были одна рисковее другой: охота на осьминогов, поиски затонувших кораблей, экспедиции на север… Он превращал мир вокруг себя в опасное, но интересное место. Авантюры уводили Люка из дома, но не всегда возвращали. И однажды не вернули совсем.

Наверное, именно исчезновение брата так крепко связало юного Эдварда с ярмаркой. Решив отправиться на поиски Люка, он начал копить деньги и брался за любую работу, которую ему предлагали. Зимой он прислуживал разносчиком у местного бакалейщика, а летом ежедневно отправлялся на пустырь за город, где останавливалась разъездная ярмарка. Там, среди шатров и по-праздничному суетливого народа, Эдвард чистил вольеры животных, продавал билеты на вход, готовил яблоки в карамели и бегал от одного аттракциона к другому, исполняя нехитрые поручения цирковых артистов.

Мистер Пайк был хорошим рассказчиком – что неудивительно, ведь он оказался настоящим писателем. Книг он написал три штуки, и за одну даже получил национальную награду. Она стояла на шкафу и была предметом особенной, но тайной гордости мистера Пайка.

Истории Железяки о ярмарке были такими же интересными, как и его книжки – и, как и книжные, не все они, по моим подозрениям, соответствовали действительности. Как, например, история про человека, завтракавшего шпагами, или про вежливого медведя, который любил брать отгулы и уходить в город, где здоровался с каждым встречным, а однажды помог старушке перейти через дорогу.

Но я полюбил слушать их, поэтому продолжил навещать старика даже после того, как закончился срок моего наказания.

– Говорят, вы с Железякой теперь лучшие подружки.

Мы с Джимми сидели на пристани, болтали ногами и плевались черешневыми косточками. Тут требуется особенное умение – не просто заставить кость пролететь как можно дальше, но выплюнуть её так, чтобы она летела параллельно воде, а не дугой. Это требует долгих тренировок, и у нас с Джимми было в распоряжении всё лето и целый сад.

Хотя последние недели мы редко виделись. Всё свободное время я проводил у мистера Пайка, читая ему или слушая истории об удивительных днях, которые зовутся «молодостью». У Железяки их было в избытке и, судя по слухам, у меня самого имеется несколько в запасе.

– Я просто читаю книги. Это такие листы с буквами, они есть во многих домах. Наверное, и в твоём найдётся. Если их открыть, можно узнать что-нибудь полезное. Тебе стоит попробовать, это совсем не больно.

Вместо ответа Джимми плюнул в меня косточкой, которая прилетела прямо в щёку. Это было, во-первых, больно, а во-вторых, зря. Я двинул ему по уху, и мы сцепились не на жизнь, а на смерть, чтобы через несколько минут свалиться в воду.

Когда мы выбрались на берег, запыхавшиеся от смеха и мокрые от силы земного притяжения, там меня уже ждала мама. Я сразу понял, что случилось нечто из ряда вон – слишком серьёзным у неё было лицо, и она даже не отругала нас с Джимми.

– Уилл, мистеру Пайку нехорошо. Тебе нужно пойти к нему. Сейчас.

Говорят, слово может ранить. А если их набралось с десяток, и все такие плохие, понадобится целая скорая помощь. Хорошо, что она уже стояла возле дома мистера Пайка. Я пулей проскочил мимо врачей и застал его лежащим в кровати, бледнее постельного белья. Железная рука, которую он обычно так умело скрывал от чужих взглядов, лежала поверх одеяла, а на осунувшемся лице не было привычных очков-блюдец.

Я даже не заметил, как оказался сидящим в изголовье кровати.

– Мистер Пайк, вы будете в порядке?

Вместо ответа он слабо улыбнулся.

– Это всего лишь время, Уилл. Люди всегда думают, что оно вот-вот придёт, а оно только уходит. Вот и моё подошло к концу.

Он замолчал, как будто собирался продолжить мысль, и я не знал, нужно ли его прерывать его, но на всякий случай не стал. Старик заговорил так, будто часть слов осталась у него в голове, и он включил фразу только с середины:

– Так быстро, и столько осталось не сказанного, столько не сделанного…

Новая пауза продлилась дольше, так что я не выдержал и спросил:

– Но что же вы не успели сделать?

Мистер Пайк задумался. Вокруг его глаз появилась темнота, от которой внутри меня что-то постоянно дрожало и надрывалось. Я с трудом сдерживал слёзы и не расплакался только оттого, что любил и уважал этого маленького сухонького старика. Я понял это только сейчас. Любовь и уважение – вещи, о которых я прежде не задумывался. Они приходили ко мне легко и никогда не были следствием чужих поступков. Становились данностью, а не наградой. Я родился с любовью к родителям, а уважение к учителям было моей обязанностью. Но ни одному взрослому ещё не доводилось заслужить ни первого, ни второго. Кроме мистера Пайка.

– Помнишь ярмарку, о которой я тебе рассказывал? Мне всегда было интересно, что с ней стало. Сколько хороших дней я провёл там, сколько людей повидал. Как я был счастлив…

– Но ведь вы потеряли там руку.

Мистер Пайк очень внимательно посмотрел на меня – так, что мне даже стало неловко и жутко. Все мои 12 прожитых лет были недостаточны для этого разговора, и я не мог дать старику ни утешения, ни спокойствия, которые, я чувствовал, были ему нужны.

– Руки – не самое важное, когда на сердце легко. А я ни о чём не жалею, Люк, ни о чём…

Голос его затих, и я не стал указывать старику, что он назвал меня чужим именем. Может быть, он действительно видел перед собой давно утерянного брата, и разве мог я отказать умирающему другу в этой последней радости?

А может, глаза мистера Пайка смотрели далеко в прошлое и видели карусели и аттракционы разъездной ярмарки, где прошли его лучшие годы, где было пережито столько хорошего и плохого, но самого важного, что есть в человеческой жизни. И свет заходящего солнца, с которым закрываются за последним посетителем ярмарочные ворота, был светом заходящей жизни Эдварда Пайка – самого особенного, порядочного и умного человека из всех, кого я знал.

Он умер через несколько часов, во сне. И мне хочется думать, что это было совсем не больно и что видел он только хорошие сновидения.

Ведь все плохие я забрал себе.

Мистера Пайка похоронили через два дня. Я прежде не бывал на похоронах, и всё казалось ненастоящим: суровые лица взрослых, их чинные разговоры вполголоса и неспешность ужина, последовавшего за возвращением с кладбища. Мне же есть не хотелось, и я сидел у окна и смотрел, как на улице ветер играет с листьями деревьев.

Прощались мы в доме мистера Пайка, специально по такому случаю расчищенному от книг, коробок и прочих сокровищ, которые теперь, как мне рассказала мама, пойдут на распродажу и найдут себе новых хозяев.

Смуглая женщина присела на подоконник рядом и позвала меня по имени. Это была домработница мистера Пайка, женщина всегда добрая ко мне.

– Тебе, наверное, сейчас очень нелегко. Я знаю, вы с Эдди подружились.

За последние дни она была пятым человеком, который говорил мне именно эти слова. Я знаю – люди старались поговорить со мной, потому что сочувствовали и пытались как-то облегчить боль потери. Но они не понимали, что в такие минуты помочь не может никто. И самое лучшее, что можно сделать, – оставить человека в покое.

– Старые люди умирают. Мистер Пайк был очень старым.

Что ещё я мог ей сказать? Признание фактов – лучший помощник в таких вот вещах. Наверное, именно поэтому разговоры о погоде и спорте никогда не изживут себя.

Она вздохнула и стала рыться в карманах, чтобы в итоге достать помятый конверт.

– Я нашла его, когда разбирала вещи Эдди. Думаю, он собирался отдать это тебе.

Поверх конверта от руки было написано «Уильяму Редмонду». Никогда в жизни – ни до, ни после – я не видел своего имени таким красивым.

Конверт я вскрыл только дома, когда в пятый раз соврал маме, что всё в порядке, а потом по телефону в деталях пересказал Джимми всё, что случилось на похоронах. Он был уверен, что мистер Пайк передал завещание, в котором оставил мне свой дом – и Джимми сходу начал придумывать, как мы откроем в нём пиратскую таверну. Сильно сомневаясь, что кто-то рискнет пить напитки, поданные Джимми, я всё же не стал его разубеждать.

Сомневался я и в его предположении. Конверт мало походил на завещание, был он тяжелым и звенел при ходьбе. Неудивительно, ведь оттуда на мою ладонь высыпалась большая горсть медных монет – не пенсов, не центовиков, а просто монет без номинала, напоминавших фишки, которые используют в игровых автоматах.

Или на аттракционах.

По рассказам мистера Пайка я знал, что ярмарка закрылась незадолго до того, как он уехал путешествовать по миру в поисках брата. Однажды артисты просто бросили свои шатры, аттракционы и палатки и ушли – по крайней мере, так сочли в полиции, потому что ни одного живого человека в ярмарочном городке не нашли.

За годы он опустел, обветшал и, возможно, развалился. Но позднее я узнал из интернета, что дряхлые остовы прежнего великолепия по-прежнему на старом месте. Какой-то вопрос с владельцем земли не давал снести их и построить там торговый центр или жилой район. Хозяина этих мест – а мне приятно думать, что где-то в нашей стране ещё остались хозяева, – никак не могли найти. И пока эта загадочная личность продолжала оставаться в тени, я, припоминая последнюю мудрость мистера Пайка, не мог терять времени.

Решение посмотреть ярмарку пришло само по себе. Было оно таким простым и естественным, что у меня и сомнений не возникло. Мне нравилось думать, что именно этого хотел бы мистер Пайк: может быть, таким образом я бы исполнил его последнее желание. Если уж что-то на свете могло заставить меня почувствовать себя лучше, то только это.

А ещё мне казалось, что в этом месте, про которое я слышал столько рассказов, найдутся ответы на терзавшие меня вопросы. Что произошло с рукой мистера Пайка? Куда исчез его брат Люк? Какие секреты скрывала девочка с картами? После смерти мистера Пайка я чувствовал себя героем книги, у которой вырвали последние страницы. Мне нужно было завершение, и я надеялся получить его на старой ярмарке.

Если и есть на земле место, где должна закончиться история Железяки, то оно расположено там.

Я подловил адвоката мистера Пайка, когда он пришёл описывать вещи для распродажи. Мужчина в тёмном костюме и с выбритым до синевы подбородком выслушал мои путаные объяснения с явным недоверием, но пообещал выяснить, где родился и вырос его клиент. Не думаю, что для него это было сложно – наверняка от мистера Пайка осталось много документов и самых разных бумажек. В адвокатских академиях учат обращаться с такого рода уликами. Потому-то я и не хотел идти в адвокаты. Мои отношения с серьёзными документами закончились в третьем классе, когда мы с Джимми случайно сожгли результаты проваленной контрольной. А вместе с ним – половину класса по математике, но это к моему рассказу мало относится.

Так или иначе, страсть к бунтарству у меня была в крови и в личном деле. И когда адвокат выполнил обещание, не то из порядочности, не то устав от моих ежедневных звонков, у меня уже был наготове план.

Я сказал маме с папой, что вместе с Джимми и его семьей ухожу в поход. Родители Джимми действительно каждый год на неделю отправлялись в лес, потому что были из тех людей, для кого палатки, рыбалка, еда на костре и туалет в кустах означают «отпуск», а не «пытки», в отличие от всего трезво мыслящего человечества. Родители Джимми обрадовалось, что впервые за годы нашей с ним дружбы я согласился составить им компанию в этом самоубийственном мероприятии. Но когда накануне отъезда Джимми заявил им, что я заболел и остаюсь дома, звонить моим родителям они не стали.

Так я смог благополучно улизнуть из дома и первым же утренним автобусом отправился на запад – туда, где родился, вырос и лишился руки Эдвард Пайк.

Часть вторая

Я заметил ярмарочную вывеску, когда уже сгущались сумерки – поначалу я принял железную ограду за ветви деревьев, так сильно она была увита диким плющом. Осторожно подошёл к воротам, проржавевшим и наверняка скрипящим. Сложно было представить, будто у этого места и ярмарки, о которой так много рассказывал мистер Пайк, было хоть что-то общее. Тут бы мне испугаться и повернуть домой, но мысль об этом даже не задумывалась о том, чтобы появиться в моей голове. Так что я просто толкнул ворота, и они медленно распахнулись.

Из дома я захватил с собой медяки; теперь монеты тяжело оттягивали карман, и было приятно время от времени дотрагиваться до них рукой. Вот и сейчас, двигаясь по заросшей сорной травой дорожке, я положил руку в карман, нащупал монету и сжал её в кулаке.

Казалось, я был первым за долгое время, кто появился на старой ярмарке. Время не пощадило ни палатки для продажи запечённых яблок, ни полосатых шатров, ни даже карусели, чей полуобрушившийся остов возвышался далеко впереди, как бы задавая масштабы мироздания. Повсюду была грязь, ржавчина и упадок (кажется, так называют, когда всё очень долго идёт из рук вон плохо) – в довершение, будто без этого картина оставалась неполной, раздалось воронье карканье, и крупная чёрная птица вспорхнула на столб неподалёку от меня. Если бы я тогда знал, кто такой Эдгар Аллан По, то порадовался бы, что не читал его. Склонив голову, ворон блеснул чёрным глазом, внимательно и с любопытством разглядывая неожиданного гостя.

Мне понадобилось немного времени, чтобы обойти ярмарку. В «Аттракционе Грида», предлагавшем сбить горшки и получить приз (всего один медяк за три попытки), я нашёл закатившийся под прилавок мяч и примерился к мишени. Лет пятьдесят, а то и восемьдесят назад приз непременно достался бы мне – какой-нибудь скособоченный плюшевый медведь или книга с гравюрами вместо нормальных человеческих картинок. Ещё здесь была палатка, в которой гадали на картах Таро, и павильон с монстрами – по крайней мере, об этом сообщала афиша, которую я нашёл в траве. Было трудно представить, будто когда-то публика действительно платила деньги, чтобы посмотреть на мальчика с клешнями или бородатую женщину. Они наверняка удивились бы, включив сегодня телевизор.

Ещё больше тоски навевала карусель с лошадьми – некогда они были ярко раскрашены, но теперь краска облупилась, и все деревянные скакуны стали одного цвета, которому лучше всего подходила характеристика «смытый». Что больше всего удивляло, так это горки – их рельсы возвышались на добрый десяток метров, а четыре вагончика остались на высоте, будто кто-то выключил аттракцион прямо посреди поездки. Я не люблю, когда земля оказывается в неправильном от меня месте, так что редко катаюсь на горках. А эти вагончики, вопреки всем законам времени, земного притяжения и здравого смысла, продолжали стоять, вот уже десятки лет дожидаясь детей, которых смогут прокатить.

Так я обошёл все нехитрые развлечения, а вернувшись назад, увидел то, что не заметил прежде: стеклянную будку. Пришлось подойти ближе, чтобы разглядеть полустёртую надпись «Золтар» наверху. А ещё сквозь мутное стекло проступили очертания человеческой фигуры. Это было жутко, но я быстро сообразил, что это не мертвец заперт внутри, а кукла в человеческий рост. Непривычное слово «автоматон» всплыло в памяти и покатилось по языку. Голова автоматонабезвольно свесилась на грудь, а руки, покрытые белой потрескавшейся краской, лежали на неком подобии столика. Золтар предлагал предсказать судьбу. Требовалось только опустить монету в специальную прорезь, а потом забрать бумажку с пророчеством.

Я достал из кармана один медяк и, не особенно рассчитывая на успех (скорее и вовсе попрощавшись с монетой), опустил его в автомат. Внутри раздался сдавленный, глухой шум – это монета проделал акороткий путь, чтобы навсегда застрять в древней, никому не нужной машине.

А потом зажглись огни.

Сначала мне показалось, что свет загорелся только внутри будки Золтара. Но осветилась вся ярмарка: китайские фонарики возле палатки с гаданием на Таро, гирлянда над центральной дорожкой и огни под копытами лошадей на карусели. Я это, конечно, не заметил, а вот ворону сверху наверняка было видно хорошо.

Я же был занят тем, что отшатывался от будки, прикрывал глаза руками и сквозь пальцы глядел, как фигура автоматона движется за пыльным стеклом: сначала он поднял голову, следом за ней – руку. Каждое движение сопровождалось скрипом, шуршанием и скрежетом – словом, всеми звуками, присущими старым шестерёнкам и несмазанным петлям. К тому же, словно мне было недостаточно жутко, из колонок наверху будки заиграла музыка. У моей двоюродной сестры есть шкатулка, внутри которой танцует балерина (по крайней мере, танцевала, пока я не залез в неё с отвёрткой). Теперь я слышал музыку как из шкатулки – монотонный набор звуков, готовых вот-вот оборваться.

Ничего себе, в каком же веке тебя создали?

Тем нереальнее прозвучал голос автоматона, когда он произнёс почти по-человечески:

– Здравствуй, мальчик.

Я догадался убрать ладонь от лица. Жутко было по-прежнему, но теперь стало ещё и любопытно. Я никогда прежде не видел таких механизмов. Я готов был поклясться, что Золтар смотрел на меня изнутри будки своими блестящими искусственными глазами.

– Ты же не собираешься петь? – Я не рассчитывал на ответ – точно так же я иногда говорю автомату с шоколадками вернуть мою сдачу или обращаюсь к герою в видеоигре: «Давай же, уворачивайся!».

Но, в отличие от автомата с шоколадками и «Плейстейшн», будка мне ответила.

– Я не пою, мальчик. Я могу предсказать будущее и исполнить желание. Но нужно выбрать что-то одно.

А вот это было странно. Музыка становилась всё тише и тише, а теперь и вовсе оборвалась, будто внутри иссяк завод.

– И я могу выбрать что угодно?

– Зависит от того, есть ли оно у тебя.

– Желание? – усмехнулся я. – И не одно!

– Нет, мальчик, – Золтар покачал головой, и в этом жесте было слишком много грусти. Следующее слово прозвучало, как упало: – Будущее.

Понимаете, я был обычным ребёнком, к тому же потерявшим близкого друга, а вот теперь стоял посреди старой ярмарки и разговаривал с куклой в стеклянной будке.

– Мой друг рассказывал мне об этом месте. Он потерял здесь руку. А теперь он умер, а я… А я…

Я почувствовал предательский ком в горле и, чтобы не расплакаться, замолчал и только крепче сжал монеты в кармане.

– А ты пришёл, чтобы найти её? Должно быть, она у карликов – они всегда забирают себе потерянные вещи.

Мне показалось, что он ободряюще улыбнулся – но, верно, это блик света упал на его пластиковое лицо. Куклы не улыбаются. Я не стал говорить ему, что никаких карликов здесь нет, а даже если были бы, то вряд ли стали бы долго хранить отрезанную руку. С другой стороны, я никогда не встречал карликов и не знал, на что они способны. Я попросил Золтара рассказать моё будущее.

– Что ж, мальчик, тебе лучше получить своё предсказание и уйти, пока ярмарка не проснулась. Хоть я и рад побеседовать с тобой. Приятно поговорить с кем-то, кто знает слова.

Золтар поднял облупившиеся ладони над столиком и поводил там, где, видимо, раньше стоял хрустальный шар, а теперь лежала пыль и что-то, подозрительно напоминающее мышиный помёт. Автоматон сделал несколько движений, наклонился вперёд, будто всматривался в моё будущее, а потом внутренности будки задребезжали, и из узкой щели в корпусе медленно поползла картонная карта. Когда я выдернул её и перевернул, лицевая сторона оказалась такой же жёлтой, потрёпанной и, что примечательно, пустой, как и оборотная. Видимо, в будке высохли чернила – либо у Золтара был очень специфический способ сказать, что с будущим у меня какие-то проблемы.

– Но здесь ничего нет.

– Разе? – Он и сам будто удивился и хотел что-то добавить, но тут свет в его будке погас, словно кто-то выдернул провод из розетки. Его фигура обмякла: руки опустились, а голова упала на грудь. Я собрался было бросить в прорезь ещё одну монетку, но тут услышал музыку – не монофоническое повторение старой шкатулки, а самую взаправдашную мелодию, какую издаёт что-то со струнами, смычком и рукой, которая ими управляет. Слишком любопытный, я просто обязан был найти этого музыканта – кто бы мог подумать, что в этом месте окажется ещё кто-то с сердцебиением. Я рассудил, что вернусь к будке Золтара позже, так что двинулся на звук.

Они оказались неподалёку, под старой липой (а может, дубом – я не особый знаток деревьев). Их было двое, а инструмент у них был общий – один зажимал струны виолончели, а другой водил по ним смычком. Перед музыкантами лежала шляпа, на дне которой блестели кругляши монеток. Мне стоило бросить ещё одну, что я и сделал, стараясь не привлекать к себе внимания, боясь неловким движением оборвать мелодию, которую они так трогательно играли. Музыканты и не смотрели на меня – ей-богу, даже глаз ни разу не подняли.

У нас в школе учился мальчик-альбинос – кожа у него была белой, волосы тоже, и вообще весь он казался облинявшим и застиранным. Музыканты, наверное, тоже были альбиносами, но трудно было сказать, сколько им лет: они казались юными и древними одновременно. И я решил, что они братья.

Я вообще часто решаю что-то за других.

Я хотел узнать, как они сюда попали, для кого играют и вообще, побольше об этом месте, но они всё не останавливались и не смотрели на меня, а закричать или там тронуть одного из них за плечо было совсем неловко. Так что я постоял немножко, кинул им ещё одну монету и пошёл назад, рассчитывая, что спрошу об этом Золтара, раз уж он такой общительный механизм. Мысль, что автоматон может ответить на все мои вопросы, поначалу казалась абсурдной, но это быстро прошло. А я шёл по главной тропинке, когда услышал голос – настоящий и даже, представьте себе, человеческий. Я аж подпрыгнул.

– Юный джентльмен, не хотите ли проверить свою алчность?

Да-да, он так и сказал – алчность. Я это слово разве что в кино слышал, а в жизни так никто не разговаривает лет уже тысячу как.

Говоривший стоял, облокотившись на прилавок «Аттракциона Грида». Он улыбался и подбрасывал в руке бейсбольный мяч, а за его спиной на полках стояли разномастные горшочки, вазы и глиняные фигурки, которых, зуб даю, здесь не было, когда я проходил мимо впервые.

– Вы хотите сказать, меткость? – осторожно уточнил я.

– Конечно-конечно, меткость. Свою. Три попытки всего за один медяк. Разобьёшь, и что внутри – твоё.

Он выглядел обычным человеком, разве что костюм носил странный – фиолетовый, вычурный, с самым что ни на есть жакетом, а на шее был повязан огромный девчачий бант, нелепый и смешной на таком взрослом мужчине. Но смеяться мне совсем не хотелось. Хотя он и улыбался, от улыбки этой становилось неприятно. Я знал, что отделаться от него не смогу и попытаюсь разбить горшочек одним из трёх мячей, которые получу за свою монету.

– «Аттракцион Грида», – прочитал я вывеску, подходя к нему. – Что это такое – «Грид»?

– Грид — это я. И это мой аттракцион. – Он двумя пальцами поправил бант, а когда я положил на прилавок перед ним медный кругляш, подкатил ко мне мячи один за другим.

Я взвесил их в руке и удостоверился, что да, самые обычные мячи. Потёртые, обтёсанные миллионами прикосновений до идеальной формы, они ложились в руку влитыми. Я хороший стрелок, могу со ста шагов попасть из рогатки в любую ветку, хотя и поговаривают, что это древнее искусство забыто и нынешним умельцам далеко до прежних мастеров. В бейсбол я тоже умею играть. Сбить посудину на полке с такого близкого расстояния показалось мне делом одного броска.

Но не тут-то было. Шар ударился ровно между мишенями, большой и маленькой, отпрыгнул в сторону и покатился вниз, под ноги своему владельцу. Грид изобразил на лице сожаление, такое же искусственное, как и его прежняя улыбка.

– О, какая досада. Но не расстраивайся – у тебя ещё целых две попытки.

Помимо попыток, целыми оказались все без исключения горшочки, вазы и фигурки на стене напротив, когда я бросил и второй, и третий мяч. Один из них в последний момент, будто передумав, отклонился в сторону, а ведь летел прямо в центр красного в белую крапинку горшка – такого облупленного, будто он уже пережил не первое, не второе и даже не десятое посягательство на своё содержимое. Причём из каждого, как и сейчас, вышел едва ли невредимым, но целым. Но если в аттракционе и был подвох, то винить я мог только себя. Бейсбольные мячи не имеют собственного мнения, чтобы менять его – это научный факт. Я был уверен, что в следующий раз мою победу огласит звон осколков.

– Но ты всегда можешь попробовать ещё, – ухмыльнулся Грид, будто прочитав мои мысли. – Ещё три попытки.

И ещё одна монета. Я спустил их с десяток, но и на шаг не приблизился к обладанию жвачкой, якобы золотой медалью, плюшевым медведем, браслетом из ракушек или что там предлагалось победителю этого жестокого состязания. Раскрасневшийся и лохматый, я так разозлился, что нашёл единственного, кто мог быть повинен во всех моих несчастьях:

– Обманщик! – крикнул я Гриду, только сильнее раззадорившись от его попытки подделать удивление.

Он был прохвост, и прохвост со стажем – я это вдруг понял так же ясно, как то, что большая часть моих медяков перекочевала в руки обманщика и шарлатана. Слово «прохвост» пришло ко мне, наверное, из книг мистера Пайка специально для этой ситуации.

– Не знаю, как это получается, но твой аттракцион – сплошное надувательство. Я должен был попасть в мишень не меньше пятнадцати раз!

– Но ты не попал. Как же, думаешь, я обманываю тебя, юный джентльмен? Может быть, я приказываю мячам лететь мимо? Или наблюдаю за тобой дурным глазом, чтобы рука дрожала? А может, – ладони Грида легли на прилавок, и он подался вперёд, – я заставляю мишени становиться меньше?

И, довольный собой (а может, и своим уловом), он рассмеялся мне прямо в лицо.

Я ещё не знал слов достаточно грубых, чтобы ответить ему, поэтому продолжал краснеть и наливаться злобой. Никогда не знаешь, когда ненужные слова будут произнесены. Вот и я с удивлением услышал собственный голос.

– Я хочу, чтобы ты сам сыграл, Грид. Покажи мне, как бросать мяч, чтобы рука не дрожала и мишени оставались на месте.

Моё предложение будто бы и не удивило его, только позабавило; а может, Грид ждал чего-то подобного – ждал долгие годы, пока эта ярмарка ржавела и разваливалась, забытая и оставленная на краю мира, куда ходит только один автобус.

– В «Аттракционе Грида» не играют на интерес. Здесь за каждую победу дают подарок, а каждому подарку предшествует победа. Что я получу за свою?

Я засунул руку в карман и нащупал монеты – раньше они лежали столбиком, теперь же превратились в жалкую россыпь. Три штуки. За столько не купишь удовольствие наблюдать, как спесь слетает с Грида. В другом кармане нашёлся использованный автобусный билет, мятная конфета и картонная карточка, которую мне выдала будка предсказаний. Я решил схитрить.

– У меня есть неназванное будущее.

Я выложил карточку на прилавок перед ним, как прежде выкладывал монеты. Увидев её, Грид весь будто подобрался и насторожился, как кот при виде мыши, и дальше слушал меня уже внимательно, без мерзких усмешек и снисходительных взглядов. Приободрённый этим, я продолжил, не забыв приврать. Мой друг Джимми называет это «импровизацией».

– Здесь написано предсказание моей судьбы, но чернила стёрлись. Говорят, их можно проявить лимонным соком или поскрести карандашом, чтобы вмятины стало видно. А ведь там наверняка хранится что-то очень важное. Золтар так долго ждал, чтобы кто-то зашёл на эту ярмарку, – разве стал бы он говорить глупости?

– Золтар? Эту карту ты получил в будке Золтара?

Я кивнул, преисполненный собственной важности, и даже не заметил перемены в Гриде. Если раньше мне просто казалось, что мужчина с бантом на шее что-то замышляет, то теперь это стало ясным как день. Но не мне, не в тот момент. Что-то захлестнуло меня – азарт, может быть? Или то была алчность?

– Хорошо. Мы сыграем. Один бросок, и если мишени останутся нетронутыми, я верну все твои монеты. Но если я попаду, то заберу твоё неназванное будущее, мой юный джентльмен.

– Уилл. Меня зовут Уилл.

– Имя ещё никому не мешало быть джентльменом. И уж точно не отбирало юность.

Он с легкостью перескочил через прилавок. В руках у Грида уже был мяч. Встав возле меня, он примерился к мишеням – прищурил один глаз, затем другой, а потом посмотрел на меня. Слишком поздно я понял, что сейчас произойдёт: Грид, даже не глядя на расставленные по полкам горшочки (он был слишком занят, подмигивая мне), замахнулся. Мяч полетел в меньший из них, и осколки вперемешку с чем-то золотым брызнули в сторону, напоминая о разбитом стекле мистера Пайка и начале этой истории.

Грид забрал карточку с прилавка и засунул её в нагрудный карман жакета; край так и остался выглядывать, будто платок. Что ж, карточка с предсказанием – небольшая потеря. Я покраснел, даже уши запульсировали от стыда и смущения. Гнев и задор начали проходить, так что я порадовался, что сделал столь незначительную ставку и не поспорил, скажем, на фонарик или «Марсианские хроники» в моём рюкзаке. За всем этим я забыл посмотреть, какой приз хранил в себе разбитый горшок.

– Откуда вы все появились? Я не видел никого, когда только пришёл сюда — ни тебя, ни музыкантов... Я думал, эта ярмарка заброшена.

– Эта ярмарка никогда не будет заброшена, пока есть мой аттракцион, юный Уилл, – с прежней ухмылкой ответил Грид и, приложив ладонь к груди, издевательски поклонился: – Мы никогда не уходим отсюда. Может, и ты не захочешь.

Пока же единственное, чего я не хотел – продолжать разговор с этим жадным, отвратительным человеком. Он ещё кричал мне вслед, что всегда можно сыграть один к трём, одна монета за три попытки, но я спешил к воротам.

В книжках, которые я читал мистеру Пайку, поворотный момент сюжета часто сопровождался словами «каково же было его удивление». Ох, как удивлялись пираты, обнаружив, что узник совершил дерзкий побег! Как первые красавицы королевства отказывались верить, что их таинственный спаситель и обычный кузнец – один и тот же человек! Про изумление одураченных ведьм Востока и я вовсе молчу. Теперь же пришёл черед удивляться мне.

Каково же было моё удивление, когда я обнаружил, что старая, погнутая ограда превратилась в высокий забор, ворота которого запирал угрожающего вида замок! Обычно замки не могут угрожать, но у этого хорошо получалось. Для верности я подёргал его, но замок остался непреклонен. Пытаться перелезть через этакую махину и думать не стоило: верхушку забора, покрытую чем-то острым и наверняка железным, я видел, лишь до головокружения запрокидывая голову.

Я бегом вернулся к будке Золтара, бросил монету в прорезь, а когда кукла вновь ожила, не теряя времени объяснил, в каком затруднительном положении оказался.

Умный механизм выслушал меня спокойно, а когда я закончил, с грустью проговорил, будто и не ко мне обращаясь:

– О, я знал, что он попробует удержать тебя здесь. Столько загубленных душ – а ему всё мало…

Золтар покачал головой, при этом ссохшаяся краска начала осыпаться с него. Я молчал, в ушах у меня до сих пор звенели слова «загубленные души».

Это он о чём вообще?

– Не волнуйся, мальчик, тебе ничего не угрожает. У тебя есть ключ, который раскроет ворота.

– Разве? – не поверил я. Если бы дальше Золтар сказал «Да, твои мозги, с ними ты обязательно найдешь выход» — я бы не сдержался и пнул будку.

– Конечно. Карта с предсказанием, которую я дал тебе. Я догадывался, что тебя попытаются запереть здесь. Но пока у тебя есть карта, ни один замок тебя не удержит.

Собственные ногти вдруг показались мне очень интересными, так что я предпочёл разглядывать их, а не смотреть в глаза Золтару.

– Ммм… Понимаешь, тут такое дело… А ты не можешь напечатать мне ещё одну карту?

– Такие карты не печатают, мальчик. Она единственная в своём роде. Но где же она? Неужели ты потерял своё будущее?

– Нет, не потерял. Проиграл, – признался я. Наконец мне хватило духа взглянуть на Золтара. Механизм казался настолько растерянным, насколько может манекен.

– О. Это неприятно, – только и сказал он и, немного помедлив, добавил. – Значит, можешь волноваться.

Нет-нет-нет-нет-нет! Так не бывает! А если бывает, то не со мной. Это случается с другими мальчиками!

Я прыгал вокруг забора, пытаясь забраться по гладким железным прутьям и неизменно срываясь. Уже дважды я больно ударился об землю и непременно попробовал бы удариться в третий, если бы за спиной не раздалось вежливое покашливание.

Сначала я принял его за мальчика – роста мы были одинакового. Но потом меня смутили усы и борода клином, которую человечек задумчиво оглаживал, дожидаясь, пока я обращу на него внимание. Его плотное круглое пузо мячом выдавалось вперёд, словно под одеждой у него был спрятан шар, который на земле удерживают только подтяжки. Он держал на поводке таксу, которая с философским видом разглядывала меня, склонив голову набок. Прямо как ворон.

– Простите, что отвлекаю вас от столь важного занятия, – фразу, подразумевающую продолжение, человечек произнёс утвердительно, будто только это и собирался сказать.

Некоторое время он вопросительно глядел на меня, дожидаясь непонятно чего – не то принятия его извинений, не то заверений, что занятие вовсе не столь важно, а так, для укрепления боевого духа. Убедившись, что открывать рот я не собираюсь, он похлопал себя по животу и продолжил с видом весьма важным.

– Позвольте рассказать вам о «Волшебном театре». Заведения подобного нашему на ярмарке вы больше не найдёте! Мы перенесём вас в мир, который прежде вы могли увидеть только во сне!

– Знаете, я, кажется, уже во сне, – перебил его я. – В кошмарном.

Человечек помедлил и рассмеялся, при этом держась за живот. Ценности у него там, что ли, хранились?

– А вы шутник, мой друг. Но речь идёт о серьёзных вещах. Дым, зеркала и тени – случалось ли вам задуматься, на что они способны? Как много тайн хранит в себе сумрак, упрятанный под занавесом? Каждый, кто попал в «Волшебный театр», отправляется в путешествие по областям неизвестного. Опасности поджидают его на пути, и он уже не может различить, где реальность, а где иллюзия.

– Что же, вы предлагаете мне отправиться туда?

– Да, мой друг, да, – он заулыбался сквозь бороду клином – а может, и вопреки ей.

– Но мне нечем заплатить. У меня осталось только три медяка, разве этого хватит на входной билет?

– Входной билет? О нет, никаких входных билетов! Он не понадобится вам. Входные билеты нужны только зрителям.

Тут я понял, что, кажется, упустил ключевую часть этой беседы.

– Зрителям?

– Зрителям.

– А я, по-вашему, кто такой?

– А вы, мой друг, можете стать кем угодно! Вы можете стать уборщиком или разносчиком сладкой воды, можете протирать зеркала или заправлять конфетти-машину, а если проявите должное трудолюбие, то со временем вам даже позволят поднимать и опускать занавес.

Я не хотел ни убирать, ни разносить воду – сладкую, горькую, солёную, никакую! И уж точно в обозримом будущем я не собирался проявлять трудолюбие. О чём и поспешил сообщить человечку.

– Но ведь чем-то же вам придётся здесь заняться, – последовал удивлённый ответ.

– Именно! Сейчас я занят тем, что пытаюсь выбраться отсюда.

– Простите, мой друг, но смею не поверить. Я видел вас в деле. – Он сделал пару шагов к забору, но остановился, будто не решаясь подойти ближе. На ворота человечек смотрел с опаской. – Все, кто живёт на ярмарке, должны работать. И поверьте, лучше делать это в уважаемом «Волшебном театре», чем у какого-нибудь жалкого шпагоглотателя!

– Жалкого шпагоглотателя?! – раздался сбоку возмущённый голос, чей владелец тут же возник возле нас.

В подтверждение своего праведного гнева в руке он сжимал шпагу.

Незнакомец был усатым – и это единственное, что объединяло их с человечком. Усы у него были черные, густые, закруглявшиеся на кончиках вверх. На нём была майка, угадать в которой белый цвет мог только обладатель большой фантазии; чёрные кожаные штаны и шляпа-котелок. Он был высоким, поджарым, и казалось, ему ничего не стоит съесть не только шпагу, но самого человечка из «Волшебного театра» вместе с таксой.

– Уж не взялся ли ты, Боб-Прищепка, окучивать пацанёнка и заманивать его в свою дыру, в которой ни волшебством, ни театрам не пахнет?

– Да как ты смеешь! Да чтобы ты знал…

– Да-да, а пахнет у вас только надувательством и обманом. И горелыми котлетами. – Тут черноусый обратился прямо ко мне: – Ты его не слушай, парень: все эти зеркала – сплошная подделка. Настоящий фокус в том, чтобы не было фокуса – это тебе я, Луи Могучий, говорю.

– Луи Могучий? – переспросил я, стараясь не рассмеяться. – И кто-то называет вас так?

– Все называют меня так. Раньше называли, по крайней мере – я давно не уточнял. – Он гордо вскинул голову. – На всех ярмарках от лесов Зимбардо до каменных утёсов Тронхейма имя Луи произносят с восторгом и почитанием. А Могучим меня прозвали потому, что я могу вот так.

И он показал как.

Так вместе с Бобом-Прищепкой и Луи (в отличие от людей, живущих между лесами Зимбардо и каменными утёсами Тронхейма, я обошелся без восторга и почитания) мы отправились назад на ярмарку, чтобы я смог оглядеться там внимательнее и выбрать место, где мне предстоит проработать остаток своей жизни. Сам я здесь оставаться не собирался и просто воспользовался предлогом, чтобы узнать о ярмарке побольше, да ещё и в присутствии двух экскурсоводов.

Впрочем, именно экскурсоводами эта парочка оказалась отвратительными. Львиную часть времени они тратили на переругивания и взаимные упрёки, так что нам с таксой оставалось только понимающе переглядываться и чувствовать себя не в своей тарелке.

Например, Боб-Прищепка упрекал товарища в том, что однажды тот изрезал шпагой афишу «Волшебного театра» так, что программа «Горящие звуки» превратилась в «Гремящие пуки». Тот, в свою очередь, припомнил, как коротышка затупил все его шпаги, в результате чего у Луи было несварение желудка и две недели першило в горле.

– В таких условиях работать невозможно! – патетично воскликнул он.

Тем временем ярмарка оживала. Многие лавки уже открылись: где-то разминались жонглеры, где-то клоуны разрисовывали лица, попыхивая сигарами. Мне даже удалось увидеть йога, пробующего пальцем гвозди, по которым предстояло пройти. Но стоило нам приблизиться, как все взгляды падали на нас и разговоры затихали. Это всеобщее внимание выходило жутким, будто меня, как героя мушкетёрского романа, ведут на виселицу, а они все собрались посмотреть и освистать.

Но вот впереди показалась вывеска «Волшебный театр» – проржавевшая, на честном слове держащаяся, она когда-то светилась в темноте. Даже сейчас её лампы пытались загореться, и редкие всполохи сопровождало жужжание. Мы остановились у входа, где пустела стойка билетёра.

– Что там, внутри? – спросил я, засунув руки в карманы и сжав в ладони медяки. Они уже стали для меня талисманами; монетки – напоминание о том, зачем я сюда пришёл.

– Правда, – ответил Боб-Прещепка.

– Надувательство, – ответил Луи.

Я знал, что оба они ошибались.

Когда я вошёл в пыль и полумрак шатра, то испытал чувство, незнакомое прежде. Потребовалось несколько минут и весь мой словарный запас – тут-то как раз и пришёл на помощь Жюль Верн с его романами – чтобы определить его: одиночество. Многое я бы отдал, чтобы рядом оказался Джимми, мистер Пайк или хотя бы Золтар. Но Джимми сейчас кормил комаров где-то посреди леса, а мёртвые не могут помогать живым. Про автоматонов я вообще промолчу. В «Волшебный театр» я вошёл один.

Дым и зеркала. Боб-Прищепка не обманул: на стенах повсюду были изображения, не то украденные снаружи, не то созданные чужой фантазией, живые и нереальные одновременно. Беззвучные и полупрозрачные, они паутиной покрывали все предметы, на которые падали, а падали они повсюду: на стены, потолок, сцену, и даже пол не избежал этой участи.

Картины двигались одновременно, и я крутил головой, чтобы поспеть за всеми. Девочка, склонившаяся над картами и шепчущая в чужое ухо; мальчик, бросающий мячи – не я; в следующем герое я узнал Грида. Присев на лавочку, я принялся наблюдать: нежеланный зритель чужого представления, одинокий и заброшенный на этой старой ярмарке. Мальчик бросал мячи метко: я бы сказал, не в пример лучше моего. За свой медяк (три попытки) он мог купить победу. Но когда мяч неожиданно отклонился от цели и впечатался в стену, мальчик не стал злиться, топать ногами и требовать пересуда. Нет. Он стоял, склонившись над прилавком, и о чём-то договаривался. Грид согласно кивал: жест опасный, я понял это без слов, тем более они и не звучали в этом шатре. А потом в руке старого пройдохи появился тесак: ей-богу, таким отец отрубает индейке голову в День благодарения. Но благодарить Грида было не за что. Разве за то, что он избавил от необходимости мыть руку?

Я отвернулся. Я слишком поздно понял, что плачу.

И тогда я увидел её.

Сомневаюсь, что кто-то ещё заметил девочку в углу. Изображение скомкалось на ней, будто не желало показывать этого совершенно лишнего персонажа в «Волшебном театре». Она стояла, опустив плечи, черты лица не разобрать. Но она делала знаки: не Гриду, торжествовавшему новой потере; не мальчишке, кричащему от боли; мне – безвестному зрителю, о котором она не могла знать заранее. Но всё-таки вот она: стояла там, возле самого «Аттракциона Грида», делала знаки рукой, будто приглашает следовать за собой.

Я даже привстал. Кажется, я узнал её.

«Она рассказывала судьбу, которую подглядывала в картах», – вспомнились мне слова мистера Пайка. Дурила! Я сразу должен был пойти к девочке с картами.

Я выскользнул через черный выход – если Луи и Боб-Прищепка караулили меня, то могли и ещё подождать, у них наверняка осталась парочка застарелых обид, чтобы скоротать время. Палатка с гаданием Таро была неподалёку, я запомнил её ещё с первого обхода, когда близнецы-альбиносы играли свою мелодию на общей виолончели. Может быть, они для того и играли, чтобы я нашёл путь назад?

Она сидела там. Она повзрослела и похорошела, но я узнал её, хотя ни разу в жизни не встречал. И возраст – не единственное, что изменилось. Я увидел её рот и понял, что девочка никому больше не расскажет свой секрет: губы её были сшиты шерстяной нитью, какой вяжут шарфы или там носки. Наверное, это было больно. Спросить я не решился.

Увидев меня, она покачала головой и указала на соседний стул. Я сел. Что ещё мне оставалось?

Карты ложились друг за другом, раскрашенные неровно и как будто вручную. Краска облезла с них, а края уже истрепались. Они выглядели грязными, старыми, неприятными. Мне бы не захотелось брать их в руки.

Есть очень мало способов разговаривать с теми, кто не может ответить. Развести руки и кричать в небо – не самый худший из них, но я всё-таки решил повременить с этим.

– Меня зовут Уилл Редмонд. – Она продолжила раскладывать карты. – У меня тоже была карта. Карточка. Её напечатал Золтар, но я проиграл её Гриду.

Рука девушки на секунду застыла в воздухе, застигнутая новостью на подходе, и она подняла на меня глаза. Печальнее взгляда я в жизни не видел – хотя, наверное, это не особенно ценная мера, повидал-то я не так много.

Потом она всё-таки положила карту, и на ней была нарисована рука скелета. Протянутая вперёд, она будто предлагала ухватиться за костяшки пальцев, и заканчивалась там, где всем уважаемым рукам положено иметь локоть.

Если девушке хотелось меня напугать, то у неё отлично вышло.

Я наклонился через стол и быстро заговорил – шёпотом, потому что не хотел, чтобы мои слова случайно попали не в те уши:

– Я помогу тебе сбежать отсюда. Ещё не знаю, как, но я что-нибудь придумаю.

– Её зовут Болетта, – перебили меня. – И она не должна гадать бесплатно.

Болетта вздрогнула и опустил взгляд, а я обернулся, для того лишь, чтобы увидеть Грида. Он привалился к ближайшему дереву и грыз яблоко как ни в чём не бывало. То ли хруст яблока, то ли его скучающий вид разозлили меня. Я вскочил.

– Эдвард Пайк. Так звали мальчика, который когда-то бывал здесь. Ты помнишь его? Ты отрубил ему руку за то, что он почти обыграл тебя.

– Эдвард Пайк? – переспросил Грид с таким выражением, будто пытался разжевать ириску. Подумав, он вынес свой вердикт: – Неудобное имя, чтобы орать его посреди улицы.

Яблоку пришёл конец, и Грид, размахнувшись, бросил огрызок, как некогда бросал мячи по мишеням. Отряхнув руки, он наконец оторвался от дерева и приблизился ко мне и Болетте.

– Однажды на карнавал пришла дочка губернатора. Она была богата, и повсюду за ней волочилась свита – подруги, кавалеры, гувернёрши и даже маленькая служанка, приставленная выполнять каждый её каприз. Дочка губернатора не привыкла, чтобы ей отказывали, и уж точно не умела проигрывать. Она несколько часов гуляла по ярмарке, и везде её радостно встречали – даже твой приятель Боб-Прищепка устроил в её честь представление в своем театре живых картин. А потом они пришла ко мне. Видел бы ты, как потешно она топала ногами и била кулаками, когда все её поклонники один за другим промахивались. Но в «Аттракционе Грида» не имеет значения, кто ты или твой отец – губернатор, миллионер или спаситель рода людского. Для меня вы все едины. Я бы, пожалуй, сделал исключение для императора… Но император в мире только один, да и тот в Японии. Так что я предложил ей особую игру. Но за особые игры и плата должна быть особой. Она недолго торговалась. Так что дочка губернатора ушла со своим призом, а я остался со своим.

Грид приблизился к нам и теперь покровительственно положил руку на голову девочки с картами и погладил её по волосам.

– Мне тоже была нужна маленькая служанка.

Болетта вся будто бы подобралась, сжалась, и мне всерьёз показалось, что сейчас она не то расплачется, не то схватит что потяжелее и огреет этим Грида.

– Но Болетта оказалась бесполезной. Бедняжка совершенно не разбирается в человеческой алчности. Ей бы только часами таращиться в чужое будущее и предупреждать людей об их ошибках. Кому есть дело до будущего, когда существует мой аттракцион? Зачем бояться ошибок, если можно поучаствовать в величайшем шоу? Так что я отправил её сюда.

Грид зевнул и даже не озаботился тем, чтобы прикрыть рот рукой. Я же краснел от злости, прямо-таки наливался кровью – во мне её вдруг оказалось больше, чем необходимо. Руки мои сжались в кулаки, и я только ждал момента, чтобы наброситься с ними на этого подлого человека.

– Я помню одного Эдварда. Давно это было… или только вчера? Мальчишка шастал по моей ярмарке, разнюхивал что-то и даже влюбился в нашу Болетту. Да-да, дорогуша, нет нужды притворяться, что ты не знала. Иначе не стала бы нашёптывать ему на ухо мои секреты. Всё, чтобы сбежать от нас, а ведь мы так тебя любим. Мы ведь одна большая семья.

Болетта попыталась что-то сказать – возразить или обвинить, а я увидел, как нитки на её губах разошлись и сошлись, и из-под них вылетел хрип. Хрип из разряда тех, что ты не хочешь тёмной ночью услышать в своей комнате.

Бедный мистер Пайк! Если он рукой расплатился за свободу девочки с картами, то почему же она до сих пор здесь?

Я приметил в траве ржавую гирю. Воображение так и рисовало силача в полосатом костюме, который забыл её здесь. Я начал перемещаться к ней редкими, маленькими шажками. Грид тем временем достал из кармана карточку из автомата Золтара и задумчиво повертел её в руках, разглядывая обе стороны.

– Не думал, что когда-нибудь увижу ещё одну такую карту. Мне говорили, последняя была потеряна в огненном смерче Дрездена. Видишь ли, дружочек, чтобы уничтожить такие вещицы, нужно много огня… Что ж, наш друг Золтар полон сюрпризов. Надо бы с этим разобраться. – Он засунул карту в карман и похлопал по нему жестом «ты её больше не увидишь».

– Да кто ты такой? – я почувствовал стойкое желание попятиться, а лучше – побежать подальше, желательно к ближайшему поезду. И я совсем не был уверен, что хочу получить ответ на свой вопрос.

– У меня было много имён, юный Уилл. Всё зависит от того, какому из них ты готов поверить. Скажем так, я как никто умею развлекать и торговаться. Неужели тебе этого недостаточно, мой мальчик?

Он повернулся к Болетте.

– Что до тебя…

Момент выдался очень удачный – затылок Грида (светлые волосы зачёсаны назад и блестят от масла) открылся мне, так и напрашиваясь на удар. Я осторожно нагнулся за гирей и выпрямился в полной боевой готовности. Всего-то и оставалось, что замахнуться и прицелиться получше – вот так отличный шанс показать Гриду мою меткость. Но тут в глазах у меня потемнело, и я увидел бледную руку, всплывающую на поверхности прохладной воды и не обременённую остальным телом. А больше ничего не видел. Сложно разглядеть что-то, когда со скоростью 30 тысяч километров в час несёшься вокруг Солнца, да при этом теряешь сознание от подлого удара по голове.

Часть третья

Очнулся я в темноте, слабо различая запах сена и давно исчезнувших зверей. Щёку кололо – я не сразу понял, что это какая-то солома или тюфяк (я не особенно представлял, как выглядят тюфяки, но книжные герои часто оказываются на них в переломные моменты своей жизни). Вдалеке звучала тоскливая мелодия виолончели. Вблизи – скрежет металла об металл.

Я с трудом поднялся сначала на четвереньки, потом на ноги, пытаясь собрать части тела вместе, как и обрывки воспоминаний. С трудом нащупал дверь, перевернув попутно пару-тройку вёдер. На улице окончательно стемнело, но ярмарка горела огнями. С ужасом я увидел, как вдалеке движутся по кругу фигурки карусели.

Луи сидел возле двери, затачивая шпаги. Ему даже не хватило совести смутиться при виде меня – закрученные усы дрогнули под богатырским возгласом:

– Что, пацанёнок, уже очухался? Голова у тебя, наверное, свинцовая.

– Ты ударил меня! Подло, со спины!

Голос у меня сорвался на визг, вот только я нисколько не смутился. Правда была на моей стороне, в отличие от физического превосходства, удачи и всего остального.

– Ой, ну прости. В следующий раз зайду спереди. – Луи хохотнул и вернулся к шпагам, всем видом показывая, что разговор закончен. Я же считал иначе.

– Но зачем? Я же ничего тебе не сделал.

– Мне – нет. Но ты собирался повздорить с Гридом, разве не так? Это ничем хорошим не заканчивается, уж поверь мне, парень. Так что ты ещё должен мне спасибо сказать.

Я тяжело вздохнул. Прошлые события казались сном или просмотренным фильмом – размытые, слишком фантастичные, чтобы поверить в них. Однако вот же я, сижу посреди старой ярмарки.

– Как думаешь, ворота до сих пор закрыты?

– Для тебя – да.

– А почему ярмарка светится? Откуда здесь столько… всех, – я не рискнул назвать их людьми.

– Потому что мы снова открываемся, почему же ещё. И, парень… – он порылся в карманах – из них тут же полетели фантики, пуговицы, скрепки, расческа и нечто, подозрительно смахивающее на засохший цветок. – Тебе передали вот это.

Он дал мне смятую бумажку, по верху которой бледно было отпечатано «Предсказания будущего и исполнения желаний», а внизу – красивым, со старомодными завитушками, почерком написано: «Когда у ярмарки появится первый посетитель, ты уже не сможешь уйти».

Я со всех ног бросился к будке Золтара, не обращая внимания на головокружение. Я так спешил, что не успел заметить оказавшуюся у меня на пути фигуру и врезался в неё со всего разбега. Человек полетел в одну сторону, его кофр – в другую, а шляпа – в третью. Я кинулся поднимать его и тогда узнал – он оказался одним из музыкантов-альбиносов, которых я видел раньше.

– Ой, простите, пожалуйста, я не хотел сбивать вас! – я помог ему встать на ноги, отряхнул сюртук, вручил шляпу и чехол, в котором, судя по весу и размеру, и была виолончель.

– Ничего с-страшного! С-со мной это п-постоянно с-случается, – ответил он, жутко заикаясь.

Вот тебе на. Альбинос, к тому же заика. И досталось же ему в школе.

– Вы меня, может быть, видели. Я смотрел, как вы с братом играете. Очень необычно вы это делаете.

– С моим б-братом? – брови его поползли вверх, что не делало никакой разницы, ведь были они такими же бледными, как его кожа, и ничем не выделялись на лице.

– Или напарником… У музыкантов бывают напарники?

– О, вы, наверное, з-заметили моего м-муза. Не делайте так б-больше. Он жутко об-бижается, когда его з-замечают.

– У вас есть собственный муз? – заинтересовался я так, что пошёл рядом с музыкантом по дорожке.

– Я его оч-чень д-долго п-придумывал. С-совсем не п-получался характер, никак не м-мог выбрать между б-безумием и восторженностью. Мне очень п-помогал мистер Баум. Он сказал, что п-пишет книги. Я п-подарил ему своего п-прошлого муза.

– Думаю, это пошло ему на пользу, – вежливо отозвался я и поспешил сменить тему: – Вы, случаем, не знаете, как мне выбраться за ворота? Родители меня, наверное, уже хватились и ищут по всему городу.

Музыкант грустно посмотрел на меня и покачал головой.

– Никто не м-может уйти б-без разрешения Грида.

– Мы с ним не особенно подружились.

– Вы разбудили ярмарку. Д-думаю, он б-благодарен за это.

– О, поверьте, я не специально. Я правда не смогу уйти, когда здесь появится первый посетитель?

Музыкант остановился и повернулся лицом ко мне. За его спиной возвышалась карусель – так близко, что я почти мог догадаться, какие звери крутятся на ней.

– Я вот не с-смог, – только и сказал музыкант, после чего коснулся пальцами шляпы, как бы прощаясь, и исчез.

Нет, не растворился в снопе искр, тумане или ящике фокусника. Просто сначала он был, а потом я моргнул – и его уже не стало. Я уже почти привык к странностям этого места, так что не особенно испугался. Тем более что я заметил, как кто-то катается на карусели.

Боб-Прищепка сидел, вцепившись в уши слона. Его колени обхватили игрушечного зверя, а бока свешивались по сторонам. Кончики усов опустились, отчего вид у хозяина «Волшебного театра» был до смешного трагический.

Он катался по кругу и, казалось, настолько погрузился в свои мысли, что не замечал жуткого скрипа, с которым вращались запрятанные в глубине карусели шестерёнки. Я сделал несколько шагов и окликнул его по имени. Он вздрогнул, а узнав меня, весь подхватился и принялся слазить со слона. С третьей попытки ему удалось перекинуть коротенькие ножки через туловище гордого африканского зверя, и Боб-Прищепка засеменил ко мне.

– О, мне так жаль! Я давно говорил, что коварство этого шпагоеда не знает границ. Я сразу раскусил его. Я знал, что этот изменщик ни перед чем не остановится. Поднять руку на ребёнка…

– Что ж вы меня не предупредили? – насупился я. – Раз раскусили его.

– Не хотел, чтоб жизнь моя стала так же коротка, как рост.

– Эх вы! Тоже мне, волшебник.

– Посыпаю голову пеплом и надеюсь на твоё великодушие!

Боб-Прищепка состроил гримасу, призванную выражать не то сожаление, не то сочувствие – попробуй тут разобраться. Тем более что сейчас мне было вовсе не до угрызений совести этого предателя.

– Послушайте, просто помогите мне выбраться за ворота, пока ярмарка не открылась. Должен же быть какой-то способ! Или вы все так боитесь этого мерзкого Грида, что будете участвовать в похищении? Я, если вы не заметили, маленький ребёнок, – тут я покривил душой, ведь ни маленьким, ни ребёнком себя не считал лет уже шесть как. – Меня будут искать, если уже не ищут. Вы же нарушаете закон.

– Какой именно? Закон тяготения или сохранения массы? В мире очень много законов, дружок – если соблюдать их все, дня не хватит.

– Это не ответ, – насупился я.

Боб-Прищепка тяжело вздохнул. Мне казалось, что сейчас он ответит резко, даже грубо, но он справился с порывом и налепил под усы почти правдоподобную улыбку.

– Если ты пришёл сюда за ответами, то у тебя осталось очень мало времени, чтобы найти их. Но, – он огляделся по сторонам из опаски, как бы ни услышали, и понизил голос, – у тебя всё для этого есть, мой мальчик.

И он засеменил прочь с таким видом, будто доверил мне очень важную тайну. Я проверил карманы. Там было два медяка, записка от Золтара, автобусный билет и мятная конфета, которую я задумчиво засунул в рот, чувствуя необходимость в сахаре. Я медленно побрёл назад к воротам, занимаясь очень важным делом. Я думал. Я пытался понять, что здесь произошло много лет назад, в надежде, что это не повторится со мной.

А может, именно это и должно со мной произойти? Ведь, в конечном счёте, Эдварду Пайку удалось покинуть ярмарку, пусть он и оставил здесь руку. Мне стало дурно при мысли, что Грид отрежет мне какую-то часть тела, пускай и не самую важную. Нужно было найти способ переиграть его, не прибегая к тесаку.

Я нашёл его в палатке для метания шаров. Грид прихорашивался перед зеркалом, которое держала Болетта: с видом заправского модника поправил бант, покрутился влево и вправо, а потом поплевал на ладони и пригладил волосы назад.

– Кажется, я разобрался, – я как бы расслабленно и очень незаинтересованно оперся на прилавок.

– Неужели? – произнёс Грид, не скрывая издёвки и даже не оборачиваясь ко мне. Но в зеркале я мог видеть его лицо, и оно по-прежнему хранило то самоуверенное выражение, которое мне так хотелось стереть кирпичом. Он морщился, будто я был собакой, которая внезапно научилась разговаривать. Создание забавное, но по-прежнему блохастое.

– Это заколдованное место. И из-за тебя все эти люди не могут его покинуть. Может быть, десятилетия, а может, и века им приходится развлекать случайных посетителей ради каких-то грошей.

– Занятная теория, – протянул Грид, делая Болетте знак убрать зеркало и наконец поворачиваясь ко мне. – А ты не думал о том, что никто просто не хочет отсюда уходить?

– Не хочет? И именно поэтому ты держишь их в стеклянных будках, поэтому зашиваешь им рты? Поэтому ворота закрыты для меня?

Грид перегнулся через прилавок, схватил меня за шиворот и притянул к себе. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего.

– Смелый мальчик, ты говоришь так, будто у тебя за плечом сидит ангел. Но что-то я не вижу перьев. Зато я вижу множество мишеней, которые тебе не удалось разбить. Для освободителя пленных и угнетённых ты плохо постарался, Уилл Редмонд. Ты спрашивал, помню ли я того мальчишку. Он, как и ты, пытался победить старину Грида, а когда проиграл, предложил в залог свой палец. Знаешь что? Я взял всю руку.

Грид рассмеялся и оттолкнул меня. Разозлённый, напуганный, потерянный, я вскочил и оглянулся, впервые за всё время сполна ощутив свою беспомощность. Грид же продолжал.

– А теперь ты решил объяснить мне, что хорошо, а что плохо. Подумать только! На нашей ярмарке нет добра или зла – какой в них смысл? Главное, чтобы было весело. Развлечение – вот наш товар, призвание и хлеб. Здесь можно сделать всё, если сильно этого захотеть.

– Я сильно хочу уйти.

– Ярмарка открыла тебе свои ворота, и ты не особенно возмущался, разгуливая по ней и разнюхивая наши секреты. Но главный секрет ты так и не понял. Ярмарку нельзя просто так покинуть, дурья твоя башка, потому что её нельзя просто так найти.

И вот я стоял перед этим человеком, который сейчас показался мне старше своего лица, старше всего, что я мог бы увидеть, стоило обернуться и присмотреться повнимательнее. Он улыбался и смеялся, но в улыбке и смехе этих не было веселья. Не было в них и грусти – нечто другое заполняло Грида, чему я ещё не подобрал название, но что вполне могло бы называться словом «торжество».

Вокруг нас начинали собираться зрители. Нет, это не первые посетители явились на ярмарку, чтобы навечно запереть меня среди каруселей и слонов. Это сами артисты пришли поглазеть, кто спорит с Гридом.

Я же достал все деньги, что у меня были; все ценности, которые принёс в своём рюкзаке, вытряхнул на прилавок. «Марсианские хроники» – и те оказались перед Гридом.

– Я хочу вернуть карту, которую проиграл тебе.

– Карту или то, что на ней написано? – вопрос показался мне странным, ведь на карте не было ровным счётом ничего. Предсказание будущего, написанное невидимыми чернилами – будь здесь мистер Пайк, он бы оценил иронию момента.

Грид тем временем продолжал:

– Это ведь своё будущее ты отдал мне, юный джентльмен. А с будущим нужно быть осторожней: если оно попадёт не в те руки, быть беде.

– Беда уже есть. Ты обманом вытянул у меня эту карточку. Я ведь не знал, насколько она ценная. Всяко дороже нескольких медяков.

– Это не я, а твоя алчность.

Он пожал плечами и с демонстративно скучающим видом начал перебирать мои вещи, будто и не надеялся найти среди них что-то стоящее.

– Я дам тебе шанс отыграться, мальчик. Но тебе нужно поставить что-то достойнее этого барахла. Это «Аттракцион Грида», а не лавка старьёвщика.

Что в его понимании было достойной ставкой? Мистер Пайк поставил свою руку, а дочь губернатора – служанку. Слуг у меня не было, что до рук, так мне пригодятся обе.

– Меня сюда привели не алчность и простое любопытство. Когда-то мой друг, Эдвард Пайк, работал здесь, и может быть, среди вас найдутся те, кто его помнит.

Я оглянулся на столпившихся вокруг артистов, надеясь разглядеть в лицах жонглёров, дрессировщиков и гимнастов если не сочувствие, то понимание.

– Он много рассказывал о ярмарке и всегда с любовью. Сейчас он умер, и в память о нём я приехал в это место. Но я не нашёл здесь ничего, кроме запустения, разрухи и обмана. Хоть вы и торгуете развлечением, мне что-то не весело. Если ты не позволишь мне уйти, Грид, я потрачу свою жизнь на то, чтобы сделать твою невыносимой. Я буду откручивать шурупы у каруселей и подбрасывать камни животным в еду. Я так рассорю между собой артистов, что Луи и Боб-Прищепка покажутся тебе закадычными друзьями. Я буду пакостить, буду бить стёкла, буду плевать посетителям в лицо и, в конечном счёте, я украду твой любимый бант и изрежу его в лоскуты. Мало-помалу, день изо дня, но я заставлю тебя пожалеть, что не выпустил меня отсюда, когда ещё был шанс.

Едва я закончил, вокруг повисла тишина – и только одинокие аплодисменты раздались сбоку. Впрочем, когда Боб-Прищепка заметил, что никто кроме него не хлопает в ладоши, то и сам прекратил.

Грид некоторое время внимательно разглядывал меня, будто эхо произнесённых слов отпечаталось у меня на лице, после чего пожал плечами.

– Хорошо, – только и сказал он.

Я растерялся.

– Эм… То есть ты согласен?

– Да. Ты можешь идти.

– И без подвохов? Без дополнительных условий, без каких-нибудь «но» и проклятий?

– Ничего подобного. Держи своё будущее. – Грид бросил на прилавок карту, которая проскользила несколько сантиметров и остановилась прямо возле края. Что и говорить, глазомер у него был выше всяких похвал. – Вопреки сложившемуся у тебя мнению, я забочусь о своей ярмарке. Мне не нужны здесь мелкие вредители, а любого, кто дотронется до моего банта, я скормлю слонам.

– И ты не передумаешь, не заберёшь назад своё слово? – продолжил я недоверчиво.

– Если ты больше сюда не вернёшься. Придёшь на мою ярмарку ещё раз – пришью тебе три пары рук и выставлю как мальчика-осьминога.

И хотя произнёс он это с улыбкой, я ни на секунду не усомнился, что Грид говорит всерьёз.

– По рукам, – я протянул ему свою, и когда Грид нехотя подал мне ладонь, ухватился за неё и дёрнул на себя, заставляя так же перегнуться через прилавок, как он несколькими минутами раньше заставил меня. – А теперь мы сыграем.

Меня зовут Уилл Редмонд. Мне 12 лет, и прожил их я не так, чтобы очень замечательно. Бывали в моей жизни и взлёты, и падения (преимущественно с деревьев либо в овраги), но я узнал, как низко может пасть человек, только сегодня. И сегодня же я совершу самый благородный и самый глупый поступок из всех, к которым мне удавалось приложить руку. В самом наибуквальнейшем из смыслов. Я поставлю собственную руку – до локтя, не выше! – против свободы одного из артистов ярмарки.

Пожалуйста, не закатывайте глаза и не называйте меня идиотом (особенно ты, Джимми). Я и сам знаю.

– Итак, леди и джентльмены, даже юные! – воскликнул Грид и, явно рисуясь, взмахнул яркой лентой, некогда красовавшейся на его шее связанной в бант.

Он твёрдо решил устроить из происходящего представление и теперь обходил пятачок вокруг своего аттракциона с видом ярмарочного зазывалы. Подозреваю, что он и был им до того, как решил зарабатывать деньги на жульничестве и отрубленных конечностях.

– Сегодня вашему вниманию представлен юноша с редким заболеванием. Некогда оно было распространено в этих землях, но потом человечество нашло лекарство и почти полностью излечилось. Тем не менее даже в наш прогрессивный век встречаются экземпляры, страдающие тяжёлой формой этого прискорбного недуга. Имя ему – самоотверженность. Оно может привести к лихорадке, насморку, депрессии, острым приступам героизма, лёгким и тяжёлым травмам и даже к потере тех или иных частей тела. Это заболевание редко бывает врождённым – обычно им заражаются от всяких гадостей вроде книг или воспитания. Но, полагаю, наш Уилл подцепил его от другого больного, – на последних словах он подмигнул мне.

Я, как послушный пациент, подавил желание ударить своего доктора, поэтому вместе с другими слушал Грида, растянув губы в самой загадочной улыбке из своего запаса.

– Итак, Уилл Редмонд, ты болен. Но сегодня мы тебя излечим. Ведь ничто так не убивает самоотверженность, как алчность, а её у нас в избытке. Ты протягиваешь руку помощи одному из моих подопечных, но проиграешь – и лишишься её. Если же разобьешь мишень, сможешь вывести отсюда кого угодно, и я не встану у вас на пути. Ты согласен?

Несмотря ни на что, Грид всё же дал мне шанс отступиться. Как я мог не упустить его?

Все вокруг смотрели на меня, кто-то с любопытством, кто-то с усмешками, иные – с сочувствием. Казалось, здесь собрались все обитатели ярмарки, кроме запертого в своей будке Золтара. Болетта, поймав мой взгляд, покачала головой, призывая отказаться. Такса Боба-Прищепки предостерегающе тявкнула.

– Я согласен, но только при одном условии. Пусть в легендах, которые начнут слагать об этом дне, меня называют Уиллом Бесстрашным.

Прежде чем мы продолжим, я должен кое в чём признаться. Наверняка я представляюсь вам этаким красавцем гасконцем – правильные черты лица, грудь колесом, улыбка, от которой тают снега в Антарктиде – словом, не мальчишка, а Д’Артаньян. Но на самом деле выгляжу я несколько иначе. Я ненавижу свой узкий и длинный подбородок, и рот у меня какой-то маленький. К тому же бытует мнение, что я отличаюсь некоторой лопоухостью, и нет на свете такого клея, который заставил бы мои волосы держаться поближе к голове. Как и всё живое, они тянутся к солнцу, чего не скажешь о передних зубах – они-то тянутся подальше друг от друга, открывая случайным взглядам весьма очевидных размеров щель. Она удобна для прицельных плевков, но вот сердце ей не разобьёшь – разве что будет оно из стекла, а черешневая косточка попадётся очень крупная. Мой друг Джимми всегда говорил, что для меня единственный шанс найти подружку – выиграть её в карты или на спор. Кто бы мог догадаться, что он окажется прав?

В общем, внешне я далёк от идеала. Но этот вопрос ни разу не волновал меня до того момента, как я взял из руки Грида бейсбольный мяч и подошёл к прилавку. Когда на мне сошлись все взгляды, я почувствовал себя актёром, позабывшим слова в самой важной сцене.

На моё плечо с тяжестью «Титаника» опустилась рука Грида, который зачем-то решил приобнять меня – привилегия, от которой я бы отказался.

– Разбей всего одну мишень, юный Уилл. Одно попадание на три попытки – это даже много, – он понизил голос и добавил, чтобы слышал лишь я: – Но если вдруг «много» окажется тебе недостаточно – а на моём аттракционе это часто случается, – мы можем поторговаться. Чтобы бросать мяч, достаточно и одной руки.

Картина меня, жертвующего Гриду одна за другой все части тела, была слишком явной, и я вздрогнул. Зачем ему все эти руки? Неужели он, как и говорил, хочет пришить их кому-то и выставить в шоу уродцев? Жестокость Грида и боль, которую он причинял другим, казались мне такими ненужными и бессмысленными, что именно это – не ожившая посреди пустыря ярмарка, не говорящая кукла в стеклянной будке и даже не мелькнувшая перспектива остаться навсегда в этом зачарованном месте – пугало меня больше всего. Грид мог причинить мне ужасную боль, он мог отнять часть меня самого – и ему было всё равно.

Вот только я не собирался проигрывать. У меня было своё неназванное будущее, у меня был полный тревоги взгляд Болетты и у меня был план. Многие великие герои начинали свои подвиги и с меньшим запасом.

Первый мяч ударился об верхнюю полку – в том месте, где её держало ржавое крепление. Я вложил в бросок всю свою силу, так что мяч рикошетом отскочил в сторону и, судя по восклицанию, угодил кому-то в глаз. Горшочки же остались целы, и осознание этого сопровождалось тихим гомоном среди моих зрителей. Грид уселся на прилавок с краю – так сказать, занял место в первом ряду и как бы невзначай поигрывал внушительным на вид тесаком.

– Я уверен, в следующий раз тебе повезёт. Может, не в следующий. Может, и не тебе. Но кто-то сегодня определённо сорвёт куш.

Стараясь не смотреть в сторону блестящего лезвия, я сосредоточился на следующем броске. Тут бы не помешала разминка. Но я и так вызывал у окружающих жалость, не хватало, чтобы к ней прибавился смех.

Размахнулся, прицелился. Бросок – и мяч со стуком, прошедшим через мои уши в пятки, минуя сердце, ударился ровно в то место, что и в первый раз. Грид поцокал языком и сочувствующе покачал головой.

– Ах, какая досада. Два броска – и всё мимо. Боюсь, придётся проверить, из нужного ли места у тебя растут руки.

– Ты ошибаешься, – только и ответил я.

– Разве? Думаешь, всё ясно без проверки?

– Нет. Ты ошибаешься, думая, что первые два раза я промазал. А ведь мячи попали именно туда, куда я их кидал.

И, не давая Гриду времени сообразить, я замахнулся и бросил мяч. Третьего удара крепление, удерживавшее полку, не вынесло. С грохотом, сопровождающим все значимые события жизни и некоторые землетрясения, она обрушилась, сбивая нижние полки вместе с их содержимым. Черепки всех расцветок и мастей полетели вниз вместе с фигурками, которым только предстояло разбиться, ударившись об землю. И в этой мешанине из глины, фарфора, дерева и неосуществлённого членовредительства мелькали золотые монеты и украшения. Самое настоящее золото, оно будто бы светилось изнутри, хотя и выглядело столь же древним, как чувство стиля Грида. Зачарованный этим блеском, я несколько мгновений просто любовался содержимым разбитых горшочков, не в силах оторвать глаз. Теперь я знал, что такое алчность.

Но нет такого чувства, которое затмило бы в 12-летнем мальчишке злорадство: победно улыбаясь, я обернулся к Гриду.

– Ты предложил мне победу за одну разбитую мишень. Знаешь что? Я разбил их все.

Несколько секунд мы с Гридом смотрели друг другу в глаза, и я чувствовал, как победная улыбка стекает с моего лица. Вдруг что-то изменилось во владельце аттракциона. Внешне всё оставалось прежним: те же черты лица, тот же ужасный жакет, разве что банта не было на прежнем месте. Но я видел, как его облик расходится трещинами, будто тот, кем он хотел казаться, не смог сдержать того, кем он был на самом деле. И увиденное сквозь эти трещины мне совсем не понравилось.

Этот внутренний порыв Грида наконец нашёл выход. С перекошенным от ярости лицом он шагнул ко мне и замахнулся. Память услужливо подсказала, что несколько минут назад в этой самой руке он сжимал тесак и, вроде бы, не расставался с ним с тех пор. Я даже не успел сообразить, что делать – бежать ли, защищаться или броситься на землю, сжавшись в комок. Вместо этого я просто стоял на месте. Значит, вот как чувствуют себя олени, выбегая на середину дороги и оказываясь в свете приближающихся фар.

Помню, я ещё подумал, что удар тесаком – смерть не самая худшая и уж точно не самая болезненная. Существует масса способов умереть более страшным способом. Например, болотная топь. Падение с самолёта без парашюта. Укус зомби.

А потом передо мной появился кто-то очень большой и грозный. Из-за его спины мне ничего не было видно, но по звукам и догадался, что он схватил руку Грида и заставил его выронить тесак. Моей ошалевшей от ужаса голове понадобилось некоторое время, чтобы узнать Луи.

– У вас был договор, Грид, и мальчишка победил.

– Чёрта с два я признаю это честной победой!

– Это же твой аттракцион. Здесь не бывает честных побед.

К этому моменту олень пришёл в себя и ускакал в рощу – иными словами, я благоразумно отступил на несколько шагов, так что теперь мог наблюдать за сценой с безопасного расстояния. Рядом с Луи Грид казался таким же ребёнком, как я. И всё равно я с опаской следил за ним, готовый ко всему. Но вместо того, чтобы призвать себе на подмогу полчища ада, натравить на Луи стаю летучих обезьян или хотя бы устроить ему легкий инфаркт, Грид отвернулся и обвёл взглядом остальных артистов. Большинство их них избегали смотреть ему в глаза, явно не радуясь, что присутствовали при этой сцене. Да уж, могу только представить, какую нелёгкую жизнь Грид устроит им за то, что просто видели его проигрыш. Сам он попытался улыбнуться, и я почти слышал, как скрипят его мышцы – так сложно было им сейчас выполнить эту задачу.

– Все так считают? Что я должен отпустить мальчика со всем нашим золотом и одним из вас. Только учтите, что без него ярмарка не откроется.

Кого он подразумевал под «ним» – меня или золото – я уточнять не стал.

– Обычно всё, что говорит Луи, – редкостная чушь. Но сейчас я с ним согласен, – первым ответил Боб-Прищепка. – Уговор есть уговор. А мы хоть и жулики – особенно Луи, – но не обманщики.

Я с облегчением услышал одобрительный гомон голосов. Грид наконец совладал со своим лицом, демонстративно отложил тесак и повернулся ко мне.

– Хорошо. Не знаю уж, чем ты им так полюбился, юный джентльмен – есть в тебе нечто, что заставляет людей поступать хорошо. И за это многие будут тебя ненавидеть. Считай это наставление приятным бонусом к своему выигрышу. Я полагаю, ты уже определился, кого из моих артистов хочешь лишить семьи, крова и работы?

– Да, – я повернулся к Болетте, которая стояла побледневшая, нервно вцепившись в подол своего поношенного платья. – Отпусти её.

Болетта сделала несколько шагов ко мне и остановилась, в нерешительности взглянув на Грида. Он махнул рукой и отвернулся. Несколько артистов тем временем принесли мешок и начали собирать в него золото, вывалившееся с полок Грида.

Болетта подошла ко мне, по пути распутывая нитку, сшивавшую её рот. Наблюдать за тем, как она вытаскивает её из губ, было мерзко, однако я не отворачивался, чтобы не обидеть девушку. Губы у неё были опухшие, а проколы почернели по краям, что придавало ей вид утопленницы. И говорила она, будто заходила в холодную воду – медленно и осторожно, с опаской пробуя звуки, от которых успела отвыкнуть.

– Я боялась, что ты выберешь меня. Не хотелось, чтобы кто-то ещё пострадал, – так она начала. Это были не те слова, что ожидаешь услышать от принцессы, которую спас от дракона.

– Никто и не пострадал, Болетта. Теперь ты в безопасности. Мои родители – хорошие люди, они всё поймут и позволят тебе остаться с нами.

Она покачала головой.

– Прости, Уилл Редмонд, я не пойду с тобой. Не потому что не могу. Просто не хочу.

– Но… постой. Ты хочешь остаться здесь? – я нервно рассмеялся. – Жить на этой старой ярмарке, с этим ужасным человеком? Грид купил тебя, запер здесь, заставляет прислуживать себе. Болетта, да он же людям руки отрубает! Он зашил тебе рот! Как знать, что он сделает с тобой, если останешься – отыгрываются всегда на слабых.

– Ты неправ, – она сказала это очень мягко и по-доброму. – Я не слабая. И он не запирал меня. Я сама здесь остаюсь, потому что люблю его. Он меня не купил, а выиграл – ты меня тоже выиграл. Только теперь у меня есть возможность решить самой. И я решаю остаться.

В поисках слов достаточно сильных, чтобы переубедить её, я потерпел окончательный и сокрушительный провал. Поэтому упрямо повторил:

– Он отрубает людям руки и зашивает рты.

– Когда-то я знала женщину, которая отрубила себе палец, чтобы выйти замуж за любимого. Люди часто причиняют боль одним, чтобы защитить других. Если тебе повезёт, Уилл, ты никогда не встретишь человека, ради которого поступишь жестоко. Грид не ужасный человек. Просто ему нужно… немного вдохновения. И я сама зашила себе рот. С Эдвардом случилась беда из-за меня, и я не хотела, чтобы это повторилось. Тем, кто угадывает судьбу, лучше молчать.

Она протянула ко мне руки и обняла. Мне уже доводилось обнимать девочек, и все они были мягкими, тёплыми и – это просто совпадение – полными. Но не Болетта. С тем же успехом я мог обнять фонарным столб. Она была холодной, твёрдой, и от неё странно пахло. Не неприятно, не плохо – просто странно, будто в классе химии.

Девушка с картами первой отстранилась, после чего потрепала меня по волосам и сказала с улыбкой:

– Ты мой рыцарь, Уилл Редмонд, и я всегда будут помнить о тебе. Выбери кого-то, кто заслужил свободу и кому она нужнее, чем мне.

Болетта попыталась было уйти, но я успел спросить:

– Подожди! Ты рассказала мистеру Пайку какой-то секрет. Я тоже хочу его знать.

Она украдкой взглянула на Грида, который не проявлял к нашему разговору интереса, после чего покачала головой.

– Лучше я дам тебе совет. Не бери это золото, оно не принесёт тебе удачи. Возьми только медальон. И никогда с ним не расставайся.

Когда мы вернулись к остальным, я объявил, что вместо Болетты выбираю музыканта. Он, неразлучный со своей виолончелью и своим музом, так разволновался, что уронил первую и, наклонившись поднять, ударил локтём второго. Смущённый всеобщим вниманием, он пробрался ко мне сквозь толпу и, сильно нервничая, а оттого ещё сильнее заикаясь, поблагодарил. И тоже отказался.

– Н-н-не могу же я б-б-б-бросить его з-з-здесь, – чтобы выговорить эту фразу, у него ушло минут пять, не вру. – Д-д-да и куда мне идти? Моё время д-д-д-давно ушло.

Я начал подозревать, что обитатели ярмарки не нуждаются в моём спасении. Не так я представлял себе триумф над Гридом.

Я повернулся к Луи.

– Может быть, ты захочешь уйти отсюда?

– Я-то с радостью, – шпагоглотатель завёл большие пальцы рук под подтяжки и хохотнул. – Но именно этого добиваются мои враги. Пытаются выжить меня любой ценой.

– Ты действительно думаешь, что Боб-Прищепка подстроил всё, что здесь случилось, только чтобы выманить тебя с ярмарки? – снисходительно поинтересовался я. Сомневаюсь, что Вольтера задела моя ирония: между людьми устанавливаются особенные отношения, когда один из них бьёт другого по голове, а потом спасает от тесака.

Гигант наклонился ко мне и доверительно сообщил:

– Никогда не доверяй тем, у кого есть доступ к дыму и зеркалам.

– Потому что настоящий фокус в том, чтобы не было фокуса? – припомнил я.

– Именно!

– И ты действительно глотаешь все эти шпаги? Вот так, без обмана?

Он пожал плечами, будто речь шла о пончиках или мятных леденцах.

– Иногда я смазываю их горчицей. Но после этого у меня бывает изжога.

Порой мы недооцениваем жертвы, на которые идут настоящие мастера своего дела. Недаром же имя Луи Могучего произносят с восторгом и почитанием на всех ярмарках от лесов Зимбардо до каменных утёсов Тронхейма.

Среди золота, заботливо собранного для меня артистами, действительно нашёлся медальон. Точнее, это был просто кругляш, вроде медали, с резьбой по одной стороне. Он выглядел потертым и невзрачным, из серого железа, на тонкой цепочке. Вряд ли я бы обратил внимание, если бы не совет Болетты. И всё-таки я убрал медаль в карман, а мешок бросил стоять там, где был.

– Можешь оставить мой выигрыш себе, Грид. Я не жадный, – я обнаглел настолько, что даже подмигнул ему.

Странная вышла история: дракону досталась и принцесса, и сокровища. Если про мой подвиг и станут слагать легенды, то они явно не войдут в школьную программу.

Я проверил, на месте ли предсказание – картонная карточка по-прежнему лежала в кармане и по-прежнему была пустой. Это обнадёживало. И наводило на мысли.

– Очень жаль, что никто не захотел идти с тобой. Может быть, ты и сам напрасно уходишь? – Грид оправился от удара по самолюбию, и к нему вернулась былая язвительность.

И что Болетта нашла в нём? Чтобы понять это, у меня впереди была вся жизнь, и провести её я рассчитывал вдали от каруселей, аттракционов и разъездных ярмарок.

– Вообще-то я забираю с собой Золтара. Так что если у тебя есть молоток покрупнее, захвати его, когда будешь провожать меня.

– Молоток? – не понял он.

– Будем разбивать оковы и окна. У меня это хорошо получается.

Я надеялся, что проводить меня до ворот соберутся все артисты. Но вообще-то Грид был единственным, кто пошёл со мной. Да и разбить мутное стекло, за которым находился автоматон, он мне не позволил. Оказывается, у будки сбоку была дверца, которую Грид открыл невесть откуда появившимся ключом.

– Эй, чучело, – произнёс он, заглядывая внутрь. – Просыпайся. У тебя теперь новый хозяин.

Золтар появился спустя минуту. Выбрался из будки, механически огляделся и замер напротив меня. Его лицо с облупившейся краской ничего не выражало, но на секунду мне показалось, будто в глазах блеснула искра. А может, это первые лучи солнца отразились в матовой поверхности – занимался рассвет.

– У него больше нет хозяина. Золтар, я ухожу отсюда и приглашаю тебя с собой.

Я и представить не мог, как объясню маме с папой присутствие говорящего робота в лохмотьях, но это была проблема Уилла из будущего. Уиллу из настоящего хотелось поскорее уйти с ярмарки. И бутерброд. Я вспомнил, что с тех пор, как уехал из дома, съел одну лишь мятную конфету.

В нетерпении я взял автоматона за руку. Она оказалась неожиданно сухой и тёплой, как кора нагретого за день дерева. От моего прикосновения он совершенно по-человечески вздрогнул. Боюсь представить, сколько лет Золтар провёл в своей будке и когда в последний раз к нему прикасались.

Так, рука об руку, мы вышли за ворота, и на этот раз на них не было замка. Грид лично закрыл их за нами, да ещё и помахал на прощание рукой. Мне вспомнилась история об Орфее и Эвридике, и я решил не оглядываться по пути. Так, на всякий случай. И всё-таки не выдержал и обернулся.

Позади нас был пустырь, заросший такой бурной растительностью, что в ней вполне мог жить собственный Тарзан.

– Ярмарка исчезла, – сказал я Золтару. Не знаю, что я испытывал в тот момент: облегчение или сожаление. Наверное, всего поровну.

– Может быть, исчезла. А может, и нет, – ответил мне автоматон. – Отсюда мне не видно будущего. Слишком далеко.

Шёл он медленно, каждый шаг ему приходилось отмерять. Поэтому, когда мы дошли до остановки, единственный автобус в этих краях уже ходил, хотя и пассажиров в нём не было – мы оказались в пустом салоне. Мне не хотелось разговаривать, а Золтар привык к продолжительному молчанию. Поэтому только на полпути я заметил, что он мёртв.

Мёртв – не самое удачное слово для того, кто живым считается с большой натяжкой. Куда отправляются автоматоны, когда заканчивается приводящая их в действие сила? Может быть, и у кукол есть собственный загробный мир с механическими поездами, домами без одной стены и пластиковыми чаепитиями. Я попробовал дозваться его, даже вложил в ладонь оставшиеся медяки. Но ничего не произошло. Рядом со мной сидела лишь груда дерева, пластика и металла.

Я отвернулся к окну и прижался лбом к стеклу. Так мы и ехали – грустный мальчишка и безжизненный робот в пустом автобусе. Мимо за стеклом проносились деревья и редкие автомобили. За окном начался дождь, но отчего-то стекло стало мокрым и с моей стороны. Я не стал ни богаче, ни умнее, и никого не смог спасти. Но, как и мистер Пайк, я ни о чём не жалел.