Солнце не пахнет

Утонувший мальчик

Шум прибоя всегда будил меня рано. Солёный воздух присвистывал, проходя через открытое окно нашей спальни. Солнце появилось из-за горизонта недавно и только сейчас начало наполнять небо цветом.

Я поднялся на коленях, неловко смяв простынь, и опёрся локтями в подоконник, чтобы посвятить ещё одно утро рассвету. Мою кровать специально повернули изголовьем к окну, чтобы я не перелезал через других детей, забираясь на узкий подоконник, откуда подолгу смотрел на сверкающее море.

— Авель, — я шёпотом позвал брата.

Он развалился на соседней кровати, запрокинув на подушку руки и растопырившись, как морская звезда. Его хоть и короткие, но спутанные и жёсткие смоляные волосы приняли форму подушки. Конечно, он же вчера весь день из воды не вылезал! Опять, наверное, поспорил с братьями, что больше всех ракушек найдёт.

Я снова окликнул его вполголоса. На часто расставленных скрипучих койках заворочались другие мальчишки, а Авель, проснувшись, громко хрюкнул.

— Посмотри, — вряд ли он услышал меня сквозь свой протяжный зевок.

Некоторые братья тоже проснулись и заворчали, ныряя с головой под подушку. Как бы весь этот шум не дошёл до комнаты девочек.

— Жан, ты хоть иногда спишь? — Авель поднялся на локтях. Волосы у него стояли торчком, идеально повторяя изгибы подушки.

— Тихо, мама услышит, — жестами я звал его к окну.

— Трусишка, — он перелез на мою кровать и, нарочно толкаясь, тоже облокотился на подоконник. — Куда смотреть-то?

Раньше бояться маму правда было глупо. Пусть по-настоящему родным человеком она никому из нас не приходилась, о лучшей маме мы и мечтать не могли. Вместе с папой они принимали в свой дом каждого ребёнка, который нуждался в семье, будь то брошенный малыш или сбежавший от родных хулиган, вроде Авеля. Мама пекла нам печенье, каждый день будила к завтраку и учила математике, пока не случилось то, что навсегда её изменило.

— Вот там, видишь? — набежавшая на песок волна отступила, показывая выброшенную на берег большую изогнутую ракушку.

— Ого! Идём скорее, пока остальные не проснулись! — оживился Авель.

— Сходи сам, — скривился я. — Там медузы.

Он потянулся к окну, будто хотел отсюда разглядеть морских обитателей, потом снова обернулся на меня и язвительно сморщился:

— Солнышко.

Мама раньше звала меня так. То ли из-за моих желтоватых глаз, то ли из-за любви к небу. Авелю это прозвище казалось глупым, и от него оно звучало насмешливо и даже оскорбительно. Спорить с ним об этом я уже не решался: ничем хорошим это не заканчивалось. Авелю ничего не стоило ругаться весь день, только чтобы остаться правым. Если другие братья долго не уступали ему, он всё больше задирался. Уж лучше пусть делает и говорит, что хочет.

Авель проворно соскочил с кровати, наскоро влез в шорты, которые раньше были белыми, и выбежал из комнаты. Я отвернулся к окну, ожидая увидеть его на берегу, но Авель влетел в кого-то, ещё не добравшись до первого этажа.

— Надеялась, что не увижу тебя до обеда, — я услышал раздражённый голос Нати.

Старшая из сестёр обычно вставала первой, чтобы помочь маме прибраться и приготовить завтрак, но неожиданная смерть папы пару лет назад быстро свалила все обязанности на плечи Нати.

Мне тогда было едва больше девяти. Отец никогда ни на что не жаловался, поэтому никто и думать не мог, что такое произойдёт. Заметно поплохел он только за неделю до смерти. Я даже не догадывался, был ли он у врача, но мысль о том, что он знал о болезни и молчал, чтобы не расстраивать маму, разбивала мне сердце.

После ухода отца весь дом погрузился во тьму. Мама очень долго молчала, а затем начала на нас злиться. Её доводил каждый наш шаг. Мы все тосковали, но никого так сильно не поменяла эта смерть, как её. Нам пришлось заботиться друг о друге, будто мы снова осиротели.

— Берта снова не выходит из комнаты, — Нати пальцами расчесала свою прямую чёлку, глядя на меня из коридора. — Поможешь на кухне?

Мы всё чаще называли маму по имени. И даже постепенно стирающийся из памяти образ полысевшего добродушного старика, каждый день развлекавшего нас фантастическими историями, со временем перестал зваться папой. Простое «Диего» нам произносить было куда легче.

Я нехотя сполз с кровати и побрёл за Нати на первый этаж. На худых скрипучих ступеньках нашей лестницы было полно трещин и зарубок. С её помощью было разбито немало коленей и локтей.

— Подождите, — послышался со второго этажа писклявый голосок.

Повисая всем телом на перилах, по ступенькам спускался смуглый мальчик лет пяти, попавший к нам совсем недавно. Ему часто снились кошмары, но мама уже не могла успокаивать таких малышей по ночам, поэтому Пио иногда ночевал в комнате у девочек, а днём хвостиком тягался за мной или за Нати, не рискуя довериться кому-нибудь ещё. Мы поручали ему несложные задания, пока готовили, и учили ему всему, что сами делали на кухне.

Из спален один за одним выбирались остальные дети, зевающие и потирающие глаза. Когда все они расселись за столом, наложив себе в тарелки завтрак из горелых кастрюль, Нати ушла наверх, чтобы отнести еду маме.

Без Диего дом будто утратил всю свою жизненную силу. Раньше дети спешили занять место поближе к торцу стола, чтобы лучше слышать папу, а мама хохотала до слёз с его чудных шуток и присказок.

— Авель! — я вышел во двор, но брата нигде не было видно. — Завтрак кончается через три… два…

Он налетел на меня откуда-то со стороны, едва не сбив с ног.

— Ты это почувствовал? Я чуть не умер со страху! — он улыбался во все зубы.

— Чего? — я с недоверием рассматривал его выступающие вперёд клыки.

— Так землетрясение же! В доме что, не заметно было?

Я повертел пальцем у виска, за что сразу получил от Авеля пинок.

— Посмотри лучше, сколько откопал! — он повытаскивал из карманов горстки разноцветных камушков и мелких ракушек.

Он так радовался этим крохам, собранным с песка, что и я невольно заулыбался. Только бы он не достал из того же кармана замученную медузу, как в прошлый раз!

После завтрака и уроков я засел в спальне с книгой. Белые страницы блестели на солнце до полудня, пока оно не проплыло по небу к другой стороне дома. Нати, сегодня особенно взвинченная, то и дело проносилась по коридору, не давая проходу Авелю и ругаясь себе под нос.

Я слышал, как открылась дверь в мамину комнату и, кажется, краем глаза видел в коридоре какое-то движение, но от этого мне захотелось только сильнее уткнуться в книгу. Тогда-то я и почувствовал толчок.

Кровать подо мной затрясло, а распахнутая створка окна, качнувшись, ударила меня по локтю. Из пустой спальни было слышно, как все в коридоре и на первом этаже взволнованно загудели.

— Жан? — протянул жалобно Пио.

Мальчик застыл в дверном проёме.

— Не бойся, — я жестом позвал его к себе. — Это просто землетрясение.

— Земле…

— Ничего страшного, это подземный щенок нас лапой пихнул. Помнишь, старшая рассказывала?

— Правда? — восторженно округлил глаза малыш. — Он же очень большой, этот щенок? А он не сломает дом?

— Не сломает, у нашего дома крепкие стены.

— Эй, а ты чего сидишь? Я же говорил, землетрясение! — Авель перескочил через несколько кроватей, чтобы добраться до моей, и торопливо схватил Пио за руку. — Идём, проверим Берту.

Я молча покачал головой.

— Не будь эгоистом! А вдруг…

— Раньше мама пришла бы проведать нас, а не наоборот, — перебил я.

Пио уставился на меня, его круглые глаза тут же заблестели от слёз. Мне стало совестно перед ним. Малыш просто оказался не в том месте и не в то время.

Другие дети уже толпились на пороге, некоторые спускались на первый этаж, другие звали Берту с лестницы. Авель замер передо мной, не отпуская маленькой ладошки брата.

— Жан, пойдём, — позвал меня малыш.

Мне зажгло горло. Я молчал, потому что никак не мог сказать Авелю, что боюсь её, но он, наверное, и без слов это понял. Он кивнул и увёл за собой хнычущего Пио, оставив меня наедине с собой. Я уткнулся раскрасневшимся лицом в ладони. Среди гула было слышно, как одна из девочек спросила Авеля обо мне, а тот нарочито громко выкинул какую-то гадость.

Я стал глядеть в окно, сильно сжимая челюсти, чтобы не заплакать. Только сейчас я заметил, что волны перестали с шумом падать на берег.

— Авель? — позвал я неуверенно.

Вода отступала, оголяя жуткое дно. На мокром тёмном песке лежали пучки водорослей, будто кто-то специально разбросал их по пляжу.

— Авель! — я слетел с кровати и помчался на первый этаж, задевая все углы и путаясь в собственных ногах.

Внизу кто-то взвизгнул.

Я выбежал на кухню и замер в оцепенении. Здесь была мама. Дети обступили её и жались друг к другу, образовывая небольшие стайки, но совершенно не двигались. Мамино лицо горело от злости, волосы были растрёпаны, а ладонь поднята, будто занесена для удара.

Чтобы избавиться от этого впечатления, я часто заморгал и мотнул головой, но всё равно услышал хлопок: она ударила Нати.

Кроме этой сцены, застывшей передо мной, как ужасная фотография, я не видел ничего. Теперь это была не мама, но я всё равно звал её так, когда бежал от лестницы. Я звал её мамой, когда беспомощно дёргал за рукав и кричал, не слыша себя. Ей хватило один раз меня оттолкнуть, чтобы я с грохотом упал на дощатый пол.

Дом тряхнуло ещё раз, и тогда сквозь открытую входную дверь хлынула вода. Пришедшая с моря большая волна заполнила собой весь первый этаж. Поднялся сумасшедший шум, все кинулись кто куда, но мама так и не пришла в себя. Она яростно взмахивала руками и выкрикивала неразличимые звуки. Пока я отчаянно пытался затолкать самых младших на лестницу, к истерике Берты присоединилась Нати. Из-за её обычно сердитого тона я не сразу понял, что с ней что-то не так.

— Авель, помоги! — окликнул я брата, застывшего на месте. Если эта волна не последняя, мы должны быть готовы к сильному потопу.

Авель обернулся на меня. Я никогда раньше не видел его таким напуганным. Я позвал его ещё раз и собирался тащить его за собой, как маленького, но не успел я добраться до брата, как он бросился на Нати, свалив её на пол. В прибывающей воде они стали драться, как звери. От удивления и ужаса у меня в горле встал ком. Что-то, что изменило Берту несколько лет назад, вмиг случилось и с ними. Каждый день они находили, о чём поспорить, но никогда раньше не старались так сильно причинить друг другу вред.

С трудом передвигаясь в грязной воде, я добрался до рычащего клубка из тел, которых раньше звал братом и сестрой. Шансов разнять их у меня не было. Я повис на руке Авеля, но он с силой пихнул меня, а движение воды, будто будучи с ним заодно, чуть не сбило меня с ног. Я бы снова полез к нему и снова бы потерпел неудачу, если бы не увидел лицо Нати. Казалось, что каждая мышца её налившегося кровью лица была напряжена. Ища помощи, я в ужасе перевёл взгляд на Авеля. Его искажённое бешеным оскалом лицо не выражало ничего, кроме гнева.

Борясь с хаотичными толчками воды, я рванул к выходу. Дети замолкали один за одним, переставали хныкать и плакать, но я всё ещё слышал за спиной писклявый голосок Пио. Меня тошнило от страха, а волны тянули обратно в дом, но у самого порога я заставил себя обернуться.

Из горла вырвался безобразный крик. Пио замолчал, но гул не прекратился. Насквозь промокшие и раненые тела неестественно метались в воде, беспорядочно налетая друг на друга и обмениваясь ударами. Голов Нати и Пио над водой уже не было.

Едва заметив на себе обезумевший взгляд одного из братьев, я подскочил и отчаянно забился в воде. Вокруг меня всё завертелось в оголтелой пляске, в глазах стало темнеть, а очнулся я только тогда, когда бежал прочь от дома. Я задыхался, ноги еле успевали подменять одна другую, но какая-то неимоверная сила не давала мне остановиться или хотя бы обернуться. Всё продолжало кружиться и кувыркаться, земля как будто уходила из-под ног, а потом возвращалась обратно. Мимо проносились дома, деревья, которые я даже не мог отличить друг от друга. Когда на моём пути появился прохожий, я наконец-то смог остановиться и упал без сознания.

Меня разбудил запах, обжигающий горло. Я оказался на полу незнакомого помещения, а надо мной навис толстый мужчина с кудрявыми волосами. Он о чём-то меня спрашивал, но я ничего не слышал, кроме собственного сердца, бьющегося с неимоверной скоростью. Цветастые стены вокруг давили на меня, а запах душил. Тревога скручивала меня изнутри.

Мужчина заговорил по телефону и отошёл от меня. Когда он нервно прикрикнул на звонившего, меня чуть не вырвало. Я знал, что должен удрать и отсюда. Дверь была открыта.

Чёрные приступы

Пришлось бежать, пока моё внимание не привлёк небольшой закуток среди разваливающихся построек и куч сваленных друг на друга кусков старой мебели и прочего хлама. Я забился в угол и зажал руками нос, который так и зудел изнутри. Слёзы на лице быстро высыхали, от жары и усталости я шумно и часто дышал ртом. У меня ныли все мышцы, болели ушибленные колени и локти. Я чувствовал навязчивый запах собственной крови, хоть и не знал, где находится кровоточащая рана. Меня бросало в дрожь от одной мысли о серьезном порезе, поэтому я изо всех сил старался об этом не думать и не осматривать своё тело в его поисках.

За стеной, к которой я отчаянно прижимался мокрой спиной, шумели люди. Я слышал, как они говорили, но не понимал смысла их возгласов. Люди выкрикивали какие-то грубые и неизвестные мне слова, словно специально искажая настоящий испанский язык. По некоторым выражениям, которым меня тайком научили братья, я примерно представлял, о чём шла речь, но настолько отвратительной брани я никогда не слышал.

Я представлял себе самых жутких и опасных преступников, о которых иногда рассказывал Диего, чтобы мы слушались его, никуда не убегали и не говорили с незнакомцами. Он говорил, что существует много людей, которые могут украсть чужие деньги, ранить или даже убить кого-то. Живя в приюте, я думал, что это всё выдумки, но сейчас моментально поверил во все жуткие истории, которыми нас пугал отец. В моём сознании с невероятной скоростью возникали разные пугающие и очень реалистичные образы. Злобные убийцы и мародёры оживали в моём воображении. Они злобно хохотали, грозя мне оружием и выманивая из закоулка.

Я не мог оторвать глаз от единственного выхода из моего убежища, ожидая, что вот-вот оттуда явятся дикари с ножами и пистолетами, говорящие на грязном языке. И дикари пришли, но совсем не такие страшные, как я ожидал.

Мимо укромного местечка, где я отсиживался, пробежала стайка ребят. Они были примерно моего возраста, скакали, кричали и веселились, хоть и пользовались всё теми же грубыми словами. Мне нужна была их помощь. Идея привлечь их внимание показалась достаточно обнадёживающей. Ведь дети, как я, не могут быть опасными и злыми, не могут быть ворами и убийцами, как взрослые. По крайней мере, Диего не рассказывал, что такое возможно. Нужно было сделать что-нибудь, чтобы они заметили меня и позвали кого-то из добрых взрослых. Тогда я смог бы снова быть в безопасности.

Мне очень не хотелось убирать руки от лица, потому что нос всё еще ужасно свербел. Я убедил сам себя, что сделать это необходимо, поэтому опустил ладони и, морщась, вдохнул, чтобы собраться с силами и крикнуть, как вдруг заметил на себе чужой взгляд. Один мальчик из пролетающей мимо шайки остановился прямо напротив и уставился на меня. Он был бос, одет в серую с пятнами майку и шорты такого же состояния. Волосы у него были гораздо светлее моих, почти чёрных, и совсем короткие, а глаза какие-то хитро прищуренные. Я обрадовался, что меня заметили, и тут же снова накрыл свой бедный нос ладонями. «Должно быть, я как-то ударился носом и не заметил этого, поэтому он болит, и запах крови не уходит», – подумалось мне. В то же время мальчик окликнул своих друзей, и они собрались в кучку недалеко от меня, косо поглядывая из переулка.

— Пацаны, это кто вообще? — услышал я от мальчишки с хитрыми глазами.

— Чёрт его знает, он не из наших, — тише сказал мальчик, у которого в руках была палка.

Они посовещались, а затем один из них, лидер, по всей видимости, растолкал мальчишек, чтобы подобраться ближе. За ним скромно плелись его товарищи. Чем ближе он подходил, тем больше деталей его внешности я мог рассмотреть и тем более жутко и тревожно мне становилось. Пацан был явно старше всех в шайке, весь в синяках, с чумазым лицом и грозным видом. На голове у него была широкая полоска черных волос, которые от пота и грязи топорщились во все стороны, а бока были сбриты почти наголо. Подойдя ко мне, он сплюнул на землю и скрестил руки на груди.

— И что ты тут расселся? — обратился он ко мне. — Ты чей?

У меня не было ни малейшего понятия, как нужно отвечать на эти вопросы, и пытаться я не стал.

— Слышьте, а может он Агаты сынок? — бодро выкрикнули из-за спины главного.

— Тётки Кастильо что ли? Да ты гонишь! — воскликнул тот хитрый.

— Да не, у Агатки сын – хромой уродец, с огромной такой бородавкой на носу! — засмеялся крупный мальчишка.

— Рике, ты дурак? Смотри, этот нос-то руками закрыл!

— Отвечаю, это Кастильо, боится шнобель показывать! — крикнул пацан с писклявым голосом главному, который молча сверлил меня своим грозным взглядом.

— Правда Кастильо? А ну нос покажи, — приказал мне этот самый Ману.

Их пот казался мне чересчур резким, даже тошнотворным. Несмотря на то, что обступившие меня ребята теперь совсем не внушали доверия, а выглядели и звучали довольно устрашающе, я даже не думал о том, чтобы разжать руки. Эта глупость была бы сравнима с широко открытыми навстречу песчаной буре глазами. Мне просто не позволял сделать это инстинкт самосохранения. Поэтому я помотал головой, отвечая на вопрос о фамилии.

— Чё? — возмутился Ману. — Показывай, сказал! Или хочешь, чтобы заставили? — он кивком головы показал на мальчишку с палкой позади себя.

— Фу, как меня бесят эти выродки, — скривился тот, которого называли Рике. — Не понимают никаких слов.

— Ага, сами нарываются! — подхватил хитрый, не отрывая глаз от вожака. — Вломить ему надо, сразу всё поймет!

Не дожидаясь от меня какого-то членораздельного ответа, Ману пнул меня по рукам ногой. Я ахнул от резкой боли и, чтобы не повалиться на землю, опёрся одной рукой о стену, а потом как можно быстрее снова прислонил ладонь к лицу. Ребята захохотали, запрыгали и стали пародировать мои всхлипы.

— Нормальный у него нос, видели?

— Да стрёмный он, точно!

— Замолчи, Рике!

— Бородавка размером с весь Мадрид!

— Не видно было, Ману, давай ещё раз!

Ману посмотрел на меня, дрожащего и отчаянно закрывающего лицо, будто я смертельно его обидел. Как же я хотел, чтобы Авель сейчас был рядом!

Тут Ману схватился за воротник моей уже потрёпанной рубашонки и поднял меня на ноги, протащив спиной по стене. Я замычал от боли в теле и растерянности, но не сдался и рук не опустил. Мальчишек это не устроило. Они все горели азартом.

— Слышьте, а чё глаза у него такого цвета? — смутился Рике, подойдя ближе. — Блин, как у рыбы зенки!

Я бросил на Рике умоляющий взгляд, но он не отреагировал.

— Пацан, да покажи харю, а то хуже будет! — хитрый подпрыгивал от любопытства.

Мне пришлось отрицательно помотать головой.

— Да чё упрямый такой?!

Сквозь руки я смог выговорить только одно очень неудачное слово.

— Пахнет.

Мальчишки резко затихли и стали удивлённо переглядываться. Удивление с их лиц плавно сходило, и я догадался, что они сдерживают смех.

— А? — переспросил Ману, высоко подняв брови.

Я повторил своё слово, но это не помогло. В ту же секунду он рванул меня за воротник, специально выставив ногу так, чтобы я кубарем полетел на землю. Под гулкий смех я грохнулся на плечо, сильно ушибив локоть, рефлекторно убрал с лица ладони, чтобы сжать ноющее плечо, и весь скорчился. Они набросились на меня, не дав мне подняться. Когда меня колотили, я уже ничего не слышал. Их ноги и руки попадали мне по спине, животу, обрушивались мне на голову. Теперь им было всё равно, что на моем носу не было бородавок, и что мою маму звали не Агатой. В какой-то момент, когда от онемения всего тела я перестал чувствовать пинки и удары, всё прекратилось. Мальчишки просто убежали, как и прежде задорно смеясь, а я остался один, хнычущий и дрожащий, как от холода.

Не знаю, сколько времени прошло, пока я лежал без единого движения, сжавшись в клубок. Краем глаза я увидел, как знакомо покраснел небосвод. Разбегались последние облачка, вокруг стало смеркаться. Я десятки и сотни раз наслаждался этим видом, сидя у окна, однако сейчас эта картина приводила меня в ужас. Приближалась темнота, а у меня всё еще не было ни ночлега, ни пищи, ни воды. Лишь это сподвигло меня кое-как подняться, опираясь на стену и охая.

Мне больше не хотелось искать чьего-то внимания. Я надеялся, что больше никто не появится, будь то ребёнок или взрослый. Не хотелось бежать, заливаться слезами в истерике или кричать, на это попросту не осталось никаких сил. Всё, на что я был способен – это опрокинуть на землю длинную доску и подвинуть ободранную подушку от дивана. Съёжившись на этом хламе, я тихо плакал, пока меня не усыпили собственные жалкие всхлипы.

Медведица

Утром пришёл свет. Сквозь мутную плёнку своего сна я увидел тёплые солнечные лучи, они играли на моём лице, согревая кожу. Солнце поднялось совсем высоко, а Берта всё не появлялась в комнате. Я разрешил себе ещё ненадолго остаться в этой неге, где меня никто не тревожил, сладко потянулся и перевернулся на другой бок, чтобы яркий свет из окошка не слепил глаза так сильно. Мой живот уже урчал, недовольный пропуском завтрака.

Как же Берта позволила мне остаться в кровати до самого обеда? Наверное, это от того, что я заболел. Точно, не зря ведь всё моё тело ноет и болит? Должно быть, я подхватил какую-нибудь простуду, потому что вчера слишком много времени провёл в воде. Да, а после воды я много бегал и из-за этого простыл. Что ж, теперь мне точно не позволят купаться со всеми. Да и вряд ли кто-то из ребят осмелится попроситься на пляж, Берта ведь…

Меня пробило холодным потом. Воспоминания вернулись, будто Авель опять надел на мою голову кастрюлю и как следует ударил по ней ложкой. В тот же миг я закашлялся от приставучего запаха сырости, а мой сон насовсем пропал. Я вскочил со своего лежбища и ударился об нависавшую надо мной фанеру головой.

На ногах и руках чернели синяки, но непривычной картиной для меня они не были. В приюте я много падал и часто разбивал колени о камни, убегая от Авеля, любящего выбивать из равновесия сильными толчками.

Снова заурчал живот, да так громко, что казалось, будто внутри меня был заперт дикий воющий волк. Я невольно вообразил себе один из ароматных завтраков, которые бывали дома. От этого я чуть не поперхнулся слюной и потряс головой из стороны в сторону, чтобы отвлечься от представлений еды.

Мой нос уже не так страшно зудел, но всё равно оставался очень чувствительным. Вскоре оказалось, что запах съестного был не только в моём воображении. Я стал принюхиваться, чтобы выделить этот аромат на фоне мусорной вони, и узнал запахи выпечки, лука, рыбы и цитрусов. Такое сомнительное сочетание мне было знакомо, и я хорошо знал, что оно означало: где-то поблизости должен быть рынок.

Я выглянул из-за стены, откуда время от времени доносились злые голоса, и, выждав момент, прошмыгнул сквозь переулок. Везде я встречал новые места, совершенно незнакомые мне дома и дворы, едва отличающиеся друг от друга, но чётко знал, куда идти. Мне помогал нюх. Запах вёл меня вперёд, и хоть иногда приходилось петлять, чтобы выйти из тупиков, с курса я не сбивался. Я даже стал волноваться, что не смогу вернуться к месту своего ночлега, но потом решил, что это не так уж и важно. Пока я перебежками продвигался дальше, запах усиливался, и, наконец, передо мной вырос рынок.

То, что я увидел, не совсем совпадало с тем, что я чуял. В грязи всюду стояли прилавки с дырявыми навесами, над темнеющими фруктами и бледными вонючими рыбинами роились мухи. Толстые, потные лавочники со щетиной и жёлтыми зубами и беззубые шумные торговки в длинных цветастых юбках спорили друг с другом, ходили от стола к столу, размахивая руками.

По сырой земле между прилавков пробежала кучка вопящих мальчишек. Я испугался и наскоро спрятался за ближайшей преградой. Ребята пронеслись совсем недалеко, так что до меня даже долетели брызги из-под их ног. Они не заметили меня, но и я не смог понять, была это компания Ману или ещё чья-то.

— Эй! Крысёнышей мне тут не хватало! А ну пошёл отсюда! — вдруг кто-то сзади схватил меня за шкирку и вытолкнул из моего укрытия.

Оказалось, что спрятался я за бочками, которые служили своеобразной витриной с одеждой и обувью. За бочками стояли большие картонки с навешанными на них тряпками разных цветов, а от солнца всё это укрывал большой пляжный зонт. Хозяйка этого ларька, вышвырнувшая меня, пригрозила мне кулаком и крикнула что-то неодобрительное вслед, но слов я не различил. Мне хотелось поскорее выбраться из этого враждебного места, но манящий запах еды не давал мне и шагу сделать назад. Я плутал от одного стола к другому, запоминая лица продавцов и мысленно для себя обозначая, чем они торгуют. Особенно мне в память врезался мясник с пышными чёрными усами, маленький старикашка с ужасно вонючим сыром и цыганка со странной горизонтальной вмятиной на носу.

Наконец, я нашёл оазис: большущий ларёк с фруктами и овощами. Мой взгляд тут же затерялся в бесчисленных красных, рыжих, жёлтых и зелёных сокровищах, которые прямо искрились под ярким солнцем. Ароматы смешивались между собой, и я уже не различал ничего, кроме густого медового запаха. Зачарованный этим зрелищем, я смело подошёл к прилавку, но совсем не придумал, как же выпросить у продавца еду. Вид у лысого торговца был больно грозный. Когда я подошёл, он считал деньги и что-то жевал, громко чавкая. Однако противные звуки, которые он издавал, меня совсем не раздражали и никак не могли отвлечь от разглядывания бананов и апельсинов.

— Пацан, — как-то лениво окликнул меня продавец.

Мне почему-то подумалось, что ко мне он обращаться никак не может, поэтому и не обратил внимания. Но когда он позвал ещё раз, теперь громче, я всё-таки поднял на него глаза.

— Что покупаешь?

Я жестом показал, что денег у меня нет. Он состроил недовольную рожу, а я вдруг решил, что у меня получится разжалобить его голодным взглядом, который я бросал то на него, то на его товары. Очевидно, жалости торговец не знал.

— Так, иди давай, если ничего не берёшь! У мамки мелочи выклянчи, тогда приходи. Не распугивай мне тут покупателей! — он махнул на меня рукой, как будто хотел отогнать, как приставучую муху.

Учитывая его размеры, я, наверное, и был для него самой что ни на есть мухой, причём далеко не самой крупной.

Я оглянулся и достаточно быстро убедился в том, что очереди к ларьку не стояло, более того, ни одну живую душу я не мог смутить своим присутствием просто потому, что никого вокруг и не было. Снова поглядев на продавца, теперь удивлённо, я, кажется, разозлил его. Он ещё больше замахал на меня руками и стал грозиться, что «как даст сейчас метлой», поэтому я поскорее отступил и отошёл подальше, делая вид, что фрукты мне совсем не интересны.

Меня начало подташнивать от голода, когда я услышал свист. Неожиданно для себя я обнаружил, что он исходил от кого-то, кто прятался под прилавком у того самого лысого продавца. Приглядевшись, я увидел лохматую черноволосую девочку, которая помахала мне рукой.

— Нати! — вырвалось у меня, но я сразу зажал рот ладонями.

Я не смел ступить и шагу, а девочка показывала пальцем на разные фрукты, вопрошающе поднимая брови. Я не сразу понял, чего она от меня хочет, но, когда её рука замерла возле зелёных яблок, я прозрел и активно закивал. Нати улыбнулась и схватила два фрукта, да так ловко, что продавец не успел её заметить. В ту же секунду девочка пропала оттуда и появилась уже у соседнего прилавка. Она быстро пробиралась от ларька к ларьку, пока не оказалась достаточно близко, чтобы бросить мне одно яблоко. Я поймал его и открыл рот от удивления. Я никогда раньше не видел, чтобы Нати вытворяла что-то такое. Когда это она успела научиться?

Вдруг я заметил подозрительный взгляд продавца в свою сторону. Внутри у меня всё сжалось. Я стоял прямо напротив него, держа в руках яблоко с его прилавка, и довольно улыбался. Я живо представил, как он «даёт метлой», но тут смелая девчонка схватила меня за руку и потащила за собой. Вместе мы дали дёру оттуда под недовольные возгласы одураченного торгаша.

Когда мы были уже далеко от опасности, я выдохся, и мы оба рухнули на землю. Она звонко засмеялась.

— Это было здорово! — восторженно начал я, усевшись на кусок деревянного поддона. — Как ты…

Внезапно я увидел перед собой совершенно незнакомую девчонку и онемел. Она была явно старше и выше меня, с тёмными короткими хвостиками и взъерошенной чёлкой. Вместо прямого и длинного носа Нати я увидел торчащий пятачок, а между передними зубами у девочки была большая щербинка. На чумазой щеке был налеплен старый серый пластырь, а под левым глазом красовалась большая родинка. Она по-другому смеялась и вообще не была похожа на мою сестру. Меня жестоко обманули.

— Есть-то будешь? — весело воскликнула девчонка, надкусив свой фрукт-трофей.

Я вспомнил о яблоке, тут же впился в него зубами и не остановился, пока от яблока не осталась одна только палочка.

Глядя на девочку, которая сделала только третий укус, я напрягся, но, тем не менее, поблагодарил её за подарок, который, возможно, спас меня от голодной смерти.

— Какой ты чудак, — опять засмеялась она. — Я Урсула.

Меня пугало в ней совершенно всё, начиная с песочного цвета глаз, сливающихся с кожей, заканчивая манерой говорить. Её речь вперемешку с чавканьем звучала слишком похожей на речь лысого продавца. Одета она была в пёструю водолазку и красные шорты. Все ноги у неё были забиты ссадинами и синяками.

— А у тебя что, имени нет?

— Жан… — неуверенно произнёс я.

— Это что за имя такое? Хуан, может?

Я поморщился и помотал головой. Она откусила от яблока два раза подряд.

— По-английски пишется как «джей», «и» …

Дома мне попадались книжки с уроками английского, и я много времени проводил за ними, пытаясь правильно назвать все буквы алфавита. Однако каждый раз я бросал это дело, так и не выучив ничего, кроме букв своего имени.

Урсуле моё объяснение показалось очень смешным.

— Джей! — хохотала она. — На ходу придумываешь, правду говорить не хочешь? А глаза-то у тебя какие жёлтые! Какой странный!

Я не знал, что и сказать. Она издевательски высмеивала всё, о чём бы я ни говорил. А я молчал и только смотрел зачарованно, как она доедает своё яблоко, попутно цепляясь ко всем мелочам в моей внешности.

— Да и причёска у тебя смешная какая-то! Я у отца ножик спёрла позавчера, хочешь… — она вдруг замолчала и нахмурилась.

Не успел я понять, что к чему, как она подпрыгнула и пихнула меня кулаком в плечо.

— Ай!

Она бросила яблочный огрызок мне под ноги и побежала прочь.

— Погоди, Урсула!

У меня сломался голос на этом выкрике, так что она, скорее всего, меня даже не услышала. Чем я мог так обидеть её, ничего толком не говоря? Может, я слишком уж пристально смотрел ей в рот. У нас дома почти ни у кого не было ровных зубов, поэтому я не считал щербинки, выбитые или кривые зубы чем-то особенным. А Урсула, кажется, стеснялась их?

Я не стал её догонять, это занятие показалось мне совершенно бессмысленным. По сравнению с Урсулой, которая тогда была куда быстрее и тянула меня за собой, как плюшевую игрушку, бегал я из рук вон плохо.

Она исчезла так же неожиданно, как и появилась, а значит, так было нужно. Может, если тот лысый не прибьёт меня своей метлой, я ещё увижу её на рынке. В следующий раз нужно будет попросить её научить меня быть таким же ловким, как она.

Знамя вора

Солнце постепенно теряло свою жгучую силу. Кожей, насквозь просоленной потом, я ощущал каждый градус снижения температуры. Однако прямые лучи всё ещё обжигали мне лицо и шею, а в горле першило от жажды.

Меня неумолимо тянуло вглубь рынка, как мясных мух тянет на заветренные котлеты. Несмотря на опасность в виде лысого торгаша, я не собирался сдаваться.

Подарок Урсулы на некоторое время усмирил мой воющий живот, но за целый день одного яблока было явно мало. Мне вспомнились рассказы Диего и энциклопедии о животных. Я помнил, что многие из них всё время только и делают, что ищут еду. Раньше это нехило удивляло, но теперь-то я уловил, что это значит.

Я понял голод. Понял дикость. И прямо сейчас я попал в её ловушку. Я оказался связан по рукам и ногам самыми основными потребностями. Теперь я вряд ли смогу читать книги, играть, купаться или провожать красный круг солнца по вечерам, чтобы встретить его утром. В этом месте нужно было искать еду и быть предельно осторожным, чтобы остаться целым.

— Ничего, — сказал я вслух сам себе.

И пообещал справиться. Выжить. Пообещал Авелю, маме с папой и остальным. Нельзя их подвести.

После недолгих раздумий я решил обойти рынок по периметру, чтобы наверняка не попасться лысому, а заодно оценить размеры этого места. Моя разведка выдалась довольно скучной и не принесла мне никакой добычи. Я бродил по коридорам прилавков минут двадцать, разглядывал построенные продавцами шалаши, издалека принюхивался к товарам. Рынок оказался небольшим, можно сказать, даже крошечным, по сравнению с городским, на котором я пару раз был с Бертой. Открыто клянчить еду я ещё не решался, но понимал, что совсем скоро делать это придётся.

Частью моего плана стала кража жёлтой тряпки огромного размера, которая зачем-то болталась, словно флаг, возле корзинок с ягодами и лимонами. Хозяйкой этого киоска была седой худощавой женщиной, вечно щурившей глаза. Я представлял эту тряпку своим одеялом или навесной крышей, а также самой лёгкой добычей для начинающего вора. Ткань держалась на высоком колу, но надёжно закреплена, по всей видимости, не была. Иногда горячий ветер подхватывал тряпку, поднимая её край как раз до уровня моей груди. А значит, в один из таких моментов её легче всего схватить и сдёрнуть с кола. Главное – успеть сбежать.

Я долго не решался подойти. Ладони так сильно вспотели, что ткань бы выскользнула у меня из рук, как мне представлялось. К тому же украсть немного еды было бы сейчас куда важнее.

Пока меня терзали сомнения, ветер стал расходиться. Тряпка пару раз взметнулась так высоко, что могла бы и вовсе слететь с кола. Тут моим вниманием полностью завладел навес, под которым и стояли лотки седой женщины. От ветра он скрипел и шатался. Несмотря на приличный вид лотков, навес выглядел очень плохо. Хозяйка же этого будто не замечала, а всё щурила глаза и переставляла корзинки, словно выбирала, как они лучше будут смотреться.

Её крыша чуть накренилась. Я нервно сжал кулаки в ожидании, что женщина заметит своё бедственное положение и, отвлекаясь, даст мне возможность эту ночь провести закутанным хотя бы в жалкое подобие одеяла. Однако этого всё не происходило, а навес уже практически падал на её седую голову.

Сильный порыв ветра я увидел издалека из-за тучи песка, которую он поднимал. Он летел в нашу сторону, чтобы непременно разрушить как минимум один прилавок. Выждав ещё пару секунд, я стремглав помчался к нему и оказался рядом ровно в ту секунду, как походящий на ураганный ветер ударил в навес. Тот, точно по моему предсказанию, стал клониться к земле. Хозяйка выпучила глаза и взвизгнула от неожиданности, когда я упёрся плечом в деревянный столб и навалился на него всем телом. Ощутив на себе его тяжесть, я невольно представил, что могло произойти с этой женщиной, позволь я упасть навесу. Я кряхтел, скользил босыми ногами по земле, не находя опоры. Думал, даже если удержать навес у меня не выйдет, по крайней мере, у хозяйки будет время из-под него выбраться, не покалечившись.

Вдруг тяжесть с моих плеч ушла: кто-то из хозяев соседних лавок пришёл на помощь. Когда я вылез наружу, оказалось, что часть крыши всё-таки обрушилась, но сильного урона это не нанесло. Вокруг набралась куча людей. Мужчины помогали восстановить навес, женщины охали и глазели. Некоторые из них, включая перепуганную хозяйку навеса, обступили меня, перешёптываясь между собой.

Переводя дух, я вытер рукавом пот над губой и шмыгнул носом. От женщин пахло сладостями.

— Это ты? Ты навес удержал? — заговорила со мной одна из них.

Я робко кивнул.

— Спасибо, сынок! — выпалила седая женщина со слезами на глазах, прижав руки к груди.

Женщины вокруг меня радостно заворковали.

— Вы не моя мама, — ответил я ей уверенно.

Они засмеялись, но ни капли злобы в их смехе не было, так что даже я неосознанно расплылся в улыбке, хоть и не понял, что сказал смешного.

— Голодный? Пойдём, угостишься.

Я не засёк, кто сказал это, и, может быть, раньше поосторожничал бы и отказался, но не сейчас. Только заслышав о еде, я был готов пойти с кем угодно и куда угодно. Они отвели меня в маленькую комнатку за рядом палаток с настоящими стенами и крышей, накормили и напоили. Воды я пил столько, что задыхался в процессе и потом долго не мог отдышаться.

Женщины сюсюкались со мной, как с маленьким, но оставлять у себя не хотели, это я нутром чуял. И мне совсем несложно оказалось это принять. Я получал награду за что-то хорошее, а на большее рассчитывать было неразумно. В конце концов, когда я полностью насытился, а ещё пару булочек засунул в карманы, у меня хватило смелости просить у хозяйки лавки последний подарок. Я за руку вывел её на улицу, где, будто ничего и не произошло, продолжалась торговля, и указал на тряпку.

— Да что ты? — она сильно удивилась. — Лохмотье? Я на эту дрянь раньше товар раскладывала, пока на корзинки не насобирала грошей, тебе-то зачем?

Кислым привкусом в горле вдруг отразился стыд. Стало совестно, что в мыслях была подлая кража. Мне не хотелось раскрывать своих мотивов, но я был непреклонен, и ей пришлось сдаться.

Наконец-то победа. Я, практически светясь, шагал от рынка, волоча за собой крупный жёлтый свёрток, который оказался тяжелее, чем я мог вообразить. В животе ощущалось приятное тепло сытости, а в карманах лежали две чудно пахнущих булочки с рыбой. Я собирался съесть их завтра утром, чтобы были силы на новые свершения. Если кому-то из торговок, пахнущих сладостями, понадобится помощь, я буду тут как тут. И конечно, они поделятся со мной чем-нибудь взамен.

На удивление легко я нашёл свой ночлег и обнаружил его, к великому счастью, совсем не тронутым. Не без труда я поднял доску и опёр её на стену, что ощутимо прибавило мне чувства защищённости. В тряпку я решил закутаться сам, пока погода позволяет мне спать без надёжной крыши. Булочки я вытащил и сунул под фанеру возле своей подушки, в самое защищённое место.

Я даже успел попасть сюда к самому закату, чтобы попрощаться с солнцем. Мне казалось, что мама с папой тоже видят сейчас это огненно-рыжее небо и через него передают мне пожелание добрых снов. Так засыпать мне понравилось гораздо больше, чем в первую ночь здесь.

На следующий день удача всё так же сопровождала меня. Проснувшись практически с рассветом, я позавтракал булочками и отправился по уже знакомой дороге на рынок. По дороге я едва не столкнулся нос к носу с Рике, самым крупным из шайки Ману. Он шёл один, пиная все камешки и стекляшки, которые попадались ему под ноги. Едва учуяв его тяжёлый запах, я поспешил спрятаться и тем самым спасся от нежелательной встречи. Вновь почувствовав его, я так и не смог понять, что он означает. Запах не был похож ни на что, с чем я был знаком. На секунду мне даже почудилось, что именно так пахнет злость.

Очутившись в нужном районе, я сразу направился туда, где последний раз видел Урсулу. Я решил пойти к рынку именно по тому пути, по которому вчера улепётывал от лысого торговца, потому что надеялся встретить там её. Однако нигде не мелькала её пёстрая водолазка, и смешных хвостиков видно не было. Прежде чем оставить идею о поиске девочки, я попытался уловить в воздухе её запах, но только запутался ещё больше.

Сегодня жара чуть спала, а поэтому на рынке людей было куда больше, чем вчера. Шум голосов, смеха и звенящей посуды, подхватываемый дуновениями ветра, словно становился весёлой музыкой.

Не успел я добраться до ларька с ягодами и лимонами, где уже не развевался грязно-жёлтый флаг, как меня остановили. Я вздрогнул, когда кто-то положил мне руку на плечо.

— Малец! Это ж ты вчера Щепку спас? — улыбалось мне бородатое лицо, испещрённое морщинами.

— Кого? — вытаращился я.

— Старуху Гомес же, Щепку!

Я растерялся и не сообразил, как ответить, но невысокого широкоплечего мужчину это никак не смутило.

— Хорош, благородно! — он похлопал меня по спине, чуть не сбив своей мощной лапой с ног.

Он повёл меня вперёд, неустанно болтая о вчерашнем дне. Рассказывал, как видел кренящиеся столбы, испуганную хозяйку, в тот момент поседевшую ещё больше. Затем он говорил, как сразу заметил на рынке меня, слоняющегося взад-вперёд между прилавков, и «допёр», что я «толковый». Из его скорых и местами невнятных речей я понял, что ему от меня что-то нужно. Когда я слишком устал от того, что он всё ходит вокруг да около, напрямую предложил свою помощь.

— Как благородно! — воскликнул он далеко не в первый раз. — Ну раз спросил, пойдём, вот уже и моя лавка.

Словно дожидаясь только моей инициативы, он тут же затолкнул меня за свою палатку. Из товара у него была только обувь, что меня даже расстроило. Мы оказались на островке, как будто заднем дворе для нескольких прилавков. Тут грудами лежали доски, пакеты, видимо, служившие своеобразным складом для торговли. Столько места, а кругом одни башмаки и мешки!

Заданием, которое хотел дать мне бородач, оказалась незамысловатая, но тяжёлая физически работа. Я, казалось, целую бесконечность таскал на себе мешки, помогал ставить и собирать палатки для друзей этого торговца. Пару раз даже приходилось бежать в другой конец рынка с посланием для того или иного лавочника. Прерывался я только тогда, когда силы совсем иссякали, просил чего угодно съестного. Бородач нехотя давал мне плошку с водой и заветренные бутерброды с томатами.

— Сегодня всё, малец. Домой иди.

Тело ликовало, и мне пришлось приложить большие усилия, чтобы не свалиться на землю прямо там, где я и стоял. Попросил обуви.

— Лишнего нет, — сухо ответил мне бородач. — Вон там поковыряйся.

Он указал мне на кучку лохмотьев, которые я сам пару часов назад собирал по всему двору. Я уже знал, что там нет ничего, в чем дыры не превышали бы размеров моей ладони. Однако проведя возле этой стопки еще какое-то время, я всё-таки вытянул оттуда большую тёплую толстовку с капюшоном неопределимого от грязи тёмного цвета.

Закат сегодня был розовым. Я перенёс строительство своей тканевой крыши ещё на один день. Спал в кофте, пахнущей песком, для мягкости накинув на голову капюшон.

Подземный щенок

Я повадился ходить на рынок каждый день. Исполнял мелкие поручения и оказывал любую посильную помощь всем, кто в ней нуждался. Получал за это в основном еду и чем больше работал, тем сытнее ел. Этих харчей мне вполне хватало, чтобы жить. Иногда женщины пускали меня в свои уютные палатки, хвалили за труд и угощали сладостями. На кражу я всё не решался, хоть от работы и скудного питания и похудел очень быстро. Мне казалось это слишком нечестным и подлым, воровать у людей то, что можешь заслужить. Некоторым продавцам было легче дать мне немного денег, и тогда я, конечно, бежал покупать у их коллег всё ту же еду.

Когда меня обеспечивали одним трудоёмким занятием на весь день, я обычно считал справедливым попросить взамен что-то кроме молока и куска картофельной тортильи. Так я обзаводился необходимыми материалами, чтобы возвести настоящий шалаш, который теперь выдерживал и дождь, и сильный ветер. У меня появилась подушка, мягче и удобнее того куска дивана, на котором я спал до этого. Также в укромном уголке возле неё стояла коробочка, куда я складывал малую часть полученных монеток. Угощения, которые я частенько пихал в карманы про запас, хранились в том же углу. Я бережно клал еду в пакет, который, в свою очередь, по совету торговок, заворачивал в фольгу. В особенно холодные ночи мне теперь было во что одеться, а в качестве защиты от палящего солнца я носил белую панамку с широкими полями.

Моим вознаграждением временами становились книги. Однажды заметив, с каким интересом я вглядываюсь в любого рода надписи, женщины стали предлагать мне журналы, газеты и даже целые тома. Я полюбил читать ещё сильнее, чем прежде. Проглатывал газеты за перекусом вместе с пищей и тут же возвращал их владельцам. Очень часто мне приходилось спрашивать у взрослых, что значит то или иное слово, но даже после долгих объяснений я благополучно всё забывал и постоянно путался в терминах. Особенно увлекали меня журналы с пёстрыми картинками и научными фактами. Такие я забирал в свой шалаш и изучал особенно тщательно и долго. Книги у меня тоже задерживались. «Маленького принца», например, я выпросил в личное пользование, чтобы перечитать его ещё не один раз, хоть и был знаком со сказкой со времён приюта.

Несмотря на то, что никто из подкармливающих меня торговцев и торговок не хотел приютить меня, многие всё же относились с заботой. Самой доброй и отзывчивой я считал ту самую Марию Гомес, которую все вокруг называли Щепкой. Однажды я, таская для неё коробки с лимонами, так и спросил:

— Почему Вас Щепкой зовут?

Она по-доброму рассмеялась мне в ответ.

— Муж мой торговал, было дело.

— Чем, щепками? — я снова вызвал у неё смех.

— Да нет же, мастерил из дерева всякое, столярничал, пока мог. Сейчас-то времена не те, деньги и не вижу вовсе.

— А где он сейчас?

— Ясно где, в руках у Господа.

Я тогда понимающе ей кивнул и больше ни о чём не расспрашивал. Моя семья тоже была «в руках у Господа». Никак иначе я об этом не думал.

Частенько мне приходилось работать и у низкорослого бородача, продающего обувку. Имя ему было Годо́й, однако звали его все просто Жуком. Как и большинству женщин на рынке, он мне совсем не нравился. Вечно норовил завалить изнуряющей работой, а взамен практически ничего не давал. Даже будто бы удивлялся, когда видел мой взгляд, требующий вознаграждения. Спорить с испанскими торговцами – дело гиблое, и я часто проигрывал в схватке с ним, хоть хитрые торговки и подбивали меня быть настойчивее и наглее. Жука я старался избегать.

А вот от Лысого, которого, кстати, называл так весь рынок, я бегать перестал. Иногда проходил мимо его прилавка, осторожно оглядываясь, а он либо вовсе не узнавал, либо взмахивал руками и кидал мне вслед несколько бранных слов. Я же мечтал что-нибудь у него украсть, чтобы попросту подразнить, показать, каким смелым я стал, и что он мне больше не страшен. Это станет моим последним подвигом здесь, прежде чем я выберусь и буду жить в городе.

Урсулу я не видел с нашей первой встречи, чего не скажешь о злосчастной шайке Ману. Сам Ману, Рике, тот с хитрыми глазами, и ещё несколько ребят, имена которых я не знал, попадались мне в самые неожиданные моменты. Парами, поодиночке, всей толпой. Почти всегда я заранее знал о их приближении благодаря нюху, но иногда их чумазые лица, сморщенные в диких гримасах, заставали меня врасплох. К счастью, бегал я уже намного лучше, хоть это и не всегда меня спасало. В худшие дни меня догоняли и давали пинков, кидались камнями и палками, дразнили, казалось, всеми злыми словами, которые только могли вспомнить. Дать отпор этим дикарям я по-прежнему был не в силах, зато стал куда шустрее и уворачивался уже мастерски. Мне сильно везло, что мальчишки до сих пор не додумались разыскать меня в переулке, где скрывался мой шалаш.

Времени прошло много. Так я судил по количеству вещей, которые мне удалось получить, и по ногтям на руках. Я привык к тому, что каждый день был для меня испытанием. Встречая рассвет, я каждое утро давал солнцу обещание, что мы ещё встретимся с ним на закате. И каждый вечер выполнял его. Я не считал дни, которые провёл в этом богом забытом месте, пока однажды не произошло кое-что особенное.

В тот ясный день я мало работал, много сидел у Щепки, слушая её жалобы на жизнь и сплетни её товарок. Они пили кофе, но мне не наливали. Его запах меня настораживал, но в то же время сильно притягивал, так что, пока Щепка искала, чего мне дать с собой, я отхлебнул из её чашки. Мне на язык вдруг попала кошмарная гадость. Горький и терпкий напиток совсем не оправдал моих ожиданий, я стал плеваться и морщиться. Женщины подняли меня на смех.

— Мал ещё, куда лезешь! — воскликнула вошедшая Щепка.

Я виновато опустил глаза. «Теперь точно ничего не даст», — подумал я.

— Ладно, воришка, — она быстро смягчилась. — На вот, доесть нужно. А то ещё денёк и пропадут.

Щепка протягивала мне два свёртка размером с её ладонь.

— Чего это? — спросил я на всякий случай, уже рассовывая их по карманам.

— Эмпанадас. С курицей.

Я просиял и от восторга не знал, куда себя деть. Эти её пирожки были самым лучшим из того, что можно было выпросить у всего рынка. Не забыв поблагодарить её, я поспешил добраться до своего убежища. Оглядываясь, я приподнимал нос, пробуя воздух. Особенно осторожно я крался, придерживая свёртки в карманах, чтобы ни за что не наткнуться на Ману. Если бы я его встретил, а ещё хуже, если бы не смог убежать, то одними издёвками мне бы было ни за что не отделаться. Эта встреча грозила мне потерей драгоценной пищи.

Вдруг тяжёлая резкая вонь чуть не сбила меня с ног, ударив из-за угла. Я обмер. Запах доносился прямиком из моего убежища, словно там сидело что-то чудовищное. Когда я робко высунул голову из-за стены, оно топталось чёрными лохматыми лапами по моей постели. Шерсть чудовища серо-бурыми клоками торчала в разные стороны, его бездонные смоляные глаза уставились прямо на меня. Оно прекратило топтаться и уселось, с интересом вытянув мокрый нос вперёд. «Собака!» — догадался я, прежде чем мой взволнованный разум успел превратить то, что я увидел, в настоящего монстра.

К удивлению, это была моя первая встреча с собакой с тех пор, как я обрёл нюх. Никогда бы не подумал, что они так плохо пахнут! Кошек я видел здесь целую тучу, но они источали не такую сильную вонь. Может, этот пёс в чем-то измазался или съел что-то отвратительное?

Собака таращилась на меня, не моргая. Я чувствовал от неё угрозу, но ещё и волнение. Выходит, мы боялись друг друга одинаково, и готовы были защищаться, но нападать первым не хотел никто из нас. Я протянул ладони и попытался мягко шагнуть вперёд, но из-за дрожи в теле шаг вышел резкий и звучный. Совсем недавно я выклянчил-таки у Жука пару приличных башмаков и совсем ещё не привык к тяжести подошвы, отчего иногда топал куда громче, чем нужно. Пёс весь напрягся и привстал, прижав к голове уши. Ещё до того, как он успел впервые на меня оскалиться, я присел, подняв локти так, чтобы кисти защищали лицо, но рычания не последовало. Вместо этого пёс слабо завилял хвостом и потянулся носом ко мне, не решаясь выйти из-за фанеры.

— Точно, — выдохнул я обречённо.

Сунул руки в карманы. Нащупал еле тёплые свёртки, вытащил левый, с силой бросил его вперёд. Пирожок покатился по земле, вылетев из газетной бумаги. Я не сводил глаз с собаки. Она поднялась, принюхалась и через секунду бросилась на мою эмпанаду с курицей. Мгновенно среагировав, я поспешно вытащил второй свёрток, избавился от бумаги и стал быстро кусать, практически не жуя. С исчезающими у меня во рту кусками еды менее опасным для меня становилось голодное животное напротив. Оно отняло бы у меня оставшееся, не съешь я его сейчас. Наверное, стоило всё-таки прикончить пирожки ещё по дороге сюда, но я ничего не мог поделать со своей тягой к запасанию. Этот визит будет мне уроком.

— Что, вкусно? — мне пришлось отдать псу остатки второго пирога.

Он радостно слопал то, что я не успел доесть, облизал мне ладони, обнюхал всего с ног до головы и завилял хвостом куда активнее.

— Конечно, кроме Щепки, такие никто не делает.

Я вздохнул и поплёлся к своему лежбищу. Собака навела тут полный беспорядок, но всё самое ценное, надёжно упрятанное в угол, осталось нетронутым. Хотя журнал, который я по неосторожности оставил прямо на одеяле, был весь смят и истоптан. К тому же теперь моя и так не благоухающая постель была насквозь пропитана чудовищным запахом собаки. Я уселся спиной к стене, перебирая в руках скомканные страницы журнала, ожидая, что собака уйдёт на поиск еды в другое месте и оставит меня в покое.

Серо-бурое облако шерсти и грязи обнюхало все углы, но уходить не спешило, а вместо этого вновь подошло к моему шалашу.

— Нет ничего, уходи, — я пытался звучать серьёзно, но голос мой неуверенно дрогнул.

Конечно, пёс таких размеров мог загрызть меня без особых усилий, поэтому я и не решался прогонять его. До большой, неумело заточенной палки, предназначенной для починки шалаша и, на крайний случай, для защиты, добраться я бы, наверное, не успел, да и какой от неё толк? Я даже не знал, смогу ли ударить пса. Оставалось только ждать. Радовало то, что смердящей злости от животного я не ощущал. Наоборот, его запах будто сближал нас. Принюхиваясь, я постепенно понимал, где оно бывало, что ело, где спало.

— Ай! — собака залезла под мой навес, прошлась тяжёлыми лапами по моим коленям и бесцеремонно улеглась на моём жёлтом одеяле.

От неё пахло древесиной. Ха, тоже щепки?

— Тебе стоило найти свой дом, а не врываться в чужие.

Я положил ладонь на шерстяной собачий бок. Пёс буркнул, но позволил мне его погладить.

До самой темноты я бережно разворачивал скомканные страницы журнала, стараясь привести его в лучшее состояние, пытался укрепить свой тайник, укладывая его досочками и обматывая эту конструкцию в тряпьё. Собака иногда переворачивалась во сне, временами просыпалась и, как будто спрашивая что-то, тянулась ко мне носом. Кажется, животное мне быстро доверилось.

Уснул я уже от бессилия, полулёжа, сжавшись калачиком. Большое и тёплое тело пса занимало почти половину моего спального места, кроме того, если я касался его ногами, пёс тихонько, но недовольно рычал. Мысль о том, что дикая собака не стала бы спать в ногах у человека, ко мне пришла только утром. Проснулся же я один. Вылез из шалаша, щурясь от солнца, оглядел углы. Пса нигде не оказалось, и я выдохнул с облегчением. Может, ушёл к хозяевам? Зверь сгрыз мой сегодняшний завтрак ещё вчера, значит, нужно скорее приступать к работе.

Пятнышки

— Больше не дам, — состроил недовольную рожу лысеющий старик.

— Да ты что! Я за такие копейки даже не закупаю! — возмутился круглый торгаш с вечно красными щеками.

— У тебя товар выглядит, как будто ты его и не закупаешь, а из компостной кучи достаешь, хоть бы протёр!

— Ты бери давай за двести и вали, не привлекай мух зазря, седая твоя башка!

Приглушённые жарой и ворчанием рынка крики больше не тревожили мою сонную голову. Наоборот, постоянная ругань этих двух старикашек заменяла мне радио. Практически каждый день один из них пытался сбить цену за очередную бестолковщину, которую продавал второй. Ругались они так громко, что слышно их было практически из любой точки рынка, так что казалось, будто бы их брань останется у меня в голове, куда бы я ни пошёл. Многих на рынке они раздражали, кто-то даже тщетно пытался унять их спор, но затихали старики только на время. Характерного запаха злости, однако, я от них не ощущал.

— Не лезь к ним, пусть собачатся, — сказала мне однажды Щепка.

— Как бы у них до драки не дошло, — отвечал я, опасаясь любых конфликтов, даже чужих и незначительных.

Щепка рассмеялась.

— Эти-то? И подерутся? Не смеши мои кости. У них любовь-то друг к другу покрепче будет, чем во многих браках!

— Как это?

— Эти старые пердуны всю жизнь дружат и помирать пойдут вместе. А крик разводят просто потому, что по-другому не умеют.

— Выходит, дружба у них такая…— задумался я. — А как тогда они по-настоящему ссорятся?

— Чёрт их разберёшь, — Щепка пожала плечами. — На то они и ворчливые старики.

Да уж. Ворчат хоть куда. Отец так ворчал, когда по радио рассказывали новости. Ругался он правда в пустоту, записанный голос ведущего в ответ ему не дерзил. Может, папе бы понравилось иметь собеседника для перебранок.

Я опёрся щекой на ладонь, локтем на согнутую коленку, и прикрыл глаза. Клонило в сон неумолимо, и даже будучи так близко к «друзьям», я кемарил, пригретый солнышком, пока меня не будил резкий вскрик или другой внезапный шум. Здесь, под прилавком Щепки, я чувствовал себя наиболее комфортно и защищённо. Настолько привык к ней и её подругам-торговкам, лавки которых были рядом, что дремать тут мне было куда приятнее, чем в своём шалаше. Женщины на рынке хоть и не предлагали мне ночлег, но я нравился им, и мне казалось, что рядом с ними безопасно. И голод уже не так пугал меня, и мысли о маме не донимали так сильно, как когда я был один. Проваливаясь в сон, я вспоминал о своём недавнем госте, пытался придумать, как обезопасить от таких ситуаций своё убежище, пока мысли не начали сливаться в один неясный ком.

Вдруг меня ошарашило жутким грохотом. Я вскочил, как подорванный, напрочь забыв о собаке. Кто-то абсолютно неуклюжий и неповоротливый снёс поддоны с жестяными банками, которые я так старательно складывал на протяжении, наверное, целого часа. Неизвестный быстро скрылся, так что я даже приблизительно не мог узнать, кто это сделал. У меня жутко колотилось сердце от неожиданного пробуждения, а от вида разбросанных по всему рынку банок у меня и вовсе заболела голова, так что я еле сдержался, чтобы со злости не пнуть поддон вдогонку. На шум вышла Щепка, оглядела эту печальную картину с безучастным лицом, затем заметила мою кислую мину и сочувственно сдвинула брови.

— Я соберу, — вздохнул я.

Она покачала головой и ушла, видимо, решив не мешать мне делать свою работу. В такие моменты Щепка, как и другие торгаши, скорее изображала сочувствие, чем действительно его проявляла. Я чётко чуял эту её холодность, и мне от этого запаха становилось не по себе, мурашки пробегали по рукам. Я, бывало, ранился, сажал занозы, падал, а она интересовалась лишь, смогу ли я продолжать работу. Единственное, что было важно – это закончить дело. Я не обижался на эту требовательность. Слишком сильно и прямо от этой халтуры зависела моя жизнь.

Банки понемногу растаскивал ветер. Я пробежался по двору, согнав их ногами в одну кучу, растащил поддоны так, чтобы удобно было набивать их пустыми жестянками. А как только присел, потянувшись за первой банкой, почувствовал запах, не характерный для этого района рынка. Запах был мимолётный, и у меня не вышло точно его определить. Однако это, возможно, была зацепка для поисков виновника этого беспорядка. Собирая несчастные банки заново, я всё больше убеждался в том, что должен найти этого человека. Когда работа была завершена, я не без труда составил поддоны друг на друга и выпрямился, с хрустом размяв спину и шею. Взглянул на опускающееся к горизонту солнце и протяжно зевнул.

Я появился за лавкой, где Щепка болтала с другими торговками, как призрак, и одним только измождённым выражением лица потребовал награду. Женщины наигранно заворковали надо мной, некоторые даже позвали завтра к себе на обед. Конечно, не за так. Щепка завернула мне что-то уже холодное и слабо пахнущее пищей с собой, и я поплёлся обратно. Как можно аккуратнее я прошёл мимо поддонов и повернул в сторону, противоположную обычному моему направлению.

Вспомнить запах преступника у меня не получалось, но я был уверен, что пойму, если снова его почувствую. В пути я надеялся придумать, что буду делать, если найду его. Мне, скорее, хотелось просто узнать, как у кого-то вышло снести такую громоздкую постройку, чем действительно наказать виновника. Мои скитания заводили меня всё дальше от шалаша, но я так и не находил ничего, напоминающего злоумышленника. Внезапно для себя я почувствовал совсем другой знакомый аромат. Пахло странной, но необыкновенно ловкой девчонкой с лохматыми хвостиками и родинкой под глазом. Я моментально подорвался и побежал в сторону, откуда исходил запах, лишь по дороге заметив, что несусь прямо к лавке Лысого.

Буквально за несколько метров до опасности я, придя в себя, притормозил и спрятался за ближайшую брезентовую палатку. За прилавком Лысого не было ни Урсулы, ни его самого, но именно оттуда исходили запахи их обоих. Видимо, они были за самой палаткой. Что Урсула делала рядом с этим безобразным торгашом? Может, я ошибся? Я стал аккуратно пробираться ближе, готовый, в случае чего, дать дёру, подлез к самому прилавку, весь трясясь от напряжения и волнения. В голове промелькнула мысль о краже еды, но я отмахнулся от неё, как от назойливого насекомого. Урчащий живот не беспокоил меня так же сильно, как запах Урсулы, какой-то тревожный и настораживающий. Он жутко меня интересовал, но также порождал во мне целую кучу вопросов. Неужели все эти новые запахи – это чужие чувства?

Из-за волнения все мои движения становились дёргаными и корявыми, но, тем не менее, подкрасться незамеченным к лавке Лысого мне удалось. Я аккуратно заглянул за заднюю часть прилавка, когда услышал голоса. Они с Урсулой стояли чуть поодаль.

Я увидел огромную, лоснящуюся от пота спину Лысого, размахивающего своими массивными лапами. Он был похож на здоровенного краба с поднятыми клешнями. Интересно даже, на что способны руки такого размера. Урсулу я видел совсем плохо, её почти целиком заслонял великан. Лысый отчитывал её за что-то, по его мнению, «из ряда вон» и «ещё хуже, чем в прошлый раз». Он много её оскорблял, с пеной у рта убеждал в том, какая она никчёмная и бестолковая. Урсула по большей части молчала, но только от того, что Лысый не давал ей и слова вставить. Но я понимал всё, что ей хотелось сказать. Она пыталась возражать, защищаться от грубых слов, оправдываться, но даже то, что ей удавалось высказать, тут же становилось перевёрнутым и обращённым против неё. Я чувствовал её гнев и обиду как свои собственные, но всё же не до конца понимал, почему она не убежит, не перестанет выслушивать гадости от какого-то толстяка-торговца?

Мне пришло в голову, что нужно как-нибудь отвлечь Лысого. Так у Урсулы наверняка появится шанс удрать. Вооружившись камнем, я прополз за самой его спиной, нервно подрагивая. Прямо за небольшим двориком, где были только мы втроём, начинались ветхие на вид постройки. Мой глаз сразу лёг на примыкающую стену одной из них. Можно было бы забраться в крохотную щель между стенами, а оттуда, подгадав момент, сорваться и побежать в лабиринт из несуразных зданий. Только бы отвлечь Лысого, не показываясь ему!

Я проскочил через двор, едва не выдав себя шорохом путающихся в песке ног. Может, Урсула уже заметила меня и только ждала, пока я наконец сделаю что-нибудь? На это я и надеялся, рассчитывая, что она не позволит толстяку внезапно оглянуться, например.

Когда Лысый замахнулся на Урсулу, я был готов и не мог ждать ни секунды. Метя точно в его прилавок, я швырнул камень, что было силы. И попал! Снёс ему крайнюю коробку с бананами, которые, будто следуя моему плану, глухими ударами рассыпались по земле. Лысый мгновенно озверел ещё больше. Он покраснел от злости даже самой своей лысиной, глядя на беспорядок, что я учинил. Урсула вообще перестала его интересовать.

— Кто это сделал?! — остервенело заорал он, вертя головой с надутыми ноздрями, из которых будто шёл пар.

Я втиснулся в свой уголок так сильно, как только мог, затаив дыхание. Ищущие глаза на бордовом лице Лысого пару раз проскользнули мимо меня, заставив напрячься и вовсе перестать дышать, но он меня не заметил. Наоборот, полностью повёлся на мою уловку и вышел за прилавок, разводя балаган и крик там. Радостный, я высунул нос из тени и замахал рукой Урсуле. Она и с места не сдвинулась, всё ворчала себе что-то под нос.

— Эй! Это я! — вполголоса позвал её я, боясь быть услышанным лишними людьми.

Она посмотрела на меня строго, сощурилась и наклонила голову вбок. Я движением головы позвал её за собой, намекая на переулок. Время уходило, я нервничал с каждой секундой всё сильнее, а почему-то Урсула медлила. Наконец, увидев мою обеспокоенность ситуацией, она вздохнула и нехотя зашагала в мою сторону. Как только она приблизилась ко мне на достаточное расстояние, я вылез, схватил её за руку и потянул за собой.

— Почему сама не побежала? — запыхавшись, спросил я.

Мы пробежали достаточное расстояние, чтобы Лысый при всём желании не мог нас догнать, и теперь просто брели по запутанным узким улицам. Иногда поднимался ветер и сквозняком осыпал нас песчаной волной.

— Когда бегаю, он ещё больше бесится, — она пнула камушек, и он покатился вперёд, весело стуча по земле. — Всё равно придётся вернуться.

— Зачем? — озадачился я сперва, но потом понял. — Погоди, он что, твой…

— Ага. Отец, — она понуро опустила голову.

Я почуял от неё легкую кислоту стыда.

— Извини, — мне пришлось прибавить шаг, так как Урсула вдруг ускорилась. — Я не знал.

— Вот и хорошо, — она на секунду заглянула мне в глаза. — Пусть никто не знает. Разболтаешь кому-то из мальчишек – убью.

— Кому например?

— Не знаю. Ману, Гилю, ещё кому-нибудь.

— Ману меня ненавидит, — усмехнулся я. — Ему точно не скажу.

— Правда? — она вмиг повеселела и легко толкнула меня в плечо, — Что ты ему сделал?

— Не знаю, — растерялся я. — Ничего.

— Да ну? Тогда сделай! Чтобы ему было, за что цепляться.

Я кривовато ей улыбнулся и промолчал.

Мы всё бродили, болтая о Ману и его компании. Урсулу особенно веселило обсуждать Рике, который, по её рассказам, не мог даже определить, где лево, а где право. А когда я рассказал, как Рике однажды у меня на глазах споткнулся о собственный башмак, а своей массой повалил ещё и Ману, она хохотала так, что птицы вокруг нас в страхе разлетались в стороны.

В конце концов, я выбился из сил и стал идти гораздо медленнее, почти тащился за Урсулой. Она быстро это заметила.

— Эй, ну ты совсем как слизень! — покачала она головой, вынужденная в очередной раз обернуться на меня.

Только я хотел возразить, как она стала быстро оглядываться, запрокидывая наверх голову.

— Смотри, — она указала на крышу сарая, стоящего неподалёку. — Полезли, посидим.

— На крыше? — удивился я.

Урсула посмотрела на меня с непониманием, будто даже с презрением, и молча пошла к сараю. Я поплёлся за ней. Никогда ещё не видел, чтобы так ловко взбирались по стенам, вообще не пригодным для лазания. Урсула взобралась на крышу легко, как взлетела, и я, стараясь повторять движения за ней, вскарабкался туда с огромным трудом, едва избежав падения.

— Как ты это… — весь красный, я подполз к ней.

Я был возмущён, что оказался настолько плох физически, что не поспевал за Урсулой, но в то же время был просто потрясён её способностями.

— Ну ты и неженка, — хихикнула она.

Девчонка с лохматыми хвостиками села на самый край крыши, свесив ноги. Солнце опускалось к земле, как сдувающийся воздушный шарик. Сегодня оно красило закат в розовый цвет с необычным сиреневым оттенком. Можно было почувствовать аромат этого неба, таким близким и приятным оно было. Лучи оседали на смуглом лице Урсулы, нежно подсвечивая её гладкую кожу.

Она закрыла глаза, наслаждаясь свежим, свободным от пыли вечерним воздухом, и слабо улыбнулась.

Я аккуратно подсел ближе, наверное, кошмарно пялясь. Ведь совсем недавно она бегала, кричала, хохотала, взбиралась на крышу разваливающегося сарая, а теперь вдруг замерла и стала такой спокойной и безмятежной, что я попросту не мог отвести от неё глаз. Не думал, что она так может.

— Так ты чей? — тихо произнесла она.

Поначалу я даже не узнал её голос, так сильно она для меня изменилась.

— И ты туда же, — грустно вздохнул я. — Тоже бить будешь?

Мне стало горько от этого вопроса. И печалил меня не тот единственно правдивый ответ, который я не хотел озвучивать, а скорее сам факт того, что моё происхождение почему-то влияло на то, как ко мне будут относиться.

— Бить не буду. Наверное, Щепкин? На рынке все так говорят. Я её плохо знаю, обычная тётка, как по мне.

— Ману до сих пор думает, что я Кастильо, — усмехнулся я. — А я не знаю даже, кто это.

Урсула засмеялась. В такой же манере, как хохотала раньше, только тише и нежнее.

— Да ну, — фыркнула она. — Кастильо – дурачьё. Ещё и хромой.

— И с бородавкой, — добавил я. — На носу.

— На хромого ты и правда похож, когда бегаешь.

Мы снова засмеялись.

— А имя-то чего у тебя такое странное? Не Хуан, а как-то… Я даже не запомнила, — она рассуждала вслух, будто разговаривая не со мной.

Я не стал её перебивать, захотел послушать, каких смешных имён она придумает, пока будет вспоминать. Она перебирала разные буквы, будто пробуя их на вкус, но к истине так и не подобралась.

— Джей! — воскликнула она наконец, заставив меня буквально подавиться от смеха. — Что, нет?

Я не хотел забирать у неё победу, поэтому одобрительно закивал, и лишь через какое-то время сказал, будто бы между делом:

— На самом деле, я Жан.

— Ну и что это за имя? — она словно была им недовольна. — Оно не испанское, да? Как твои родители вообще его придумали?

Этот вопрос загнал меня в тупик. О своём имени я знал немного. Придумывать приютским детям имена приходилось, если они попадали туда совсем маленькими, до того, как начинали говорить. Однако даже малышей иногда оставляли нам с записанным на листке именем. Так было со мной. Мама не любила об этом говорить, но рассказывала, как её удивило иностранное имя в записке. Наверняка люди, которые подбросили меня ей, были французами или просто невозможными чудаками.

О своей прошлой жизни с ними я не знал ничего. Лишь попавшим в приют младенцами так везло, как мне. Мы не помнили своих настоящих родителей, которые либо умерли, либо бросили нас малышами на произвол судьбы. Не помнить – значит быть благословлённым. Для помнящих прошлую жизнь приют становился новым, «правильным» домом, где любят и берегут. Что до таких, как я, этот дом у нас был первым и единственным.

Невольно я вспомнил свою первую встречу с Авелем. Он появился в приюте, когда мне было пять или шесть. Весь дом тогда стоял на ушах. Мы никогда раньше не видели настолько измученного ребёнка. Авель, как он сам рассказывал, сбежал от своих родителей, слонялся по городу несколько дней и очень удачно нашёл нас. Он был весь в синяках и гематомах, грязный с ног до головы, волосы торчали иголками в разные стороны. Я, наверное, никогда не смогу забыть этот образ чумазого, никому не доверяющего волчонка. Отец говорил, что у таких, как Авель, в глазах читается такой безумный страх, какой бывает только у загнанного животного. Тогда я ещё не мог понять, что это значит.

Когда Авель начал привыкать к новому дому, то всё чаще стал говорить со мной: мы были почти ровесниками, да и кровати наши стояли рядом. О настоящих родителях он говорить не любил, начинал злиться, если кто-то по неосторожности затрагивал эту тему, но кое-что я всё равно узнал. Он, бывало, рассказывая о своих прежних приключениях и выходках, добавлял «хорошо, что мамка не узнала» или «ну и отлупили меня тогда». Сам он не придавал этому значения, но для меня даже такие фразы были дикостью. Позже я стал замечать на его спине и руках круглые пятнышки, шрамы. У самого Авеля я спрашивать побоялся, поэтому донимал маму. Она ничего не отвечала, только вздыхала и морщилась сочувственно, как от боли.

— А хромого Кастильо как зовут? — вдруг спросил я у Урсулы, чем совершенно сбил её с толку.

— Э-э-э… Не знаю.

— Ну вот, — фыркнул я. — А ещё про меня что-то говоришь.

Она стала в шутку возмущаться и даже пихнула меня в плечо. Я в ответ ткнул её пальцем в бок. Она завопила и тут же, в качестве мести, начала меня щекотать. Эта наша «драка» сопровождалась её звонким хохотом и моим беззвучным, задыхающимся от щекотки смехом. Я изо всех сил пытался защититься от её атак, но смех сильно мешал мне двигаться.

— Стой, стой! — вскрикнул я.

Урсула правда остановилась. Я и не думал, что это сработает.

— Чувствуешь? — я принюхался.

— Хорошая уловка, — она скорчила недовольную гримасу.

— Да нет же, честно! Пахнет же…

— Чем? — я вскочил на ноги, а она медленно поднялась вслед за мной.

Я выпучил глаза и стал крутить головой, выискивая взглядом источник запаха.

— Собакой, — произнёс я в ту же секунду, как заметил несущегося по улицам-тропинкам лохматого серого пса.

Маленький принц

Зверь бежал со всех ног, поднимая пыль большим столпом. От него шёл тяжёлый, едкий запах такой силы, что мне жгло нос. Животное было напугано и бежало от опасности.

— Вон, видишь? — вскрикнул я, изумлённый и взволнованный.

Похожий запах я уже ощущал раньше, когда впервые встретился здесь с собакой. Хотя…

— Ну собака и собака, — безучастно ответила Урсула, усаживаясь обратно. — Она тут часто бегает.

— Я знаю эту собаку, — выговорил я.

Урсула скучающе болтала ногами, перевязывая свои хвостики. Я не мог найти себе места.

— Кто её хозяин? — всё не унимался я, пока пёс бежал выше по улицам, ближе к нам.

— Отстань ты! Это обычная дворняжка, — грубо бросила она.

Урсула не придавала этому значения, не понимала, что происходит, но я чётко чувствовал: зверь нуждается в помощи. Я не мог даже объяснить толком, в чём дело, пока не почуял ещё несколько знакомых запахов. Очень скоро послышались дикие вопли от их источников.

— Быстрее, ну, уйдёт!

— Кидай, кидай!

Мальчишки бежали, подпрыгивая, вооружённые палками и камнями, толкались и врезались друг в друга, вопя и хохоча. Я похолодел.

— Урсула, — тихонько позвал я, присев на корточки.

Она не ответила.

— Урсула!

— Ну что?

Я помолчал, желая лишний раз убедиться в том, что собирался сказать.

— Они собаку гонят.

Дикие крики стали гораздо громче, а злые, режущие запахи уже было невозможно ни с чем спутать: бешеная шайка пронеслась совсем недалеко от нас. Ману бежал впереди и так скалился, что это никак нельзя было назвать просто довольной улыбкой. Он улыбался жестоко, зло хмуря брови. Не только мой нос это чувствовал. По одному виду Ману можно было заметить, что он слишком кровожадный для ребёнка.

Сразу за Ману вприпрыжку нёсся хитроглазый мальчишка, имя которого я так ни разу и не слышал. Он сильно отличался от остальных: у него в руках не было камней или палок, он нёс только рваный футбольный мяч, иногда бросая его на землю, чтобы поймать, когда тот отскочит. Как я заметил, хитроглазый всегда или почти всегда вёл себя скромнее всех из компании, редко участвовал в драках. Тем не менее, он оставался одним из них, вечно таскался за Ману и поддакивал ему. Встретить его одного было в той же мере опасно, как наткнуться на всю толпу сразу, потому что этот стукач тут же звал Ману и остальных.

За хитроглазым и Ману бежали ещё двое мальчишек и Рике. Самый крупный, неповоротливый и неуклюжий, Рике ковылял, размахивая руками так сильно, что разгонял пыль ещё больше, чем пёс. Будучи большим и, по смешному совпадению, кошмарно глупым, Рике становился объектом насмешек даже среди своих. Остальные обожали над ним глумиться, а тот, хоть и мог дать им отпор, попросту не делал этого. Возможно, его пугал авторитет Ману, или то, что без них он останется один. Однако несмотря на свои особенности, по озлобленности Рике нисколько не уступал Ману и другим мальчишкам в их компании.

Урсула встрепенулась, только услышав шайку. Она подобрала ноги и чуть отползла от края крыши. Её запах поменялся на какой-то неудобный, щиплющий нос, как пузырьки минералки. Она что, стеснялась, что её увидят со мной?

— Нам нужно их остановить, — произнёс я, придя в себя.

Я оглянулся на Урсулу. Она смотрела на меня как-то виновато и молчала.

— Ты же их не боишься, я знаю, — сказал я уверенно.

Чтобы удостовериться в этом ещё раз, я принюхался. Теперь я делал так довольно часто, чтобы уточнить, например, какое настроение у Щепки. Я не понимал, как это работает, но, привыкнув доверять носу, угадывал безошибочно. Урсула выглядела напуганной или встревоженной, но страха в её запахе было совсем немного. Остальное — минеральные пузырьки.

— Они же забьют его, — время уходило, и я начинал нервничать. — Пойдём!

Подождав её ответ всего мгновение, которое для меня показалось вечностью, я оглянулся и поспешил слезть с крыши тем же путём, что и залез. Получалось плохо, я цеплялся одеждой за острые углы и торчащие гвозди и приземлился плохо, ободрав локоть и чуть не подвернув ногу. Оказавшись на земле, я посмотрел наверх, но Урсулы видно не было. С комом в горле я неожиданно для себя тихонько ругнулся.

Не теряя больше ни секунды, я побежал в обход сарая, с которого только что слез, туда, куда шайка погнала собаку. В голове я пытался прокручивать разные планы действий, но ни один не заканчивался моей победой. Что я мог сделать? Победить, напугать их? Точно нет. Обхитрить? Да, но в конечном счёте они всё равно найдут меня и отомстят. Однажды Ману просто убьёт меня, как и собаку.

Я выбежал на развилку и остановился: на песке остались заметные следы нескольких пар ног, но я на всякий случай торопливо потянул носом, прежде чем свернуть в нужном направлении. Нужно было обогнать их, запетлять среди построек, а потом отделить их от собаки. Дать ей убежать, а их задержать, на сколько получится.

На бегу я попытался сориентироваться среди развалин и поднятого стеной песка, но вдруг услышал что-то прямо над головой. Рискуя не вписаться в поворот, я задрал голову кверху и увидел чёрные хвостики! Урсула бежала за мной, ловко карабкаясь и прыгая по крышам. Она помахала мне рукой, я помахал в ответ. По одному её взгляду я понял, что она хочет помочь. Само её появление несказанно меня воодушевило, я больше не чувствовал усталости или страха, потому что был не один.

Урсула ничего не говорила мне и перемещалась до странного тихо. На всех развилках она показывала, куда повернуть, а я без вопросов следовал за ней. Наконец она затормозила и спрыгнула с крыши. Я перешёл на шаг, тяжело дыша.

— Они в другой стороне, — подал я голос.

— Чш! — заткнула меня Урсула.

Она наскоро оглянулась и двумя руками пихнула меня в плечи.

— Эй, ты чего! — воскликнул я, пока она заталкивала меня в стену.

Оказалось, что висящий на стене чёрный мусорный пакет служил тайной дверью в пространство между стенами. Там было темно и так душно, что у меня закружилась голова.

— Молчи, — скомандовала Урсула, задёргивая за собой пакет.

Мы затеснились вдвоём в этой маленькой пыльной щели, и я не смел издать ни одного звука. Здесь внешних запахов я почти не чувствовал, но судя по доносящимся звукам, мальчишки бежали сюда. Урсула выглянула наружу, затем снова закрыла «дверь» и стала еле слышно считать. Я не успел прислушаться к ней, как она без предупреждения выскочила на улицу и закричала.

— Стоять!

Я рванул за Урсулой, но только выглянул из-за пакета, не рискуя покидать убежище. Ману и другие остановились, уставившись на неё от неожиданности. Она стояла, широко расставив ноги и сжав руки в кулаки, и смотрела на них исподлобья.

— Уйди, пучеглазая! — крикнул Рике из-за спин своих друзей.

— Тихо, — бросил ему Ману, не оборачиваясь.

— Что ты тут забыл, Салас?

Я впервые услышал фамилию Ману и удивился, как сильно она ему не подходит.

— Ты сам знаешь, это моя территория, — продолжила Урсула строго.

Минеральные пузырьки снова защипали мне нос. Она выглядела серьёзной, непоколебимой, но всё равно чувствовала себя незащищённой.

— Опять заладила, — огрызнулся Ману. — Нет тут ничего твоего.

— Иди домой, — оборвала она, добавив язвительно. — К мамочке.

Ману побелел от злости, но даже с места не сдвинулся. Так он злился, когда у меня получалось убежать или обмануть их прежде, чем они могли забрать мою еду. В таких случаях на следующий раз я получал от него втрое сильнее. Воздух вокруг него стал таким дымным, что мне зажгло горло. Я с трудом подавил кашель и замялся. Я боялся показаться, чтобы не доставить Урсуле неприятностей, но бросать её одну тоже было нельзя.

— Уйди с дороги, — прорычал Ману шагнув в её сторону.

Нужно было помочь ей, но как?

— А ты подвинь, — ответила Урсула.

Я заметил в песке тусклое мерцание света. Что-то там отражало закатные лучи солнца. Тянуть больше было нельзя. Я нырнул рукой в песок, оттолкнулся ногами и выскочил наружу.

— И этот здесь! — выкрикнул Рике.

Ману удивлённо поднял брови, не теряя озлобленного взгляда.

— Ты теперь с этой шавкой водишься? — он презрительно сощурился.

— Ага, шавкой! — поддакнул Рике.

Урсула была явно недовольна, что я вмешался, но даже не взглянула на меня.

— Чего?

— А ты не знаешь? — засмеялся Ману. — Ходит везде, нюхает что-то, как дворняга. А меня увидит, хвост поджал и дёру!

— Может ещё и кость грызёт! — добавил с усмешкой кто-то из новых ребят.

Все засмеялись и стали выть и гавкать, подражая собакам. Мои щёки вспыхнули от стыда.

— А что, двух дворняг гонять интереснее! — воскликнул Ману, и шайка зашумела.

Здесь я понял, что Урсула больше их не остановит, и нам нужно бежать. Но вместо этого я выпрямил спину, поднял к голове руку и подшагнул к Ману. Тот отшатнулся: у меня в ладони сверкнул острый стеклянный осколок. Я не придумал, что бы такого сказать, чтобы побольше напугать его, поэтому действительно по-собачьи на него оскалился и сморщил нос. Он испугался. По-настоящему испугался, даже попятился. Мне оставалось только топнуть ногой и резко податься вперёд, чтобы он наконец приказал своим отступать. Я прогнал их. Видя, как мальчишки убегают, я не мог сдержать эмоций, но и не знал, как их выразить. Я взбудораженно запрыгал на месте и оглянулся на Урсулу, чтобы она разделила со мной радость.

— Как мы их! Ты чего?

Она отшагнула от меня, вжав голову в плечи и широко открыв глаза. От неё слегка попахивало испугом, будто от неожиданности. Меня смутила её реакция. Секунду назад она стояла одна против толпы и дерзила самому Ману, а сейчас чего-то испугалась? Меня что ли?

Я заметил, что всё ещё держу в руке осколок, и показательно кинул его в песок, чтобы успокоить Урсулу.

— Как ты это сделал? — она храбрилась, но её голос дрожал.

— Я в последний момент стекляшку заметил, — весело ответил я. — Подумал, не полезут.

Лицо Урсулы стало разглаживаться. Ей становилось лучше.

— А то, что про тебя сказали? — робко продолжила она. — Врут?

— Кости я не грызу, — отшутился я.

— И всё-таки, ты откуда?

Я замялся и замолчал. Урсула впервые задумалась о том, кто я такой. По её виду было ясно, что сейчас её сильно встревожило осознание того, что мы с ней практически не знакомы. Она посчитала меня безобидным с первой секунды нашего знакомства, а теперь, наверное, засомневалась в этом.

— Слушай, я просто…

Я судорожно пытался найти правильные слова, что-нибудь придумать. Рассказать ей настоящую историю я не мог, иначе она бы точно от меня отвернулась. Урсула затихла в ожидании ответа, а я продолжал мяться, словно она меня за что-то отчитывала. Когда я уже было сдался и открыл рот, чтобы вывалить на неё всю известную мне правду, за спиной Урсулы громко залаяла собака.

— Ещё здесь? — удивилась она.

Мне пришлось выглянуть из-за Урсулы, чтобы увидеть пса. Тогда же моё сердце ушло в пятки. У лап собаки лежал мой «Маленький принц», весь мятый и пожеванный. Я громко ахнул и схватился руками за лицо. Так долго я старался спрятать все ценные вещи в глубине своего шалаша, и всё напрасно! От вонючей собачьей слюны теперь все буквы размоет! Теперь ни Щепка, ни другие мне книгу и на секунду не доверят.

Пока я убивался и причитал про себя, собака медленно подняла книгу зубами и подошла к нам.

— Чего это она? — Урсула искренне не понимала моего горя.

Наверняка собака так хотела поблагодарить за спасение. Я слышал от отца, что умные собаки так делают. Приносят тебе что-то, что, по их мнению, тебя порадует. И несмотря на то, что такой «подарок» меня вовсе не обрадовал, сердиться на животное было глупо.

— Давай, — выдохнул я расстроенно, сев на корточки и вытянув вперёд руку.

Пёс остановился совсем недалеко от меня, перебирая лапами.

— Ну?

Я шагнул навстречу, чтобы забрать у него книгу, но тут зверь сорвался с места и рысью побежал обратно. Мой шалаш был в другой стороне, уже темнело, но сдаться я не мог. Забрать книгу теперь стало делом принципа. Пусть я не смогу больше её прочитать, но может, выйдет привести её в хоть немного лучшее состояние. Я быстрым шагом последовал за собакой, а потом и перешёл на бег.

— Джей, погоди! — Урсула не отставала.

Пёс трусцой бежал дворами и переулками, иногда останавливаясь и оборачиваясь нам вслед.

— Он ведёт нас куда-то! — приободрилась она.

Куда бы ни вела нас собака, домой мне придётся возвращаться по темноте, да и я порядком устал от бега, однако любопытство Урсулы заражало и меня.

Пёс стал замедляться, подпускал нас всё ближе и ближе и, наконец, остановился перед крыльцом. Вымотанные и раскрасневшиеся, мы остановились в метре от него. Дом был небольшим и выглядел слегка накренённым вперёд, что в сумерках делало его даже жутким. Изнутри сильно пахло деревом и чем-то химическим, запах тревожил меня даже сквозь запертую дверь.

Собака поднялась по двум выделяющимся чистотой и добротностью деревянным ступенькам, положила мою книгу к порогу и заскребла лапой.

Опять щепки

— Чей это дом? — вполголоса спросил я.

— Пойдём отсюда, — сдрейфила Урсула.

Я проделал такой путь и так устал бежать, что не мог уйти просто так, пусть мне и было страшно. Я просто обязан был забрать книгу.

— Подожди, — шепнул я ей и, пригнувшись, подкрался к крыльцу.

Собака уже не обращала внимания ни на меня, ни на «Маленького принца». Я осторожно наступил на первую ступеньку. Она оказалась очень крепкой и нисколько не скрипнула. Аккуратно перенеся вес тела, я опустил вторую ногу на другую ступеньку. Мне оставалось только согнуться и протянуть руку, чтобы схватить любимую книгу. Урсула стояла на месте, готовая дать дёру сразу, как побегу я.

Слишком поздно я услышал шаркающие звуки за дверью. Не успел я поднять книгу, как дверь распахнулась, и на пороге появилась высокая зловещая фигура. Я струсил и неловко попятился назад, споткнулся о собственную ногу и чуть не полетел с крыльца.

— Вот они, вредители! — прогремел голос с порога.

Надо мной тенью навис старик. Всё его крупное лицо было в складках разной толщины, морщины, словно разрезы, лежали на поджаренной солнцем коже. Его седые и чересчур лохматые брови, зло нахмуренные, почти закрывали собой глаза.

Я невольно взвизгнул и оттолкнулся от ступенек, чтобы удрать, но тут его рука крепко схватила меня за ворот. Он потащил меня внутрь едко пахнущего древесиной дома, а мне оставалось лишь судорожно оглядывать двор, ища помощи Урсулы. Но как бы я ни старался её разглядеть, девочки там уже не было.

Старик забросил меня за дверь и закрыл её, а я кувырком покатился по полу. Я быстро встал и, сгорбившись, отступал, пока не уткнулся спиной в стену.

— И кто это у нас? — строго спросил он, сложив руки на груди.

Я в ужасе уставился на него. Только сейчас мне бросилось в глаза, что старик был одет в домашний халат. В руке он держал что-то деревянное, как я понял по запаху. На самом деле, в доме вообще всё пахло если не деревом, то какой-то едкой химией разного сорта. Вокруг на полках и шкафах стояли угловатые резные фигурки, большой, видимо, рабочий стол был захламлён опилками, баночками и разными инструментами. Неизвестное место с большим количеством мелких деталей меня напрягало, и я потратил бы уйму времени, разглядывая каждую полочку в шкафу, чтобы успокоить себя, но сейчас было совсем не до этого.

— Молчишь, паразит, — выплюнул он, странно сморщив лицо.

Я весь напрягся и очень часто тяжело дышал. Все мои попытки успокоиться и придумать, что ответить старику, были напрасными. Ничего, кроме как бежать, я не хотел. Меня всего затрясло, когда я только подумал, что, наверное, если он приблизится, я буду готов драться, чтобы защитить себя.

— А зверей, значит, донимать, мы смелые! — запричитал старик. — Ну говори, чей сын? Я твоей мамке расскажу, какого живодёра вырастила!

От страха и обиды меня замутило. Неужели собака — его? Мне нужно было возразить хоть что-нибудь, отстоять себя, но слова просто не шли у меня с языка.

До сих пор я не замечал саму собаку, сидящую у ног старика. Когда он было шагнул в мою сторону, заставив меня содрогнуться всем телом и приготовиться к борьбе за жизнь, она поднялась и, виляя хвостом, подошла ко мне. Она оказалась между нас, по пояс закрыла меня от старика своим большим шерстяным телом и стала тыкаться носом мне в локти.

— Тува! — окликнул ей старик.

Я испугался, что собака может встать на задние лапы и повалить меня на пол, поэтому протянул ей ладонь, которую она тщательно обнюхала и стала облизывать. Я морщился, но мешать ей побаивался.

Лицо старика постепенно растягивалось. Он удивлённо поднял брови и даже приоткрыл рот.

— Не ты, значит? — он даже расстроился этому, но говорил так же строго. — Что забыл здесь?

Я поглядел на него исподлобья, трепля собаку по голове. Причина, по которой я здесь оказался, сейчас лежала на полу, пожёванная и истерзанная. Видимо, когда собака заходила в дом, то перенесла книгу через порог. А может, старик загрёб её внутрь дверью. Как бы это ни произошло, обложка почти вся истрепалась, так что даже прочитать название было тяжело.

— Твоё? — спросил старик, заметив, куда я смотрю.

Мне вовсе не хотелось ему отвечать. Я вряд ли бы смог объяснить свою неприязнь, но не отвечать на его вопросы казалось мне чем-то вроде дела чести.

— Погоди-ка, — он взял в руки то, что осталось от «принца», сунув в карман деревянную фигурку, которую держал раньше. — Это ты, что ли, Щепкин пацан?

Кажется, теперь все вокруг будут опознавать меня только так. И правда, кроме Щепки, я и не нужен никому. Даже ей я интересен, пока помогаю. От этого осознания мне стало горько. Я старался не подавать виду, что меня это задело, но, кажется, взгляд у меня стал куда жальче.

— Ты не местный, — постановил старик. — И уж точно не родственник этой карге. Живёшь где?

От внезапного, бьющего прямо в цель вопроса, мне стало не по себе, и я опустил глаза в пол. Мне стало стыдно за то, что ночую я на улице. Захотелось побыстрее выслушать все мучительные нотации, который захочет читать старик, и наконец вернуться туда, где меня никто не потревожит, пусть и в шалаш.

— Тьфу ты! — вдруг бросил он и заходил по комнате. — Вот же мерзость старая! Помощи не нарадуется, а как бедолаге кровать предложить, ищи её!

Он злился и вслух ругал Щепку, называл и другие имена, размахивая руками, пока я выискивал момент, чтобы сбежать. Старик ходил из стороны в сторону и не слишком обращал на меня внимание, поэтому сорваться в подходящий момент было несложно. Я старался дотерпеть и верно выждать время, когда он отвернётся, но его злость меня подстёгивала, словно нагревала воздух вокруг так, что становилось невозможно дышать.

— Тува, место! — прикрикнул он в сердцах на собаку, которая всё крутилась у него под ногами.

Вот и появился шанс! Сломя голову я помчался через комнату к двери, пробегая на опасно близком расстоянии от старика. На скорости я мог бы его толкнуть и успеть выскочить на улицу, но рассчитывал я на то, что среагировать он просто не успеет.

— Куда?!

Вопреки моим расчётам, у самой двери старик схватил меня за ворот и отдёрнул обратно в комнату. Я, отчаявшись, рванулся к выходу ещё раз и опять был остановлен.

— Да что ж такое, — заворчал он, закрывая входную дверь уже на замок.

Старик повернулся ко мне и демонстративно потряс ключами, прежде чем сунуть их в карман.

— Не пущу я тебя на картонке спать, малой. Тут пока останешься.

Прозвучало как приговор. Я похолодел и уставился в пол. Сколько он будет меня держать здесь? Что заставит делать? А главное, как же мне сбежать?

Старик ушёл в другую комнату, может, кухню. В ступоре я ничего перед собой не видел, будто сильно слезились глаза. От всех запахов здесь меня стало тошнить, даже слабый свет лампы казался невыносимым.

— Пацан, а ну иди сюда, — крикнул старик из коридора.

Я поглядел на него, непроизвольно высоко подняв брови, и повиновался. Стараясь не издавать лишних звуков, чтобы не разозлить его, я побрёл на кухню с кривыми полами. Здесь пахло овощами. Я чуть не поперхнулся слюной, но даже глаз не посмел поднять.

— Чего стоишь? — строго спросил старик.

Он ходил взад-вперёд мимо меня, накрывая на стол. На стук деревянных тарелок пришла и Тува, лениво обнюхала свою наполненную миску и подняла косматую голову на старика.

— Можно, ешь, — кивнул он ей и снова обратился ко мне. — А тебе что, отдельное приглашение нужно?

Я не пошевелился, только перевёл взгляд на стол, где уже стояло две тарелки. Мне пришлось сглотнуть слюну и крепко стиснуть зубы. Сам старик сел за стол и приступил к еде.

— Упрямый, как баран, — проворчал он, жуя. — Так хочешь жить на улице и из мусорки жрать? Пожалуйста, завтра и пойдёшь на все четыре стороны.

Я обрадовался обещанной свободе, но внутри загорелся стыдом.

— Но сейчас, — продолжил старик, откусив кусок от горбушки хлеба. — Чтоб всё съел.

К горлу подступил ком, да и живот предательски заурчал. За долгое время впервые передо мной был настоящий ужин в настоящем доме. В конце концов, я сдался и сел на край табуретки. Я набросился на еду, как одичавшее животное, ел больше руками, чем приборами, и ужасно чавкал. Когда я закончил, то едва себя остановил, чтобы не начать облизывать тарелку. Сытость ещё не пришла ко мне, но разум начал проясняться. Я спохватился и уставился в стол, таким образом прячась от хмурого или насмешливого взгляда старика.

— Вон там помоешь, — он кивком указал на накренённую кухонную мойку.

Я неловко сгрёб в руки тарелку с вилкой и робко подошёл к раковине. Из неё попахивало тухлыми яйцами. Аккуратно, стараясь не касаться засаленной поверхности раковины, я опустил в неё посуду и потянулся к крану.

— Кстати, — внезапно окликнул меня старик.

Я вздрогнул и обернулся на него.

— Тебя как зовут? — спросил он, не обращая внимания на мой испуг.

— Жан, — помедлив, сказал я негромко и вновь отвернулся к мойке.

— Фидель Кармона, — сухо ответил он.

Старик закинул ноги на табуретку, где раньше сидел я, вытащил из кармана деревянную болванку и принялся ковырять её ножом.

После того, как я убрал за собой, он отвёл меня в ванную.

— Кран резко не дёргай, ручка отвалится. Вон мыло и полотенце.

Он хотел меня отмыть, и сильно не церемонился. Я в недоумении открыл было рот, но он меня перебил.

— А будешь упираться — насильно отмою, чумазый. — пригрозил пальцем старик.

Закрыв за собой дверь, он оставил меня одного. Раздевшись и забравшись в душевую, я натирался мылом практически до синяков, долго скрёб ногтями мыльную голову, а затем так же долго и упорно смывал чёрную от грязи пену. Когда я, чистый и распаренный, наконец вылез из душа, то заметил на корзинке для белья чистую одежду взамен грязной. И майка, и шорты на шнурке оказались мне чересчур велики. Видно, старик просто отдал мне что-то из своего шкафа. Я покрепче завязал шнурок на шортах и вышел из ванной.

После старик привёл меня в комнату, в которую вела входная дверь. Она была одновременно и прихожей, и гостиной, и, как оказалось, могла быть спальней. Он с трудом и руганью разложил крошечное кресло, выдал мне подушку и бельё и приказал стелить постель. Сам же он ещё какое-то время бродил по дому. Я стал поднимать на него глаза, разглядывать его усталое лицо, отяжелённое жёсткой седой бородой, его шаркающую походку и странные пустые жесты, когда он бормотал себе что-то под нос. Пугал он меня теперь гораздо меньше, по большей части от того, что пообещал отпустить меня на свободу уже завтра.

Свет ещё горел, когда я, пахнущий сытостью и чистотой, лёг в свежую постель. Я уснул мгновенно, будто меня выключили, как робота, и спал крепко, как никогда в своей жизни. Когда на следующий день я открыл глаза, из них текли слёзы.

Зацепиться

Я лежал в постели, боясь пошевелиться. Мне казалось, что если я прогоню дремоту, начну оглядываться, то стены вокруг исчезнут, станет сыро и жёстко, и я снова окажусь в шалаше, закутанным в жёлтое полотно. Со временем я, пусть и нехотя, но полностью отошёл ото сна. Хозяина дома видно или слышно не было, чувствовался только далёкий старческий запах, перебиваемый сильным собачьим. Я сел и вытянул ноги.

— Фидель Кармона, — вслух вспомнил я.

С неохотой прокручивая в голове все воспоминания предыдущего дня, я вдруг спохватился и бросил взгляд на дверь. Она была приоткрыта, из щели сочился яркий солнечный свет. Теперь-то я увидел его. Старик тенью мелькал во дворе, носил что-то взад-вперёд и иногда бросал собаке ветку, чтобы та не таскалась за ним по пятам. Она прыгала вокруг, прерываясь, чтобы пожевать брошенную ей ветку, виляла хвостом и игриво рычала.

— Тува! — окликнул собаку старик, напомнив мне её странную кличку.

Он открыл дверь и пропустил её вперёд. Я испугался и хотел было притвориться спящим, но было уже поздно. Фидель без интереса посмотрел на меня, кивнул и прошёл мимо. Его лицо лоснилось от пота, а одежда, видимо, рабочая, была покрыта мелкой щепкой. Я проводил его взглядом, открыв рот. Наверное, я не нашёл бы слов, даже если бы он заговорил со мной сам.

Тува, зачем-то обнюхав пол, подняла на меня свою косматую голову и заметила, что я наконец проснулся. Её хвост, похожий на спутанную метёлку, заметался в воздухе. Она подошла ко мне, клацая когтями по полу, и я стал гладить и трепать её по голове, не дав ей сначала себя обнюхать. Собака совсем не насторожилась и даже облизала мне пальцы, будто бы в знак благодарности. Я улыбнулся и похвалил её, отчего хвостом она завиляла ещё быстрее.

Когда стук миски объявил об обеде, Тува отвлеклась от моих рук и поковыляла на кухню. Я встал и, недолго думая, поплёлся вслед за ней. Конечно, даже мимолётный взгляд Фиделя пристыдил меня, и я не знал, что ему сказать, но делать было нечего. Я ёжился и потирал руки, стараясь согреться и прогнать сон. Мне необходим был шанс сохранить всё это. Больше всего на свете сейчас я хотел рассмотреть все шкафы и полки, привыкнуть к запаху дерева, к настоящей еде, к кровати.

На кухне тихо играло радио. Теперь, при дневном свете, я видел здесь гораздо больше, будто сама кухня изменилась за ночь. Тут было действительно много дерева. Почти все тарелки сделаны из дерева, как и полки над столом, под которыми на деревянных крючках висели деревянные кружки. Из дерева были и табуретки, и подоконник, и крошечные цветочные горшки на нём.

Фидель только положил еду в собачью миску и опустил её на пол перед мокрым носом Тувы. Пара капель слюны уже упала на пол с собачьего языка, но она не трогала еду, а смотрела на хозяина, терпеливо ожидая команды.

Я остановился на пороге кухни. Старик стоял у плиты с горелой сковородой в руке и гнутой вилкой отскребал от неё жареные яйца. Несмотря на то, что омлеты и яичницы мне никогда не нравились, сейчас я выдохнул с облегчением, когда увидел, что Фидель накладывает еду в две тарелки.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Угрозу я от него чувствовал скрытую, будто горелыми яйцами и тёплой постелью он хотел меня отвлечь, обмануть. У него наверняка быстро получится усыпить мою бдительность, если я не буду достаточно внимательным.

По сравнению с уличными, вроде Ману и Урсулы, я был очень податливым и слабым. Они ведь выросли здесь, их едой и мылом не проведёшь. Даже Авель, наверное, не сдался бы этому комфорту. Как минимум, не сразу. В приюте ему было тяжело осваиваться. Поначалу он практически не спал, а во сне бормотал и даже иногда кричал. А когда просыпался, то почти всегда видел в темноте только мои удивлённые жёлтые глаза. Поэтому, наверное, он так часто ругался именно на меня.

Ел Авель тогда тоже с опаской, жадно и даже как-то ревниво. Если кто-то слишком долго на него смотрел, он бросал есть и закрывал еду руками, старался спрятать её.

От этих воспоминаний в горле у меня встал ком. «Я не хочу быть таким, не хочу», — думал я снова и снова, глядя на тарелки и глотая слюну.

Тут Фидель заметил меня. Он молча дождался, пока я очнусь и посмотрю на него в ответ. Я вздрогнул от его холодного взгляда. Его запах сейчас не предвещал никакой опасности, но я всё равно решил держаться и быть начеку. Сохранять зрительный контакт я боялся, ползал взглядом по всей комнате, но его из виду не упускал.

Поймав себя на том, что слишком долго задерживаю взгляд на еде, я смущённо одёрнул себя.

Фидель не торопился, а точнее, совсем медлил. Он снова поймал мой взгляд и только тогда приказным тоном произнёс:

— Можно.

Тува, замученная ожиданием, наконец торопливо зачавкала, услышав заветное слово. Старик кивнул, когда я подобрался ближе к столу. Так он подтвердил, что команду отдал не только собаке.

Мой живот заурчал, когда я уже начал есть. От голода даже горелый омлет казался мне вкусной и «правильной» пищей. Жизнь на улице уничтожила мою придирчивость к еде очень быстро. Теперь я, правда, прежде чем что-то съесть, обязательно обнюхивал это и таким образом избегал совсем гнилую или плесневелую еду.

— Так ты беглец, — сказал вдруг Фидель. — Поспрашивал, о тебе в округе никто не знает. Говорят, из ниоткуда взялся, еду всё клянчил.

Я прекратил жевать и напрягся.

— Я местный, — выкинул я, стараясь хотя бы выглядеть смелее, чем на самом деле.

— Местные воруют, а не работают. Дети здесь – бандиты не хуже взрослых. Будь ты местным, ещё в первые минуты стал бы задираться, да и фамилию бы назвал.

Я потупил взгляд. Старик был до противного прав, я не походил на здешних ничем. Едва ли научился понимать местную речь, только и всего.

— Если сбежал от мамки, ладно, — произнёс Фидель. — С тебя хватит, я держать не буду, не изверг. Вернёшься сегодня домой, к своим.

От упоминания мамы меня затрясло и закрутило. Мне снова захотелось бежать куда глаза глядят, лишь бы не слышать этого. Туда возвращаться нельзя. Там нет больше ни дома, ни мамы, ни Авеля. Ничего, кроме страха и воды, там остаться просто не могло.

Я помотал головой. Пусть придётся снова спать в шалаше, но в приют я не вернусь.

Фидель удивился моей реакции и помолчал, прежде чем сказать:

— Остаться, значит, хочешь.

Он потёр ладонью голову и поджал губы. Его мокрые от пота, но казавшиеся очень мягкими наощупь седые волосы прилипли несколькими прядками ко лбу. Я почувствовал исходящие от него неуверенность и волнение.

— Я готовлю хорошо, — соврал я, чтобы набить себе цену.

Старик поглядел на меня, сморщившись, и хотел было что-то сказать, но внезапно начавшийся дождь перебил его. Он громко забил снаружи по рваному жестяному подоконнику, и запах дерева во дворе изменился.

— Вот же! — крикнул Фидель и выскочил из кухни, чуть не снеся стул.

Тува посторонилась и тихо, будто недовольно, рыкнула.

Набрав много воздуха грудью, я шумно выдохнул. Умом я понимал, что мне крупно повезёт, если старик позволит мне остаться, хоть и чувствовал себя небезопасно. В конце концов, я должен зацепиться за эту возможность как можно крепче, чтобы попросту иметь крышу над головой.

— Пацан! — старик завопил с улицы.

Едва различив его голос на фоне дождя, я подорвался с места и побежал к раскрытой входной двери. Крыльцо уже целиком замочило, а двор и вовсе превратился в большую лужу грязи. Ливень, пришедший так внезапно, рекой лился по улице.

— Давай скорее!

Фидель, весь вымоченный в дождевой воде, пахнущей сырой землёй, тащил с большого стола несколько крупных досок, сваленных как попало друг на друга. Одному их поднимать было тяжело и долго, они съезжали друг с друга и растопыривались, как птичьи перья, в разные стороны. Чуть не поскользнувшись на крыльце, я подбежал к нему, за жалкое мгновение промокнув до нитки, и подхватил доски, чуть не уйдя под землю от их тяжести. Вместе мы занесли их в дом.

— Навес, чёрт бы его побрал, — заругался он, хлюпая мокрыми ногами по полу. — Не успел сделать навес. А сделал бы, и не пришлось бы спину надрывать.

Фидель забормотал про старость, по несколько раз повторяя одни и те же фразы. Это насторожило меня, но я заставил себя заговорить с ним.

— Что это будет? — спросил я, указывая на сырые доски.

Дерево приятно пахло влагой, но крохотный кусочек его запаха портил всю картину. Открыто принюхиваться я побоялся, но всё равно попробовал сосредоточиться. Я раздул ноздри и аккуратно подвигал носом, как будто стараясь «пережевать» аромат.

— А? Ничего, — старик сердито махнул рукой и вновь забормотал. — За такие деньги купить и сразу замочить! Дырявая голова, дырявая…

Я глянул на доски и тогда понял, что почуял. Ещё несколько минут я стоял, окружённый и будто заворожённый стариковским бурчаньем и этим сладковатым, но затхлым и теперь легко различимым запашком.

— Они дорогие? — наконец выдал я, подняв пренебрежительно бровь.

— А? — снова очнулся Фидель.

Он так резко замолчал, что я засомневался и замялся. Вдруг за такую глупость он прямо сейчас выставит меня за дверь, под дождь?

— Они же с плесенью, — выдавил я неуверенно. — Тоже ведь плохо, как и для еды?

— Что ты сочиняешь! — прикрикнул на меня Фидель, присев рядом с досками.

Прямо кипящий недовольством, он стал грубо ворочать их, гремя тяжёлыми кусками дерева на весь дом. От его крика и теперь едкого злого запаха я вздрогнул, но не отступил.

— Вот здесь, — я указал на конкретный брусок и повторил. — Плесень. Я точно знаю, чёрная.

Фидель развернул выбранную мной доску и замер. Он молчал и не двигался, перемены происходили только внутри него и в самом воздухе вокруг. Злоба таяла, будто какую-то пахучую грязь смывали чистой холодной водой. Однако сейчас эта вода была не совсем чистая, а скорее мутноватая, цветущая. Этой зеленовато-коричневой водой было его удивление.

— Как узнал? — он с огромным интересом рассматривал участок древесины, отмеченный маленьким, почти незаметным чёрным пятнышком.

Что ответить, я не придумал и запаниковал.

— Там, у Жука, — непроизвольно я замахал руками. — У него был столик такой. Маленький, но весь в чёрной плесени. На хлебе ещё видел. И на лимонах, апельсинах тоже. У Щепки много раз так было. Но на еде она обычно белая или зелёная.

— Нет, нет, — прервал меня старик. — Как ты узнал, что она здесь? Не мог же ты разглядеть это крошечное пятно в такой тени! Так как же?

— По запаху, — пробормотал я растерянно, потупив взгляд.

Если старик станет глумиться или опасаться меня теперь, как другие, точно уйду.

Он подтащил к себе доску и, чуть ли не приложившись носом, понюхал её. Стариковский нос ничего не почуял, а я сморщился, представив себя на его месте.

— Ты не дури меня, пацан! — он поднялся. — Как это, по запаху?

Уже представив, как возвращаюсь на улицу, я безучастно пожал плечами.

— А ну-ка! — к моему удивлению, Фидель заметно повеселел и заходил по комнате, что-то выискивая.

Он раскрыл дверцы шкафчика, стоящего в углу прихожей, и взял оттуда пару полешек.

— Деревяшки одинаковые, но одна с пятном, — бубнил старик, крутя их в руках. — Обработать забыл, память-то не та уже.

Видимо, хотел взять их так, чтобы я не разглядел, какая из них плесневелая. Интересную придумал игру, хоть и глупую.

— Вы в правой руке её держите, — сказал я, не дожидаясь визуального представления.

Фидель издал забавный удивлённый звук, будто икнул. Он снова закрутил в руках полешки и изумился моей правоте.

— Там полоска, — уточнил я, показав руками длину поражённой части. — Вот такая примерно, чёрная. А зачем вы её храните?

Он оглянулся на меня, потом опять взглянул на деревяшки. На свой вопрос я ответа не получил, зато почуял, что сильно заинтересовал и даже порадовал старика. Мне и самому эта игра очень понравилась.

Из кухни к нам пришла Тува, заинтересованная возгласами. Она постояла в коридоре, наклоняя морду то в одну, то в другую сторону, а потом ушла в противоположный угол, где в качестве лежанки для неё было постелено дважды сложенное и уже заляпанное собачьими лапами полотенце.

— Ишь ты как, по запаху! — Фидель чуть ли не подпрыгивал. — Может, ты ещё чего умеешь, а? По запаху!

Его азарт взбудоражил и меня. Я оживился и стал уже смело принюхиваться ко всему в комнате, изучать стоящие вокруг предметы и мебель, в большинстве своём сделанные из дерева, искать, за что ещё можно зацепиться.

Я наткнулся на новый оттенок запаха резко и больно, будто упал на острые камни. Чтобы узнать его, мне хватило доли секунды. Можно сказать, я его и не узнавал. Этот аромат сам меня нашёл и сам меня узнал. Он словно никогда и не покидал меня, а только и ждал, чтобы показаться внезапным уколом, сбить меня с ног. Я чуял солёную воду, чуял Авеля. Будто он был где-то поблизости, следил за мной издалека, чтобы я не мог его заметить.

— Ну и малец! — довольный, Фидель подошёл и потрепал меня по плечу. — Такой помощник мне пригодится! Сколотим тебе лавку отдельную, будешь спать по-человечески.

Старик рассеял тот слабый аромат своим. Я много раз коротко вдохнул, но морского запаха больше нигде не было. Мне стало не по себе, живот закрутило, спину обдало холодным потом. В носу закололо от наступающих слёз.

— Плачешь, что ли? — Фидель рассмеялся и похлопал меня по мокрой спине.

Я хотел было вытереть накатившие слёзы и отмахнуться, но те вдруг полились из меня неукротимым ручьём. Они защипали мне лицо, плотно забили ноздри. Я плакал, вытирал текущий нос руками и снова заходился рыданиями. Старик что-то приговаривал, хлопал меня по плечу, но я едва замечал это. Это из-за него я расплакался, позволил себе расслабиться настолько, чтобы бескрайнее горе полилось из моих глаз горькими слезами. Впервые после приюта я перестал бояться, что вот-вот умру.

Крепче нового

— Я тогда был уверен, что это Щепкина коробка, только не понял, зачем ей столько железяк странных. Это детали были, измазанные даже чем-то чёрным. Кое-как после них руки отмыл! — воскликнул я и чуть не прошёлся пилой по пальцам.

— И от хозяина по шее получил, — встрял Фидель, не оборачиваясь.

Он опустил засохшую кисточку в пластиковую бутылку с маслянистой жидкостью, стоящую внизу на маленьком пеньке. Пенёк чуть качнулся, Фидель стряхнул лишки жидкости об обрезанный край бутылки и выпрямился, по-стариковски охнув.

— Так вот я сижу, разбираю коробку, повытаскивал оттуда эти запчасти, измазался весь, — продолжил я, крепче ухватившись за ручку ножовки. — Оборачиваюсь, а сзади Жук.

Фидель прыснул со смеха. Я перестал пилить и полностью отдался рассказу. Из дома вышла Тува и легла на крыльце.

— Весь красный, надутый такой, чуть не рвался по швам! Как завизжит! Я сразу оттуда рванул. Правда случайно ботинком задел угол коробки, а её как размотало по всему двору!

— И что, не прибил потом?

— Вот и я боялся, что прибьёт! Думал, придётся ещё и от него по всему рынку носиться. А он…

— А что он? — обернулся старик.

— Через день навешал мне поручений. И всё равно пришлось бегать до ночи, только уже с его передачками.

Фидель криво усмехнулся сквозь сухой кашель.

— Жук, одно слово, — выдохнул он. — Ты досочку-то эту несчастную допилишь сегодня? Уже и стемнеет скоро.

Я осёкся и опустил глаза на стол, где лежала доска толщиной с мой кулак. Ножовка, торчащая из неё, не вошла даже до середины, хоть я и возился с ней довольно долго.

— У меня не получается, — взмахнул руками я.

— Ах не получается! — язвительно повторил Фидель.

От этого его тона я нахмурился и скрестил руки на груди. По поводу и без он говорил этим противным голосом, за секунду выводя меня из себя. Спорить с ним я не решался, но изнутри загорался яростью мгновенно, будто сухие ветки бросали в костёр.

Я показательно отвернулся от стола, когда подошёл Фидель.

— Не капризничай давай, хватайся.

Закатив глаза, я вынужденно положил руку на рукоятку пилы. Перчатку с левой руки я успел снять, так что доску аккуратно придерживал двумя пальцами. Фидель всё ещё нервировал меня своим запахом, так что я всё отчётливее чувствовал свой собственный, злой.

— И что это? — он начал раздражаться вслед за мной. — Ты что этими куриными пальчиками собрался делать? Нормально руку клади, так и ветку сухую не распилишь!

Он взял меня за запястье и с силой придавил мою ладонь к дереву. Я стал громко протестовать и извиваться, чувствуя, как крошечные занозы впиваются в мою кожу, но он и не думал отпускать руку.

— Не пищи, работай, — строго произнёс он.

Рыча от напряжения и злобы, я вновь навалился плечом на пилу и стал пропихивать её сквозь неподдающееся дерево.

— Ай, дурень! — старик хлопнул меня по затылку. — Куда ты её так жмёшь? Вперёд толкай и на себя тяни, делов-то!

Он отстал от меня только когда я, мокрый и краснолицый, задвигал рукой, как нужно, и ножовка начала глубже погружаться в древесину. Пот стекал с меня ручьями, но в конце концов кусок доски с треском отвалился и упал на землю, чуть не придавив мне ногу.

— Ха! Как я её! — победно вскрикнул я, растирая левую ладонь.

Фидель, уже покрасивший защитной жидкостью все свои бруски, вытирал руки смоченной керосином тряпкой.

— Ага, — безучастно кивнул он. — Только ты не ту длину спилил.

Я глупо вытаращился на старика и раскрыл от удивления рот.

— Ничего, завтра заново начнёшь.

От этих слов мои брови ещё сильнее полезли на лоб. От неожиданности я не мог найти ни единого слова, стоял на месте, как пригвождённый.

— Собирай инструмент, — приказным тоном сказал он.

Я хотел было что-то возразить, но вдруг почувствовал посторонний человеческий запах. Мы с Тувой синхронно повернули головы в сторону крыши соседнего дома.

— Что такое? — привычно спросил старик у собаки и даже удивился, когда я ответил ему.

— Показалось.

Ничего не показалось. Урсула была где-то здесь, пряталась. Скорее всего, на крыше, где я не мог её заметить. За время, что я живу здесь, она приходила всего пару раз, но не показывалась. Всегда оставалась на таком расстоянии, чтобы я чуял её присутствие, но не мог понять эмоции. Меня злил и расстраивал её запах, на какое-то время я выпадал из реальности, думая только о нашей последней встрече. Я чётко помнил, как страшно мне было, когда Урсула бросила меня одного. А теперь она приходит и наблюдает за мной с безопасного расстояния. Зачем? Позлорадствовать?

Быстрым взглядом сквозь нахмуренные брови я окинул соседские крыши и, никого не заметив, принялся собирать по двору инструменты. Свёрла и прочие мелкие предметы я рассовал по карманам толстовки, остальное набрал в руки, сколько смог уместить. Во дворе осталась только ножовка, лежащая рядом с бруском неверного размера.

На улице поднялся ветер, и я поспешил в дом. Весь свой груз я унёс за дверь, за которой, как мне казалось раньше, должна была быть спальня Фиделя. На деле же это оказалось чем-то похожим на веранду и кладовую одновременно. И так небольшое пространство было захламлено обрезками дерева, жестяными банками с саморезами и гвоздями. Окон в стенах с большими отверстиями не было, поэтому в кладовой всегда дул ужасный сквозняк.

Посреди этой продуваемой комнатушки стояла деревянная лавка, на которой летом ночевал Фидель. Когда стало холодать, он перебрался в дом и поначалу спал на полу, уступив мне раскладное кресло. Спустя некоторое время он собрал из лишнего дерева низкую лавку, и я стал спать на ней. Привыкнуть к твердой, пусть и накрытой худым матрасом постели было сложно, но даже она была лучше, чем кривое кресло с жёсткими рёбрами, после которого у меня вечно болела спина.

По-настоящему засыпать по ночам я тоже начал не сразу. В шалаше я каждый день сваливался под свою жёлтую тряпку от изнеможения и попросту терял сознание от усталости, а в безопасном доме Фиделя меня стали мучать кошмары о приюте. Часто я ворочался в беспокойном полусне целыми ночами, не мог выгнать из головы навязчивые мысли. В голове бесконечно звучали знакомые голоса, говорящие бессмыслицу. Было особенно тяжело просыпаться, в первое время после сна я пугался нового места, его запахов или внезапно появлявшейся рядом Тувы. Со временем Фидель стал давать мне всё больше работы, и сон с каждым днём становился всё крепче и спокойнее.

— Малец! — старик не звал меня по имени. — Сейчас на рынок пойдём, не расслабляйся.

— Но я думал… — скривился я жалобно. — Можно я не пойду?

Я и забыл, когда в последний раз мне приходилось оглядываться, ища вокруг Ману с его прихвостнями или Лысого, выслушивать жалобы Щепки и ругань торгашей. Без прямой угрозы жизни соваться на рынок не хотелось.

— Как есть, так вы первые, — строго ответил он из кухни, трепля Туву по голове. — Помощь нужна будет, один не унесу. Я табуретки твои сбыл на днях, деньги появились.

— Мои, правда? — я взял со стола заветренную половинку яблока.

— Правда. До состояния их довёл и сбыл. Со скрипом, — он безразлично похлопал меня по спине.

Я разочарованно вздохнул и насупился.

— Ладно тебе кукситься. Буду в городе, возьму тебе книжку какую-нибудь.

— А мне в город можно? — оживился я.

— Пока тебе на рынок можно, об остальном потом, — оборвал он, накидывая на плечи свою шуршащую ветровку.

Я шепнул пару ругательных слов и поплёлся вслед за Фиделем.

— Тува, идёшь? — позвал я собаку, прежде чем запереть входную дверь.

Фидель взял с собой полуразвалившийся походный рюкзак, который, по его словам, был «крепче нового», а мне всучил пустую тряпичную сумку и немного сухого собачьего корма в прозрачном пакете, чтобы держать Туву рядом.

Идти до рынка теперь приходилось куда дольше, зато дом находился вдалеке от шумных слоистых переулков, где постоянно держался плотный запах отходов и ругани. Дом Фиделя был максимально удалён от центра трущоб, но всё ещё являлся их частью. До города теперь было рукой подать, но и морем тянуло сильнее.

В мои стоптанные кеды быстро набился песок, я много останавливался и хромал из-за острых камушков, колющих мне ступни, но старался не отставать от Фиделя. Тува весело бежала за нами, не отвлекаясь даже на птиц, в панике вспархивающих с земли.

Чем ближе становился рынок, тем чаще я оборачивался, повсюду в знакомых местах мне чудились такие же знакомые враждебные запахи. Приходилось оглядываться на спокойную Туву, чтобы удостовериться, что я просто накручиваю себя, и никакой опасности на самом деле нет. Она встревоженно прижала уши и стала принюхиваться только тогда, когда стали видны толпящиеся и переливающиеся шумом очереди рынка.

Хоть было уже вовсе не жарко, сегодня здесь пахло помоями и гнилью особенно сильно. Я плёлся за стариком, чуть ли не наступая ему на пятки. Жук, появившийся, как всегда, из ниоткуда, подскочил ко мне со спины.

— Юноша! — воскликнул он так, будто я был ему чем-то обязан.

Я вздрогнул и обернулся на него, мучительно скорчив лицо. Тува коротко гавкнула, прежде чем я успел мягко положить руку ей на голову.

— Чем-то помочь, Годой? — грозно прогремел голос Фиделя за моей спиной.

Мы с Тувой отступили в сторону своего защитника, она посмотрела на него и завиляла хвостом, а я, храбрясь, выпрямил спину. Запах от Фиделя шёл устрашающий.

— А… я… — попятился Жук, охая от удивления. — Кармона, ты?

Он округлил свои мелкие глупые глазки, глядя то на меня, то на старика. Фидель передразнил удивлённые вздохи Жука и, прежде чем тот успел заболтать нас троих до смерти, грубо прикрикнул:

— А ну брысь обратно в свои башмаки!

Жук сдался удивительно быстро, сразу закивал и отступил, но я ещё долго чуял, как сильно его разозлил Фидель. Он прямо горел яростью, но ответить никак не мог, слишком боялся. Честно говоря, я тоже чуть струхнул, впервые услышав такого Фиделя.

— Идём, — сказал он нам с Тувой, как ни в чём не бывало.

Мы молча миновали Щепкин полуразобранный ларёк, но её саму за оживлённой массой людей я не разглядел. Старик остановился у прилавка усатого мясника, вокруг которого так и роились крикливые, настойчиво торгующиеся женщины. Всюду в его палатке висели серые блестящие рыбины с красными от крови боками, сквозь которых обычного мяса даже не было видно. Они таращились на меня своими мёртвыми жёлтыми глазами, и от их тяжёлой вони у меня стало судорогами сжиматься горло, я закашлялся.

— Неужели похож? — пробормотал я себе под нос, вспомнив обидную кличку от Рике.

— Ещё рыбачишь что ли? Когда успел? — весело крикнул торговцу Фидель.

— Жена постаралась! Как сам, Кармона?

Старик бесцеремонно протолкнулся к прилавку и пожал влажную руку усатого, вызвав этим у меня приступ тошноты.

Пока они говорили, я оглядел весь товар и заставил себя изучить каждую рыбину с помощью нюха. Пусть рыба и выглядела для здешних мест довольно свежей, запах некоторых оставлял желать лучшего.

— Заверни-ка парочку мелких, вкусные они у тебя?

— Обижаешь! — торгаш засмеялся сквозь усы и стал снимать рыбу с крючков.

Я бездумно подёргал Фиделя за рукав и заговорил вполголоса:

— Самые дохлые заворачивает. Лучше те дальние взять.

На пару секунд он уставился на меня озадаченно, но потом пришёл в себя и обратился к усатому:

— Слушай, а дай вон те, помельче. Боюсь, мы с пацаном с такими не справимся.

Я ухмыльнулся, когда почуял разочарование усатого и в тот же момент ощутил на себе чужой взгляд. Старикашка из соседнего ларька с зеленью и вонючим сыром подозрительно щурил на меня глаза. Он не сводил с меня взгляда, когда Фидель попросил у него приправ и небольшой кусок сыра.

— Какой? — спросил он скорее у меня, чем у Фиделя.

Мы со стариком переглянулись, и он одобрительно кивнул мне.

— Этот, — указал я на кусок бледного сыра, который показался мне наиболее съедобным.

— Чтобы на местном рынке спросили: «Какой?», — хохотал Фидель, когда старикашка остался позади, — Отродясь не слышал!

Я ответил ему только довольной улыбкой, подкармливая уставшую Туву из ладони.

Мы обогнули рынок, и старик остановился, пересчитывая в ладони монеты. Сумка с рыбой и прочим неумолимо тянула меня к земле. Он направился к палатке с инструментами и другими принадлежностями, оставив нас с собакой чуть поодаль. Я уселся на валяющийся рядом поддон и стал чесать шерстяную шею Тувы. Она опустила уши и жалась ко мне, мокрым носом выискивая в моих карманах еду.

— А что тогда с моря пришло, помнишь? — моё внимание привлёк неожиданный возглас торговца, с которым общался Фидель. — Прямо на приют волна рухнула, всё в округе затопила!

Моё сердце ушло в пятки. Я подобрался ближе, чтобы лучше слышать разговор.

— Да это когда было! Ты ещё за прошлый год вспомни! — оборвала его женщина из глубины палатки.

— Нет, правильно говоришь, — вмешался Фидель. — Дело жуткое. Надо было ж додуматься на самом берегу хибару строить.

— Ты и сам недалеко от того места живёшь, не боишься? — продолжал торгаш.

— Ай! — отмахнулся старик. — У меня, благо, не выводок, только пацан да собака. Как-нибудь справимся.

Он бросил на нас короткий взгляд через плечо. Я попытался сохранить лицо, но в глазах у меня темнело, а всё тело дрожало. Тува заскулила и лизнула мне щёку.

— Ты чего? — спросил вдруг возникший рядом Фидель, глядя на меня сверху вниз.

Он запихивал новый свёрток себе в рюкзак, ломаная молния поддавалась с трудом.

Я покачал головой и скорее вскочил на ноги, не позволив ему задать больше вопросов. До самого дома я упорно молчал, стараясь успокоить себя. И хоть Фиделя заинтересовало моё поведение, больше он ничего не спрашивал.

Солнца нет

Этой ночью на чистом небе появилась половинка луны. Я сидел на лавке, поджав под себя посиневшие от холода ноги. Тихо, тоскливо и темно было в доме с единственным окном на кухне. Небо казалось мне недостаточно близким, а свежий воздух за стеклом слишком желанным, но я ничего не мог с этим сделать. Когда потеплеет, попрошусь спать в кладовку.

Я посмотрел на Фиделя, едва помещавшегося на раскладушке. Во сне он двигал челюстями, будто жевал что-то, но совершенно не издавал звуков.

Когда я осторожно сполз с лавки, Тува подняла ухо, но даже не открыла глаз. Фидель же не пошевелился, даже когда я чуть не уронил стул, стягивая с его спинки свою синюю толстовку. Я остался в шортах, в которых обычно спал, но на всякий случай накинул капюшон. Чтобы влезть в кеды, никого не разбудив, я вынес их на улицу.

Входная дверь никогда не скрипела, не скрипнула и сейчас. Я бережно затворил её, надел ботинки и спрыгнул с крыльца. Без моей просьбы Фидель всё равно не запирал дом на ночь. Даже если он проснётся, пока меня не будет, вряд ли это сильно его расстроит.

Я остановился во дворе, заметив под ногами забытую здесь ещё утром ножовку. Мыском ботинка я поддел её и загнал под стол, чтобы Фидель подольше не замечал, что я вот так оставил инструмент во дворе. Потом занесу.

Ветер со стороны моря заставил меня поёжиться и натянуть рукава толстовки по самые пальцы. Кромешная темнота, разбавленная только размазанным светом луны, добавляла тревоги и прохлады.

Глубоко вдохнув, я вытянул шею и прикрыл глаза. Я и так примерно понимал, куда нужно идти, но запах мог отвести меня к приюту, даже будь я незрячим.

Я шёл, почти не открывая глаз, спотыкался, заходил в тупики, но не переставал упрямо переставлять ноги. Меня уже не беспокоил ни песок в кедах, ни редкие острые камушки. Глаза сами по себе открылись, когда я взобрался на небольшой холм, с которого было хорошо видно дом.

Нет, больше не дом. Чёрные дыры в стенах вместо моих солнечных окон и вымытый мёртвый двор вместо моего детства.

Быстрые слёзы обожгли мне щёки. Прямо там, где стоял, я опустился на колени, а потом и вовсе сел. Каждый вдох отдавал жжением в горле. Я и не догадывался раньше, к скольким запахам привык, многие из них даже нельзя было описать словами. Все они так и остались там, законсервированные в пустых стенах.

«Если я окажусь внутри, то никогда больше не выйду», — подумалось мне на выдохе.

— Жан, не ломайся! — услышал я Авеля.

Он тогда долго собирал мальчишек, чтобы лезть на крышу не одному, но без меня, почему-то, всё равно не хотел.

— Ну правда, брось ты свои книжки, не надоело?

— Я же не одну и ту же читаю, — отозвался я со своей кровати.

Я лежал на животе перед ярко-синей книгой, болтая ногами в воздухе, а Авель стоял в дверях, закрывая спиной остальных заговорщиков.

— Да я не о том! — разочарованно вздохнул он.

Я поднял глаза, и мы встретились взглядами. Он смотрел на меня умоляюще, даже опечаленно. Вряд ли кто-то, кроме меня, видел его таким.

— А о чём? — я потряс головой, невинно улыбнувшись и сделав вид, что не понимаю его.

Авель обернулся в коридор и махнул рукой неуверенно толпящимся и перешёптывающимся мальчикам. Вместо того, чтобы обходить кровати, он перелез по нескольким прямо в уличной одежде и прыгнул на свою, из которой и так торчали все пружины.

— Что, если Нати узнает? — я отложил книгу и уселся, повернувшись к нему лицом. — Я не хочу.

Он сморщился, подбирая слова. Видно было, что на ум ему лезут только грубости.

— Солнышко, — процедил наконец он, ядовито передразнив маму.

Меня это уже не задевало. Иногда даже забавно было, что он оскорбляет меня только этим ласковым маминым словом.

— Что тебе-то будет? — Авель растянулся во весь рост, положив ботинки на подушку. — Мама всё равно любит больше тебя, чем Нати. Если её вообще можно любить.

— Фу, ты ж там спишь, — скривился я. — И что, вы меня талисманом с собой возьмёте?

— Ага, — он вскочил с места и перепрыгнул на мою кровать. — А ночью вместо фонаря в карман положу! Чтобы светил своими глазищами.

Он взялся обеими руками за мои плечи и затряс меня, как куклу. Мы оба залились смехом, а когда затихли, он повернулся ко мне, вдруг став серьёзным.

— Пойдём, Жан, — попросил он, не убирая руки с моего плеча. — Ничего не случится.

Мне хотелось его поддержать, пойти с ним, куда он захочет, и делать, что он скажет, но меня слишком пугал риск.

— Авель, я не такой, — я поджал губы, будто извиняясь.

— Ты же до города с нами ходил!

— И сильно об этом пожалел. Мы тогда едва за порог вышли, получили по ушам от старшей.

— Да ну тебя, — он нахмурился и слез с кровати.

— Давай я тебе списать дам, хочешь? — попытался утешить его я.

Он молча махнул мне рукой, прежде чем исчезнуть за дверью.

Чего мне стоило тогда забраться на эту крышу? Конечно, Нати их увидела и строго отчитала. Авель снова стал возражать и спорить, но выгородил всех остальных. Будь я с ними, может и ругани бы не было.

Я посмотрел на едва различимую в темноте крышу дома сквозь мутную пелену на глазах. Нос забился, я громко шмыгал и вытирал его рукавом. Будь Авель здесь, влепил бы подзатыльник за слёзы. Правда, я иногда слышал по ночам, как он сам плачет. Тихо так, осторожно, чтобы не увидели. Боялся, что заметят, больше, чем я боялся на крышу залезать. И кто из нас ещё «солнышко»?

— Прости меня, — выдохнул я сквозь всхлипы.

Теперь, пусть и ночью, крыша уже не пугала меня. Я поднялся на затёкших ногах и замер ещё на пару секунд, пытаясь найти причины не подходить к дому, не заходить внутрь, не забираться на крышу. Ночной воздух окутывал так мягко, что все тёмные мысли казались мне единственно правильными.

— Джей, — тихонько позвали издалека.

Я дрогнул, но не обернулся. Из-за распухшего от слёз носа я не смог даже заметить подбирающуюся сзади Урсулу. Что-то во мне сломалось из-за этого вторжения, и слёзы забили с новой силой. Я закрыл лицо ладонями.

Она подкралась совсем близко и просто встала рядом. Сквозь рыдания я чуял её только приглушённо, но она казалось мне такой спокойной и понимающей, что я мгновенно забыл все обиды.

— Ты чего тут? — выдавила она спустя время.

Я не мог на неё смотреть. Я должен был быть на крыше или в море, где угодно, но не здесь. Сам того не замечая, я ковырял ногтями руки, оставляя на них вздувающиеся царапины. Даже оставаться на одном месте было мукой.

Вдруг от Урсулы послышался один короткий всхлип. Я через силу обернулся на неё, и она быстро вытерла слезу рукой. Её круглое смуглое лицо сморщилось в сочувственной гримасе, но ничем помочь она мне не могла.

— Я никому не расскажу, — пообещала она серьёзно.

Я кивнул. Для неё подобные тайны значили слишком много.

Мы стояли молча, мои всхлипы заглушали только волны вдалеке. Урсула не издавала ни звука, даже не шевелилась, но сам факт того, что она осталась со мной, служил мне опорой. Если бы не она, чёрт его знает, что бы я натворил.

— Пучеглазая! — выкрикнули весело где-то за редкими деревьями.

Я уставился на Урсулу.

— Нет-нет! — она замахала руками и встревоженно зашептала. — Тебе нужно уходить!

Я сморщился от отвращения. Буквально за секунду моё возвращённое доверие к Урсуле было растоптано. Она выследила меня и натравила на меня этих зверей, а теперь хочет, чтобы я от них побегал! Я сердито оттолкнул от себя её руки и повернулся к приближающемуся светящемуся пятну.

Ману шёл впереди с самым ярким фонарём и махал рукой Урсуле. Завидев меня, он стал хлопать по плечам остальных мальчишек. Все вместе они стали кричать и свистеть нам, пока не подошли совсем близко. Я не двигался с места и вытирал с лица последние слёзы.

— Какие люди, — Ману улыбался во все зубы. — Он тут что, вместо нечисти водится?

Урсула подпрыгнула к нему и стала что-то шептать. Он отмахнулся от неё грубо, как от мухи.

— Отвалите от меня, — голос у меня не дрожал.

Вокруг меня стал вырастать круг из мальчишек, знакомых и нет. Те, у кого были фонари, светили ими мне в глаза, остальные подбирали палки и камни.

— Ой, боюсь, — сощурился Ману, гордо выпрямившись передо мной. — Покусаешь меня, что ли?

Круг засмеялся, оглушительно залаял и завыл.

— А он не бешеный? — загоготал Рике.

— Нет, точно демон какой! — поддержали из круга.

Кто-то из круга плюнул в меня. Я отшатнулся, чуть не задев мальчишек позади. Те толчками снова загнали меня в центр круга. Ману поставил свой фонарь на землю, чтобы тот светил на него снизу вверх, и полез в карман.

— Проверим? — ухмыльнулся он, подняв в воздух зажигалку.

Все загоготали и затолкались, вновь и вновь пытаясь попасть лучами фонарей мне в глаза. Я весь сжался, пытаясь высмотреть хотя бы одну брешь в плотном сужающемся круге, но ничего не видел.

— Взять его, — с удовольствием произнёс Ману.

Когда я рванулся в надежде пробиться наружу, меня схватили сразу несколько рук, кто-то потянул за капюшон. Меня выволокли в центр круга трое мальчишек, рывками заламывая мне руки за спину. Один из них так сильно ударил меня под колени, что я мешком рухнул на землю.

— Так что, демон? — Ману стукнул мыском ботинка по земле, выбив клуб песка мне в лицо.

Я закашлялся и затрепыхался, кто-то потянул меня за волосы, заставляя поднять голову на Ману.

— Демон-пёс! — крикнули из круга.

Всматриваясь в до противного довольное лицо Ману, я злобно скалил зубы, тяжело дыша. Всё внутри меня хотело навредить ему, заставить его бояться так же, как боялся я. Я хотел увидеть Ману в ужасе.

Он щёлкнул зажигалкой прямо перед моим лицом, и я рефлекторно дёрнулся назад, чем вызвал очередную бурю насмешек.

— Демоны не горят, — изрёк Ману. — Значит, тебе и бояться нечего.

— Может, не в лицо? — вмешался вдруг хитроглазый из-за его спины.

Ману, нахмурившись, обернулся на мальчишку и хотел было что-то сказать, но тот успел выпалить:

— На теле же места больше.

Я рычал и извивался, когда они подняли толстовку, и Ману поднёс зажигалку уже к моему животу. Что-то внутри меня забурлило, словно вот-вот подступит к горлу. Ману на мучительно долгую секунду прислонил зажигалку к моим рёбрам, я вскрикнул от боли. Тут же запахло жжёной кожей, а толпа подняла дикий шум.

— Чего брыкаешься? Больно?

Пытаясь отдышаться, я уставился ему прямо в глаза. Что-то тёмное шло у меня изнутри, давление росло с каждой секундой, пока я видел перед собой его стоящие торчком грязные волосы и уродливый шрам полукругом. Всё мое существо желало Ману страданий. Таких, которые причинили мне, и больше.

Используя очередную волну смеха, как возможность собраться с мыслями, я сконцентрировался на силе, которую чувствовал внутри. Она поднималась всё выше по горлу и, наконец, дошла до носа.

Ману выронил зажигалку, она упала в песок передо мной. Упал и его фонарь, он попятился. Исчезли пальцы, крепко державшие мои волосы и руки. Больше никто не смеялся.

Я медленно поднялся, всё ещё с трудом переводя дыхание и скаля зубы. Мне хватило одного рывка, чтобы голова с уродливым шрамом коснулась земли. Мои руки быстро сомкнулись на его неожиданно слишком тонкой шее.

— Джей, прекратите! — я плохо слышал Урсулу.

Меня пытались оттянуть от Ману несколько раз, вышло далеко не сразу. В процессе и я, и вмешавшиеся, получили по лишней паре ссадин и синяков.

Я упал на локти и закашлялся от кислого запаха крови и яркой остроты страха. Страха, который вышел из меня чёрным клубом дыма, вязким пятном. Он обвился вокруг меня, защищая, как мягкий бархат стеклянную посуду.

Я оглянулся и едва узнал напуганные лица мальчишек. Их стало куда меньше, они жались друг к другу и не сводили с меня округлившихся глаз, но больше не смели и на шаг приблизиться.

Учуяв дыхание Ману, я обернулся на него. И где теперь его зажигалка?

Гиль

— Бу! — крикнул Ману мне в лицо, держа фонарик под подбородком. — Испугался, вижу!

Конечно, я вздрогнул. Кто угодно испугается, если так выскакивать.

— Темноты боишься, Гиль? — он скорчил рожу, толкнул меня в плечо и вприпрыжку догнал остальных.

Из-за этого пинка я потерял равновесие и влетел в Рике.

— Ты тоже? — спросил он с надеждой в глазах.

— Чего? — я не сразу понял, что он имел в виду. — Да не боюсь я темноты, отвали!

Я окинул его презрительным взглядом и побрёл вперёд, потряхивая свой вечно мигающий старый фонарик. Почти у всех были свои, а мне, как отщепенцу, всучили это крошечное и едва живое недоразумение.

Рике позади меня забубнил, но потом быстро догнал основную толпу и стал, как всегда, нелепо встревать в их разговоры, пытаясь обратить их внимание на себя. Ему будто лет пять было. Трусливый и безмозглый, как ребёнок.

— Ты идёшь или уже штаны намочил? — засмеялись впереди.

Я нагнал их быстрым шагом. Самым страшным в этой идиотской затее была рожа Рике. Какой толк тащиться так далеко до этого дурацкого раздолбанного дома? Там было жутко только пару месяцев назад. Мама рассказывала, что море так разошлось, что все, кто там жил, утонули. Неужели такая большая волна пришла, что они даже из дома не выбрались? Что-то не вяжется, такая и до нас бы дошла.

— Слышь, а кто там умер-то? — обратился я к случайному мальчишке.

— Там, кажется, семья большая жила. Детей много. Жуть, да? — ответил он с глупой улыбкой на лице.

Я поднял свой дохлый фонарик и направил ему в лицо.

— Ай! Ты чего? — вскрикнул он.

Только законченные дураки смеются над смертью.

— Эй, коротышка! — Ману снова вспомнил обо мне.

Послушно подобравшись ближе к нему, я наклонил голову вбок и сощурился.

— Ты нам скажи, как умный: дети-призраки вырастают во взрослых-призраков?

Пацаны вокруг него загоготали. Жаль, что их дома так далеко от моря.

— Ну?! — они стали шутливо меня толкать и тормошить.

Они это что, серьёзно? Не знаю про всех, но мать Ману точно снова его поколотит, если узнает, где он был всю ночь. А идём мы в дом у моря, где совсем недавно умерли люди. И они думают о такой чепухе?

— Нет, конечно, придурки. Разве обычные призраки стареют? — я распихал их и вырвался вперёд под гул смеха.

— А что, не стареют? — послышался гнусавый голос Рике.

— Гиль, стой! — скомандовал Ману, и я остановился.

Совсем забыл, мы ещё не дождались Урсулу. До берега уже рукой подать было, а теперь мы стоим, как дятлы, и ждём эту бесноватую подружку Ману. Она совсем недавно того щенка выгораживала, а теперь она с нами? Выступи я в его защиту, мне бы руку сломали как минимум. А все выходки девчонки он терпит. Гадость.

Когда она наконец появилась, Ману оживился ещё больше. Стал невыносимо сильно кичиться своей храбростью перед ней, даже шутить начал чересчур активно. Ясное дело, хочет ей понравиться, но зачем столько народу-то с собой тащить? Пусть вдвоём в этот дурацкий дом и волокутся.

Подтягивая свои растопыренные грязные хвостики, Урсула улыбалась, не показывая зубов. Я горько усмехнулся и отвернулся. Ману среагировал мгновенно, будто затылком увидев, что я не хочу участвовать в разговоре. Он даже отлепился от своей подружки, чтобы снова заставить меня ему поддакивать и кивать.

— Гиль, ты чего ушёл? Нельзя разделяться, а то призраки! — он завыл и поднял руки, изображая привидение.

Гиль. У нас ещё один Гильермо в компании есть, так его все полным именем называют. А я Гиль. Привыкли, говорят. Поэтому и Ману не Мануэль, и Рике не Энрике. Но им так нравится больше, а меня никто и не спрашивал. Даже имя мне выбрали они. Он.

Я пнул камень, он чуть взобрался по пригорку, а потом скатился обратно. На небе тускнел белый полукруг луны.

— Может, ну его? — спросила Урсула у ребят. — Страшно же. Вдруг там осталось чего…

— Не бойся, пучеглазая! — Ману приобнял её за плечи, но так нелепо и неуместно, что стыдом пробрало каждого, кто это увидел.

Ману будто вообще забыл о доме. Мы все остались под тремя кривыми деревьями, выжидая, напомнит ли кто-то ему. Мальчишки забирались на деревья, в шутку дрались и всеми силами делали вид, что не так и сильно они торопились попасть в дом с привидениями.

— А такое видели? — Ману победно улыбался, держа в руке мятую пачку сигарет.

У мамки спёр. Завтра он на улицу не сунется, весь синий будет. Жуткая она, его мать.

— О, у меня папа такие курит, — грустно заметила Урсула и осеклась.

Среди наших нельзя было говорить о предках, если твою фамилию ещё не знают. Скажешь неверное слово, а они уже знают, где ты живёшь, и у самого дома караулят. Хотя если бы Ману узнал, где девчонка живёт, то наверняка всё время бы проводил под её окнами. Серенады бы пел, не знаю…

Тому желтоглазому дурачку сильно повезло, что никто ещё не проследил за ним до дома. Ману говорит, что так интереснее его гонять, но пацаны шепчутся, что он слишком осторожничает. Боится нарваться на кого постарше и посильнее.

— А зажигалка-то есть? — спросил кто-то.

По сконфуженному лицу Ману было ясно, что про огонь он и не подумал. Парни загалдели, зашарили по карманам и быстро нашли полупустую, разумеется, тоже украденную зажигалку. У Ману несколько раз не получилось подпалить несчастную сигарету, а когда наконец вышло затянуться, он выронил её на землю и закашлялся.

Я приложил все силы, чтобы не улыбнуться, но какой-то новичок прыснул от смеха. У меня сами собой поджались губы и сморщился нос. Ману тут же смерил его таким испепеляющим взглядом, что тот быстро замолчал и потупил голову.

— Скоро вернусь, — тихо сказала Урсула и убежала куда-то в темноту.

— Где этот клоун? — Ману выждал, пока она отойдёт достаточно далеко. — Смешно тебе?

Он схватил того несчастного за футболку и замахнулся на него кулаком. Никто не дёрнулся, включая меня. Сам виноват, если не понимает правил.

— Придурок, — Ману раздражённо плюнул ему под ноги, но отпустил без драки.

Странно. Может, боится, что подружка невовремя вернётся?

Я подобрал ещё тлеющую сигарету и сел под деревом, крутя её в руках. Рике снова сказал что-то странное, и Ману стал с ним спорить. Ничего по-настоящему не доказывал, просто издевался.

Урсулы уже долго не было. Сигарета сотлела до конца, я тронул кончиком пальца окурок и сразу отдёрнул его, обжёгшись.

— Что она так долго возится? — Ману терял терпение.

— Носик пудрит, — засмеялись пацаны.

— Пойдём, — скомандовал он им и крикнул в темноту. — Пучеглазая!

Я с неохотой пошёл за скачущими и шумящими головами, почесывая затылок. Волосы слишком быстро отросли, нужно будет попросить маму в следующий раз покороче постричь. А то Ману снова прицепится.

Вдруг мальчишки загалдели ещё громче и стали свистеть. Я тревожно оглянулся по сторонам, размахивая мигающим фонариком. Если кто-то снова выйдет нас разогнать, я сразу дёру дам. Пусть что угодно говорят, а попадаться я больше не хочу.

— Он тут что, вместо нечисти водится? — услышал я издалека.

— Салас, оставь его. Вы же в дом с призраками хотели, пойдём? — Урсула прильнула к Ману, подобрав руки.

— Опять защищает, — зашушукались мальчишки рядом со мной.

Когда все, не сговариваясь, встали в круг, я обошёл Ману и присел, заглядывая внутрь кольца.

Желтоглазый пацан с распухшим мокрым лицом щурился и закрывался руками, пытаясь защититься от надоедливых лучей фонариков. Свой я выключил и сунул в карман.

Пока Урсулу не вытолкали из круга, пацан прямо жёг её злым взглядом. И чего она его перед Ману отмазывает, если он всё равно смотрит на неё, как на врага?

На его красное лицо налипли чёрные кудряшки, он шмыгал носом и дышал ртом. Теперь-то не принюхивается, как обычно, настолько заплаканный. Не из-за девчонки случайно?

Когда пацаны загудели и чуть ли не все хором стали выкрикивать «Демон! Демон!», мне прилетело в лоб чьей-то рукой. Я, не вставая, пнул одного по ноге, чтобы заткнуть хотя бы его.

У Ману в руке снова сверкнула зажигалка. Он что, хочет сжечь этого бедолагу? Как же легко на его месте мог оказаться я! Только бы Ману не вспомнил обо мне, только бы не заставил меня!

— Взять его, — холодно улыбаясь, приказал Ману.

У меня гулко застучало сердце. Я лизнул свой обожжённый палец, представляя, что они могут сделать с мальчишкой даже этой полудохлой зажигалкой. Я схватился за рукав одного из парней, которые вцепились в желтоглазого, не давая ему вырваться из кольца, но сильно помешать им мне не удалось.

— Не лезь! — зашипел я на Рике, который тоже хотел вмешаться в потасовку.

Он скривил рожу и отшагнул от меня. Вот бы Ману был такой безвольный.

Пацану подбили колени и за мокрые кудряшки подняли голову. Не помню, чтобы у него вообще вились волосы. Да и весь он стал каким-то чистеньким, даже веса набрал. Он злобно щурил свои жуткие рыбьи глаза, но слёзы всё равно продолжали течь по его лицу. Когда он так морщил нос и показывал зубы, то правда был похож на дикого. Но разве один дикий зверь против такой толпы охотников – это честно?

Я стал пробираться обратно к Ману, но тот уже наклонился к желтоглазому. Заметив позади него Урсулу, я зыркнул на неё обозлённо, будто говоря: «Чего встала? Сделай что-нибудь!».

— Подожди, — от волнения у меня пропал голос.

Я прочистил горло и постарался перекричать галдящих пацанов:

— Может, не в лицо?

Когда Ману обернулся, я весь напрягся, осознав, какую ошибку совершил. Я буду в очереди на сожжение, если не придумаю что-нибудь в оправдание этому выпаду.

— На теле же места больше, — мой голос прозвучал до ужаса холодно.

Что я наделал! Может, он бы оставил пацана после одного ожога на лице, но на теле? Теперь это может затянуться, я ведь подал Ману отличную идею!

Желтоглазый взвизгнул после первого маленького ожога, Ману и остальные снова стали над ним глумиться. Я в отчаянии обернулся на девчонку. Обычно она могла повлиять на Ману, заговорить ему зубы, отвлечь, но сейчас по её лицу я понял, что она так же бессильна, как и я.

Вдруг все заохали и затихли. По моей спине пробежали мурашки ещё до того, как я увидел, почему. Ману неестественно выгнул шею и теперь делал шажки назад, не спуская глаз с мальчишки. Остальные если не сбежали, то стояли вокруг него, как столбы, донельзя округлив глаза.

В центре поредевшего круга теперь стоял настоящий зверь. Всё лицо у него странно сморщилось, складки на носу выглядели как глубокие порезы, доходящие аж до щёк. Его освещали редкие подрагивающие лучи фонариков.

Я сглотнул и перестал дышать. Так бывало и раньше, когда Урсула заступилась за него впервые. Тогда хоть и на пару секунд, но он оскалился так же, напугав до чёртиков даже Ману. Тот потом упорно делал вид, что ничего такого не случалось. Сейчас притвориться так же у него не выйдет: слишком много свидетелей.

Урсула вскрикнула, когда желтоглазый бросился на Ману, повалив его на землю. Тот сильно стукнулся головой и завопил. От такого визга он уже не отделается, он эхом отразился в моей голове и навсегда запечатался в памяти. Меня всего пробрало, но я стоял на месте.

— Уберите его! Уберите! — кричал Ману, чуть ли не плача.

Желтоглазый пару раз неумело ударил его по лицу и теперь пытался схватить за шею. Мальчишки всё не решались сунуться, боялись даже шаг вперёд сделать. Но я стоял не поэтому. Ману давно заслуживал чего-то такого. Хотя бы просто драки один на один. Сейчас-то всё было честно, зачем вмешиваться?

Стало светать. Солнце ещё не появилось, но небо начало обретать цвета.

Когда Ману захрипел под пацаном, меня будто перемкнуло. Желтоглазый не думал останавливаться, он собирался его убить. Он мог его убить. Я первый бросился к ним и всем телом стал отталкивать рычащего зверя от жалкого, извивающегося в песке Ману.

— Джей, прекратите! — завизжала девчонка.

Звонкая оплеуха оглушила меня и повалила на землю. Я быстро поднялся, и пацаны наконец очнулись. Когда у нас получалось оттянуть одну руку мальчишки, второй он беспорядочно от нас отмахивался, попадая кому по голове, кому по плечам. Уже в четвертый или пятый раз я повисал на его локте, пропуская очередной удар в челюсть.

— Помоги! — рявкнул я на ближайшего пацана.

Общими усилиями мы подняли брыкающегося мальчишку и отбросили его в сторону. Ману отполз на локтях, кашляя и кряхтя.

Я неуверенно шагнул к желтоглазому, чтобы сказать что-нибудь и закончить всё это, но когда вдохнул, то не смог издать ни звука. Мне сдавило горло, будто я сунул голову в костёр. Сердце ударялось о грудь изнутри с ужасным гулом, я закашлялся и отшатнулся.

Желтоглазый, не вставая, обернулся на Ману. Никого из нас он не замечал.

— Уведите его отсюда! — я испуганно крикнул пацанам, глядя почему-то на Урсулу. — Быстрее, бегите!

Как смог, я набрал воздуха в лёгкие, задержал дыхание и расставил руки в стороны. Пусть я был всё-таки чуть крупнее, чем Ману, против этого психа у меня шансов всё равно не было.

Я растопырил пальцы, вытягивая вперёд ладони. Когда желтоглазый перестал смотреть сквозь меня на убегающих и наконец заметил меня, я затряс головой и руками, как бы говоря: «Стой, ничего не делай».

Он удивился, складки на его лице чуть разгладились. Весь в песке и грязи, он поднялся на полусогнутых дрожащих ногах и шагнул ко мне.

— Успокойся, — выдохнул я, почувствовав, как краснеет от недостатка воздуха моё лицо.

«Успокойся»? Отличная идея, идиот! Только твоего разрешения он и ждал! Чего я вообще полез кого-то защищать? Тем более, никто из пацанов этой жертвы не заслуживал.

— Джей, да?

Мне больше не жгло горло, и дышать стало легче. Вот только пацан молчал и всё скалился, не сводя с меня глаз. Даже если убьёт, перед смертью я хотя бы слышал, как Ману визжит.

Я снова кашлянул, но после заставил себя вдохнуть полной грудью.

— Они придурки, — как-то неуклюже выговорил я.

Мне хотелось сказать очень многое, но я не мог найти даже пары слов. Небо становилось всё ярче. Уже отчётливее я видел смуглое лицо с густыми бровями, опухшими губами и ярко-жёлтыми камушками глаз. Он вдруг повернул голову к морю и, кажется, совсем успокоился. Вслед за ним я посмотрел на только-только загорающееся на горизонте солнце и бьющиеся о берег волны.

— Я Гиль, — выдавил я и, запаниковав, протянул ему руку.

Он покосился на меня, будто заметив впервые, и словно испугался. Не успел я ничего сказать, как он попятился и побежал прочь от меня и от дома на берегу моря.

— Вот же идиот, — вздохнул я, хлопнув себя по голове.

От волнения у меня подкашивались колени, и больших трудов стоило держать равновесие. Сразу же сказал, что идея с домом – чушь. Теперь-то у Ману будет повод меня слушать. Если он останется жив, когда вернётся домой побитый и зарёванный.

Вымыть и прижечь

Солнце показалось, когда я приблизился к дому Фиделя. Мне было тошно даже видеть оранжевое свечение неба. Хотелось, чтобы утро никогда не наступало, чтобы темнота никогда не рассеивалась, чтобы солнце исчезло вместе со мной.

С каждым вдохом мне остро жгло глотку, что-то в голове пульсировало так сильно, что глаза болели будто бы изнутри. Когда показался заваленный опилками двор, мне захотелось заплакать от бессилия, но слёз у меня не осталось.

Да что со мной? Я больше не могу держаться, не могу делать вид, что готов жить дальше. Ману почти умер из-за меня, а я не мог этому помешать. Я не мог сопротивляться, не мог убежать, мне оставалось только смотреть, как мои внезапно сильные руки смыкаются на его шее, и чувствовать, как крепко сжимаются мои челюсти. Ещё немного и я мог пустить в ход зубы. Всё это ощущалось как кошмар, который до последнего не давал проснуться.

Нельзя позволить этому победить себя. Пусть бьют, пусть жгут лицо, но я не могу снова защищаться таким способом. Я не знаю, на что способно это существо, злобно сжимающее мои кулаки.

А запах… Все они так сильно боялись меня, что я практически мог видеть этот плотный острый запах, заставляющий глаза слезиться. Он был обжигающим и едким, но то существо дышало им, как лёгким весенним ветерком.

При виде Фиделя, наблюдающего за мной с крыльца, меня прожгло насквозь чувством стыда, смешанного с испугом. Обычно безучастная, Тува зашлась злым лаем, учуяв меня издалека. От неожиданности я остановился в нескольких метрах от стола во дворе.

— Явился.

Я зашёлся тяжёлым сухим кашлем. Фиделю пришлось запереть Туву в доме, но она всё равно не успокаивалась.

— Молчать! — он ударил кулаком в дверь, собака заскулила и затихла. — Рассказывай, путешественник.

«Не буду», — подумал я, глядя на него исподлобья. Снова чувствуя себя пленником на допросе, я стоял, упрямо поджимая губы и ковыряя ногтями руки.

— Ну, чего стоишь? Заходи, гостем будешь, — съязвил он и тихо выдохнул. — Паразит.

Обида заколола в груди. Если бы он знал, что со мной случилось, он бы не разбрасывался такими словами. Может, стоит рассказать всё от начала до конца, чтобы он поперхнулся каждым своим оскорблением в мою сторону. На что вообще он мог злиться? Я не сделал ему ничего плохого, целыми днями только и делаю, что пилю и крашу его дурацкие доски!

Я потупил взгляд и вдруг заметил, что ножовки под столом нет.

— Это ищешь? — старик кивнул на пилу, лежащую уже на крыльце. — Быстро в дом, я сказал.

Я огрызнулся, но послушался. С опаской посмотрев на Туву, я прошёл мимо неё и плюхнулся на табуретку рядом со своей лавкой.

— Грязный, как чёрт! — запричитал Фидель, закрывая за собой дверь. — Ещё и битый, ты погляди! Снимай своё тряпьё, нечего на меня так смотреть.

Поупрямившись ещё несколько секунд, я стянул с вспотевшей спины толстовку и стал складывать. Фидель вырвал её из моих рук и бросил на пол. Он открыл рот, чтобы снова начать охать и ругаться, но осёкся и замолчал, разглядывая меня.

Старик заволновался. Я совсем не часто чувствовал от него этот запах. Его легко было понять, выглядел я, скорее всего, жутко. Спутанные грязные волосы, чёрное от синяков тело, расцарапанные руки и разбитые кулаки, вздувшийся ожог на рёбрах. Я окинул безучастным взглядом свои ноющие предплечья и покрытые корками грязи и крови костяшки, но ожог разглядывать побоялся.

Осмотрев мою спину, Фидель охнул и легко ударил по затылку, но так ничего и не сказал. Он жестом приказал мне пойти отмываться, но я остался на месте до тех пор, пока он не пригрозил мне бочкой с водой. Он держал её на улице и иногда залезал туда, чтобы освежиться в жару, но меня воротило от одной мысли об этой бочке.

— То-то я думаю, как хорошо спалось, — приговаривал он, буквально втирая мыло мне в голову. — Ну и песка с тебя!

Старик грозился, что станет запирать меня на ночь, бесконечно ругался и размахивал руками, пока отмывал меня от грязи и крови. Я вздрагивал, когда он задевал синяки, а когда нужно было промыть ожог, то чуть не разнёс зеркало, пытаясь выскочить из ванной.

— Давай рассказывай, кто тебя так? — смягчился вдруг он, пытаясь расчесать мои ещё влажные волосы.

Я молча покачал головой. Мы перебрались во двор, где уже вовсю кричали надоедливые птицы. Отдалённо я всё ещё чувствовал Урсулу, но не мог понять, мерещится ли она мне.

— Не вертись! — я снова получил по затылку. — И где ты только набрал таких колтунов?

— Он больше не полезет, — сказал я тихо.

Я никогда не упоминал Ману и кого-либо ещё, не жаловался на преследования и побои, но старик всё равно очень быстро понял, кого следует винить в чёрных отметинах на моём теле.

— Салас, — выдохнул Фидель и отложил расчёску. — И что, он такой же?

Я набрал воздуха, чтобы возразить ему, но потом сдался и сочувственно произнёс:

— Они.

Фидель издал звук, будто от неожиданности проглотил собственный язык. От него потянуло беспокойством и тревогой. Ему явно тяжело было поверить, что я мог навредить кому-то, а тем более, сразу нескольким людям.

— Ну, малец, — он снова закопошился у меня в волосах, совершенно забыв о своём удивлении. — Постричь бы тебя, лохматого.

— Нет! — схватился я за голову.

— Молчи, паразит! — отмахнулся он. — Так и будешь с этими морскими узлами ходить, как бездомный?

— Я и есть бездомный.

— А то, как же! — засмеялся старик, вытащив из-за пояса перочинный нож.

Ещё сильнее я стал извиваться и протестовать, но только в очередной раз получил по голове.

— Сейчас человека из тебя сделаем, — одёрнул он меня. — А потом и пузо тебе обработаю нормально.

Представив запах перекиси, я сморщился и фыркнул. Даже предстоящая боль не пугала меня так сильно, как этот тошнотный запах и затасканный перочинный нож Фиделя.

— Я здесь не останусь! — обиженно выпалил я, когда он начал отрезать пряди одну за другой, больно оттягивая волосы.

Фидель на удивление промолчал, но посмотрел на меня с ядовитым укором во взгляде. Он чувствовал мою искренность и ничего не мог мне возразить. Я не проведу здесь всю жизнь, теперь меня ничем не удержишь. Надо быть дураком, чтобы не признавать это.

Он закончил со стрижкой и молча отпустил меня. Первым делом я добрался до запотевшего зеркала в ванной и охнул: оттуда на меня смотрела оболваненная голова с торчащими во все стороны клоками волос. Даже Урсула стриглась ровнее. Я намочил руки и попытался пригладить их, но сделал только хуже. Теперь легче просто из капюшона не вылезать.

— Весь день буду в городе, — сухо произнёс Фидель, собирая рюкзак.

Всем своим видом он показывал, что мог бы взять меня с собой, но специально не стал. Такое было наказание. Я заворчал себе под нос, но он добавил:

— Какую книжку?

— А? — не поверив ушам, переспросил я.

— Книжку какую хочешь, дурень?

Я мгновенно растаял и застенчиво заулыбался.

— Не помню, как называется, но она про драконов, — пробубнил я. — И обложка синяя.

Фидель поднял брови, явно не обрадованный таким количеством подробностей, но пообещал поискать. Я закрыл за ним дверь и побрёл на кухню. Тува уже давно ждала, сидя у своей миски.

— Извини, — погладил я её. — Не лай на меня больше, ладно?

Она полезла носом в заполненную миску ещё до того, как та коснулась пола. Без Фиделя она команд особо не слушалась, но меня это не обижало. В доме у нас с ней был почти один и тот же статус, обоих подобрали с улицы грязными и голодными щенками.

Взяв со стола яблоко, я неосознанно обнюхал его и усмехнулся: возможно, у нас с Тувой было гораздо больше общего.

Обгладывая яблочный огрызок, я случайно увидел своё отражение в окне. Ожог выглядел даже хуже, чем я себе представлял. Наверное, стоило позволить старику что-то с ним сделать. Теперь аппетит у меня пропал окончательно, и огрызок яблока я отдал собаке.

— Гулять хочешь? — не успел я договорить, как её хвост заметался в разные стороны.

Я засмеялся и аккуратно ткнул её в блестящий нос.

— Ладно, собирайся! — хихикнул я.

Тува не переставала размахивать хвостом и ходила за мной по пятам, пока я переодевался в длинные штаны и синюю клетчатую рубашку, пересыпал оставшийся корм из её миски себе в карманы и зашнуровывал кеды.

Обычно собака выходила из приоткрытой двери сама, когда захочет, а Фидель за ней и не следил. Меня же насквозь пробирало, когда на вопрос «где Тува» он безучастно пожимал плечами. С Тувой мне нравилось выходить самому, так мы оба могли прогуливаться, чувствуя себя в безопасности.

Слишком длинные рукава рубашки я закатал до локтей и выпустил собаку на улицу. Кожу на руках всё ещё жгло. Тува пробежала весь двор и обернулась, дожидаясь меня. Сделав ровно один шаг от крыльца, я провёл ладонью по волосам и не выдержал:

— Я сейчас! — крикнул я Туве и выскочил за дверь.

Уже с зелёной кепкой на голове я вернулся во двор и позволил собаке самой выбрать направление. Она повернула на широкую дорогу, ведущую прочь от рынка и суетливых мусорных переулков.

— Умница, — я похвалил её резко пахнущим сухариком корма.

Мы миновали соседние домишки, и я поздоровался с прохожим, узнав в нём одного из редких гостей Фиделя. Здесь, ближе к морю и дальше от рынка, улицы были куда тише и чище, редко слышались чьи-то разговоры, не говоря о криках. Дома не выглядели богатыми, их крыши косились и провисали, а худые стены едва держались под редкими порывами ветра, но откровенными трущобами уже не пахло.

Здесь я часто чуял кошек, что напрягало меня, но интересовало Туву. Я отвлекал её кормом или останавливался почесать её, пока кошка не исчезнет. Сейчас же я задумался и засмотрелся на небо, из-за чего не сразу заметил, что собаки рядом со мной уже нет.

— Тува! — я испуганно заметался по сторонам.

Стойкость собачьего запаха сейчас оказалась мне на руку, я быстро напал на след. Мне пришлось пройти по узкой тропинке между домами и, кажется, пробраться в чей-то двор. Меня окружили сараи с выходящими во двор балкончиками с одеждой на бельевых верёвках и даже цветами в горшках.

Грязно-серую шерсть я наконец-то заметил в самой глубине двора. Конечно, она пошла за кошкой! Маленький, по сравнению с собакой, рыжий клубочек прижимал к голове уши и шипел, предупреждающе поднимая вверх лапу.

— Тува, нельзя! — я попытался изобразить строгую команду Фиделя.

Собака даже не обернулась на меня, продолжив лезть к кошке любопытным носом. Я подпрыгнул к ним и оттолкнул Туву назад, отчитывая её за непослушание. Котёнок со взъерошенной на спине шерстью юркнул куда-то под стену.

Проследив глазами за рыжим комочком, я зацепился взглядом за рисунки на ржавой стене, как вдруг увидел пару глаз, внимательно наблюдающую за мной. Я коротко вдохнул, чтобы чётче различить человеческий запах, затерявшийся на фоне собачьего. Различив не только один, я завертел головой по сторонам. Справа от меня в тени пряталась вторая пара глаз, а слева третья.

— Тува, — тихо сказал я и попятился, судорожно ища в кармане сухарик корма. — Пойдём домой.

— Мальчик! — из тени показалось круглое девичье лицо.

Я отвёл ногу назад, но выжидал, чтобы сделать шаг. Тува навострила уши, но тоже не двигалась, ждала меня.

— Это твоя собака? — спросила девочка слева.

Все трое осторожно выбирались из своих укрытий, не сводя с меня внимательных глаз. С первого взгляда я не мог различить их лиц, они казались мне совершенно одинаковыми, даже запахи их были до странного похожи. Отличались девочки разве что причёсками.

Я кивнул. От них не чувствовалась угрозы, но их медлительность настораживала. Они опасались нас, а мы их.

— Можно, — начала девочка справа, но остальные в один голос закончили, — погладить?

Пришлось сдержать нервный смешок, чтобы случайно не вспугнуть их. Тува потянулась к девочке мордой, но я уже заранее знал, что лаять и огрызаться она не станет.

— Да, — мягко произнёс я и первой подошедшей предложил собачьи сухарики. — Вот, дай ей.

Девочки подошли к собаке и прижались друг к другу. Приглядываясь к их лицам, я стал замечать в них различия, чуть разнящиеся формы губ и глаз. От них пахло искренностью, чистым интересом.

— Она не злая, — я заметил, что девочки вздрогнули, когда Тува небрежно схватила сухарик с руки одной из них. — Смотрите.

Я легонько подёргал Туву за ухо, чтобы она обратила на меня внимание, и назвал её по имени.

— Лапу, — попросил я, вытянув ладонь.

Собака смотрела на меня всего пару секунд, затем наклонила косматую голову в сторону, подняла переднюю лапу, протянула её в сторону девочки и замерла, с ожиданием глядя на еду в её руке.

— Эй! — обиделся я, а девочки захихикали.

Тува получила свой сухарик и стала лизать девочке ладонь.

— А котёнок ваш? — я обратил их внимание на вновь показавшуюся из тёмного угла рыжую мордочку.

— Это же Ромео! — воскликнула одна из девочек, обернувшись.

— Он ничей, — пояснила вторая, поглаживая Туву по свалявшейся шерсти. — Нам нельзя заводить кошек.

Третья девочка взяла котёнка на руки, и ей сразу пришлось отшагнуть от Тувы, которая с интересом замахала хвостом.

— Не боитесь с ним играть? — я придержал собаку. — Вдруг болеет чем-нибудь?

— Чем-нибудь, может, и болеет, — беззаботно засмеялись девочки.

Они все были одеты в лёгкие джинсовые куртки с большими круглыми пуговицами и такие же джинсовые длинные брюки. Их светлые волосы путал ветер, они щурились от летящей в глаза пыли.

— Меня Соле зовут, — нарушила вдруг наступившую тишину девочка с распущенными волосами.

— Прямо как солнце? — спросил я.

Она смущённо улыбнулась.

— Соледад – значит одиночество, — вмешалась девочка с тремя косичками.

— Это Бланка, — выдохнула третья девочка с собранными в низкий хвост волосами. — А я Лус.

— Жан Коста-Вега, — вежливо кивнул я всем троим. — А вы что, близнецы?

Бланка прыснула, а Соле снова заулыбалась.

— Нет, мы просто сёстры, — пояснила Лус. — Бланка самая младшая, ей тринадцать, Соле четырнадцать, а мне скоро будет шестнадцать.

Я раскрыл рот от удивления, а девочки только захихикали. Видимо, их не впервые путают с тройняшками.

— Вы одни гуляете? — спросил я, поправляя кепку.

— Это ты один гуляешь, — усмехнулась Лус. — А мы втроём. Далеко отсюда живёшь?

— Я тоже не один, — я потрепал заскучавшую Туву по голове. — Наш дом выше по дороге, с большим деревянным крыльцом.

— Мы туда ходили, помнишь? — Соле задёргала старшую сестру за рукав. — Там дедушка-плотник живёт!

— Он столяр, — поправил я и вдруг осёкся. — Ой, нам же домой уже пора!

Тува услышала знакомое слово и поволоклась к дороге.

— Мы побежим, — помахал я девочкам. — Ещё увидимся!

Из двора я выскочил с лёгким румянцем на щеках. Сёстры отличались от всех детей в трущобах, которых я встречал. Они были дружелюбные, осторожные и такие вежливые, что я едва верил сам себе, когда прокручивал в голове наш с ними разговор. Может, дело в возрасте? Даже не знаю, как теперь отпрашиваться у Фиделя, чтобы снова с ними встретиться.

Тува послушно держалась меня всю дорогу, но когда увидела дом, то сразу же помчалась во двор. Фиделя дома мы не обнаружили, и я выдохнул с облегчением. Скинув с себя тяжёлую стариковскую рубашку, я улёгся на лавку, накрыв лицо кепкой, и прямо так уснул.

Жёлтый или красный

Неожиданно крепкий и мягкий сон держал меня до самого обеда. Наконец-то ничего не снилось, не мучило. В чистую голову не хотелось впускать мысли, настолько ничего меня не тревожило. В такое позднее и приятное пробуждение первой моей мыслью стало: «Мне нужны деньги».

Действительно, я отчаянно нуждался в деньгах. Только продолжая зависеть от посторонних людей, я всё ещё ночевал в местах, которые никогда не назову домом. Мне нужно было отделиться, снова сбежать куда-нибудь, где я смогу дышать полной грудью, не спрашивая на это разрешения.

В памяти всплыла тройка сестёр, которых я повстречал вчера. «Это ты один, а мы втроём», — вспомнился мне голос старшей.

Фидель был занят работой во дворе. Сонный, я выполз на крыльцо, чтобы лично от него услышать, что сегодня моя помощь ему не нужна.

— Посмотри на кухне, угадал я с твоей книжкой? — не отрываясь от досок, бросил мне старик.

Я расплылся в улыбке от одного его пренебрежительного «книжка». Неужели холодный и грубый Фидель и правда купил мне ту самую книгу? Представляя запах печатных страниц, я довольно прикрыл глаза по пути на кухню.

— Это же вообще не она, — разочарованно выдохнул я, крутя книгу в руках.

Он принёс какой-то затёртый худой томик с неизвестным мне названием и, тем более, автором. Обложка была и вправду синяя, но это было единственным сходством с книгой из моей памяти. Я прочитаю и это, конечно, но мечтал-то я о драконах.

— Далеко собрался, малец? — спросил Фидель, когда я снова показался на крыльце, одетый и снаряжённый небольшой сумкой с ремнём через плечо.

— Я пройдусь немного, — я постарался сказать построже и посерьёзнее. — Собаку оставлю.

Старику этих объяснений оказалось достаточно, он махнул мне рукой и снова принялся за работу. Временами казалось, что он сам давно забыл, зачем оставил меня у себя. Моему нюху он применение так и не нашёл, я только ходил с ним на рынок и иногда помогал с закупкой дерева. В остальном я был полезен ровно столько же, сколько и Тува, лающая даже на воробьёв за окном. Тем не менее, своё спальное место и еду я честно отрабатывал.

Целью я наметил свой старый шалаш. С новыми порядками и буквально новой жизнью у Фиделя я совершенно забыл, что складывал накопленные копейки в крошечную коробку под жёлтой тряпичной крышей. Шансы найти шалаш в целости спустя столько времени были ничтожными, но я должен был его увидеть.

Я натянул на голову зелёную кепку Фиделя и посмотрел сквозь неё на небо. Солнце уже не поднималось высоко, закат наступал все раньше. Небо от этого редко бывало ярко-голубым, как летом, полупрозрачные облака вечно набегали друг на друга, кучились и закрывали своей мутной белизной весь чистый голубой цвет.

Мне вдруг вспомнилась застенчиво улыбающаяся Соле. Она вправду была похожа на солнце: такая же тёплая и успокаивающая, совсем мягкая.

Я провёл рукой по полуразрушенной кирпичной стене, вдоль которой шёл. «Соледад — значит одиночество». А разве солнце не одиноко?

Нехотя обнюхивая успевшие померкнуть в памяти переулки, я сворачивал то направо, то налево, безошибочно определяя верный путь. Пришлось срезать, взобравшись на чей-то небольшой сарайчик, но в итоге я довольно быстро добрался до бывшего убежища. Всю дорогу меня мучил запах Урсулы, иногда я невольно вспоминал Ману, ёжился и ускорял шаг.

Когда мне в очередной раз показалось, что его душный запах снова где-то поблизости, я громко фыркнул и закрыл нос рукой.

Гораздо позже я услышал шаги за спиной, но уже не успел обернуться. До шалаша оставалась всего пара поворотов.

— Нашёл! — Ману грубо дёрнул меня за воротник, и я больно въехал в ближайшую стену плечом, а кепка слетела с моей головы.

Он просто не мог снова быть здесь. После всего, что случилось, я ожидал от него страха, похожего на прежний мой. Он должен был избегать меня.

— Прекрати! — выкрикнул я ему в лицо. — Тебе было мало?!

Последние слова прозвучали угрожающе, несмотря на то что вкладывал я в них совершенно другой смысл. Я чувствовал от мальчишки страх, но был до чёртиков напуган и сам. Нельзя было позволить произошедшему случиться вновь, но Ману будто специально этого искал. Иначе зачем он набросился на меня здесь, ещё и один?

— Думал, тебе всё с рук сойдёт? — он с ненавистью сжимал в руке край моей майки, но смотрел на меня абсолютно пустыми глазами. — Унизить меня и остаться целым?

— Ману, подожди. Ты не понимаешь, всё было не так! — я с силой сцепил пальцы обеих рук в замок. — Я не хочу больше драться!

Какими словами до него можно было донести хоть что-нибудь, я не понимал. В тревоге мои мысли путались в голове, как забытый во дворе моток лески. Я отворачивался от него, насколько мог, стараясь не поддаваться остроте его запаха.

— Замолчи, демон!

Свободной рукой Ману выхватил из ниоткуда нож и воткнул его в стену возле моего уха. Я вздрогнул, а затем выпучил на него глаза, когда увидел, что ножом он пригвоздил к стене рваный кусок плотной жёлтой ткани.

— Ману, — я помотал головой.

— За этим ты пришёл? — прошипел он безумно. — Я заберу это у тебя, всё заберу!

Его лицо исказилось в неестественной гримасе. Ману был жестоким с первой нашей встречи, всегда от него шёл один и тот же смрад ненависти и злобы, но не сейчас. Он всё ещё был зол, но теперь от него прямо веяло едким ужасом. Таким, которым дышит существо внутри меня.

Мне пришлось вонзить ногти в собственную кожу, чтобы сдержать себя в руках. Почему он решил, что в этот раз останется жив?

— Той ночью тебе просто повезло, — выговорил я.

На мои слова он никак не среагировал, даже бровью не повёл. На его челюсти я заметил большой синяк.

— Может, этого хотел? — он отпустил меня на мгновение, чтобы вытащить из кармана горсть монет и бросить их мне в лицо. — На, забирай!

Я зажмурился, пытаясь закрыться руками от бьющих по коже тяжёлых монет, но мне всё равно попало в глаз. В следующую секунду Ману снова прижал меня к стене, и я приложился о неё головой.

— Теперь я всё о тебе знаю, урод, — рычал он. — У тебя больше нет власти здесь. Я тебя уничтожу, ты понял?

Шумно выдыхая, я держал растущую злость в себе, несмотря на то, как сильно хотелось поставить Ману на место, снова его напугать.

— Уверен, что сможешь? — я показал зубы.

— Я убью тебя, — говорил он, будто заведённый. — Сам убью, никто и не заметит. Никто тебя больше не спасёт, демон!

Из-за сопротивления гневу и страху, ищущим выход из моего тела, нос зудел изнутри. Чёрный дым всё равно просачивался сквозь мою кожу, с каждым моим выдохом уплотнял собой воздух.

— Спасать нужно только тебя, Ману, — я вцепился ему в плечи. — Отойди.

Он не слышал ни одного моего слова. Страх и злость завладели его головой и телом, ослепили и оглушили его. Скрипнула рукоятка его ножа, сжимаемая худыми пальцами. Неужели он не отступит, пока я не дам отпор?

Вдалеке загремела черепица. Урсула быстро приближалась к нам по крышам, я чуял её даже сквозь тёмное облако, выросшее между мной и Ману.

— Тебе повезло ещё раз, — сказал я тихо, кивнув головой в сторону девочки, появившейся в поле зрения.

— Сейчас же прекратите! — вскрикнула она со слезами на глазах.

Ману продолжил бормотать бессвязный бред, пока Урсула с опаской подбиралась к нам. Его приходилось отталкивать, чтобы держать хоть на каком-то расстоянии от себя.

Из злости мне хотелось прогнать Урсулу. Видеть её было тяжело, её запах будто вспарывал плохо заживающие раны, заставлял заново переживать старую обиду.

— Ману, мне нужно с ним поговорить, — она пыталась придать тону строгости, но её голос срывался.

Она остановилась в нескольких шагах от нас. Кутаясь в чёрно-красную ветровку на молнии, она держала руки скрещёнными на груди. Вблизи я почувствовал от неё тоску, пахнущую горелым хлебом. Пахло унижением, болью. Что-то не вязалось: я один не мог заставить её так себя чувствовать. Она была совсем потеряна.

Ману заметил её только сейчас. Я растерялся, когда он с прежней злостью заорал теперь на неё:

— Дура! Проваливай, пока я вас обоих не пришил!

Урсула охнула и отшагнула, прижав ко рту ладонь. Кожа на её запястье покраснела и вспухла, будто недавно кто-то сжал его до синяка. Я похолодел.

— Это он сделал?

Ответом послужил её жалобный взгляд.

Я с силой оттолкнул от себя Ману, будто тряпичную куклу. Он потерял равновесие и грохнулся на землю, но быстро опомнился, поднялся на руках и показательно поднял нож к лицу. Лезвие из его руки я быстро выбил ногой. Кажется, Ману даже порезался. Он зашипел что-то невнятное.

— Нет, Джей! Хватит, это не он!

Осознание отрезвило меня, я уставился на неё глазами, не видящими ничего, кроме истинной боли. Её бьёт отец. Как раньше я об этом не подумал? Лысый – вот настоящий демон, а не я и даже не Ману. Ману был жалким, выученным злиться, просто заблудившимся. А отцу Урсулы оправдания не было.

— Урсула… — я начал говорить ещё до того, как придумал, что сказать.

Я осёкся, сбитый внезапно возникшим рядом с моей головой запахом металла. Рефлекторно я дёрнулся в сторону, и лезвие проскользнуло по моей щеке. Этого безумного нельзя было оставлять без присмотра ни на секунду. Он что, правда попытался убить меня?

В ужасе прижав ладонь к щеке, мокрой и горячей от крови, я отшатнулся от Ману. Он зловеще улыбался. Я замотал головой, чувствуя подступающее к горлу бурление.

— Убирайся, — выплюнул я.

— Я только начал, — прищурился мальчишка.

Он хотел было снова пойти на меня с ножом, но что-то отпугнуло его. Ману поменялся в лице, тревожно глянул на Урсулу и сбежал. Просто сбежал, словно не угрожал убить нас обоих несколько минут назад. Правильно сделал.

— Чего он от меня хочет? — я растерянно затряс головой. — Зачем так упорно нарываться?

— Ты в порядке? — Урсула подбежала ко мне и схватилась за мой локоть. — Нужно показать тебя кому-нибудь из взрослых!

Я отнял руку от лица и осмотрел окровавленную ладонь. Даже на ней кровь уже свернулась.

— Течёт? — спросил я у Урсулы, показывая ей щёку.

Она удивилась моему спокойствию, но ответила:

— Кажется, нет… Тебе что, совсем не больно?

Что ей ответить, я не придумал. Осторожно вытер остатки крови со щеки рукой, а саму ладонь о штаны. Фидель убьёт меня, не успею я переступить порог. Перекиси прямо на лицо нальёт, тогда я точно умру. Ману нужно было угрожать мне совсем не ножом, эффективнее бы вышло.

— Поверить не могу, что он такое выдал! Никогда не видела его таким.

— Может, посидим на крыше? — оборвал я.

Она сразу согласилась, подняла мою кепку с земли и отряхнула её, прежде чем с улыбкой вручить мне. Мы забрались на ближайший сарай, и в этот раз я залез наверх почти с такой же лёгкостью, как она. Урсула села на самый край и обхватила руками колени, но рукава ветровки натянула до самых ногтей.

— Я тоже не хочу здесь оставаться, — выпалила она, нарушив долгую тишину.

— Ты всё-таки приходила, — грустно выдохнул я.

Она и правда была там, у дома Фиделя, слышала и видела всю мою новую жизнь. Мне некуда было от неё прятаться.

— Теперь я всё понимаю, — кивнула она. — Если бы я раньше знала, что ты Кармона, может, не сбежала бы тогда. Может, тебе бы не пришлось терпеть все эти выходки Ману. Я натворила глупостей.

Чувство вины повторяло за ней каждое слово. Я горько улыбался, чувствуя её раскаяние.

— Я была дурой, когда послушала Ману, — она продолжала. — Пусть он и дальше думает, что ты как-то связан с жёлтым шалашом, Кастильо или домом у моря. Он прямо помешался, идиот! Правды он никогда не узнает, только не от меня.

— Урсула, — остановил её я. — Жёлтый шалаш — мой.

Она запнулась и обернулась на меня, покрасневшая до ушей.

— А дом у моря — слова выходили с трудом, — это мой приют.

У неё задрожал подбородок, она снова отвернулась от меня, чтобы смахнуть с лица слёзы.

— Не может быть.

— Ману прав во всём. Я бездомный пёс и демон.

— Нет, я тебе не верю, — её голос дрожал. — Я видела твой дом, твою собаку видела!

— Я знаю тебя дольше, чем старика или собаку, — сказал я спокойно. — Всё нормально, ты можешь даже сказать Ману.

Урсула покачала головой. На её голове забавно затряслись хвостики. Жестом она позвала меня сесть ближе к краю, и я послушно подполз к ней.

— Тогда мне тоже нужно рассказать кое-что, — она не смотрела мне в глаза, только на разрезанную скулу.

Внезапный кислый запах её стыда перебил даже вонь крови на моём лице. Я посчитал необходимым положить руку ей на плечо, но тут же её убрал, почуяв реакцию.

— Не говори. Оставь себе тайну, если хочешь. Я рассказал, потому что сам хотел. Ты мне ничего не должна, понимаешь?

Я улыбнулся ей и вздрогнул от боли. Щека, кажется, начала распухать: вся правая половина лица больно пульсировала.

— Вот, забери, — сказала Урсула, немного помолчав.

Она сунула мне в руку кусок жёлтой тряпки. Видимо, незаметно забрала из переулка, когда мы уходили. От моих рук ткань сразу заляпалась кровью.

— Будь она красной, а не жёлтой, вас с Ману можно было бы прямо так отправлять на корриду, — Урсула заулыбалась.

— Кажется, всё подходит, — я задумчиво развернул тряпку, чтобы показать ей красные пятна. — Осталось убить быка.

— Иначе бык убьёт тебя, — выдохнула она понимающе.

Не заживает

Бланка разбежалась и запрыгнула на меня со спины. Кепка упала мне на глаза, и я еле устоял на ногах. Взяв ее под колени, я, раскачиваясь, зашагал нарочито широкими шагами.

— Упадут? — Лус устало посмотрела на Соле.

Соле окинула нас серьезным изучающим взглядом. Бланка хохотала и размахивала ногами, схватившись за мою шею.

— Точно да, — кивнула Соле.

— Жан, а сделай ещё ту штуку! — весело крикнула Бланка, когда я остановился и подбросил ее повыше, чтобы удобнее было нести.

— Какую тебе ещё штуку? — наигранно удивился я.

Она ударила пальцем по козырьку моей кепки, и та снова закрыла мне глаза.

— Ах так! — я закружился на одном месте, и её косички стали со свистом разрезать воздух.

Визг Бланки развеселил её сестёр, и даже Лус больше за нас не волновалась. Я оступился совсем немного, когда голова начала кружиться, но успел затормозить, и Бланка сама спрыгнула на землю.

— Не упали! — вытянулись мы, почувствовав на себе ироничный взгляд Лус.

— Пронесло, — констатировала Соле.

Мы двинулись дальше по дороге. Дома Фиделя давно не было видно, мы миновали дворы, окружённые сараями, и выбрались наконец на выложенный плиткой переулок. Здесь дома были совсем другие, белые и очень крепкие на вид, и пахло, конечно, иначе.

— Ещё хочешь фокус? — я подтолкнул Бланку локтем. — Не знаю, получится ли сейчас...

— Лус, идите сюда, он будет штуку делать! — она обрадовалась и затормошила меня за плечо.

Я дважды фыркнул носом, чтобы отвлечься от её запаха, и закрыл глаза. Девочки окружили меня и замерли в ожидании. Сосредоточившись как следует и отбросив, насколько это было возможно, все ненужные мысли, я стал рыться в памяти, стараясь добыть из памяти что-нибудь забавное. Мне вспомнился день в приюте, когда мы с Авелем и другими мальчишками украли с кухни полупустую банку печенья и всё съели. Авель тогда показательно отказывался наклонять банку, чтобы последние крошки высыпались сами. Его капризы, очевидно, были пародией на мою брезгливость. Он сунул руку в банку, но обратно через слишком узкое горлышко она уже не прошла. Весь оставшийся день мы прятали его от Нати и пытались сами снять банку с его руки, лопаясь от смеха.

Я сдержал улыбку и сконцентрировался на найденном чувстве. Оно поползло по коже мурашками и с трудом отделилось от меня, прозрачным клубом окружив нас с девочками.

Бланка взорвалась хохотом первая, потом засмеялась Лус, и чуть покрасневшая Соле, хихикая, закрыла руками рот. Я часто заморгал. Мне пришлось смахнуть со щеки внезапно скользнувшую по ней слезу.

— Нет, правда, как ты это делаешь? — спросила Лус, успокоившись.

Я пожал плечами и жестом позвал их пойти дальше. Спустя ещё несколько минут мы оказались у калитки их маленького двухэтажного прямоугольного дома. Мы с Соле остались на улице, пока Лус и Бланка спускали со второго этажа два велосипеда.

— Жан, у тебя тут... — окликнула меня Соле, показывая на свою щёку.

Я недоуменно поднял брови, но затем вспомнил о пластыре на старой ране.

— Отклеивается? — я прижал ладонь к лицу.

— Что, ещё не зажило? — спросила Соле осторожно и как-то ласково. — Долго уже носишь.

— Сегодня утром кровь опять шла, видимо, ночью сковырнул.

Она разглядывала моё лицо внимательными умными глазами.

— Поможешь оторвать?

Её едва заметно обрадовала моя просьба, и она аккуратно сняла с моей примятой щеки липкий кусочек ткани. Вблизи её мягкий запах перекрыл собой всё вокруг, и я невольно улыбнулся, расслабленный её заботой.

— Шрам всё-таки останется, — она скомкала пластырь и сунула его в карман куртки. — Но это не страшно, да?

— Самое страшное было в первый день, когда я домой пришёл с такой щекой. Старик до сих пор тарахтит, что хотел меня тогда ещё и сам отлупить, чтобы я не совался больше в драки.

— Неужели ты сам лезешь в драки? — она саркастично подняла бровь, скрестив руки на груди.

— А что, не веришь? — я, кичась, поднял кулаки.

— Ты на велике-то ездить боишься! — крикнула из-за калитки Лус.

Соле хлопнула ладонью по моему кулаку, я недовольно нахмурился и опустил руки.

— Это было необязательно. И зачем они нам сегодня? Мне к темноте нужно вернуться, а то Фидель опять разорётся.

— Бабушка попросила купить кофе, — поставив на подножку велосипед, Лус подтянула лямки своего бежевого рюкзака. — Мы бы раньше за тобой зашли, но в школе задержали. Ты со мной поедешь или с Соле?

— Подожди! Мы что, в город поедем? Одни? — опешил я.

Бланка закатила глаза. Из троих сестёр она всегда ярче всех реагировала на мои слабости.

— Опять заладил, — вздохнула она. — Ничего в этом такого! Ты что, раньше в городе не был?

Лус выровняла сиденье велосипеда и оглянулась на меня. Когда приходилось ездить с ними, обычно я садился к ней на багажник. На втором велосипеде его не было, поэтому Соле везла Бланку на раме. Меня каждый раз поражало, как уверенно они обе держались.

— Да был, — я замялся и покраснел. — Просто не один.

— Никто тебя не украдёт, — Бланка обошла меня и стала толкать в спину, продвигая к велосипеду.

— Этого я не боюсь, — возразил я, пытаясь извернуться и улизнуть от неё. — Просто не хочу опоздать домой.

— Ага, — безучастно ответила Лус. — Залезай уже.

Я с неохотой забрался на багажник, поджал, как мог, ноги и вцепился руками в её куртку. Краем глаза я заметил, как Бланка непринуждённо запрыгнула на раму, а Соле так же легко оттолкнулась от земли и закрутила педали.

— Ещё и за каким-то кофе! — бурчал я, не сводя глаз с дороги. — Вы тоже его пьёте?

— Нам нельзя, — ответила Соле. — Но папа его очень любит, и из-за работы много его пьёт.

— А кем он работает? — спросил я.

— Полицейским! — выкрикнула Бланка.

Лус тут же шикнула на неё, чуть дёрнув руль.

— Что такого? — огрызнулась она на старшую сестру и снова обратилась ко мне. — Он всё-всё знает, что в городе происходит!

— А за городом? — вырвалось у меня. — У моря?

Я почувствовал интерес Соле, но затих и больше спрашивать не стал. Мне захотелось зарыться целиком в свою толстовку, чтобы не объяснять свой нелепый вопрос. Девочки задумались на некоторое время, а потом Лус пообещала спросить об этом у отца. Я промямлил, что можно и не утруждаться, но никто, кажется, меня не услышал.

Мы ехали мощёными улицами и парками вверх в гору, мимо проплывали всё более чистые и ухоженные балконы, рыжие тёплые домики и большие густые деревья. В городе запах менялся каждую секунду с цветочного на неприятный дымный, выхлопы из машин перемешивались с ароматом свежей выпечки, а от прохожих пахло и того разнообразнее. Нам встречались совершенно разные люди, многие улыбались и махали нам рукой. Я принюхивался безостановочно, не мог оторваться от исследования новых запахов и их комбинаций.

— Бланка, — протянула вдруг Соле.

Бланка, спрыгнувшая с рамы, обернулась на сестру.

— Ты ж только парню своему про отца не рассказывай, — ухмыльнулась язвительно Соле. — А то испугается ещё.

Лус прыснула от смеха. Бланка высоко подняла брови и покраснела до ушей. Казалось, что голова у неё вот-вот задымится.

— Так-так, — ехидно заулыбался я, слезая с багажника.

Соле хихикала, пока Бланка, не успевая находить слова, ругалась на неё и отнекивалась, размахивая руками.

— У неё появился кавалер, — подмигнула мне Лус, расстёгивая рюкзак.

— И ничего не кавалер! — огрызнулась Бланка.

— Как его там зовут? Нил? — Соле задумчиво приложила палец к губам.

— Или Гектор? — снова подыграла Лус.

Она закинула полуоткрытый рюкзак на одно плечо, поднялась на закрученное крыльцо и исчезла за дверью, за которой пахло землёй и чем-то жареным. Конечно, здесь так пах кофе, но это кардинально отличалось от того, что этим же словом называли на рынке в трущобах.

— И как вы познакомились? — я специально хитро прищурил глаза и противно улыбнулся, толкая плечом и так кипящую Бланку.

— Да ну вас! — она сердито топнула ногой и отвернулась.

— Мы встретили его случайно, когда тебя не отпустили, — пояснила Соле. — На той неделе. Странноватый мальчик, но Бланке, видишь, понравился.

Я сморщил нос. Бланка горела стыдом, будто мы раскрыли её давний секрет, но видела она того парня всего раз? Странное чувство. Разве может кто-то так быстро понравиться? У меня ушло не меньше недели на то, чтобы привыкнуть к девочкам, зато теперь я в полной мере понимал, что к ним чувствую. Мне нравилось проводить время со всеми тремя, но, если выделять кого-то особенного… Наверное, я выбрал бы Соле. Здорово было быть рядом с ней, и даже наедине я не чувствовал себя неловко, как иногда с остальными. В ней было что-то удерживающее меня, заставляющее придумывать новые темы для разговора и пытаться привлечь её внимание. И всё равно мои ощущения сильно отличались от чувств Бланки.

Меня вдруг осенило. Нащупав в кармане маленький мешочек и обрадовавшись, что он никуда не выпал во время поездки, я жестом попросил Соле немного подождать и подобрался к Бланке.

— Может, кавалер и хороший, — я протянул ей мешочек на раскрытой ладони. — А такое у него есть?

Бланка дулась ещё несколько секунд, но её любопытство быстро взяло верх. Она потянула за шнурок и потрясла мешочек над своей расправленной ладошкой. На неё упал полупрозрачный голубой камушек в виде красивой рыбы с большим хвостом. Девочка выглядела всё ещё обиженной, когда подняла на меня глаза.

— Не знаю, если честно, что это, — застеснялся я. — Может быть, кулон. Я просто увидел и подумал… Тебе же нравятся такие рыбки?

— Красиво, — пробурчала она. — Как узнал?

Я ответил на её вопрос, найдя глазами Соле. Мы улыбнулись друг другу, обрадованные сработавшему плану. Соле много могла рассказать о своих сёстрах, знала точно, что им нравится, но о себе почти не говорила. Иногда она комментировала что-то в чужой речи, отмечала, как относится к той или иной теме, но на эти высказывания девочки почему-то не обращали внимания. Может, это потому, что они и так всё о ней знают?

В моем кармане ещё оставалось кое-что для Лус.

По ночам я спал плохо, а светало уже довольно рано, так что я взял за привычку в бессонные ночи практиковаться в вырезании фигур из дерева. Я часто видел, как Фидель ловкими движениями ножа из грубых брусков делает фигурки разных животных, людей и даже цветов. С большим трудом я выпросил у него в личное пользование старый тупой нож и стал встречать рассветы, ковыряя деревяшки ржавым лезвием. Пытался даже сбыть что-то на рынке, но продать сумел только старую фигурку пингвина, которую Фидель отдал мне для примера.

На эти копейки я выторговал у одного из рыночных продавцов стеклянную рыбку для Бланки, а для Лус решил выстрогать деревянную звёздочку сам. У меня ещё оставались деньги, чтобы купить подарок и для Соле, но я, как назло, ничего не мог придумать.

Стало потихоньку смеркаться. Вряд ли бы я смог одними глазами уловить, как осторожно подкрадывается ночная темнота, но перед сумерками менялся сам воздух. Я заторопил девочек.

— Папа говорит, что самое опасное время суток – это ночь, а не сумерки, — нарушила тишину Соле.

— Папа говорит! — весело передразнили её сёстры.

Я воспользовался их шуточным спором, чтобы неумело завязать на лямке рюкзака Лус короткий обрезок верёвки с висящей на ней деревянной звёздочкой, рискуя своим шатким равновесием прямо на ходу.

— А кто за кофе ехать вызвался? — Бланка скорчила гримасу.

— Просто папа… — начала Соле.

— Папа! Папа! — снова запричитали её сёстры.

— В чём дело? — обратился я больше к Соле, чем к остальным, но она только нахмурилась и отмахнулась, не желая объяснять.

Сумерки сгущались за нашими спинами. Своим волнением я изводил Лус, почему-то считая, что она сделает что-то с наступающей темнотой и спасёт меня от гнева Фиделя.

— У меня сейчас голова лопнет! — пожаловалась на меня Бланка, когда мы остановились у их дома.

— Может, тебя подвезти? — Соле не стала слезать с велосипеда, дожидаясь моего ответа.

— Правда? — я просиял.

— Лучше я! — Бланка практически спихнула сестру с велосипеда, перехватив у неё руль.

Лус проследила за её движениями уставшим взглядом.

— Темно скоро будет, — засомневалась она. — Уверена?

Бланка гордо похлопала по нагрудному карману своей куртки, намекая на его содержимое. Девочки всегда носили при себе что-то для самозащиты, но наотрез отказывались рассказывать об этом.

— Я боюсь на раме, — я неуверенно почесал затылок.

— Ты домой успеть хочешь или нет? — Бланка теряла терпение.

Едва удерживая в груди колотящееся сердце, я забрался на раму велосипеда и Бланка, неловко дёргая руль, тронулась с места.

— На самом деле, — заговорила она вполголоса, как только мы отъехали от дома на достаточное расстояние. — Я не только тебя подвезти хотела.

Я почуял её хитрое ликование и затих в ожидании подробностей. Ей нужно было поделиться с кем-то своей радостью, поэтому я заранее запретил себе шутить несмотря на то, что услышу.

— Тот мальчик, помнишь? — румянец на её щеках был практически не виден в сумерках. — Он позвал меня встретиться сегодня.

— Что, ночью? — искренне удивился я.

— Ненадолго же! — она вспыхнула стыдом. — Мы встречаемся как раз недалеко твоего дома, и…

— Возле моего? — меня пробрало тревогой. — Там бывает небезопасно, не нужно тебе там появляться.

— Сходишь со мной? — проговорила она быстро, будто совсем меня не слышала.

— Чего?

Она промолчала. Я хотел напомнить ей о своей спешке, но решил, что ей и правда может понадобиться помощь.

— Если расскажешь девочкам, я тебя убью, — она остановила велосипед на знакомом мне пустыре недалеко от дома Фиделя, и я неловко свалился с рамы.

— Мне так уже говорили. Не убили, видишь? — я криво усмехнулся и поправил кепку. — Ну и где твой друг?

Я переминался с ноги на ногу, пытаясь почуять угрозу заранее, но Бланка, подпрыгивающая от нетерпения, меня сильно отвлекала.

Наконец издалека показалась небольшая фигурка мальчика.

— Слушай, он же коротышка! — шепнул я Бланке.

— Отстань, — она шикнула на меня, пихнув плечом, и замахала рукой приближающейся тени.

Она сделала пару шагов ему навстречу, и теперь я смог почувствовать его расплывчатый и нечёткий запах, отдалённо напоминающий мне какую-то обязательную часть моей прежней жизни в шалаше.

— Бланка, — я похолодел.

Она даже не обернулась на меня, с головой ушедшая в свои мечты.

— Бланка, кто это?

Настойчиво продолжая звать её, я шагнул к ней и тогда увидел выплывающее из темноты лицо мальчишки с раскосыми глазами. Того самого мальчишки, который встал между мной и Ману.

Я ещё раз окликнул Бланку, оборачиваясь и в панике пытаясь найти в воздухе ещё запахи, но мы были здесь одни. Сколько я жил в трущобах, его лицо всегда было дурным знаком, но теперь это будто был другой человек. Я с неохотой попробовал вспомнить, как от него пахло тогда, на рассвете у моря, но практически ничего не помнил. В памяти всплывали только его слова: «На теле места больше».

— Привет! — Бланка бросилась к мальчишке на шею.

Его короткостриженая голова показалась из-за её плеча, и мы встретились взглядами. «Это может быть ловушкой», — единственная фраза пульсировала в моей голове. Он узнал меня и испугался.

— Я позвала друга, ничего? Это Жан, — Бланка оглянулась и указала на меня рукой.

Лицо мальчишки изменилось мгновенно, когда Бланка выпустила его из объятий. Я чуть скривился, чувствуя её беспричинную симпатию к нему.

— Гильермо, — он протянул мне раскрытую ладонь.

Я коротко глянул на светящуюся от счастья Бланку и выдавил откровенно натянутую улыбку, прежде чем пожать его вспотевшую руку. Запах меня озадачил: без Ману поблизости он даже думал о чём-то совершенно другом. Боялся, что его некому защитить? Может, стоит проучить его сейчас, пока он один?

— Всё нормально? — Бланка обратила внимание на наше слишком долгое рукопожатие.

Я отдёрнул руку, не спуская глаз с шестёрки Ману. Он приоткрыл рот, приготовившись оправдываться, если я решу его сдать.

— Да, всё в порядке, — кивнул я Бланке, и снова повернулся на Гиля, не желая выпускать его из виду.

Он чуть покраснел и коряво улыбнулся ей. Теперь я почуял и его неравнодушие и поёжился.

— Мы можем тебя до дома проводить! Да?

Не видел, чтобы Бланке когда-то было нужно чьё-то одобрение.

— Ага, легко, — мальчик ухмыльнулся и знакомо прищурил глаза.

— Нет, я сам дойду, — я затряс головой.

— Ты далеко живёшь? — в его тоне я услышал насмешку, хотя не чувствовал её в запахе.

— Близко совсем, у старого столяра! — воскликнула вдруг Бланка.

— Бланка! — я в ужасе шикнул на неё.

— Ты что, Кармона? — Гиль сразу догадался и покосился на меня с неподдельным удивлением в глазах.

Я замер, беззвучно раскрыв рот. Бланка буквально передала всю мою шаткую безопасность в руки этого коротышки. Зная его, он сразу побежит рассказывать Ману всё, что выведал, и тогда мне конец.

— Жан, ты идёшь? — позвала меня Бланка.

Если бы не облако их приторной симпатии друг к другу, я наверняка бы унюхал его гордость и самодовольство.

Всю дорогу я плёлся за ними, будто меня вели на казнь. Бланка пыталась разговорить Гиля, засыпая его вопросами, ответы на которые никак не приносили мне полезной информации.

На горизонте появился двор Фиделя, когда у Бланки закончились вопросы и истории, и она решила показать Гилю стеклянную рыбку, которую всё это время несла в кармане.

— Её Жан подарил, нравится? — она заставила мальчишку робко взглянуть на меня.

— Бланка, пока мы не разминулись, — я перебил её, пытаясь получить хотя бы что-то взамен выданной врагу тайне. — Что Соле любит?

Говорить я старался тихо и невнятно, чтобы услышала только она, и всё время делал короткие и быстрые вдохи, наблюдая за Гилем. От него вдруг повеяло смешавшейся с симпатией горечью. Будто бы он всё ещё был увлечён, но в то же время злился. Ревность, что ли?

— Не знаю, — задумалась Бланка, накручивая на палец одну из своих косичек. — Она всё время за уроками сидит, иногда рисует цветочки всякие. А что?

Я покачал головой, одновременно отвечая Бланке и стараясь избавиться от этого странного чувства в носу.

— Я дальше один пойду, — сказал я уверенно. — Ты тоже иди, тебя наверняка уже сёстры ищут.

Она обняла меня на прощание, и, чтобы её не расстраивать, мне пришлось ещё раз пожать Гилю руку.

— Соле это твоя сестра, да? — услышал я за спиной, уже шагая к дому, и тихо выругался.

Зря я оставил их наедине. Она ведь расскажет ему всё, что знает, совсем не осознавая опасности! Нельзя больше пускать никого из сестёр в этот район, будем назначать встречи где-нибудь подальше отсюда. А этого мальчишку нужно припугнуть, чтобы и не думал меня закладывать.

— Явился, — ядовито произнёс Фидель с крыльца, когда Тува гавкнула и побежала ко мне навстречу.

Я обречённо выдохнул и опустил голову, приготовившись выслушать очередную мучительную лекцию.

Мутная вода

Деревяшка в моих руках едва напоминала хоть что-то, кроме замученного тупым ножом дубового бруска. Я и сам не знал, что должно было получиться.

Очередной приступ головокружения на секунду крепко закрыл мне глаза, и я чуть не вогнал лезвие себе в руку.

— К чёрту, — буркнул я себе под нос и едва удержался, чтобы не воткнуть нож в крыльцо.

Пришлось сделать над собой усилие, чтобы спрятать его в кожаный чехол, как положено, и подсунуть под крыльцо, но жалкое подобие фигурки я всё равно кинул во двор к остальным обрезкам.

Стараясь унять тошноту, я приложил свою прохладную ладонь ко лбу. Избавиться от тревоги после изнуряющих кошмаров никак не получалось, хоть я и не мог вспомнить, что именно мне снилось.

В доме я, сам того не заметив, задержал дыхание, но даже так по-прежнему чувствовал, как напряжённо и мерзко тут теперь пахло. Последнее время всё чаще здесь чувствовался спирт, оттенённый только разве вонью, похожей на ту, что издают зелёные клопы. Как Фидель пьёт, я ещё не видел, но совсем не сложно было догадаться, что он это делает. Он становился куда рассеяннее, дольше спал и запах от него шёл, конечно, просто отвратительный. Такой, что едва успевал выветриваться, перед тем как старик опять обновлял его алкоголем.

Дома я мелькал редко. Если не работал, то старался удрать с девочками куда-нибудь подальше, либо вызывался в одиночку идти за покупками.

Во рту жутко пересохло. Задержавшись на кухне, я уставился в окно с кружкой воды в руках. Меня немного потряхивало. Я залил в себя столько воды, сколько смог, с омерзением окинул взглядом яблоко на столе, уже начавшее гнить, и мелких мушек, вьющихся возле него, и на носочках снова выбрался на крыльцо.

Не помню, как дошёл до рынка. К зиме он, казалось, весь ссохся и заветрелся, как обычно это происходило с любой едой в доме Фиделя. Таким же, очевидно, было всё, что тут продавали. Даже шумные потоки людей и их бесконечный галдёж не умаляли нынешней пустынности рынка. Похолодало везде. Прежнее палящее солнце уже не выжимало до последней капли ароматы из мяса и фруктов, а ругань торгашей теперь звучала отточенной, вынужденной. Рынок жил по инерции, не осознавая, что умирает.

— Сула? — окликнул я девочку.

— Бросай ты это, никто меня так не зовёт.

Её едва было видно из-за прилавка, она копошилась где-то под редеющими лотками едва живых фруктов, тяжело дыша и фыркая.

— Полное имя звучит слишком серьёзно, — я слабо улыбнулся и добавил. — Для тебя.

Урсула выпрямилась и покосилась на меня измученными глазами. Её тёмная кожа блестела от пота, на голове покосился красный берет, из-под которого торчали растрёпанные волосы. Кутаясь в заляпанную чёрную жилетку, она выглядела совсем как настоящая торговка.

— Ты что, одна здесь? — я осторожно опёрся на прилавок локтями.

— Будь не одна, ты бы так близко не сунулся, — съязвила она и, помедлив, добавила. — Отец болеет, а больше торговать некому. Чего пришёл-то?

— Хочу спросить кое-что, — промямлил я.

— Заходи сюда, — вздохнула она. — Оттуда не услышу.

Я оглянулся по сторонам и протиснулся в тесную палатку, где всё угрожающе пахло отцом Урсулы. В ту же секунду, как я освободил место у прилавка, к палатке налетели покупатели. Голос девочки зазвучал бодро и живо и не стихал, пока последний из них не ушёл.

— Я больше не могу, — она обессиленно упала на пластиковый стул. — Ещё одна секунда здесь и, клянусь, я не выдержу.

— Не выспалась? — грустно ухмыльнулся я, потирая глаза.

Она горько рассмеялась, словно закашляла, закрыв ладонями лицо.

— Сам-то что так рано шатаешься?

— Не могу спать, — я покачал головой. — Снилось что-то… затягивающее, грязное, как будто тонул в чём-то. Нам уехать отсюда надо.

— Уехать, ага, — усмехнулась Сула. — Кто меня пустит? Да и куда?

— Хоть в Мадрид, — я махнул рукой. — Мне уже всё равно.

Мы немного помолчали, это нужно было нам обоим.

— Ману не появлялся? — спросил я, выждав достаточную паузу.

— Здесь? Ну уж нет, — отмахнулась она.

— А если не здесь? Ты ещё видишься с остальными? Хоть что-нибудь слышно?

Она нахмурилась и оглядела меня с ног до головы.

— Ты трясёшься весь. Что у тебя опять с ним?

— Кое-что случилось, — я опустил голову, ковыряя землю мыском ботинка. — Может, Гиль что-то говорил про меня?

Урсула серьёзно задумалась. Я с нетерпением ждал её ответа, будто он решал всю мою жизнь, искренне считая, что это действительно так.

— Он только шептался с остальными о том, что с Ману уже пора что-то сделать, — она почесала затылок. — А, и о твоей порезанной щеке трепался. Вроде всё.

— Всё? — удивился я.

— Чего ты ещё от меня хочешь? С самого утра докопался, а мне ещё весь день тут торчать, между прочим!

Она вскочила со стула, задев ботинком миску на земле. Под её ногами рассыпались какие-то металлические безделушки.

— Чёрт, ещё и эту дрянь куда-то пристроить нужно!

— А Ману… Как? — я присел на корточки, чтобы помочь ей собрать цепочки и гнутые железки обратно в миску.

— Плохо, — выдохнула Сула. — Когда его вижу, ощущение, что он вот-вот набросится на меня с кулаками. Рике рассказывал, что он даже к прохожим лезть стал, кидаться прямо. Только бы здесь ошиваться не начал!

— Знаешь, это, кажется, я виноват.

— О чём ты вообще? — я разозлил её. — Не будь тряпкой.

— Нет, нет. Ни о чём. Извини.

Пристыженный, я слабо потряс головой и уткнулся в миску. Хотелось забраться в неё целиком, закопаться под железками, только бы не позориться ещё сильнее.

— А это что? — я поднял с земли последнюю железяку.

За этим непохожим на остальные кусочком металла тащился тонкий чёрный шнурок. Я удивлённо наклонил голову, рассматривая крошечный кулон в виде полумесяца.

— Фу, кто такое вообще носит? — Сула скривилась, словно ей под нос сунули что-то гнилое.

— Заберу?

Она молча махнула рукой и отвернулась, отвлечённая очередным изворотливым мужичком с сальными волосами, которому девочка-подросток за прилавком показалась лёгкой добычей. Бедняга пока не понял, с кем связался. Пусть Урсула и жаловалась на работу больше, чем действительно работала, но в общении с этими хитрыми дядьками ей равных не было.

— Последние остались, берёте? — Сула заговорила ему зубы, ещё до того, как я вылез из палатки.

Я помахал ей на прощание, слыша, как теряется в словах её покупатель. Могу поспорить, она знатно его обвесила. Любопытство заставило меня оглянуться ещё раз, когда опешивший мужичок побрёл прочь, а Урсула, как ни в чём не бывало, обновила в опустевших лотках фрукты.

Что произойдёт с ней, если мы и правда уедем в город? Увезти её отсюда — всё равно что выловить рыбу из воды. Всё в этих трущобах принадлежит ей.

Моя спина насквозь промокла, несмотря на совсем не жаркую погоду. Я брёл вперёд, не глядя по сторонам и даже не поднимая глаз на дорогу. Казалось, я просто задумался, но в голове не было ни одной сформулированной мысли. Только бесконечно повторяющиеся воспоминания занимали меня. Я будто со стороны наблюдал за тем, как всё, к чему я отчаянно старался привыкнуть, теперь рушилось у меня на глазах. Всё словно сыпалось у меня из рук, а сам я тонул, как во сне. Мне здесь не место, трущобы никогда не станут мне домом. Всё бы отдал, чтобы вновь оказаться в приюте.

Меня охватила знакомая гнетущая тоска. Впервые я с ней встретился задолго до трагедии, когда мама перестала со мной разговаривать. Вернее, по-особенному разговаривать. Пусть ещё без нюха, но уже тогда я нутром чувствовал, что в ней что-то изменилось, потерялось навсегда. Других детей это, кажется, не волновало так сильно. Все считали, что я сдался слишком быстро. Может и так, но я потерял мать гораздо раньше них.

Резкий обозленный запах Ману привел меня в чувство, но слишком поздно. На скорости я влетел в него, ушибив плечо, и тут же в ужасе отпрыгнул прочь. Вскипел он буквально за мгновение.

— Ты ещё кто такой, а?! — он, не думая, толкнул меня в грудь двумя руками.

Я едва удержал равновесие и, вцепившись пальцами в козырек кепки, ошарашенно уставился на него. Рядом больше никого не было, он почему-то бродил в одиночку.

Тёртая коричневая куртка явно была ему велика, а из-под футболки выглядывал большой желтеющий синяк.

— Чё вылупился? Отвечай, я с тобой говорю! — он шагнул на меня с поднятым кулаком.

— Не подходи! — вскрикнул я, выставив вперёд свободную руку.

Отчаянно пытаясь установить зрительный контакт с ним, я не сразу заметил на его лице ещё один кровоподтёк. Его бешеные глаза смотрели в никуда, словно он пытался что-то вспомнить, а руки были сжаты в кулаки. Он приготовился к драке совершенно без раздумий, автоматически.

— Ты чей?! — рявкнул он бессознательно.

От него нещадно разило ужасом и гневом одновременно, словно мы снова оказались у моря. Меня пробило холодным потом. Мама тоже кричала, тоже забывала нас.

— Ману, оставь меня в покое! — выпалил я, крупной дрожью в теле отвечая на каждое малейшее движение.

Что-то его остановило. Может, звучание собственного имени. Мутным взглядом он изучил меня с головы до ног, но все равно не встретился со мной глазами. Я застыл, как парализованный.

— Ману, — произнёс я ещё раз, будто используя его имя как оберег.

Он быстро дышал с открытым ртом, словно воздуха ему не хватало. Секунды длились мучительно медленно, пока он не двигался. Мне показалось, что я почуял его действие ещё до того, как он успел его совершить.

Ману со всей силы ударил ботинком в землю, подняв клуб песка. Камень, вылетевший из-под его ноги, ударил мне по колену.

— Пошёл ты, — ядовито бросил он мне в лицо, прежде чем оставить меня одного.

От шока я не сразу почувствовал боль в колене. Ману изменился. Эта кипящая ярость была в нем всегда, но не страх. Он медленно терял себя, терял что-то важное. Будто что-то постепенно вытягивало из него всякую волю и способность принимать решения. На скольких он успел напасть? Сколько раз его избили из-за этой бездумной и бессмысленной агрессии?

Нос защипало от подступивших слёз. Чтобы их прогнать, я потряс головой. Жалеть врагов? Ну уж нет, Авель бы мне такой слабости не позволил. Будь он на моём месте, то легко бы со всем справлялся. А я, сколько бы ни приспосабливался к этому месту, всё равно оставался никчёмным.

Этими мыслями я сделал только хуже, и к слезам на глазах добавилась мелкая дрожь. Я вдруг заметил, что уже давно крепко держу своё запястье, вдавливая в него ногти.

Издалека послышался злой крик Ману. Словно сорвавшийся с цепи, я, похрамывая, побежал прочь.

Я оказался неподалеку от пустыря, где Бланка встречалась с Гилем, когда почуял отдалённые запахи сестёр и легко взял след.

Не успев сбавить скорость, я выскочил из-за угла и налетел на Лус.

— Почему вы так близко? Нужно уходить, скорее! — затараторил я, хватаясь за её рукава.

— Жан! А мы только хотели… — Бланка выглянула из-за плеча сестры.

— Близко к чему? Что с тобой? — Лус схватила меня за плечи, стараясь удержать на месте. — Успокойся, что случилось?

Их нарастающее волнение меня только подстёгивало, я испуганно озирался по сторонам, пропуская мимо ушей все слова. Лус не сдавалась, настойчиво требуя от меня ответов.

— Неважно. Не могу сказать, — промямлил я. — Пойдёмте отсюда, пожалуйста.

С большим трудом я сдвинул их с места и повёл в безопасном, как мне казалось, направлении. Все трое не сводили с меня беспокойных взглядов, смотрели на меня с жалостью, как на больного. Я старался идти впереди, чтобы хотя бы не видеть их лиц, не встречаться с ними глазами, но меня всё равно сдавливал запах их сочувствия.

— Всё нормально, — выговорил я сконфуженно, быстро оглянувшись. — Просто не гуляйте так далеко от дома. Лучше я сам буду к вам приходить.

Девочки остановились на развилке, я не сразу это заметил. Бланка подпрыгнула к Соле, чтобы прошептать что-то ей на ухо.

— Мы собирались позвать тебя на пляж, — сказала Лус, не меняя напряжённого выражения лица. — Это в ту сторону. Пойдёшь?

День буквально становился хуже с каждой секундой. Только сейчас я заметил в руках у Соле набитую вещами пляжную сумку.

— На пляж, — повторил я обречённо.

— Купаться ещё холодно, конечно, но мы взяли еды для пикника! — бодро воскликнула Бланка, — Посидим, посмотрим на море. Может даже ракушки поищем.

— Не хочешь пойти домой? — тихо спросила Соле. — Если ты плохо себя чувствуешь, мы позовём тебя в другой раз.

— Нет-нет, — я затряс головой, — Идём.

Теперь я пропустил их вперёд себя, чтобы собраться с мыслями. Они слишком осторожничали, даже Бланка старалась не заговаривать со мной лишний раз. И все равно мне приходилось изо всех сил держать тревогу внутри, чтобы она ненароком не передалась девочкам, но приближающийся солёный запах только подливал масла в огонь.

Мы поднялись в гору и выбрались на широкую пустынную дорогу, лежащую между обрывистыми скалами. Иногда мимо проезжали машины и велосипедисты. Трасса вилась почти как серпантин, а едва обозначенная обочина то и дело мельчала, так что Лус приходилось всё чаще одёргивать Бланку, чтобы та не шла по проезжей части.

По сравнению с трущобами, здесь было даже слишком свободно и просторно. По дороге нам попадалось всё больше низких кустарников и птиц, а небо засияло ярче, освобождённое, как и я, от захламлённого лабиринта ветхих пристроек и мусорных запахов.

— Слушай, Жан, — подобралась ближе Бланка, шутливо подтолкнув меня бедром.

Я вздрогнул всем телом, будто неожиданно проснулся.

— Ты точно не заболел? — спросила она из вежливости, но задерживаться на этой теме не стала. — Мне нужна твоя помощь.

Сразу стало ясно, чего она хочет. Она будто написала об этом у себя на лбу.

— Не вздумай, — шикнул я раздражённо. — Я больше тебя не поведу!

Мы едва успели сделать вид, что говорим о чём-то другом, когда Лус и Соле вдруг обернулись на нас.

— Ну пожалуйста, — зашептала она снова. — Гиль нормальный парень, ты же сам видел! Без тебя меня не отпустят, а мы с ним договорились встретиться именно сегодня!

— Не общайся с ним, — выкинул я грубо. — Это опасно.

— Да что он мне сделает? Ты просто накручиваешь!

— Я сказал, не суйся туда! Иначе я всё расскажу Лус.

Бланка ошарашенно раскрыла рот и подняла брови, не находя слов.

— Стукач! — прошипела она мне в лицо.

Она взмахнула головой, её косички гулко разрезали воздух и едва не ударили меня по лицу. Я проводил её напряжённым взглядом. Если бы она только знала, чем опасны настоящие стукачи.

Разозлённая Бланка привлекла внимание Соле, и та молча обернулась на меня. Я нахмурился и опустил голову. Пусть хоть все трое меня возненавидят, зато останутся в безопасности. Не хочу, чтобы с ними случилось то, что уже произошло со мной.

Дорога повела нас вниз по пологой горке и вывела на перекрёсток. Вслед за девочками я перебежал прибрежную трассу и перелез через дорожное ограждение.

— Тут гораздо холоднее! — поёжилась Лус.

— Море, — мирно выдохнула Соле.

Да, море. Расплылось по всему горизонту, спокойное и бесконечное. Неизменное.

Девочки стали спускаться к воде по крутому склону, держась за руки. Лёгкий и свежий порыв ветра остановил меня, и я глубоко вдохнул, позволяя морю унести меня в лучшие, хоть и приносящие боль воспоминания.

— Мы могли сесть и наверху, — крикнул я девочкам, неумело сползая по камням. — Там полно места.

— У дороги? — они покосились на меня, как на сумасшедшего.

Девочки расстелили на песке большое полосатое полотенце и побросали вокруг него свою обувь. Я остался в кедах и аккуратно присел на край полотенца. На горизонте появился корабль.

— Недостаточно далеко от порта отошли, мусора тут куча, — пожаловалась Лус, раскладывая по полотенцу контейнеры с нарезанными фруктами.

— Думаешь, на общем пляже лучше? — Соле слабо улыбнулась ей и открыла пластиковую бутылку воды.

— Ещё и стройка рядом, — Лус села, согнув в коленях ноги.

Бланка показательно села так далеко от меня, как смогла. Её сестры переглянулись и почти синхронно пожали плечами.

— Кстати, — оживилась неожиданно Соле. — Папа недавно рассказывал, как ездил к морю по странному делу. В начале осени, кажется.

— Опять ты за едой про эту жуть говорить будешь? — подала голос Бланка.

— В подробностях я и сама не знаю, — Соле невозмутимо положила в рот дольку апельсина, игнорируя её замечание. — Но папа сказал, что там человек двадцать ни с того ни с сего друг друга…

— Соле! — оборвала её Лус, — Ну правда, мы же едим!

Повернувшись к сёстрам спиной, я обнял колени, чуть раскачиваясь взад-вперёд. Она что, правда говорит про приют? Ещё одно слово, и я не выдержу. Я не должен, просто не могу это слушать.

— И чего вы такие неженки? — закатила глаза Соле. — Неужели вам не интересно?

Она вот-вот продолжит рассказ. Мне придётся слушать о приюте, как о каком-то детективном сюжете.

— Не так и важно, что тут бывает грязно! — вдруг выпалил я.

Девочки мгновенно затихли. Я упорно вглядывался в воду и сильно сжимал собственные коленки, стараясь сдержаться и не ляпнуть ничего лишнего. Недолго просидев на одном месте, я всё равно вскочил на ноги.

— И если стройки рядом, и даже если море иногда волнуется, — меня не остановили даже выступившие на глазах слёзы. — Это всё равно дом!

— Чего это он? — едва слышно шепнула Бланка Соле на ухо.

— А я-то откуда знаю? — ответила ей сестра, не сводя с меня глаз.

Я почуял, как Лус в спешке подбирает слова, чтобы успокоить меня, и заранее отверг любые её попытки. Почувствовав, как быстро стало биться моё сердце, я приложил к груди руку.

— Жан, о чём ты? — вкрадчиво начала Лус.

— Ты что-то знаешь о том доме? — спросила Соле.

— Нет, нет! — я замотал головой, мучительно сморщив лицо.

Закрывая уши руками, я отчаянно пытался избавиться от гнетущего давления моря, от нескончаемых вопросов сестёр.

Меня снова позвали по имени, и вдруг солёная волна окатила мне ноги. Сердце в секунду бухнулось куда-то вниз, и я буквально подлетел от испуга. За считанные мгновения я выскочил к трассе, думая только о том, как бы убраться прочь от воды. Девочки кричали мне вслед, но больше я их не слышал.

Та же самая дорога, которая недавно казалась мне такой приятной и даже успокаивающей, сейчас стала невыносимой. Я не переставал спотыкаться, но продолжал бежать, пока совсем не выдохся. От жгучей боли в горле стало невозможно дышать, но я вновь и вновь поднимал ноги, упрямо шагая вперёд.

Мимо проехала большая машина, подняв стену пыли. Закашлявшись, я обернулся на пустую трассу. За мной никого, впереди тоже. Я могу пойти куда угодно, и мне ничего не стоит вернуться к своим деревяшкам и гнилым яблокам. Придётся терпеть старика целыми днями, но так я смогу спрятаться ото всех. Запереться в доме, больше не видеть Ману и Гиля, а только работать и перечитывать жалкие три книжонки, что есть у Фиделя. Может, тогда я снова смогу спать.

Я продолжил идти. У меня не выйдет увезти Сулу отсюда, если я сдамся, а Ману с Гилем легко доберутся до сестёр. Их вряд ли будут преследовать так же, как меня, но это и необязательно. Девочки живут в хорошем районе, ходят в школу. У них есть велосипеды, а их отец – полицейский. Они никогда не должны иметь ничего общего с трущобами.

На пустырь я вышел не сразу, едва не заблудившись в соседних дворах. Я постоянно зевал, да и живот уже урчал слишком громко. «Ничего, осталось немного подождать», — успокоил я себя, усевшись прямо на землю.

Замыленные глаза

— Эй, ты спишь?

Осторожный шепот напугал меня неожиданно сильно. Я ахнул и, дёрнувшись, чуть отполз в сторону.

— Нет, я не... — замотал головой я, не поднимая ещё затуманенных дремотой глаз.

Пришлось растереть лицо и потрясти головой, чтобы хоть немного прийти в себя. Сердце трепыхалось в груди, как флаг корабля на ветру.

Неожиданно возникший на пустыре Гиль заметно волновался, но стоял неподвижно, сохраняя спокойный вид.

Мы оба молчали. Не знаю, ждал ли я от него каких-то слов. Мне казалось, что по дороге сюда я придумал, что скажу ему и что потребую объяснить, но теперь у меня не получалось связать и пары слов.

Гиль уже давно не сводил с меня глаз и едва ли вообще дышал, но, когда я наконец поднял на него взгляд, он кривовато улыбнулся и даже издал странный смешок.

— Неважно ты выглядишь, — изрёк он, садясь рядом со мной.

В одно мгновение он оказался так близко, что меня обдало волной его сладковатого, похожего на ягодный, запаха. В полусне он показался мне слишком резким и навязчивым, я громко фыркнул и вскочил на ноги, мгновенно пожалев об этом. В глазах быстро потемнело, я сморщился и крепко стиснул зубы.

Мне казалось необходимым подробно разъяснить ему, почему я здесь вместо Бланки, и что это значит. Я попытался сосредоточиться, чтобы правильно выбрать слова и звучать как можно более убедительным.

— Она не придёт, — Гиль вдруг кивнул, всё ещё пристально наблюдая за мной.

Опершись на руки, он смотрел мне то в глаза, то на плечи, скользя взглядом по ключицам и шее, будто хотел найти мои уязвимые точки. Меня перетряхнуло от вида его внимательных и слишком больших раскосых глаз, а мои щёки загорелись.

— Я должен... — начал я, безнадёжно запинаясь. — То есть, тебе нельзя... Девочки, они...

Гиль активно закивал, будто понял что-то из моего бестолкового бормотания. Это мгновенно заткнуло меня, и я растерянно уставился на него, требуя объяснений. Он не хотел говорить, но быстро сдался:

— Только не злись, — он снова неловко улыбнулся. — Я всё понимаю.

До его слов я и не думал о злости, но это замечание в секунду вывело меня из себя.

— Да что ты понимаешь! — воскликнул я. — Околачиваешься тут с невинным лицом, косишь под честного! Врёшь Бланке в глаза, а она и рада верить!

Мне искренне хотелось его обидеть, будто от этого мне стало бы легче. Он раскрыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Всё так же пялился на меня, изображая святую простоту.

— Я тебя насквозь вижу. Ты просто ждёшь удобного случая, чтобы использовать её, — ядовито бросил я.

Он вдруг посерьёзнел и поднялся с земли. У меня получилось прилично задеть его, только в воздухе всё ещё чувствовалась приторная сладость. Теперь оставалось припугнуть его, чтобы избавиться и от неё.

— Держись от девочек подальше, — сказал я, глядя ему прямо в глаза.

Гиль не отпрянул от меня, даже нисколько не испугался. Он задумался и как-то помрачнел, подбирая слова.

— А ты сам не такой? — он отвёл взгляд и теперь старался не смотреть на меня. — Никогда не хотел использовать кого-то, чтобы зажить лучше?

Как он вообще может нас сравнивать? Я совсем не такой, как он.

— Может, мне и не пришлось бы ничего улучшать, если бы не Ману и ты!

— Причём здесь вообще я? — он обиженно всплеснул руками.

— Без тебя он бы меня даже не заметил, мимо бы прошёл! Если бы не ты, я, может…— мне тяжело было поверить, что ему нужно это объяснять. — Я справился бы с ним.

Собственные слова встревожили меня. Неважно, хочу ли я по-настоящему навредить Ману, важно лишь то, что могу. Гилю стоит об этом помнить.

— Как? То, что ты на берегу хотел с ним сделать, это правильно, по-твоему?

«То, что хотел сделать». Он боялся говорить прямо, не знал, как назвать то, что видел. Вряд ли можно его винить. Он вырос в компании, где нельзя упоминать собственных родителей. Удивительно, что это дикое племя вообще владеет человеческой речью.

Я затоптался на одном месте, шагнул назад и вперёд, не зная, куда себя деть. Над словами, вылетающими из моего рта, я уже не задумывался.

— А лучше ползать под кем-то вроде Ману всю жизнь? Ни шагу не ступать без приказа? — я так взмахнул рукой, что чуть не задел Гиля по голове. — Вы называете меня псом, но это не я на задние лапы встаю, чтобы ему угодить!

От моих слов или нет, но Гиль тоже стал распаляться. Он всё чаще перебарывал себя и бросал короткие взгляды на меня.

— Как будто у меня был выбор! Ты не понимаешь, но таким, как Ману, обязательно нужна жертва. Не будет тебя, он выберет кого-нибудь ещё, а какой дурак хотел бы оказаться на твоём месте?

Мешанина из обиды, стыда и тревоги в его голове порядком мне надоела, я презрительно сморщил нос и промолчал. Мне хотелось передать свою мысль правильно, нужными словами, но злость снова сказала за меня:

— Хочешь оказаться на месте Ману? — угроза вышла слишком прямой.

В осторожности не было больше никакого смысла, слишком много я из-за неё натерпелся. Я уже не такой слабый, каким считал себя раньше, и теперь им стоит бояться меня, а не наоборот.

Мои слова сработали как нужно. Гиль затих и снова потупил голову.

— Я хочу того же, что и ты, — забубнил он. — Могу всё тебе про него рассказать, про других тоже, хочешь? Так они ещё сильнее будут тебя бояться.

Я смерил его оценивающим взглядом.

— Сам я не могу, — попытался оправдаться он.

— Боишься, — озвучил я.

— Не боюсь!

Ладно врать об этом другим, но мне? Я ведь его жалкий испуг за версту чую.

— Хорошо, — моё даже недолгое молчание сильно тревожило его, и он заговаривал первым. — Ману главным больше не будет. Если я это сделаю, ты мне поверишь?

— Может быть, — я заставил себя кивнуть. — Но если ещё раз увижу тебя с Бланкой…

Гилю это условие сильно не понравилось, но он не подал виду и даже в лице нисколько не изменился.

Я устало мотнул головой и прошёл мимо него. Он, наверное, и дальше был готов доказывать мне свою невиновность, только я уже не мог это слушать.

Глаза заслезились от протяжного зевка, а пальцы Гиля вдруг оказались на моём запястье. Я рефлекторно дёрнул локтем ещё до того, как успел обернуться. Он торопливо выпустил мою руку, а свои сунул в карманы, густо покраснев. Очевидно, ему хотелось меня задержать, но он не произнёс ни слова, даже глаз на меня не поднял, а от его запаха и вспыхнувшего огнём лица мне хотелось уйти как можно быстрее.

Гиль странно коротко вдыхал ртом, будто хотел заговорить, но ни разу так и не попытался. Я самодовольно поднял подбородок, наконец-то почувствовав себя кем-то важным, пусть и дойдя до этого не самым лучшим образом. Уходя, я не оглядывался и не принюхивался, уверенный в том, что Гилю не хватит смелости пойти за мной.

Солнце приближалось к горизонту, прячась за обветшалыми крышами соседских построек и сушёными кронами деревьев. Привычные запахи сбивались в кучу, вертелись под носом надоедливыми мошками, совершенно сбивая с толку. Каждый зевок тянул меня к земле, будто прибавляя моей голове тяжести. Когда волочь ноги стало уже невыносимо, показалось массивное деревянное крыльцо с распахнутой настежь дверью.

Прикрыв глаза, я потянул носом воздух, ожидая почувствовать собачий запах и следом услышать беспокойное ворчание Тувы, но она не появлялась. Бегло оглядевшись по сторонам, я через силу принюхался и заковылял во двор.

— Ту… — начал звонко я, но мгновенно осёкся и пригнулся, затаившись.

В доме горело слишком много света. Лампочки в доме было три или четыре, они болтались на проводах, зацепленных на потолке. Фидель включал не больше одной за раз, и делал это только в случае крайней необходимости.

С кухни донёсся грохот: старик уронил что-то со стола и неловко, сбивая ещё больше посуды, потянулся это поднимать. Спиртом из дома несло издалека, но концентрацию этого аромата я ощутил только ступив на крыльцо.

— Валенсия! — он звучно ударился головой о стол. — Ай, мать твою!

Не может быть такого, чтобы я не учуял постороннего. Конечно, от сонливости я не мог сосредоточиться как следует и соображал плохо, но только никого, кроме старика, в доме не было.

Я взбежал по крыльцу. На это ушла большая часть моих оставшихся сил, и я опёрся на стену рукой, пытаясь прогнать тёмные пятна перед глазами.

— Только скажи, что опять ездила к своим чёртовым цветочницам! — рявкнул старик. — Плохо тебе здесь? Море, солнце, всё! Я ей, мол, деньги есть, загорай ходи! А она мне: «Работать хочу». Вот же упрямая! И цветы бы свои разводила, кто не даёт? Да вот в городе воздух другой, видишь ли! Всё не так ей!

Навострив уши, я осторожно подбирался к кухне с прижатым к носу воротом толстовки. Голос Фиделя казался нескладным, каким-то булькающим. Он икнул и замолк, будто подавившись.

Я встал на пороге кухни, едва держась на гудящих от напряжения ногах. Лицо Фиделя раскраснелось от алкоголя, глаза казались мутными, никуда не смотрящими, а по его коже растянулись алые пятна.

На столе, кроме бутылки с золотистой жидкостью и стакана, стояли грязные миски, рядом со скомканным листом бумаги лежал карандаш. Старик перебирал что-то в руках, хмуря лохматые белёсые брови и кривя губы.

— А, ты? — буркнул он недовольно, заметив меня. — Тебе-то работать как раз и не хочется, ясное дело. Тебе, щеглу, только дай за девками побегать да подраться.

— Я был… Мне было нужно… — забормотал я, трепля свободной рукой край толстовки.

Фидель поднял сжатый кулак, подержал его над столом, будто сомневаясь, но всё-таки с грохотом обрушил его на столешницу. Я вытянулся, крепко стиснув челюсти. Крик был неизбежен.

— Молчи! — от злости он тряс головой, смотря сквозь меня. — Кормишь их, поишь, а всё одна телега! Где был? Скажешь, не с девчонками? А когда делом занимался последний раз? Не стесняйся, говори, ну!

Я затаил дыхание, упорно прижимая ткань к носу.

— И рвань эту снимай, чтоб не видел я её больше!

Моя старая толстовка никогда ему не нравилась, хотя сам он одевался не лучше. С первых недель у Фиделя я стирал и зашивал толстовку, как мог, но жаловаться он не переставал. Хотя для меня эта уже действительно плохая кофта оставалась не только памятью, но и одной из немногих вещей моего размера в доме старика.

Тем не менее, я послушно вылез из толстовки и подрагивающими руками попытался сложить её, прежде чем Фидель выхватит её у меня из рук и с силой бросит на пол, но не успел. Из вечно расходящегося кармана выпало что-то металлическое и закатилось под стол. Кулон! Забыл отдать его Соле, но, может быть, ещё будет шанс!

Я упал на колени и потянулся рукой за металлическим полумесяцем. Фидель проворно двинул ногой, и мои пальцы нашли только подошву его ботинка.

— Ишь, как подлетел! — он нагнулся, чтобы достать кулон из-под ноги.

Клоповая вонь и его строгий тон быстро выгнали меня из-под стола. Не поднимаясь, я отполз обратно к порогу.

Фидель занялся изучением моего кулона, щурясь и часто моргая. У него дрожали пальцы.

— И зачем это тебе? — он выложил на стол то, что раньше сжимал в ладони. — Работу бросил, решил безделушки воровать?

— Я не крал, — слабым голосом возразил я.

С такого ракурса мне не было видно, что лежит на столе, но я снова почуял кислоту. Пахло, как узкая полоса замусоленного металла была замкнута в… кольцо?

— Паразит, — прошипел Фидель.

Он встал из-за стола, опираясь на него всем весом. Неловко передвигая ногами и руками и едва слышно всхлипывая, я полз от него в коридор. Его злость, пусть и спровоцированная алкоголем, ярко била по носу, отчего моё лицо само по себе жалобно сморщилось, а подбородок задрожал.

— Реветь будешь? Всё равно не разжалобишь, не старайся, — в его глазах блеснула ненависть.

Внутри меня клокотали страх и обида, но выпускать наружу их было нельзя. Кто знает, отпугну я этим Фиделя или разозлю ещё больше. Если на него это подействует так же, как на Ману, мне точно конец.

Я сглотнул и поднялся по стене, скользя по ней вспотевшими руками. Слева распахнутая дверь и ночь на улице, справа – кладовка. Отпор старику я дать не смогу, но если убегу, то ночевать придётся снаружи.

— Цветы жизни они, как же!

Фидель замахнулся на меня только показательно и наверняка не стал бы бить, но мне хватило и этого, чтобы струхнуть и кинуться в кладовку. Сквозняк помог мне захлопнуть за собой дверь, и я навалился на неё спиной.

— Что ты говорила, Валенсия? Только детей нам для счастья и не хватает? Сейчас-то ты наконец довольна? — бушевал старик за дверью.

Оставшись в лёгкой майке и спортивках на сквозняке, я закоченел уже в первые минуты. К двери я подтащил полуразобранный комод и свалил на него досок, построив настоящую баррикаду.

Фидель по ту сторону двери швырнул что-то в стену, и кольцо, кажется, тоже звякнуло об пол.

Я забился в угол под рыбацкую лодку, которую он прятал сюда на зиму. Подобрав ноги, я спрятался за неё от ветра и весь сжался, стараясь сохранить ускользающее тепло.

Жестокий

Я очнулся от стука в дверь и не сразу понял, где нахожусь. Стоило мне высунуть голову из-за нависающей надо мной трухлявой лодки, как полуденное солнце безжалостно ослепило меня. Лицо сильно опухло, а всё тело затекло настолько, что я едва мог пошевелиться.

— Малец, мне нужно… — от Фиделя пахло перегаром и стыдом.

Сердце вдруг заколотилось, и я протянул вперёд ногу, упёршись ей в свою баррикаду. На всякий случай.

— А, неважно, — проворчал он, быстро передумав. — Еда на столе.

Я с облегчением выдохнул, когда он повозился в прихожей, бубня что-то себе под нос, и ушёл. Сквозь приоткрытую входную дверь я даже из своего убежища чуял, что старик не просто вышел во двор. Он правда оставил меня одного, наверное, отправился в город.

Не меньше часа я просидел в кладовке, подставляя лицо ветру и перебирая пальцами по нагретым солнцем доскам. Так теперь выглядит мой дом? Холодный сквозняк и лодка? Куда бы я ни забрался, этого не будет достаточно, пока я один, и Авель мне уже не поможет.

Авель же мёртв, а я говорю о нём так, будто он по своей воле оставил меня одного. С самой его смерти я думаю только о себе! Мама ведь от потери стала сама не своя, рассудка лишилась, а я что? Принял всё как должное и жалуюсь, жалуюсь! Причиняю всем остальным боль за то, что не чувствую её сам!

В сердцах я с силой ударил по лодке кулаком. Она чуть сдвинулась с места, а с моей руки на дощатый пол упала капля крови. Я поднял дрожащую руку, чтобы разглядеть ссадину. Царапина выглядела и пахла правильно, заслуженно. Может, и прятаться вчера не стоило?

Грубо расталкивая сваленные в кучу доски, я разобрал баррикаду и отодвинул комод обратно к лодке. В доме стало до жути тихо. Дверь в кладовку осталась позади, и сквозняк с грохотом захлопнул её за моей спиной.

На кухне в одинокой миске лежала горелая яичница, мне даже не пришлось принюхиваться, чтобы это узнать. Это испытание я оставил на потом, решив сначала прояснить обстановку.

Бегло оглядев двор, я удостоверился, что поблизости и правда нет ни единой души, и закрыл входную дверь изнутри. Не найдя нигде свою толстовку, я обыскал шкаф Фиделя, надел самую тёплую флисовую рубашку, которую смог найти, и спустил закатанные рукава.

Всё ещё обходя стороной кухню, я сгорбился у своей лавки и сунул руку под подушку. Крошечный мешочек с монетками и редкими мятыми бумажками остался нетронутым, там же лежал и обрывок заляпанной жёлтой ткани. Деньги я собирал уже давно, выклянчивая у Фиделя либо оставляя сдачу после покупок, но не осмеливался брать с собой на улицу. Хорошо, что старик до них пока не добрался. Может, и не доберётся. Какую сумму у меня выйдет накопить у него за спиной? Будет ли этого достаточно? А главное, сколько ещё времени на это уйдёт?

На кухне, источая серную вонь, закапал кран. Одна за другой тяжёлые капли срывались вниз, будто имитируя стук часов. Я поёжился в кажущейся недостаточно тёплой после ночи в кладовке рубашке и зашаркал по коридору.

Несмотря на скручивающий желудок голод, жареные яйца для меня оставались мерзкими, как и приготовленные любым другим способом. Почти такими же, как мутные капли из текущего крана. Не сбежала бы Тува, я отдал бы яичницу ей.

Я подставил под кран пустую деревянную миску и снова обернулся на стол. Если Фидель вернётся и увидит тарелку наполненной, точно разозлится.

Запивая большим количеством воды, я затолкал в себя завтрак и наскоро вымыл тарелку. Она едва не вылетела из моих рук, когда в дверь заскреблась собака.

— Где же ты была десять минут назад? — выдохнул я со слабой улыбкой на лице, вытирая мокрые руки об одежду.

Тува жалобно заскулила и снова забила лапой по порогу. Пока я шёл к двери, она сунула под неё нос и громко фыркнула, недовольная моей медлительностью.

— Привет, — я открыл дверь и расставил руки, ожидая ловить прыгающую на меня собаку.

Однако вместо радостного приветствия Тува звонко гавкнула и сбежала с крыльца. Я позвал её, но она даже не обернулась на меня. Она явно вернулась не просто так.

— Что случилось, девочка? — едва я вышел из дома, как сразу всё понял и осёкся.

Я снова позвал Туву по имени, упрашивая её зайти в дом, но она оставалась во дворе, прижимая к голове уши и низко рыча. Запахи приближались, и прятаться было уже поздно. Из-за соседних домов показались две фигуры.

Торопливо захлопнув дверь в дом, я спрыгнул с крыльца и за несколько больших шагов оказался на дороге. Мальчишки быстро приближались, окружённые плотным облаком страха и безумия.

— Нет… Нет-нет-нет! Только не ты! — воскликнул я, тревожно озираясь по сторонам.

Грязные волосы топорщились кверху, как склеенные, хотя Ману практически летел мне навстречу. Его запах резал глаза. Плотный душащий ужас исходил от него, нисколько не развеиваясь в воздухе. Красное от напряжения лицо было сжато и сморщено в злой оскал, кажущийся отчаянным, а на лбу пульсировали вздувшиеся вены.

Тува залилась истерическим лаем, не решаясь показываться из-за моей спины. От страха она подпрыгивала, поднимаясь на задние лапы, и падала на передние, поднимая целую тучу песка.

— Я не хотел, чтобы так! — запыхавшийся Рике неловко переваливался с ноги на ногу, неразборчиво хныча. — Он меня не слушал!

— Как вы меня нашли? Кто вам сказал?! — ломался мой голос, едва различимый на фоне лая. — Убирайтесь отсюда!

Они наверняка снова гоняли собаку. Напугали её до смерти, заставили искать безопасное место. В каком отчаянии была Тува, раз привела их к дому?

За считанные мгновения Ману преодолел расстояние между нами, и мельком я заметил, что его губы беззвучно двигаются. Как голодный хищник, он бросился на меня, метя руками в шею. Мне удалось извернуться, так что его скрюченные пальцы только оцарапали мне плечо. Не дав себе ни секунды отдыха, Ману снова попробовал меня задеть. Следующий за ним гнев смешивался с поднятой Тувой пылью, и я не мог долго сдерживать кашель. Собака рвала глотку, подпрыгивая к Ману, и снова отскакивала ко мне.

Два раза я чудом уклонился от быстрых, но беспорядочных взмахов его рук, но на третий мне не повезло. Зацепив ногами собаку, я оступился и с трудом сохранил равновесие. Тува взвизгнула. Эта секундная неловкость стоила мне отбитого уха: Ману въехал кулаком мне по голове, а свободной рукой схватился за рукав моей рубашки.

— Он сам побежал, я не виноват! — всхлипывал Рике, оттаскивая от меня Ману.

Рике с удивительной лёгкостью удерживал его за плечи, будто не прикладывая никаких усилий. Его тревога меня нисколько не интересовала и кардинально отличалась от того, что чувствовал Ману. Конечно, Рике сильно нервничал и переживал, но эти эмоции оставались человеческими. Ману же не пах больше ничем, кроме испепеляющей ярости. Бешеной, уничтожающей его изнутри. Он стал её воплощением в самой жуткой форме.

Ману извивался, вцепившись в мой рукав мёртвой хваткой, и, брызжа слюной, истошно орал какие-то ненастоящие, бессмысленные слова.

— Урод! — различил я в хаотичном потоке звуков.

Я истерично тряс рукой, давясь дымным воздухом, в безуспешных попытках отделаться от него.

— Отстань! Отстань, отпусти! — вскрикивал я жалобно, едва не срываясь на плач. — Оставь меня в покое!

Рубашка с треском порвалась по шву. Захлёбываясь лаем, Тува прыгнула, раскрытой пастью целясь в наши руки. Если бы Ману не отпустил в последний момент, она бы точно пустила чью-нибудь кровь. Рике держал его на месте, боясь издать хоть звук.

— Чего ещё тебе от меня нужно?! Оставь меня, пожалуйста! Что я тебе сделал?! — отчаянно вопил я сквозь слёзы.

Он меня не слышал. Больше он не чувствовал и не видел ничего, кроме вязкой черноты страха, которым я заразил его той ночью у моря.

— Убью… — бурлил он, мучимый одышкой. — Не заберёшь, не сломаешь! Я главный, я, понял?! Не заберёшь…

Заметив у него в руке кусок клетчатой ткани, я схватился за свой рукав. Его пальцы так и не разжались, и он оторвал от рубашки большой лоскут.

— Фидель вернётся, — спохватился я. — Оставьте меня одного, пожалуйста!

Я звучал жалко. От безысходности хотелось выть и умолять кого угодно, только бы всё это закончилось. Только бы не осталось синяка на лице, только бы я успел зашить рубашку!

— Ты чего наделал, придурок? — напал на Рике выскочивший из ниоткуда Гиль.

Я не сразу узнал его под маской несвойственной ему строгости.

— Ты? — я раскрыл рот от удивления. — Зачем?

— Жан! — затряс головой он. — Всё не так, как ты думаешь, клянусь! Мы хотели только…

Он поднял растопыренные ладони, защищаясь. Его взгляд был намертво прикован к скалящей зубы Туве.

— Иди в дом! — прикрикнул я на неунимающуюся собаку.

Она зарычала и попятилась за мою спину, огрызаясь на мальчишек.

— Мы же договорились, помнишь? Я пытаюсь всё исправить, я не вру!

Ману сводил меня с ума одним своим присутствием. Он неустанно кричал и бился в руках Рике, не замечая ничего вокруг, и с его движениями все насыщеннее и тяжелее становился запах.

— Не об этом! Не об этом мы говорили! — нос забился от слёз, но горло всё ещё саднило. — Как ты собирался избавиться от него? Стравливая нас, пока не останется кто-то один? Значит, жертва либо я, либо он?!

— Не я сделал его таким! — не оглядываясь, он показал на Ману пальцем.

Почувствовав вес своих слов, Гиль осёкся и приложил ладонь ко рту. Для тихушника и крысы он держался до странного смело. Вдруг он зашептал что-то на ухо растерянному Рике. Из-за Ману я их не услышал.

— Жан, — не сводя глаз с Тувы, Гиль сделал шаг мне навстречу.

— Пошёл вон! — я хлёстко ударил его по протянутой руке.

Рике стал оттягивать Ману всё дальше от нас, а тот, почувствовав увеличивающееся расстояние, заорал и забрыкался с новой силой.

— Да уведи его отсюда, идиот! — высоким голосом Гиль выкрикнул команду Рике и снова обратился ко мне. — Я не смог бы сам, понимаешь?

Конечно, не смог бы. Потому что трусливый и слабый. Потому что легче подставить других, чем влезть самому!

«Пошёл вон», — повторил я одними губами и выпустил из тела волну переполняющей меня тревоги.

Гиль отшатнулся. Этого не хватало, чтобы прогнать его, а до Рике, кажется, вообще ничего не дошло.

— Подожди, не надо, — взмолился коротышка.

Я поморщился и создал ещё одну, больше и сильнее первой. Вдавливая ногти в ладони, я пытался удержать поднимающийся внутри меня дым, чтобы ненароком не переборщить, но его использование приносило ни с чем не сравнимое удовлетворение. Словно всё зловонное и грязное, что копилось во мне, что забивалось мне в нос каждый день, я мог отпустить, выгнать из своего организма. Это ощущалось в разы естественнее, чем просто дышать.

Собака пискнула и наконец затихла. Я сжал челюсти до скрипа в зубах и пошёл на Гиля.

— Тварь! Убью! — теперь только Ману нарушал тишину.

Странно, что никто из прохожих до сих пор не пришёл на крик. Хотя я, наверное, смог бы прогнать кого угодно. С непроницаемым облаком страха, окутывающим меня с ног до головы, мне всё становилось нипочём.

Гиль храбрился, но отступал, выдерживая дистанцию в несколько шагов. Рике шмыгал носом и спешно отходил, таща за собой Ману, как вопящую плюшевую игрушку. Тот, в свою очередь, в поведении не менялся. Теперь облако ему было не страшно, ведь он и так до краёв был полон этим ужасом.

Ускоряя шаг, я гнал их прочь от дома. Испуганная собака скулила, но с каждым моим шагом её вой становился всё дальше. Невнятное бормотание Рике я пропускал мимо ушей, не отвечал и на возгласы Гиля. Мой рот был плотно закрыт, а зубы стиснуты, но и без слов я говорил, говорил им о своей силе, об их глупости и слабости, о том, что ещё они могут на себя навлечь, если продолжать меня донимать. Процесс полностью затянул меня. От бездумной драки я успешно себя сдерживал, но от этого сильнее напирал, заставлял мальчишек пятиться, спотыкаясь и не помня себя от страха.

Тупик в слоящемся лабиринте развалин и грязи остановил сначала их, а затем и меня. Я не скалился, хотя собирающиеся на переносице складки кожи удержать не мог. Налившиеся кровью глаза Ману встретились с моими. Бушующее внутри него чувство напоминало шторм в море. Именно этого он не видел во мне, когда впервые натравил на меня свою свору. Им, кажется, был интересен мой нос?

«Смотри, Ману. Этого хотел? Давай, спроси ещё раз, чей я», — дёрнулись уголки моих губ.

Капли пота струились по его лицу, а шея блестела на свету.

Ещё немного, и я их оставлю. Всего пара секунд триумфа.

Ману вылетел из хватки Рике, как бьющаяся в руках скользкая рыба. Багровое лицо приблизилось ко мне и вдруг исчезло. Запутавшись в собственных ногах или отдёрнутый грубыми руками Рике, он упал. Отличная фора для его шестёрок, чтобы предотвратить следующую его глупость. Сам он уже не поймёт, не догадается, что меня ему не победить.

Гиль и Рике замерли, как восковые куклы. Едкий туман, вьющийся над стоящими торчком грязными волосами Ману, замер. Мне почудилось, что его страх стал медленно, едва различимо угасать. Он медлил, не поднимался сразу. Неужели в нём сохранилось хоть немного разума?

Рывками втягивая в себя воздух, я обнажил зубы и наклонился. Так ему легче будет меня достать, но я был готов позволить ему это.

Порыв ветра унёс с собой часть его запаха. Это ещё что за фокус? Присев на одно колено, я принюхивался теперь откровенно, вдох за вдохом теряя его из виду.

Чужие руки на своих плечах я обнаружил только тогда, когда, раскрыв рот, жадно глотал воздух, как загнанный пёс, носом припадая к неподвижному телу. Тогда же и услышал вопли.

— Оставь его, бежим! — задыхающемуся Гилю не хватало сил, чтобы оттянуть меня. — Нас увидят, скорее!

Обвивающий меня защитный страх испарился в одно мгновение, оставив наедине с результатом своих стараний. Всё кончилось.

Как очнувшийся от глубокого кошмарного сна, я с ужасом обнаружил свои ладони лежащими на мёртвом теле, а нос крепко прижатым к мёртвому затылку. Слёзы обожгли мне лицо, когда я бросился прочь и упал на спину, чуть не сбив с ног Гиля.

По песку ползла бордовая лужа кислой крови. Она быстро утопила в себе камни размером с кулак, разбросанные возле самой головы, и добралась до развёрнутой на земле грязно-жёлтой рваной тряпки.

Меня согнуло пополам подступившей тошнотой. Я привёл нас к шалашу. Гиль отчаянно хватался за меня, тянул, слёзно уговаривая подняться. Я слышал его голос на фоне вновь и вновь повторяющегося у меня в голове треска рвущейся рубашки. Нет, рубашка!

Наскоро оттолкнув от себя его руки, я снова кинулся к Ману, а точнее, к его сжатому кулаку.

— Успокойся, ну же! — жалобно просил Гиль, пока я вынимал из теряющих тепло пальцев обрывок клетчатой ткани. — Не будь таким жестоким!

Я не жестокий. Нет, это не я, такого не может быть. Всю жизнь в приюте я плакал по пустякам, помогал маме печь сладости, темноты ведь боялся, чёрт возьми!

Мы вывалились на дорогу. Гиль нырнул мне под руку и толкал моё плохо слушающееся тело вперёд, не жалея сил. Я не мог повернуть голову. Не мог выпустить из виду Ману, недвижимо лежащего на земле, не мог поверить, что этот плотный чёрный туман так легко отпустил его.

— Мне нужно догнать Рике, — он путался в собственных ногах не меньше моего. — Иди домой, пока тебя не хватились.

Я уже видел это, но раньше не чувствовал. Долгие месяцы я боялся этой неизвестности, загадки, что забрала жизни моих братьев и сестёр и навсегда изменила мою собственную. Но сейчас я сам сотворил смерть. Что, если не только сейчас?

— Жан! — вскрикнул коротышка уже не впервые.

Как давно его ладони лежали на моих щеках?

— Мы никому не скажем, — он издал неуместный нервный смешок. — Не скажем, и никто не узнает, ладно?

Никто не узнает? Так же, как Ману не узнал о доме?

Он дождался от меня слабого кивка и закивал сам. Я заставил себя посмотреть ему в глаза, подтверждая, что всё понял, и только тогда его холодные руки отпустили моё горящее лицо.

Я сделал шаг, но застыл и обернулся: Гиль не двигался с места, пристально наблюдая за мной. Он хотел удостовериться, что я сделаю так, как он сказал. И я послушался.

Собака встретила меня тоскливым скулежом, но коснуться себя не дала. Для её комфорта я оставил входную дверь открытой. Наспех содрав с себя рубашку, я свернул её и сунул под одеяло вместе с оторванным куском. Пока не зашью, Фидель не должен её видеть. Вместе с этим из-под подушки я выудил единственную улику.

С горем пополам я отыскал среди деревянного хлама в кладовке жестяной таз и выволок его на улицу. Где старик прятал спички, я знал и так.

Я сломал три спички, прежде чем смог добыть огонь. Плотное полотно вспыхнуло быстро, жёлтые нитки сыпались и тут же загорались, уходя вверх белым дымом.

Щурящийся от ветра и поднимаемого им песка, седой старик остановился перед крыльцом. Я поднял заплаканные глаза с почерневшего от огня таза. Глаза убийцы.

— Поел? — холодно спросил Фидель.

Проводы

Сунув нос в пустую, но ещё не засохшую банку из-под краски, я смотрел на собирающиеся тучи, стараясь отвлечь себя от тошнотворной едкости запаха. За прошедшую неделю перепробовал уже почти всё, что нашёл на полках: керосин, разные антисептики и пропитки для дерева. Держал их под носом, сколько мог терпеть, но от нюха, видимо, не так просто избавиться. Нос жгло и иногда закладывало, что хотя бы на время делало меня обычным человеком, но чаще у меня просто темнело в глазах при первом же вдохе.

«Если болит, значит разрушается», — твердил я себе, когда запах краски в очередной раз стал выбивать слёзы из глаз. Кроме нюха, появившегося ровно в тот день, когда была разрушена моя жизнь, винить в своих бедах мне было некого.

Тува предупредила меня о приближающемся Фиделе коротким лаем, и я вновь согнулся над доской, чуть не выронив банку из рук. Он прошёл за моей спиной по двору и стал молча собирать разбросанные инструменты с земли. Близился дождь.

Эту неделю мы не говорили без острой необходимости, старались друг на друга не смотреть. Он всё ещё чувствовал вину, а я старался во всём ему угодить. До скрипа натирал полы, неподвижно лежал в постели ночью, даже если не мог сомкнуть глаз, и ни шагу не ступал со двора. Каждый день варил рис и ел его пустым, быстро и почти не жуя, чтобы не оставаться на кухне дольше необходимого. Старик не становился от этого менее хмурым, но так ему не на что было жаловаться.

К дому теперь никто и близко не приближался, я чуял поблизости только случайных прохожих, дворовых кошек и молодую траву. Это затишье меня сильно настораживало. Мальчишки не трогают меня сейчас, но Рике рано или поздно расколется, и все узнают, что я сделал. В чём, интересно, меня тогда обвинят? Запугал Ману до смерти? Заставил его упасть и проломить самому себе голову случайным камнем? Без явных доказательств можно сказать что угодно. Тем более после того, что видела вся шайка раньше.

И как бы я тогда оправдывался? Можно было бы сыграть дурачка и представиться невинной жертвой, которой я и был поначалу. Либо признаться в проклятии, которое я захватил с собой, трусливо сбегая от обезумевших братьев и сестёр. Последнее было легко назвать колдовством.

Но шли дни, но никто, кроме меня самого, не выдвигал мне обвинений. Моими основными доводами как обвинителя были яркие, но бессвязные сцены из памяти. Я старался вспомнить день смерти Ману до последних деталей и сопоставить его с последним днём приюта, но получалось с трудом. По сравнению с мамой, год за годом становившейся всё озлобленнее и строже, Ману потерял рассудок за считанные дни. Всё произошло так быстро, что теперь мне оставалось размышлять только об уже случившейся трагедии.

То, что между этими случаями вообще была какая-то связь, мучило меня ночами напролёт. Мои глаза дважды видели одну и ту же иступлённую ярость, но без воспоминаний о запахах я не мог до конца поверить в сходство этих двух событий. «Нюх появился после приюта, а облако я использовал и того позже. Это не мог быть я», — проговаривал я про себя одни и те же слова, надеясь однажды в них поверить.

Что бы ни случилось с приютом и Ману, только одна мысль пугала меня по-настоящему: я чувствовал уколы совести и сожаление о случившемся, но только и всего. Словно каждый день я вставал с постели, только чтобы продолжать притворяться настоящим человеком.

Воздух очистился от духоты и сильно посвежел, но первые капли дождя задерживались.

— Чего ждёшь? — окликнул вдруг старик.

Пробурчав случайную отговорку, я завозился, складывая всё, что не должно промокнуть, под стол. Доску я перехватил неудачно, и мне под ноготь забилась заноза. Я поморщился, но, прежде чем от неё избавиться, убедился, что всё стоит в безопасном от воды месте. Кожа от работы у меня всё грубела и теперь обтягивала негнущиеся пальцы засушенной древесной корой. Мозоли не сходили и оставались твёрдыми тёмными пятнами на пальцах и ладонях, а эти самые занозы я уже едва замечал.

— Свободен, гуляй, — голос Фиделя сопроводил весёлый собачий лай.

Я не понял, чего он от меня хочет, и по привычке быстро вдохнул, но вышло только громко шмыгнуть: нос оказался крепко заложен. Старик больше ничего не сказал и ушёл в дом. Его «гуляй» только сперва казалось желанным освобождением от работы. На деле это могло значить «сделай теперь что-то в доме» или даже «оставь меня одного». Он не говорил прямо, если вообще что-то говорил, зато уже неделю не прикасался к бутылке.

Что-то в нём сломалось уже очень давно, но сейчас я мог ненароком снова поднять это на поверхность. Поэтому я должен был молчать и прислушиваться к каждому его слову. Именно прислушиваться, потому что принюхиваться мне стало тошно. Все запахи, обычные и те, которые замечал только я, непременно возвращали меня снова в тот переулок с развороченным шалашом из жёлтого тряпья.

Я обнаружил себя угрюмо шагающим по ухабистой песчаной дороге в сторону пустыря. Собака, видимо, увлечённая обедом, в этот раз за мной не пошла. Пустырь казался достаточно уединённым местом, чтобы укрыться там от возможной стариковской злобы и ругани. Только бы собирающийся дождь не оказался ливнем.

Хоть и ненадолго, но избавленный от нюха сильным насморком, я позволил себе глубоко задуматься и брести вперёд бесцельно, дыша ртом, пока мои глаза сами собой не заметили необычное скопление людей. Пустырь оказался занят мальчишками. Они сидели полукругом – кто на земле, кто на разбитых кирпичах, сваленных в кучу – и перекрикивались, как стая диких ворон. В центре стоял один из них, светловолосый коротышка, и, вертясь по сторонам, размахивал руками.

Я замедлил шаг и остановился не сразу: мне понадобилось время, чтобы узнать компанию без обоняния. И тогда прямо перед собой я увидел приближающийся силуэт девочки с двумя лохматыми хвостиками.

— Ненавижу их, — проворчала Урсула, и мне захотелось поблагодарить её за уточнение своих чувств. — Место это ненавижу.

Она окинула мальчишек грозным взглядом, обернувшись через плечо.

— Что за сборище? — аккуратно спросил я.

— Проводы? Не знаю, как назвать. Какое-то идиотское выяснение отношений, они без этого не могут.

За столько времени я успел привыкнуть к нюху так сильно, что без него едва считывал даже такую очевидную и простую злость. Я решил полностью довериться её словам. А она сказала, что ненавидит это место.

— Тебе не кажется, что пора? — спросил я.

— Что пора?

— Уходить отсюда.

— Опять ты за своё? — её хвостики взметнулись вверх и снова упали.

— Я серьёзно! То, что случилось… Разве это не значит, что тут оставаться больше нельзя? — я жалобно вскинул брови, но за руку её брать побоялся. — Я накопил немного денег, ты можешь взять у отца, и я знаю, где можно раздобыть велосипед! Если ещё что-то нужно, мы достанем!

— Да о чём ты, Джей? — она казалась измученной. — Произошёл несчастный случай. Я видела его маму, от одного её вида слёзы наворачиваются, а ты… Кроме своих дурацких невыполнимых желаний ни о чём думать не можешь! Кто вообще тебе об этом рассказал?

— Невыполнимых? — я раскрыл рот. — Мы же договорились! Ты тоже хотела сбежать, сама говорила!

— Ничего у нас не получится, ты что, не понимаешь? — Урсула всплеснула руками. — На меня упала вся торговля, отец никак не выздоравливает, да и у тебя работы достаточно, наверное. У нас ничего, кроме этого, и нас нигде не ждут, понимаешь? Мне даже шестнадцати нет!

— Но ты же говорила, — упёрся я.

— Мне хочется, чтобы ты жил где-нибудь в городе, честно. Не хочу, чтобы ты стал одним из них, — горько улыбнулась она, махнув рукой в сторону сборища мальчишек. — Ты такой… хрупкий. Здесь тебе не место.

Я повторил её улыбку, пусть и не понимая до конца смысла её слов.

— Но меня отсюда уже ни за что не увезти. Я тут родилась, я принадлежу этому месту.

— Ты не обязана оставаться здесь навсегда.

— По-другому не получится, — вздохнула Урсула.

Как-то обречённо она пожала плечами и прошла будто сквозь меня. Я открыл было рот, но она ушла быстро, ни разу не обернувшись.

Куда пропала шумная девчонка, скачущая по крышам, ворующая у собственного отца яблоки и готовая на любые авантюры, только бы подольше не возвращаться домой? И как мне спасти её, если она этого больше не хочет?

Сам того не заметив, я, не поднимая пустого взгляда, доплёлся до мальчишек. Все до одного резко замолчали, узнав меня. Гиль засуетился и жестом позвал меня отойти, но я не сдвинулся с места.

— Что ты здесь делаешь? — зашипел он с донельзя округлёнными глазами.

Игнорируя его, я осмотрел мальчишек. Кого-то из них я встречал довольно часто, а некоторых видел впервые. Рике среди них не было, зато мне в глаза бросился другой парень. Он скромно сидел на земле, таращась на остальных, и явно не понимал их реакции. Его костлявые ноги были странно подогнуты, а на маленьком, словно вдавленном в череп носу красовалась крупная выпуклая родинка.

— Это что, — я издал нервный смешок, — Кастильо?

Гиль побагровел.

* * *

Не знаю, да и не хочу знать, кто первым предложил собраться на этот шабаш. Но я должен был присутствовать, как второй человек после Ману, иначе мальчишки не перестали бы кидать камни мне в окно и орать с улицы моё имя. Здесь меня облаивали, обвиняли в убийстве, в сговоре с чужаком, в подстрекательстве. Меня, потому что это им казалось удобнее всего.

Пока Рике не сбежал с пустыря, я старался их перекричать, грубил в ответ, чтобы только не дать раскрыть рот этому трусливому олуху. Хотя Рике и трясся, как маленькая собачка, по большей части он молчал и позволял мне делать всё за него, но дал дёру сразу, как только ему задали прямой вопрос о смерти Ману. Лучше бы вообще не появлялся, идиот.

Урсула тоже надолго не осталась. Её наверняка позвали под каким-нибудь благородно звучащим предлогом, но в этом оказалось слишком легко разочароваться. Она что, до сих пор верит в какую-то человечность? В шайке стали говорить о Ману как о мёртвом ещё при жизни, и даже я тут ни при чём. А «пацанской чести», о которой они сейчас горланили, как дикие петухи, не существовало вовсе. Уверен, что больше половины этих «рыцарей» просто счастливы, что их главаря не стало. Теперь каждый попробует занять его место.

Жан возник внезапно, как тень, и я чуть не вскрикнул, увидев его прямо перед собой. Толпа, секунду назад взрывающаяся громкими гордыми речами, при нём робко умолкла. «Тряпки», — оглянулся я на них, сам едва сдерживая волнение. У Жана было такое лицо, будто он только что проглотил лягушку.

Увести с пустыря он себя не дал, а мои щёки защипало от стыда, когда он вдруг обратил внимание на придурковатого калеку Кастильо, чудом оказавшегося на сборище. Я к его принятию в шайку причастен не был, но тяжёлым камнем у себя на шее ощущал вину за это. У Жана было полное право растерзать каждого из присутствующих за такое лицемерие.

— Притащился, гляньте на него, — кто-то из толпы расхрабрился, но поддержки не получил.

Раньше после такого укола все бы разом загалдели и захохотали, только теперь не до того было. Мы все столкнулись со смертью, и нам всем придётся повзрослеть, а значит, и прятаться за напускной самоуверенностью больше нет смысла.

— Сумничал? Полегчало? — язвительно бросил я в толпу, заметив недовольный взгляд Жана.

Шрам на его впалой щеке выглядел как тёмная трещина в камне. После того, каким я его видел, его обычная угрюмая мина больше не казалась чем-то настораживающим. Наоборот, пока он разговаривал и не морщил жутко нос, во мне не угасала глупая надежда на то, что когда-нибудь он назовёт меня своим другом. Даже со всеми своими странностями Жан казался мне в разы лучшей компанией, чем все собравшиеся на пустыре мальчишки. Он просто был совершенно другим. Ману бы мимо такого ни за что не прошёл.

Он шмыгнул носом, внимательно изучая лица присутствующих. Непонимание читалось на его лице, и я с нетерпением ждал, когда он задаст какой-нибудь вопрос.

— Спелись, точно, — зашептались пацаны. — И от Ману избавились.

— Чё ты сказал?! — вырвалось у меня.

— Что, не так? — кто-то с обострённым чувством справедливости чуть повысил голос, но я всё равно не успел заметить его в толпе.

Меня пробило холодным потом. Нужно реагировать проще, чтобы не выдать себя, но как? Даже у Жана это не очень получалось, хотя он просто продолжал молча пялиться на мальчишек.

— Я уже сказал, что ничего не видел, — я старался делать паузы подлиннее. — Нас даже рядом не было.

— А чего ты за шавку выступаешь? Пусть сам оправдывается, где был и что делал!

Я подступил к Жану, опасаясь, что он что-нибудь выкинет, но он просто оглянулся на меня растерянными жёлтыми глазами и снова шмыгнул.

— Да какой смысл вам, баранам, что-то доказывать? — крикнул я уже ломающимся голосом.

— А как у Ману крыша поехала, ты трепаться первый был! — остальные зашумели, поддакивая и гудя, как шмели.

— Неправда! — у меня снова предательски загорелось лицо.

— Правда-правда! На его место метил, точно! — некоторые мальчишки повскакивали на ноги.

— Не достоин! Его не заменишь! — поддал один уверенный голос.

Раскрасневшийся до ушей, я обиженно раскрыл рот, не понимая, что должен на это ответить, но так и замер. Жан заметил пацана, сидящего на песке, который вопил громче остальных, при этом стараясь совсем не показываться из толпы, и быстро подобрался к нему.

— Если Ману такой достойный и незаменимый, — он присел на корточки перед мальчишкой. — Почему он тогда визжал, как свинья резаная, когда я из него всю дурь выбивал?

Это сработало на нас всех мгновенно, как молнией ударило. Пацаны осели, таращась на прежнего смельчака, теперь молчащего и робко жмущегося от Жана. Я закрыл рот руками. На безумного тот сейчас не походил, слишком отчётливо говорил, слишком уверенно держался. Чего ещё от него можно ожидать? Полгода назад он был таким жалким и беспомощным, что у каждого из нас руки чесались ему вдарить: в шайке слабость всегда презирали больше всего. А сейчас никто и вякнуть на него не решался.

— И почему коротышка один за него вступился, когда вы все пятками сверкали? — Жан поднялся и говорил уже всем, показывая на меня рукой.

«Сам ты коротышка», — нахмурился я, с трудом сдерживая улыбку.

Он попал в самое яблочко, быстро сообразив, как разом заткнуть всех, но мне всё равно было тревожно видеть его таким грубым. Меньше всего мне хотелось сравнивать его с Ману, замечать в нём человека, способного управлять другими, держать их в страхе. Тогда ведь всё это и правда ничем не отличается от свержения короля. Нет, так даже про себя говорить нельзя, а то сам поверишь.

Люди иногда умирают по случайности, и Ману умер именно так. Даже если из-за меня он впервые увидел Жана, даже если это я случайно привёл его к дому Кармоны.

Пацаны, казалось, были готовы разойтись. Никто не осмеливался спорить с демоном, нападать они хотели только на коротышку. Прежде чем выйти из полукруга, Жан смерил их таким испепеляющим взглядом, что и мне стало не по себе.

— Психи, — кинули нам вслед.

— Чего бы вы понимали! — начал я, но побоялся не успеть за Жаном, поэтому быстро метнул в толпу поднятый с земли мелкий камушек и больше ничего не сказал.

Я плёлся чуть позади Жана, не решаясь с ним заговорить. Хотел и извиниться, и поблагодарить, и многое объяснить, но даже по виду его спины было ясно, что никакие мои слова ему не интересны.

— Эти тоже жертву себе выбрали? — тихо спросил он, опёршись спиной на стену первого попавшегося сарая.

— Чего? — смутился я.

Редкие капли дождя попадали мне за шиворот, и я встал рядом с ним, забившись под едва выступающую жестяную крышу и ёжась от холода.

— Так и главаря нового найдут, — он разочарованно вздохнул. — Станешь за ним по пятам таскаться, как раньше за Ману ходил?

Сам не понимаю, как, когда и зачем я решил оправдываться перед ним, вместо того чтобы грубить и колоть в ответ.

— Нет. Нет, но…

Не хочу, как раньше. Пусть я больше никогда не буду чувствовать себя частью большой компании, но от шайки буду отказываться снова и снова, пока они от меня не отвяжутся или пока не выберут лидера по уму, а не по дальности плевка.

— За тобой пошёл бы, — я опустился по стене на корточки. — Хотя все и так давно думают, что я переметнулся. Предатель, говорят. Но я же это не из-за соперничества, честное слово!

— Да знаю я, — оборвал Жан. — Ты всё время правду говорил, а я просто верить не хотел. Тяжело это.

У меня перехватило дыхание, а он, нисколько не меняясь в лице, вытер нос. Меня не прогонял, не уходил сам. Я так долго ждал подходящего момента, чтобы объясниться, но, когда он наконец представился, запутался в собственных мыслях. Странно было видеть его слушающим.

— Я сказал тогда, — я сделал глубокий вдох, — что от Ману избавлюсь.

Жан шмыгнул и настороженно посмотрел на меня сверху вниз. Он казался каким-то заторможенным, непонимающим. Простыл, что ли?

— Не это я имел в виду, — горько усмехнулся я. — Я хотел подговорить остальных, чтобы мы просто отпор ему дали, хоть раз в жизни! Распинался, что можно перестать ему подчиняться: он ведь один, а нас много. А они головы в песок попрятали, курицы трусливые!

Я едва успевал набирать воздуха, чтобы продолжать говорить. Своими заговорщическими речами я пацанов только напугал, надо было думать! Столько времени ведь помалкивал, а теперь осуждаю за это остальных.

— Никто меня не послушал, кроме Рике. Он хоть и бестолковый, но большой. Ему нужно-то было всего лишь припугнуть Ману как следует, а пацанам бы сказали, что…

— Что ты такое говоришь? — Жан, зажмурившись, потряс головой. — Он же прямо к крыльцу моему прибежал! Скажешь, сам нашёл? Или это он так Рике испугался?

Единственный по-настоящему важный его секрет знал только я, и я проболтался. И не кому-то, а самому ненадёжному человеку из возможных. С таким же успехом я мог за ручку привести Ману к дому.

— Да Рике трепло! — буркнул я, а потом добавил тихо. — Я случайно ему про дом рассказал, но сразу клятву из него вытряс, что молчать будет. Когда мы только попытались что-то сделать, Ману ещё больше озверел, а потом и собака эта…

— Вот как, значит.

Я потупил глаза виновато, но не смог выдавить из себя больше ни слова. С самого начала полагаться на помощь Рике было глупой идеей, а вслух всё это звучало и того бредовее.

— Вы бы всё равно его не уговорили, — Жан вдруг тоже сполз по стене и приземлился рядом со мной.

Дождь всё моросил, потихоньку промачивая мне выступающие из-за козырька ботинки. Весь воротник футболки у Жана был заляпан краской. Мы соприкоснулись плечами, а он даже не дёрнулся. Вслушиваясь в его ровное дыхание, я чуть не забыл, о чём мы говорили.

— Потому что он слишком гордый?

— Нет, — он помедлил. — Потому что я заразил его.

— Что? Чем заразил? — хихикнул я.

Жан задумался, стал ковырять заусенцы и так надолго замолчал, что я уже начал думать, что зря переспросил.

— Даже не знаю, как назвать. Безумием?

— Чепуха, — отмахнулся я, растягивая губы в нервной улыбке. — Он тронулся конечно, но ты же не думаешь, что ты…

Тронулся? Да Ману под конец так двинулся, что слюной захлёбывался и с ножом на прохожих кидался! Я-то думал, страх потерять власть его хоть немного в себя приведёт, но только хуже сделал. Версия Жана звучала абсолютно выдуманной, но всё равно только она хоть как-то объясняла это внезапное сумасшествие.

— Гиль, ты же сам чувствовал, что я могу делать. Это не совпадение, не случайность никакая, — Жан перестал гнусавить и носом больше не шмыгал. — У меня внутри есть что-то… сильное. Иногда я этим управляю, иногда нет. Я первый раз это у моря почувствовал, не знал, что это опасно. Это облако, оно попало в голову Ману и свело его с ума, я уверен.

От непроизвольной кривой улыбки мне свело скулы. Бред, такого не бывает! Ага, как и не бывает у людей таких вдруг возникающих глубоких складок на переносице! А ведь когда я пытался его успокоить, мне рядом даже дышать тяжело было, и страшно становилось до жути. Он что, серьёзно это говорит?

— А чего тогда, — начал я неуверенно, — только ему досталось?

Жан заглянул мне своими жёлтыми глазами прямо в душу, но в ответ только безучастно пожал плечами. Нельзя так спокойно говорить о том, что владеешь сводящей с ума сверхсилой, тем более, если это правда! Такого не может быть, люди так не умеют, да вот только я сам видел всему этому подтверждение! Не могу же я не верить самому себе?

— Чего ты так забоялся? — он почесал затылок.

Я вздрогнул всем телом и уставился на него. Моя нервная ухмылка превратилась теперь в дикую гримасу. Я ведь нисколечко не пошевелился, ничего даже сказать не успел! Как он понял? Что он увидел?

— Я чую, — пояснил он сразу. — Чую всё, что ты чувствуешь. Это появилось раньше, когда… Как только я в трущобы попал.

От удивления у меня отвисла челюсть. Так значит, он говорил, что насквозь меня видит, в прямом смысле. И когда сказал, что я Бланку использую, это была не догадка! Он всё знает!

— А сейчас тебе стыдно. Почему?

Почему? Он ещё спрашивает? Я всё время из себя такого серьёзного строил, пытался доверие его заслужить, а он всё с самого начала просто «чуял»? Какой позор! А когда я его за руку схватил, но струсил попросить прощения, он тоже всё понимал?

Лицо я спрятал в ладони, но вряд ли это вообще имело какой-то смысл.

— Значит, ты всё это по запаху?.. — я посмотрел на него с беспокойством.

Он кивнул.

— И чем пахнут чувства?

— Твои? — он посмотрел на светящийся диск солнца, едва заметный за серыми облаками. — Ягодами.

Холодное течение

Рассказывая Гилю о нюхе, я всё ещё надеялся, что первое впечатление о нём окажется правдивым и единственно верным. Даже несмотря на то, что его ничем не оправданная и бестолковая симпатия настойчиво лезла мне в нос, я хотел считать своё признание если не казнью, то ведущим к ней событием. Было гораздо легче безоговорочно считать его врагом, не обращая внимания на его редкие светлые веснушки и привычку улыбаться только одним краешком губ.

К моему большому разочарованию, испугался он совсем ненадолго, а ненависти я не почувствовал от него ни капли, даже когда прошёл насморк.

Гилю становилось интереснее с каждым моим словом, и его доброжелательность, которую мне всё-таки пришлось признать, на самом деле немного утешала меня. Я представлял, что первым человеком, которому я расскажу правду о смерти Ману, будет Урсула, но теперь, когда я стал ей не нужен, мне хватало и коротышки. Он спрашивал о нюхе, но старался обходить стороной вопросы об убийстве. Я, наверное, рассказал бы всё сам, если бы видел в этом хоть какой-то смысл.

— Я только не понимаю, — дождь уже заканчивался, но мы оставались под козырьком сарая, — зачем ты мне сказал? Я же тогда проболтался, ну, про дом, а ты мне такой секрет доверил…

Какая разница? Секрет или нет, Ману мне, да и вообще никому больше не страшен. Всё худшее, что могло произойти, случилось, я по пояс затонул в грязи трущоб, а план побега, на который я так рассчитывал, только что сорвался. Удачного развития событий больше не было, оставалось только выбирать меньшее из зол.

Не придумав, что ответить, я уже не в первый раз пожал плечами. Секреты хранят, пока есть, что терять.

— Клянусь, что никому не скажу, — гордо произнёс Гиль.

Он отчаянно добивался моего расположения, хотя сам видел, как я, забывшись, принюхивался к мёртвому телу. Его что, совсем это не смущало?

— Я не хочу быть жестоким.

Гиль затаил дыхание и снова чего-то постыдился.

— Не надо мне было тебя так называть, — с большим трудом произнёс он. — Ты же не специально.

— Когда он зажигалку достал, я был рад, что могу дать сдачи, — признался я. — Не думал, что всё может в такое вылиться.

Я почувствовал стянувшийся шрам у себя на рёбрах. Плевать мне было, что с ним произойдёт. Если бы тогда я знал, что облако убьёт его, всё равно поступил бы точно так же. Ману был олицетворением всей жизни в этом месте. Он изуродовал моё тело, как трущобы сделали это с моей душой.

— Я его с самого детства знал. Сначала было здорово, что было с кем дружить, — после долгого молчания подал голос Гиль. — Но когда я с ним спорил…

Коротышка вылез из рукава куртки и оттянул воротник майки, пытаясь разглядеть собственное плечо. На тонкой бледной коже виднелся край белого выпуклого шрама с маленькими точками по бокам.

— Это я при всех пацанах его вруном назвал, а он собаку дворовую на меня натравил, — он поёжился от одного этого воспоминания. — А ещё один раз он мне тараканов за шиворот насыпал, даже не помню, за что.

Так вот, почему он так испугался Тувы.

Поджав губы, я пальцами нащупал вытянутый шрам у себя на щеке.

— Дружить было безопаснее, — Гиль широко улыбнулся.

И он ещё называет это дружбой!

— Жуть какая, — отозвался я.

— Жаль кстати, что тебе по лицу досталось. Хотя Урсула говорила, что шрамы украшают.

Я хихикнул, почуяв его безобидный обман. Он озвучил свои мысли, приписав их Суле. Она бы так не сказала.

Мы говорили, наверное, несколько часов, обсуждая с разных точек зрения все свои прошлые встречи. К Урсуле он, оказывается, относился с подозрением и сильно удивился, узнав о моих прежних планах. Хотя ему ли рассуждать о настоящей дружбе?

Я и сам не заметил, как во всех деталях рассказал ему о знакомстве с сёстрами и о том, как тревожно мне было слышать о нём от Бланки. Мне пришлось прикрыть рот рукой, когда я почуял, с каким безразличием отзывался о ней Гиль. Вслух он этого не произносил, но быстро стало ясно, что с её помощью он хотел только подобраться ко мне. На контрасте с Ману он видел как в девочках, так и во мне надежду на что-то лучшее. Хорошо, что хоть чьи-то надежды оправдывались.

Впервые я прощался с Гилем с улыбкой на лице. Раз уж мне суждено остаться здесь навсегда, пусть хоть кто-то будет рад со мной поговорить. Может, потом я смогу даже помириться с девочками. А пока нужно возвращаться к старику, чтобы каждый день вытаскивать из пальцев занозы, есть пустой рис и изо всех сил держать ядовитое облако внутри себя, ни в коем случае не позволяя ему вырваться наружу.

И я перестал бороться. Позволил себе полностью раствориться в утомляющей рутинной работе и редких походах на рынок. Каждую ночь я заставлял себя закрыть глаза и не открывать их до восхода солнца. С приближением лета оно появлялось на небосводе всё раньше, и тогда я вновь начал аккуратно выбираться из кровати, чтобы вырезать очередную кривую деревянную фигурку, сидя на крыльце. Я складывал эти поделки в кладовку, куда старик почти не заглядывал: ему было легче посылать туда меня. Со временем я научился не кривить лицо при виде еды, оставляемой на столе Фиделем. Не подавая виду, я убирал за ним посуду с заветренной фасолью и остатками размоченного хлеба, оттирал от стола пятна, не задумываясь об их происхождении.

На мои плечи легла кормёжка Тувы, хоть я и слышал каждый день, как я «избаловал» её. Моих команд она всё ещё не слушалась, а я так и не заморачивался над этим. В конце концов старик отпустил эту ситуацию, но продолжил по привычке бросать мне упрёки каждый раз, когда я ставил перед собакой миску с едой.

Вскоре я перестал сознательно подстраиваться под настроения Фиделя и выучился «правильно» жить с ним. При желании я мог бы даже оформить список правил этой жизни, хотя вряд ли кто-то, кроме меня, с ними бы справился. Старик же был, как и всегда, молчалив и даже благодарен моей понятливости и послушности. За это я изредка получал в подарок потрёпанные книжки с рассказами и повестями, которые прочитывал в этот же день. Может, Фидель даже старался выбирать что-то интересное для меня, да только мне было всё равно, что читать. Будь это хоть инструкция к бензопиле, я бы прочёл её с неменьшим удовольствием.

Без малого четыре года я прожил так, изо дня в день следуя одним и тем же привычкам. Позволял старику корнать себе волосы, когда он считал это нужным, и давил в себе тревогу и злость, которые могли бы кому-то навредить.

Я слушал трущобы, чувствовал их дыхание и следовал ему. Использовал все инструменты, которые давала мне эта тараканья жизнь, чтобы оставаться на плаву и комфортно плыть по течению, но не больше. Бурлящая нищая жизнь здесь заменила мне спокойствие, к которому я так рвался раньше.

С каждым днём, месяцем и годом я всё дальше откладывал мысль о сёстрах и ни разу не попробовал их разыскать. Чем больше проходило времени, тем больше мне становилось стыдно за свои прошлые поступки и за то, что так долго тянул с примирением. За четыре-то года они наверняка сильно выросли и изменились, зачем им такой забитый молчун, как я?

Сам я вырос на целую голову, голос у меня ощутимо загрубел, а лицо сильно вытянулось. Работа сильно сказывалась на внешности: ладони и пальцы покрылись жёсткими мозолями, а плечи раздались вширь. С возрастом я стал суше и жилистее, на предплечьях стали выпирать вены, а шрам на щеке искривился по изгибу скулы. Старик, конечно, умудрялся и в этом находить, к чему придраться. Ем, мол, слишком мало, расту только в высоту, и так далее.

— Хоть бы надел чего! — проворчал Фидель ядовито, когда я накинул сумку на голое плечо.

— Жарко, не буду, — отмахнулся я.

У самого старика весь торс обгорел чуть ли не до угольной черноты, так редко он летом надевал майку.

Тува, слабо помахивая хвостом, сползла с крыльца. Последняя неделя выдалась особенно душной, отчего собака едва двигалась, особенно вне тени.

— Бедная, — присел я, чтобы взлохматить ей шерсть и чмокнуть шерстяной лоб. — Вынес бы тазик ей, пусть хоть в воду зайдёт.

— Разберусь без особо умных, — огрызнулся Фидель.

Я фыркнул, закатив глаза. Знаю же, что без меня бы не вспомнил. Внутри привычно всколыхнулось облако недовольства, которое я умело сдержал за секунду до того, как оно покинуло бы моё тело. Старик и так был на взводе с тех пор, как кто-то в городе заказал у него большую оконную раму странной формы, ни к чему было нервировать его ещё сильнее.

С крыльца я поднял раскрытую книгу, лежащую страницами вниз, и стряхнул с обложки опилки.

— Не дочитал, — пояснил я, предугадав очередное замечание, прежде чем оставить Фиделя с Тувой одних во дворе.

Уткнувшись в книгу, я шёл на запах рыбы и ругани, особенно плотно концентрировавшихся на рынке. Нужно было обновить запасы хлеба, помидоров и… чего-то ещё. Случайные прохожие, с трудом избегая столкновений со мной, моментально поднимали шум, выкрикивая мне вслед обычно одни и те же грубости, но я не обращал на это внимания. Ничего в этих переулках не было способно оторвать меня от книги.

Я сунул руку в карман шорт, надеясь найти там остатки орешков, которые вчера очень удачно обнаружил в кухонном шкафчике. Вместе с моим разочарованием в воздухе появился другой знакомый запах. Со спины ко мне бесшумно приближался человек.

— Выглядишь, наверняка, ужасно глупо, — произнёс я, позволив Гилю подкрасться ближе.

— Жулик! Нечестно играешь!

Мы виделись довольно редко, и каждый раз Гиль как будто вырастал ещё на пять сантиметров и худел на пять килограммов. Выглядел, как длинная иссушенная ветка. Его старая синяя майка всё так же болталась на костлявых плечах, только короче становилась. С последней нашей встречи его светлые волосы, местами выгоревшие, сильно отросли, и теперь ему приходилось постоянно убирать с глаз жидкую чёлку.

Я закрыл книгу и убрал её в сумку, чтобы пожать ему руку.

— К Суле? — он увязался за мной.

— Если у неё есть помидоры. Сам чего тут?

— Мама попросила… Эм…

— Не придумал? — улыбнулся я.

Гиль молча усмехнулся и поспешил перевести тему:

— Собаку твою недавно здесь видели. Случилось чего?

По моим рассказам Гиль быстро уловил взаимосвязь побегов Тувы с плохим настроением Фиделя. Сам я раньше не придавал этому значения, винил во всём привычку старика оставлять входную дверь открытой. Но после замечания Гиля стало очевидным, что собака тоже чувствует тяжёлый запах злобы.

— Ай, — я махнул рукой. — Старик же вслух не говорит, что не так. Оттого ещё противнее. Чувствую, что злится, а на что, чёрт его пойми.

— Не спрашивал?

В ответ я прыснул от смеха. Чтобы Фидель говорил о своих чувствах? Нюха не хватит, нужно быть волшебником.

Мы вышли к рынку, и я, задумавшись, совсем забыл, что мы о чём-то говорили. Гиль обычно старался заполнять любые паузы, но сейчас подозрительно долго молчал, собираясь с силами, чтобы сказать что-то важное.

— Я же на самом деле шёл… Как бы сказать? — замялся он.

— Подожди, — поднял я руку и принюхался, чуть сбавив шаг. — Где она?

— А? Кто?

Ещё издалека я в подтверждение запахам увидел, что в ларьке Урсулы никого не было.

— Отошла, бывает, — беззаботно откликнулся Гиль.

— Её нет нигде рядом, — повторил я упрямо, когда до прилавка оставалось несколько шагов. — Когда ты видел её в последний раз?

Гиль успел открыть рот, но не ответить.

— Чего вам, малышня? — прогремел голос сзади.

Я обмер и застыл, втянув голову в плечи. Лысый толстяк обошёл нас, неловко забрался в свою палатку, чавкая яблоком, и с тяжёлым вздохом уселся на табуретку.

— Ты чего не сказал, — в ужасе зашептал я Гилю, — что он здесь?!

Тот, как язык проглотив, шагнул назад, хотя при всём желании не смог бы спрятаться за мою спину.

Лысого я не видел так давно, что успел поверить, что больше его не увижу, и забыть, какой едкой злобой он пахнет. Он как следует рассмотрел меня, но, кажется, не узнал.

— Помидоров, — выдавил я, по привычке подняв руку, чтобы указать на конкретные плоды. — Эти два, этот…

Он отложил яблоко и стал тягать из лотка с помидорами совсем не те, которые я хотел. Меня тянуло помыться от одного вида его липких после яблока рук.

— Нет, я же показал, — я прочистил горло, стараясь казаться увереннее.

— Брать будешь? — угрожающе поднял бровь он, протягивая мне пакет лежалых помидоров, которым осталось жить чуть больше дня.

— Взвесьте другие.

Лысый испытующе покосился на меня, словно услышал мышь, мерзко пищащую откуда-то с земли. Больших трудов мне стоило не меняться в лице и не отводить взгляда, не столько от страха, сколько от отвращения. Даже представить сложно, как Урсула живёт с этим упырём под одной крышей.

— Слышь, пацан, знакомая у тебя физиономия. Кто такой?

Гиль вздрогнул и пихнул меня локтем. Он-то чего трясся? Если кто и получит от Лысого, это буду я. Но если он непременно захочет устроить мне взбучку, то сначала я её заслужу.

— Кармона, — я прищурился, готовясь почуять его реакцию прежде, чем он скажет что-то вслух.

Фиделя здесь мало кто переваривал. Щепка при одном его упоминании поднимала крик и отказывалась продолжать разговор. Врала, что плохо себя чувствует, либо выдавала случайную отмазку, чтобы скрыться с глаз. Кто-то просто плохо о нём отзывался, некоторые боялись. Часто я использовал его фамилию как кодовое слово, чтобы в глазах продавцов казаться опаснее, чтобы они и не думали меня дурить. А вот что о нём думал Лысый, шанса узнать у меня не было ровно до этого момента.

— Кармона? — повторил он грубым смешком. — Врёшь, щегол. Старика приводи, тогда и будешь права качать. Вылез тут, ишь ты!

Получилось. Он повёлся на провокацию именно так, как я хотел, просто не показал. Как и у большинства торговцев, эта фамилия вызвала у него острую неприязнь и даже тревогу. Интересно, что произошло между ним и Фиделем?

— Я бы привёл, — я покрепче уцепился за ремень сумки. — Да только его инфаркт хватит при виде этих замученных останков, которые вы называете помидорами!

Гиль прыснул от смеха и поспешил закрыт рот ладонями. Блестящее от пота круглое лицо торговца в секунду стало ярко-красным, он поднялся с табуретки, ища, чем бы в меня запустить.

— Паршивец! Только попадись мне!

Пока он ругался, надутый, как воздушный шар, и шарил своими огромными лапами по прилавку, мы с Гилем, взрываясь от смеха, быстро оторвались от него, юркнув между палаток в другой ряд ларьков.

Любой другой местный мальчишка поостерёгся бы грубить толстяку сразу после того, как сам сдал своё происхождение, но не я. Только не после того, как назвал ту самую фамилию. Жаль только, что этот фокус я выучил слишком поздно.

— Придурок! — толкнул меня Гиль. — Чем тебе помидоры-то не угодили?

— Нечего мне дрянь всякую подсовывать! Они все так делают, даже самые улыбчивые. Как Фидель на рынок один пойдёт, так и сбагрят всё старое, чуть ли не плесневелое!

— Ты преувеличиваешь. Тут хорошего-то ничего не продают.

— Вот именно. Но лучше чуть подсохшее, чем совсем гнилое.

Обходными путями, чтобы больше не пересекаться с Лысым, мы обошли ещё пару ларьков, где уже знающие меня продавцы нехотя, но без пререканий отдавали свой лучший товар.

— Ты что-то рассказывал, — напомнил я, поправляя отяжелевшую сумку на плече и рассовывая монетки сдачи по карманам.

— Да, — Гиль почесал затылок. — Я вот подумал, может ты захочешь…

Я чуял, что он хочет предложить что-то сомнительное, но взглядом показывал, что медлительность меня только больше нервирует.

— Это всё Бланка, — выдохнул он. — Никак от меня не отстанет.

— Ты снова с ней общаешься? — я остановился. — Как ты… Подожди, что?

Гиль потянул меня за собой, затараторив про нелепость и внезапность ситуации, но я так и не уловил, как всё это вышло.

— Что ей сказать-то? Она будет ждать меня сегодня, а я…

— То есть ты хочешь, — прервал я, — чтобы я пошёл с тобой на твоё свидание, чтобы сказать девушке, которой ты нравишься, что она тебе безразлична? И это та девушка, перед которой я кошмарно опозорился четыре года назад и с тех пор не общался ни с ней, ни с её сёстрами? Гиль, ты просто гений, честно!

— В моей голове это звучало не так глупо, — насупился он.

— Даже если они не ненавидят меня за всё, что было, что я могу сделать? Тем более, я помню Бланку довольно красивой. Может, приглядишься ещё? — хихикнул я.

Он нахмурился ещё больше и не произнёс даже своего язвительного «очень смешно». Спустя несколько минут он захотел узнать подробности моей последней встречи с сёстрами, но я не позволил ему уходить от темы и отвечать не стал.

— Хотя моё появление как минимум отвлекло бы сестёр от тебя, — я продолжил прежний диалог.

— Бланка одна теперь.

Я переспросил, хотя всё слышал. Не может быть, что он имел это в виду.

— Её сёстры уехали учиться, — Гиль пожал плечами, — в какой-то другой город.

Сердце у меня тяжело ухнуло, а саркастичная ухмылка быстро слезла с лица. Очень давно я слушал их мечты из первых уст, знал, куда они хотят поехать, а теперь не могу даже выведать наверняка, где сёстры сейчас и чем занимаются.

— И Соле? — мой голос прозвучал сокрушённо.

Я ведь так и не отдал ей тот кулон.

— Обе старшие. Поэтому Бланка за меня и цепляется. И отказать не могу, некрасиво всё-таки.

— Рыцарь, посмотрите на него, — фыркнул я.

Мы оба поникли и до самого моего дома шли молча, с головой погружённые в свои заботы. Гиль, как обычно, чересчур переживал насчёт моей реакции, остальные свои проблемы отбрасывая на задний план. Он слишком сильно ко мне привязывался, осознанно или нет, но винить его было не в чем. Я стал ему первым другом, которого он выбрал сам. Не спускал на него собак и не подкидывал под одежду насекомых. Этого Гилю вполне хватало, чтобы при каждой встрече со мной расплываться приторно-сладким запахом.

— Иди давай, пока старик в доме, — я торопливо похлопал его по плечу, хотя чуял отсюда, что Фидель во двор выходить не собирается. — Не хочу объяснять ему твою жалобную моську.

— Я передам Бланке привет от тебя, — с ехидной ухмылкой он помахал мне рукой.

— Только попробуй! — я погрозил кулаком вслед.

Бланке совсем не обязательно снова связываться со мной. Лучше бы и она, и Гиль шли своей дорогой, как Урсула, например. С ней мы виделись теперь совсем редко и только по делу, но она совсем не жалела о своём выборе. На рынке, да и в трущобах в целом она чувствовала себя как дома, зачем я вообще пытался отобрать у неё это? Лучше держаться порядков, подражая ей, и тогда, может быть, мне удастся сохранить то, что у меня уже есть. Оказаться в моём нынешнем положении и так стоило больших трудов.

Крыльцо неожиданно скрипнуло под моей ногой, и я ошарашенно уставился на ступеньку. Иногда я задумывался, сколько лет оно ещё простоит, не показывая ни единого признака старости, но не ожидал, что первый скрип оно издаст так скоро. Из приоткрытой двери донёсся слабый собачий запах, но сама Тува запаздывала. Пахло так, будто она была где-то далеко, за закрытой дверью кладовки, например.

Я толкнул дверь, скидывая с ноющего плеча сумку, и втянул носом побольше воздуха. Словно судорогой меня скрутил горький запах горя. Тоска, отдающая плохим хлебом, обрушилась на меня, как если бы крыша дома обвалилась мне на голову. Я зашёлся приступом сухого кашля.

Пытаясь унять дрожащий подбородок, я отыскал старика на кухне, и искажённый аромат шерсти пронзил меня насквозь. Фидель сидел на коленях, потупив седоволосую голову, и весь дрожал, то прикладывая ладони к собачьей морде, то в страхе отнимая их. С приоткрытой пастью, из которой показывался бледный неподвижный язык, Тува лежала на полу. Лапы были нелепо сложены одна на другую, она не поднимала головы, а хвост не елозил по полу.

Старик не замечал меня, когда я упал на колени прямо перед ним и припал к собаке лицом. Я чувствовал её тело, острые уши и кожаный нос, но в них больше не билась живая кровь.

— Не дышит, — я не услышал своего голоса. — Нет, нет… Тува, девочка!

На её шерсть закапали крупные капли моих слёз, я затормошил её, стал гладить по голове, снова и снова звал по имени и, кажется, делал ровно то же самое, чем Фидель занимался до моего прихода. Запах менялся всё сильнее с каждой минутой, вместе с теплом покидая умную мордочку Тувы, её лапы, живот, хвост. Слёзы беспощадно душили меня, заставляя содрогаться всем телом в рыданиях, а сердце сдавливало до сильной колющей боли.

Когда сквозь мутную пелену я увидел лицо старика, стало так тяжело, что я схватился за шею, словно кто-то душил меня толстой верёвкой. Немой ужас застыл в его влажных глазах, окружённых сожжёнными солнцем морщинами. Он дышал так медленно, как мог, а его губы слабо дрожали, не способные произвести ни одного слова.

— Старушка моя, — иногда я слышал эту повторяющуюся фразу как во сне и не понимал, чудилась ли она мне.

Через час, а может и не один, всхлипы прекратили рваться из моей груди, а от слёз голова налилась свинцом. Ладони зудели от непрекращающихся прикосновений к жёсткой шерсти, но отпустить я не мог. Я гладил её с опаской, так же как когда-то гладил чумазое чудовище, бесцеремонно ввалившееся в моё скромное убежище в переулке. Тогда я злился, что она съела все мои припасы, смяла и порвала мои пожитки, но сейчас я нежно касался губами её лба, зная, что в тот день она спасла меня.

— Неси лопату, пацан, — прошелестел голос Фиделя, знаменующий окончание вынужденного проявления его слабости.

Я не понял его слов. Не я, а мои ноги сами по себе подняли с пола обессиленное тело, волоча его в кладовку, руки разрыли залежи деревянных заготовок и нащупали древко штыковой лопаты.

Фидель не дал мне копать, оставив меня недвижимо стоять за его спиной, слушать мерный шорох земли и одними губами повторять одну и ту же фразу: «Её больше нет».

Тува

Мы похоронили Туву за домом, в тенистом уголке под пустым окном кладовой, где она любила отдыхать от жары и шума. Старик всё бормотал о тазике с водой и давился виной. Я слышал тихие слова раскаяния, сходящие с его губ, либо вообразил их себе, чтобы не возненавидеть его за внешнее безразличие. Он не привык выражать эмоции, и за него справляться с ними приходилось нам с Тувой. Теперь этот груз лежал только на моих плечах.

Фиделю не терпелось оправиться от потери, заглушить боль чем угодно, лишь бы она побыстрее прошла. Для нас обоих это было не в новинку, но только он не позволял себе проникаться этим чувством слишком сильно, боясь, что тоска поглотит его целиком. Могу поспорить, именно потеря загнала его сюда, в ветхий дом на отшибе города, где только крыльцо и дверь отличали его от остальных лачуг в районе.

Во сне или после пары рюмок он иногда произносил её имя. Грубо, будто выплёвывая отравленные звуки, повторял: «Валенсия». Он упрекал её в обмане и недоверии, вот только эти злые слова не имели совершенно ничего общего с обидой, беспомощностью и выжигающим горем, которые роились в его голове. С привкусом этой боли он смотрел на брошенную в кладовке лодку и на меня, когда я, бывало, по неосторожности подхватывал простуду. Казалось, только холодом и показательной жестокостью он держал эту смертельную тоску на расстоянии.

Когда мы примяли рыхлую землю и обложили могилку крупными камнями, он вдруг зашептал в сложенные перед лицом кулаки, затем с благодарностью кивнул и заковылял обратно во двор.

Люди из трущоб по-своему прощались с близкими. Гиль тоже не позволял себе многого, когда погиб его, какой бы он ни был, друг детства. Я чуял разбавляющую его запах горечь, когда он вспоминал о Ману, но никогда не видел, чтобы он показывал её, даже наедине. Всё, что он допустил – это оставить себе сигареты, которые когда-то, по его словам, украл у Ману. Он не выкурил ни одной, но пачку и по сей день хранил в нагрудном кармане куртки.

Подкрадывались сумерки. Я остался за домом, считая свои прерывистые вдохи и слушая далёкие визги птиц, и ждал, что Фидель окликнет меня, обвинит в какой-нибудь глупости и позовёт в дом. Но я просидел на земле до самого вечера, пока его прохлада не привела меня в чувство, а старик так и не подал голоса. Двор был пуст и обездвижен, будто даже душный летний ветер теперь обходил его стороной. Из дома снова доносилась клоповая вонь плохого коньяка.

— Так случается, старая она была, — сказал из кухни Фидель, заметив меня в коридоре.

Я кивнул. Тува была хорошей девочкой.

Едкость спирта едва заглушала запах месива из варёных хрящей и каши, засохших в собачьей миске.

— Иди сюда, — подозвал он жестом. — Не кривись.

Он подтолкнул по столу вторую рюмку, наполненную янтарным зельем, и мои голые плечи покрылись крупными мурашками. Обречённо опустившись на табуретку, я поджал губы и заворожённо уставился на стопку.

— Глотни, легче будет. Шестнадцать есть, уже не ребёнок.

Старик сказал это наугад, хоть и оказался прав. Мы никогда не отмечали дни рождения, и вряд ли он помнил, когда мой. По чистой случайности мне исполнилось шестнадцать всего несколько недель назад.

— Правда? — я осторожно покрутил рюмку в руке.

В ответ он выдохнул и выпил свою до дна. Его дыхание окрасилось резким запахом спирта, а тоска постепенно расплывалась на нечёткие отголоски. Алкоголь не уносил эмоции, а всего лишь размывал, как вода размывает чернила на бумаге: их становится сложнее читать.

Зажав пальцами нос, я недоверчиво поднёс стопку к лицу и быстро опрокинул себе в рот. Жидкость обожгла мне язык и горло до самого носа. Я проглотил её не с первой попытки, чуть не захлебнувшись, и зашёлся кашлем. В груди всё вспыхнуло пламенем и не гасло, даже когда я лихорадочно запивал коньяк кипячёной водой.

— Научишься ещё, — хохотнул Фидель. — Эх и получили бы мы от Валенсии.

Теплая волна прошла по моему телу, и я упёр локти в стол, чтобы кулаками поддерживать краснеющее лицо.

— Сама-то пила не меньше моего, бывало. С виду девка скромная, а за столом только и успевай наливать! А как отказываться начала, я ушам своим не верил, дурак такой. Нет бы додуматься, загадка-то несложная.

На обгоревших скулах заиграли желваки, он быстро наполнил свою рюмку и, не ставя её на стол, выпил. Я цеплялся за каждое его слово, пользуясь редкой разговорчивостью, но всё равно не понимал, что он имел в виду. Неужели Фиделя расстраивало, что жена перестала с ним пить? А может, она заболела, и из-за лечения было нельзя?

— Если бы узнала, что я щеглу наливаю, три шкуры бы с меня спустила! — он захотел снова наполнить мою рюмку, но я затряс головой и отодвинул её от себя. — Любила она малышню, ничего не поделать.

Я не мог позволить себе прямой вопрос, как бы интересно ни было.

— Ты прости старика, я не такой совсем.

То ли от внезапного откровения, то ли от алкоголя, я весь залился краской. Привычнее было ловить крупицы информации и молча кивать, пока он не наговорится и не отправится спать. Его пронзительный взгляд заставил меня неловко поёжиться. «Завтра всё станет на свои места», — успокоил я себя, выжидая, когда старик наконец устанет и оставит меня одного.

Прежде чем бессознательно упасть в свою постель, он несколько часов рассказывал мне о том, как сильно Валенсия любила цветы и людей. Она представлялась мне строгой, но справедливой женщиной, одетой в яркое воздушное платье. И пусть Фидель утверждал, что собаку он завёл уже после того, как с женой произошло «это», мне нравилось воображать, как она играет с Тувой-щенком. Странно, что в этот тёмный день мы вообще говорили о Валенсии, но на моей памяти эта тема была единственной пластинкой, играющей у Фиделя после коньяка.

Мне и правда стало чуть легче, но сон всё равно не шёл. Наверное, стоило выпить больше. Я лежал на лавке, пока спина и оба бока не загудели, выгоняя меня на крыльцо. Позвоночник ныл, и шея едва держала отяжелевшую голову, но я упрямо скоблил деревянную заготовку. Нож то и дело соскакивал с дерева, оставляя красные зарубки на основании ладони, но к утру я уже дотачивал тонкие лапы на фигурке собаки размером с кулак. Это будет первая игрушка Тувы, которую она не изгрызёт в опилки.

Старик просыпался несколько раз, наполнял безмолвной тревогой дом и засыпал снова. Чем выше поднималось солнце, тем чётче становилась его боль, возвращающая свою прежнюю резкость. Что мучило его сейчас? Воспоминания о жене и событии, о котором он не говорит вслух, или о лохматом существе, с которым он жил бок о бок на протяжении чёрт знает скольких лет?

Когда он загремел посудой на кухне, я был в кладовке и отвлекал себя уборкой. Расставлял банки с саморезами в ряд, выгонял забившиеся по углам клоки пыли, вылавливал из хлама резные фигурки: свои старые хотелось сжечь, до того плохо они выглядели. Иногда мне встречались поделки Фиделя, совсем не такие, которые я встречал на полках в доме. Редкие и грубо обтёсанные, они не напоминали собой никаких животных, хотя на некоторых и были вырезаны глаза.

— Жан! — рявкнул из дома Фидель.

Что-то не так. Он не зовёт меня по имени, никогда не звал!

Я побросал резные игрушки туда, где взял, будто был пойман за каким-то запрещённым занятием, и потянул носом воздух. Аккуратно, стараясь не издать ни шороха, я поднялся на полусогнутых ногах, как вдруг в глаза мне бросилась фигурка, лежащая внутри лодки, в самом её носу.

— Где тебя носит?!

Куда делась его вчерашняя пьяная искренность, и откуда вообще взялась эта ненависть? Её запах стал таким сильным, что даже за запертой дверью кладовки я не мог его игнорировать, и уже моя собственная нога нервно подёргивалась.

Рукой я вслепую нащупал в лодке пыльную и уже тронутую плесенью деревянную птичку. Сбоку на ней было что-то написано, но так мелко, что сквозь грязь букв было не различить. Я обтёр её о шорты, спрятал в карман и поспешил зайти в дом, где утреннее недовольство Фиделя плотным туманом заполнило все пространство. Вот сейчас распахнуть дверь было бы не лишним.

— Ну, что там? — для уверенности я упёр руки в бока.

Он обернулся на меня с таким бешеным взглядом, которого я никогда не видел на его лице. Меня обдало волной кипящего страха, и внутри в один момент поднялась ответная волна ужаса, щиплющего ноздри. Я отшатнулся от старика, испугавшись навредить ему той частичкой дыма, которая просочилась наружу.

— Что случилось? — Фидель молчал.

Я повторил, но вышло гораздо тише. Нет, нет, только не снова!

Меня забило мелкой дрожью, но я всё ещё держал себя в руках.

— Что случилось? — от него мой вопрос прозвучал одновременно и тревожно, и чуть насмешливо. Чего он так испугался?

Судорожно ощупывая пальцами нос, я попятился по коридору, держа вторую руку вытянутой. Я был уверен, что научился контролировать свой страх, но сейчас старик просто застал меня врасплох.

— Вот что, — он потряс передо мной кулаком с торчащим из него шнурком. — Всё ещё хочешь удрать?

Что это за вопрос? Часть меня захотела вступить в спор, огрызаться, ссылаться на свою угодливость, только растущую последние четыре года, но внезапный грубый голос в голове прервал эти мысли, будто пульсом выбив слова: «Если бы я хотел, ты бы меня не остановил». Я никогда бы не сказал подобное вслух, даже если бы не терял голос каждый раз, когда пугался или злился.

— Молчишь? — Фидель широкими шагами нагнал меня и приложил к моей груди сжатый кулак. Из его ладони в мою выскользнул крошечный кулон в виде полумесяца. — Беги. Удирай, как и хотел!

Панику в его голосе я различил и без нюха. Я чуял, что его разум разрушается у меня на глазах, словно утекает сквозь пальцы. Как же это? Столько времени я удерживал единственное, что могло бы так сломать его. Старик потерял жену, может, даже ребёнка, но только сейчас безумие поймало его в свои сети? Не может быть, что мои неосторожные детские выходки заразили и его!

Делая поспешные вдохи, он выплюнул что-то ещё, но этого я уже не различил. Он не препятствовал, и я второпях ускользнул в ванную, закрылся изнутри и спиной навалился на дверь.

Что, если день за днём я незаметно даже для себя подпитывал его страхи и тревоги своими? Если контроль, которым я так гордился, был фальшивым? А эти жертвы, на которые я шёл ежедневно, чтобы только оставить его в живых? Эти резные фигурки вместо сна, неужели всё зря?

— Фигурка! — вспомнил я шёпотом.

Выудив из кармана птичку, я отмыл её под ледяной водой, ногтем отковыряв кусочки засохшей грязи. На боку игрушки аккуратными штришками было выведено: «Туана». Ещё одно имя?

Фидель что-то уронил и, кажется, едва не упал сам. Ему становилось хуже с каждой минутой. Он давно был не в себе, а моё присутствие приближало его к безумию четыре долгих года. Смерть Тувы стала последней каплей.

Выбравшись в коридор, я крался к входной двери. Чувствовал, что Фидель прямо за углом, но всё равно подрагивал, каждую секунду ожидая от него резкого движения. Если Ману в припадках бросался на меня с ножом, на что способен старик?

— Уходи, ну! Знаю, что хочешь! — он махнул рукой, чуть не задев меня по лицу. Старик снова говорил сам с собой. — А родишь, будешь одна девочку воспитывать?!

На этих словах он заметил меня и замолчал, пошатнувшись.

Девочку?

Осознание словно хлестнуло меня по лицу. Его жена была беременна, когда с ней случилось «это». Что, чёрт возьми, с ней случилось? А девочка – Туана? Значит, Туана и Валенсия… О боже, Тува. Он назвал собаку первыми слогами их имён.

Проронив слезу, я хотел прикрыть рот руками и только тогда заметил, что всё ещё сжимаю в кулаке резную птичку.

— Никого больше нет, — старик неотрывно смотрел на фигурку безумными глазами. Вздувшаяся вена пульсировала у него на лбу. — Я не успел. Не успел ей сказать. Она не простила. Не успел…

Слова стали терять свою изначальную форму, с каждым повторением он делал всё больше ошибок, переставлял местами слоги и нещадно путался в собственных мыслях. Страх брал своё.

Больше неважно, как сильно я старался и чего хотел. Меньшее из зол — всё ещё зло, и проклятие об этом знает. Оно защитило меня от Ману и теперь пришло за Фиделем.

Старик хватал меня за руки, с горем пополам выдавливал слова сожаления и, как молитву, твердил её имя. Чем больше я слушал, вдыхал его острый ужас, тем сильнее отдалялся. Я не хотел очередной смерти, сдерживал чёрное облако внутри, но не мог избавиться от сдавившего меня безразличия. Фидель умрёт, как умер Ману, а всё моё тело с нетерпением ждёт и нуждается в этом, как в глотке свежего воздуха. Я мог сколько угодно уговаривать себя смириться с судьбой, но одним сознанием эмоции не удержать. Особенно мои.

Нельзя смотреть, как он сходит с ума. Нельзя оставаться здесь и с текущей слюной выжидать, когда очередной припадок заставит его причинить себе вред.

И птичку, и сверкающий полумесяц я бросил в доме, и это мнимое избавление от груза ответственности кольнуло меня в сердце. Всё, что я смог сделать, — это забрать с собой тупой нож в кожаном чехле, перекинуть сумку через плечо и сбежать, трусливо оглядываясь по сторонам.

Пришло время перестать притворяться тем, кем я не являюсь. Я никогда не был Фиделю сыном и не стал бы им, сколько бы ни прожил в его доме. Я не был изворотливым, как Гиль, не был сильным, как Урсула. Они могут верить, что принадлежат трущобам, но я в жизни не стану здесь своим.

Ни за что.

Старое обещание

Развешенные по бельевым верёвкам простыни вздыбливались под беспорядочными порывами сухого ветра, пуская по воздуху шлейф из искажённого старым мылом человеческого запаха.

Гиль говорил, его мать вывешивает бельё на зелёных прищепках. Если бы только я мог чуять цвета. Опиши он мне хоть как-нибудь, чем пахнет их мыло, я бы и то быстрее справился. Помимо этой бесполезной наводки, я помнил, что его дом покошенный и, кажется двухэтажный, а ещё одно из окон треснуто и забито тряпкой. Эти характеристики подходили буквально к любому дому на улице с простынями.

Очень тяжело Гилю давались любые слова о доме или семье, несмотря на то что в заметно поредевшей с годами шайке и так всё о нём знали. Без особенного повода вот так вторгаться в его хрупкий комфорт было бы нечестно, но мне больше не к кому было идти. Кроме него я так никому и не рассказал о том, на что способен.

— Ну и каланча, — с облегчением выдохнул я, издалека разглядев его за колышущимися тканями.

— Вот же пристал! — взмахнул руками он. — Если не коротышка, то каланча! Как тебе угодить-то?

— А ты, видно, только ради этого к солнцу тянулся?

— Конечно. Был уверен, что тебе нравятся ноющие суставы.

Ему стало неловко то ли от собственных слов, то ли от непонимания, зачем я притащился к нему на порог, как бродячий пёс. Поднырнув под последнюю разделяющую нас простыню, он вдруг потерял прежнюю ухмылку и подступил ко мне аккуратно, как к треснутому блюдцу.

— Всё нормально?

Ясно, что его насторожило. Я чувствовал тяжесть своих синяков под глазами, да и в остальном вряд ли выглядел свежо. К тому же Гиль всегда чувствовал перемены в моём настроении куда более чутко, чем кто-либо другой. Удивительно, что он всё ещё жив.

От собственного цинизма меня перетряхнуло. Заявился сюда, как тикающая бомба, чтобы просить совета у единственного друга, подвергая его опасности? Тварь внутри едва ли была предсказуема, а каков шанс, что я вообще способен её контролировать?

— Тува умерла вчера, — сказал я сухо.

Зачем втягивать его в свои проблемы? Просто брось очередную шутку, попрощайся и исчезни навсегда.

Сочувствие захватило его и одержало победу над осторожностью. Гиль подошёл, чтобы попытаться обнять меня, но сдержался, остановившись на расстоянии шага.

— Мне жаль.

— Старику тоже осталось недолго.

«Зашить бы тебе рот», — обругал я себя. Доверие к Гилю стало таким удобным, что теперь мешало мне защитить его. Выдать ему любую свою тайну теперь ничего для меня не стоило.

— Скажи мне, что он просто заболел, и ты драматизируешь, — он стиснул челюсти.

— Я оставил его там одного. Он был как Ману. Бредил, кричал и боялся так сильно, я…

— Жан, — он схватил меня за плечи своими длинными костлявыми пальцами. — Он тебя ударил?

В его светлых глазах блеснула навязчивая жалость. Я откинул от себя его руки.

Меня ударил не старик, а эта чёртова лакейская жизнь. Каждый день я прогибался под неё, чтобы выторговать для себя хотя бы крупицу стабильности, но трущобам и чёрному дыму, сжимающему мой нос, было всё равно. Я пытался убедить себя, что могу прижиться здесь, но это место снова ощетинилось и захотело вытравить меня отсюда, как жука.

— Ты не понимаешь. За одну ночь он вдруг стал так сильно бояться, как будто проснулся с осознанием того, что сегодня умрёт. Я ничего специально не делал, изо всех сил старался держать силу в себе! Но этот ужас… Такой неестественный, ломающий, его ни с чем не перепутать.

— Старики иногда сходят с ума сами по себе, ты уверен?

— Гиль, с ним случилось то же, что и с Ману. Только он в драку не бросался, а наоборот прогонял меня, как будто хотел защитить от того, чего сам испугался.

— И ты послушался?

— Я должен был уйти! Если бы не ушёл, то оно, — я приложил ладонь к груди, — добило бы его моими руками.

— Вдруг он справится? — возразил Гиль. — Ты не можешь знать наверняка.

«Нет, могу», — хладнокровный взгляд сказал за меня. Страх превратил его голову в размокшую картонную коробку, и её уже не высушить. Даже если для него не найдётся достаточно острого камня, прежним он не станет. И в этом состоянии единственным, чего он хотел, было прощение Валенсии.

— Что-то произошло с ним… точнее, с его женой очень давно, — я покачал головой. — Сделало его лёгкой добычей.

Меня тянуло рассуждать о причинах его срыва, но я запретил себе это проявление безразличия. Части меня было бесконечно мерзко от жестокости, держащей мою голову холодной каждый раз, когда я должен был сожалеть о чьей-то смерти.

В воздухе колыхнулось предупреждение о приближающемся человеке. О девушке.

— Я думал, ты знаешь, — Гиль скорчил гримасу сострадания. Ну уж нет, в последнюю очередь я сейчас хотел чувствовать себя жертвой.

— Знаю что?

— Жан, давай зайдём в дом, — он стал с тревогой тянуть время. — Я приготовлю чего-нибудь, кофе сварим.

На фоне собственного напряжения я едва узнал в девушке, ловко прыгающей по крышам, Урсулу. Она действительно не любит изменять привычкам.

— Эй, — оборвал я грубо. — Просто скажи, о чём я должен знать?

Шум над головой отвлёк его: Сула спускалась к нам. Кого бы из нас она ни разыскивала, этот поиск дался ей с трудом и казался делом жизни и смерти. Я сжал вспотевшие ладони в кулаки, и ногти врезались в кожу.

— Джей! — она запыхалась. — Слава богу.

Я вздрогнул, спустя столько времени услышав это выдуманное имя. Девушка подходила со спины, и о её приближении чётче запаха говорило только немое удивление на лице Гиля.

— Гиль, скажи мне, — я снова поторопил его, выжигая взглядом снизу вверх.

Испуг Урсулы молил меня о помощи. Нет, она ведь сама выбрала остаться, а теперь хочет уцепиться за меня, пока я отчаянно барахтаюсь в волнах, чтобы мы вместе пошли ко дну! Её не должно быть здесь. Меня не должно быть здесь!

Гиль отшагнул от меня, уступив ей дорогу. Урсула не позволит себя игнорировать. Только не тогда, когда нуждается в помощи. Но почему именно сейчас, почему именно я?

— Ты так изменился, — я не поднимал на неё глаз.

— Урсула, это… — ахнул Гиль в стороне. — Откуда у тебя такие синяки?

Она вдруг всхлипнула, и я не смог не посмотреть. С последней нашей встречи у неё сильно отросли волосы, всё ещё собранные в два пучка, чуть втянулись пухлые щёки, а песочно-карие глаза блестели от слёз. Придерживая лямку рюкзака, она жалась в своей мятой чёрной рубашке без пуговиц, накинутой на цветастую майку, но короткие рукава едва прикрывали гематомы на её руках. На плечах и запястьях чернели синяки, и кожа в этих местах была запятнана липкой вонью злобы.

— Я знаю, мы давно не виделись, — её запах обещал настойчивые уговоры и просьбы невыполнимого. — Ты ещё хочешь уехать?

Только не говори, что тебе понадобилось четыре года, чтобы открыть глаза!

— Теперь это не кажется тебе «невыполнимым желанием»? — слова сами сорвались с моих губ.

Её ужаснула моя злопамятность, а я никак не мог понять, почему эти покрытые многолетней пылью слова всплыли у меня в памяти только сейчас. Она тогда назвала меня хрупким, выставила мечтательным дураком, а я поверил в это без лишних вопросов. И остался.

— У тебя вся рука чёрная, — не унимался Гиль. — Как такое вообще можно оставить?

— Гиль! — вскрикнула она раздражённо. — Я упала, ясно? Заткнись!

Мгновенно изменившись в лице, Урсула снова обратилась ко мне:

— Мы были детьми. Мне было страшно бросить отца, ослушаться его, — она снова всхлипнула. — Но сейчас мне стало страшно… страшно, что он меня убьёт.

На этих её словах у меня перехватило дыхание. Синяки пахли куда более гадко, чем просто грубые прикосновения несоизмеримо сильных рук. Что он мог с ней сделать? Что ещё сделает, если я от неё отвернусь?

Затхлые простыни сдавливали мне лёгкие. Я должен выбраться. Должен спасти себя от боли, спасти её.

— Где он? — требовательно выкинул я.

— Жан! — снова вмешался Гиль.

— Ещё в первую встречу с ним я дал обещание, что украду у него. И я сделаю это сегодня.

— Но не жизнь же!

— Мой отец втрое больше тебя, о чём ты вообще говоришь? — ошарашенно воскликнула Урсула.

Мельком брошенный на Сулу взгляд Гиля показался мне горделивым.

— Я могу это сделать, — произнёс я.

— Знаю, — он не дал Суле и шанса что-либо возразить. — И что, хочешь быть убийцей?

Я хотел, чтобы по одним моим глазам ему стала ясна вся моя решимость. Если бы я до сих пор безнадёжно цеплялся за свою невиновность, то уже был бы мёртв.

— По-другому здесь не бывает.

— А ты и не местный, — уголки его губ дрогнули в слабой улыбке.

Непроизвольно улыбнулся и я. Захотелось задеть его колкой шуткой и толкнуть в плечо, настолько он был прав. Откуда только в здешних местах взялся такой умник?

— Но кое-что украсть я могу, — я повернулся к Суле.

Всё встало на свои места. За то, что трущобы сделали со мной, я обязан был отплатить той же монетой. Я вырву из них само бьющееся сердце: девочку с двумя хвостиками, звонким смехом и родинкой под глазом.

Стараясь не вспоминать неудачную первую попытку, я ещё раз попросил её бежать со мной в город. Бежать не от ответственности, не в попытке вернуть отобранное счастье, а спасая собственное будущее.

— Сейчас? — уточнила она.

Строго нахмурившись, я кивнул. Сейчас или никогда.

— На тебе даже футболки нет! — Гиль нисколько не скрывал ударившей по сердцу тоски.

Он ни за что бы не сказал «я не хочу тебя отпускать», даже если это было единственной фразой, приходящей на ум.

— Идём с нами, — я проигнорировал его глупый повод задержать меня.

«Не могу», — шепнули его жалобно вздёрнутые светлые брови. Пока он мялся, я гадал, какие аргументы он придумает, чтобы не озвучивать настоящих.

— Если я оставлю маму одну, — он поник, — никогда себе этого не прощу.

У меня кольнуло в груди. Гиль редко осмеливался быть таким искренним, особенно при ком-то вроде Урсулы. Не представлял, что когда-то мне будет тяжело бросить этого хитроглазого мальчишку.

— Футболка мне не нужна, — кивнул я ему.

— Придурок, — он заставил себя выглядеть приободрившимся. — Ты собрался уехать жить в город, а у тебя из одежды только сумка!

— На мне шорты, — огрызнулся я ему вслед, когда он направился к двери одного из домов.

На бельевых верёвках рядом с покосившейся лачугой действительно были только зелёные прищепки.

Не провозившись внутри и пары минут, он появился на улице со скомканной майкой в руках и издалека швырнул её мне в голову. Урсула переминалась с ноги на ногу поодаль от нас, но терпеливо молчала и ждала.

— Оставайся, ты и один тут справишься, — я нырнул в горловину футболки с чересчур длинными рукавами. — И держись Бланки, ладно?

— Смеёшься, — он горько ухмыльнулся.

— Может, человека из тебя сделает, — я говорил вполне серьёзно. — И если повезёт увидеться с её сёстрами…

— Передать привет от тебя?

— Передай.

Глубоко вдохнув через нос, я постарался запомнить все оттенки его запаха: чуб светлых волос, острый взгляд раскосых голубых глаз и ягодную сладость, едва задетую горелой грустью. И зачем он был таким податливым? Почему бы ему не попытаться остановить меня или не увязаться упрямо за мной, пропуская мимо ушей все мои предостережения? И чего он всё сверлит меня этим скорбным взглядом?

Одновременно мы сделали шаг друг к другу, и я обнял его так крепко, как только мог. Оставайся дома, коротышка. Оставайся и рассказывай всем, что чудом избежал страшной смерти от лап чудовища, потому что так оно и было.

— Я ещё найду тебя, — пообещал я.

— Тогда мне стоит научиться прятаться лучше, — отозвался он весело.

Сула подошла поторопить нас, когда я решил напомнить ему о нераскрытой тайне:

— Чего всё-таки я не знаю о Кармоне?

Он переглянулся с Сулой, а она и отчеканила, ни секунды не сомневаясь:

— Жена у него при родах умерла. Вы об этом? Говорят, он напился страшно накануне и подрался с кем-то, от стресса и роды у неё были преждевременные. А у нас с врачами туго, сам знаешь.

Рот у этой девчонки никогда не держался на замке.

— И ребёнок? — спросил я вслух, хотя прекрасно понял, к чему она ведёт.

— Ни мать, ни дочку не спасли, — она покачала головой.

— А теперь он и сам на пороге…

Ощущение приближающейся бури появилось в воздухе, но я сразу потерял его за вспышкой недовольства Гиля.

— Хватит так говорить!

— Чего? — опешила Урсула.

— Если он не мёртв, то скоро будет, — выпалил я, не щадя их уши и сердца. — Я точно знаю.

— Откуда? — Гиль взмахнул руками, и всё вокруг нас замерло.

За простынями выросли две тучные фигуры. Это она, буря, которую я не смог предугадать.

— Вот он, Кармона! — орал Лысый.

У всех троих кровь застыла в жилах. Урсула затряслась, как пожелтевший листок, который вот-вот сорвётся с ветки. Я расставил ноги пошире и согнул колени.

— Да точно, сам вчера заявился ко мне! — толстяку пришлось доказывать это своему спутнику.

— А не твоя девчонка там с ним?

В мужчине рядом с Лысым, таком же грузном и сальном, явно было что-то знакомое. Я точно встречал его раньше, но где? На торговца не похож, только если…

— Ну-ка подойдите, ребята, — слащаво произнёс он, будто обращался к пятилетним детям.

Они приближались, и вот всё больше деталей во внешности незнакомца можно было различить. Я ахнул, узнав в мужчине заказчика оконной рамы, которого мельком видел у нас во дворе. Тогда мне пришлось успокаивать Туву, которая ни с того ни с сего стала облаивать его, как врага.

Должно быть, он явился за своей рамой сразу после того, как я бросил безумного старика одного. Что он увидел? Точно ничего хорошего, раз явился по мою душу. «Он захочет обвинить меня в убийстве», — вспыхнули слова в моей голове.

— Джей? — тонким голосом окликнула Сула.

Лысый бурлил и ковылял за спутником, выбирая, каким ругательством в нас бросить. Мерзкий, неловко переваливающийся с ноги на ногу, он размахивал руками, от которых так и разило чернотой синяков на мягких запястьях Урсулы. Если он просто назовёт её имя, я не выдержу.

Мне хватило секундного зрительного контакта с Гилем, чтобы каждый из нас понял план действий.

— Наверх, быстро! — шепнул я Урсуле, не решаясь коснуться её напряжённого плеча.

Она стремительно сорвалась с места, зацепилась рукой за бельевую верёвку и вскарабкалась на обрушенные остатки кирпичной стены, грубо отталкиваясь ногами. Для этого ей не нужно было быть лёгкой и изящной, на крышах она становилась медведицей с присущей ей смертельной хваткой когтистых лап.

Несмотря на всю готовность задержать врагов, Гиль заполыхал волнением. Лысый сыпал проклятиями, а его спутник, к большому удивлению, прибавил шаг и погнался за нами.

Сула взобралась на стену и уже тянула мне руку, когда я добрался до неё.

— Я справлюсь, беги! — с каждой даже секундной паузой опасность приближалась.

Урсула легко отбросила сентиментальность и перепрыгнула на соседнюю крышу. Мои кеды скользнули по иссохшему кирпичу, выбив клуб пыли, и я подтянулся на руках, больно ударившись бедром.

— Отойди, мальчишка! — мужчина оттолкнул Гиля, не успевшего произнести и слова. Да уж, задержал на славу.

Едва не запутавшись ногой в простыне, я закинул одно колено на стену и поднял вторую ногу следом за секунду до того, как подоспевший мужчина рассёк рукой воздух.

Глянув на него сверху вниз, я помедлил. Он молчал, но смотрел на меня с такой ненавистью, что казалось, будто он знает всю правду. Глубоко внутри мне хотелось, чтобы это было так.

— Вернись, паршивка! — нагнал его Лысый.

Позволив им приблизиться и поверить, что шанс на нашу поимку у них всё ещё есть, я оскалился и сморщил нос, чувствуя, как кожу поперёк лица разрезают складки кожи. Их красные и чересчур широкие лица скривились от неожиданности и отвращения. Надеюсь, сверкающие на солнце жёлтые глаза тоже сыграли свою роль.

Трущобы должны запомнить меня таким – свысока смотрящим на их беспомощность. Бегущим, но не напуганным, измученным, но не сломанным.

Резко крутанувшись на пятках, я оттолкнулся от стены, чтобы последовать за Урсулой. Она не оборачивалась, перебираясь по хлипким сараям и мастерски перепрыгивая большие зазоры между ними. Догнать её теперь оказалось куда проще, чем раньше.

— Ты правда сильно изменился, — выдохнула она.

— Похорошел? — я с грохотом приземлился на прогнившую сталь гаража сразу за ней.

— Бегать научился.

Мы пробирались к рынку, как к последней преграде между нами и свободой, особенным путём, где Сула точно знала, когда нужно прыгнуть, а когда пробежать по земле. Как кровь по венам, мы двигались в лабиринте разваливающихся построек, стремясь покинуть его навсегда. Промелькнул рынок с его кишащими мухами прилавками, реками галдящих покупателей и торговок в пёстрых юбках. Несколько минут, и он остался позади, как и улица с простынями, дом с большим деревянным крыльцом, шалаш из жёлтого полотна и разрушенный приют у моря. Нас подгонял жаркий ветер, но и он остался в трущобах, покинув нас сразу, как наши уставшие ноги ступили на первую дорогу, выложенную асфальтом.

— Получилось, — сдавленно пробормотал я, упираясь в полусогнутые колени.

От одышки у меня кружилась голова, но сердце забилось так радостно, будто ожило только сейчас.

— Ещё нет, — нахмурилась Урсула.

Мимо нас пронеслась машина. Впереди вырастали многоэтажные дома, гудели дороги, сопровождаемые аккуратными столбами фонарей.

— У меня в городе тётка живет, попробуем попроситься к ней. Пройдём дальше, а там сядем на автобус, — скомандовала девушка, роясь в рюкзаке. — У тебя деньги есть?

Я улыбнулся ей во все зубы. В моей сумке шуршали редкие бумажки и позвякивали жалкие монетки, но я больше не был нищим. Теперь перед нами появился новый необъятный мир, где мы оба станем чужаками. Он захочет проглотить нас целиком, но мы встанем ему поперёк горла.

Старых нас больше не было, как не было вокруг и гниющих трущоб, заполненных страхом, ненавистью и жестокостью. И только солнце неизменно следовало за нами по пятам, обещая новые рассветы и закаты.