Смерть, несущая свет

Глава 1. Максим.

Чайник засвистел от негодования, в нем накопилось столько энергии, что держаться уже не было сил. Пронзительный крик его носика долго оставался без внимания, пока, наконец, ленивый шелест мягких тапочек по полу не возвестил продолжающего надрываться чайника о том, что его мольбы услышаны.

Сняв свисток с носика, из которого тут же повалил пар облегчения и выключив газ, Максим посмотрел в окно. Там царил октябрь и дождь, барабаня по отливу, отстукивал ему предостережение от похода на улицу.

И сначала хмурое, заспанное лицо Максима внезапно осветилось улыбкой, растянув почти до предела тонкие, бледные губы. У него начался отпуск. И он мог позволить себе стоять у медленно остывающего чайника, сколько ему вздумается, и никто не мог ему помешать.

Но помешал собственный живот, угрожающе заурчав, и Максим потянулся к младшему брату стоявшего на плите чайника. Он был маленьким и пузатым, на белом керамическом боку красовался узор из цветов, названия которых Максим не знал, да и сомневался, что они не выдуманы. Насыпав в него свежей заварки и долив горячей воды, Максим открыл холодильник и понял, что кружку доставать ещё ой, как рано.

Освещаемый единственной несгоревшей лампочкой, на Максима грустно смотрел почерневший от времени кочан капусты. Он остался единственным обитателем этой тесной и холодной камеры. В надежде переведя взгляд на полку для яиц, Максима и тут ждало разочарование: яйца были, но нарисованные на пачке майонеза, изрядно похудевшей за полгода пребывания здесь.

Не выдержав тоскливого взгляда несъеденной и словно предвидевшей свой печальный конец капусты, Максим вздохнул и закрыл дверцу.

В хлебнице тоже было пусто, если не считать завтраком плохо накрытый черствеющий хлеб и парочку завалявшихся в углу кружочков печенья «Мария». Выглядели они аппетитно, но рисковать зубами Максим не стал, ведь он не помнил, покупал ли он его вообще.

Пожалев в очередной раз о переезде с родительской квартиры, Максим посмотрел в окно, надеясь, что пока он рассматривал пустые полки холодильника, дождь закончился. Но нет, осень продолжала рыдать, затянув небо свинцовым одеялом из облаков. Вдобавок усилился ветер, и Максим слышал его яростные завывания через решётку вентиляции.

Но желудку было все равно, он требовал завтрак, и снова вздохнув, Максим (или как его нежно называла мама — Сима), поплёлся в прихожую.

Зонта у него не было, но была непромокаемая куртка с капюшоном. Накинув его и завязав уже в квартире, Сима обулся и открыв входную дверь, вышел. Затем подъезд сотряс его раздраженный собственной глупостью вопль, и Максим зашёл обратно. Он забыл ключи.

Не снимая обуви, на цыпочках ( так меньше грязи), Сима протанцевал в комнату, где на кресле лежала, сваленная «хоть бы как», половина его гардероба. Выудив из неё рабочие штаны ( им было не место здесь, но после вчерашней смены измотанному Максиму было все равно), Сима достал из них ключи и так же на носочках, словно балерина, вернулся к двери.

Выйдя на улицу, Максим долго не решался выйти из-под козырька подъезда. Но чем дольше он стоял, тем холоднее ему становилось, домашнее тепло выветрилось быстро, а руки отказывались согреваться даже в карманах.

Глубокий вдох — и подобно пуле, заскучавшей в патроннике, Максим полетел через двор к магазину, благо он был недалеко.

Магазин был пуст в это время и работники его, вынужденные имитировать бурную деятельность под камерами, с скучающим видом поправляли и без того ровные ряды товаров на полках. Заметив вбежавшего Максима, мокрого и тут же измазавшего вымытый пол грязными следами своих ботинок, одна из кассиров кисло поморщилась и отправилась за ним ( не воришка ли?). Однако дойдя с ним до кондитерского отдела, отвлеклась на кучку подростков, вошедших с подозрительно невинными лицами, и отстала.

Сима же её вообще не заметил, сосредоточившись на выборе чего-нибудь к чаю. Стеллажи ломились от печенья, конфет и различных десертов, от чего серо-голубые глаза Максима разбежались в разные стороны. Но голодное сосание под ложечкой заставило их собраться вместе и остановиться на пачке зефира в шоколаде, кокетливо выглядывающей с верхней полки. Сима был весьма высоким молодым человеком и достал её без проблем, после чего направился к кассе.

А там царила драма. Кассир, молодая девушка с отпечатком несбывшихся надежд на лице громко и зло отчитывала одного из подростков, судя по крикам, пытавшегося пронести пачку чипсов в кармане. Школьник ( лет одиннадцати, не больше) стоял с плачущим лицом, глядя через окно на успевших выбежать приятелей, которые показывали на неудачливого вора пальцами и хохотали. Наконец, не выдержав обиды и позора, мальчик не выдержал и слезы побежали по щекам, капая с подбородка на воротник куртки.

Видя это, продавец смягчилась. Угрозы вызвать полицию, спецназ и родителей прекратились, и отобрав злополучную упаковку, она ограничилась лишь предупреждением, грозно скрестив густые брови:

— Ещё раз увижу, точно в обезьянник поедешь, понял меня!?

Мальчик тут же испуганно закивал, как болванчик, не веря в такое счастье.

— Ну все, брысь отсюда! — Махнув на него рукой, девушка повернулась к Максиму, стоявшему у кассы с самым несчастным и голодным выражением лица. Школьника и след простыл.

— У вас по карте или наличными!? — Кассир рявкнула на Максима, ещё не отойдя от встречи с маленьким воришкой, но спохватилась и, покраснев, смущённо добавила: — ой, извините. Достали эти школьники. А потом премии лишают, понимаете?

— Понимаю.. — Максим не понял, но спорить не стал, молча наблюдая за последним этапом жизни зефира в магазине. Наконец покупка была совершена, и Максим поспешил домой.

На улице светило солнце, дождь закончился, и Сима снял капюшон, открывая вспотевшие уши ослабевшему и ставшему почти приятным, ветру. Но шаг сбавлять не стал, желудок кричал все громче, напоминая, что чайник наверняка уже остыл.

Дойдя до детской площадки, стоявшей в центре двора, Максим краем глаза заметил движение сзади и обернулся, не снижая ходу.

На качелях кто-то сидел. Не просто сидел, а махал Максиму рукой, как старому знакомому. Сима повернулся обратно, ожидая увидеть адресата этого приветствия, но людей рядом не было. Как не оказалось и машущего человека, когда Максим оглянулся. Это было так странно (страшно), что будучи даже голодным и промокшим, он остановился, как вкопанный, не мигая уставившись на продолжающие мерно раскачиваться качели.

Рядом с качелями стояла кошка. Явно домашняя, но на самовыгуле, с гладкой, ухоженной серебристой шерстью, блестевшей на вышедшем солнце. Она облизывала лапу и удивлённо смотрела на ошарашенного Максима, нервно мявшего в руках зефир, шоколад у которого начал таять от такой наглости.

«Но это же не кошка была, а человек! Или кошка?» Максим засомневался. В любом случае, больше ему никто не махал и он пошёл дальше. Подойдя к подъезду и достав ключи от домофона, он оглянулся ещё раз, но все было чисто. Даже кошка перестала умываться и убежала по своим кошачьим делам.

***

Зефир, хоть и весь смятый и разломанный, оказался очень вкусным, особенно когда последней едой были дешёвые пельмени больше двенадцати часов назад. Желудок успокоился, а вместе с ним был доволен и Сима, чьи губы и пальцы были измазаны шоколадом, а пальцы второй руки с наслаждением гладили тёплый бок заполненной чаем стеклянной кружки.

Закончив с завтраком и допив чай, Максим сыто потянулся и облокотился на спинку стула. Веки потяжелели, а вновь заморосивший дождь и тишина убаюкивали: захотелось спать. Выбросив пустую упаковку и помыв кружку (Максима с детства воспитывали не копить грязную посуду), он отправился в спальню, она же гостиная, она же единственная комната в квартире.

Матрас на незаправленной утром кровати все ещё сохранял форму его спящего тела, огромной вмятиной приглашая в своё мягкое нутро. Матрас был куплен сразу после переезда, на оставшиеся после покупки квартиры деньги, и по сути был огромным куском поролона, накрытым простыней. Но Максим, несмотря на недовольство его матери, требующей сменить его, затягивал с этим, так как уже привык к его вязкой, словно клей, текстуре, затягивающей в себя подобно болоту.

И в это уютное болото Максим с удовольствием нырнул, накрывшись тёплым шерстяным пледом с изображением льва, своими глазами накрывшего голову Симы.

Под шум дождя и шелестящей от ветра листвы деревьев за окном, Максим уснул довольно быстро. Так же быстро пришли и сны, сумбурные и бессмысленные. Сначала снилась его работа на консервном заводе, где его начальник, почему-то в клоунском парике и носом - кнопкой за что-то его отчитывал, брызжа оранжевой слюной. Максим не слышал его, это было немое кино, но понял, что он сделал что-то нехорошее. Его коллеги же, в таких же клоунских нарядах и туфлях - лодочках, стояли за спиной шефа и с злорадными ухмылками тыкали в него пальцами в белых латексных перчатках.

Лев дёрнулся, глаза его сползли на вспотевшую шею.

Затем появился его пёс, Чарли, джек-рассел-терьер, умерший в прошлом году. Ему было всего пять лет, но пьяному водителю, заехавшему на тротуар, было все равно. Сима, который впервые выпустил собаку с поводка, до сих пор ненавидел себя за это решение, ведь если бы он был рядом, неуправляемая машина пронеслась мимо них.

Чарли ничего не говорил, не тыкал обвиняюще лапой, лишь ласково смотрел на хозяина, его наивные карие глаза и радостно свешенный язык выражали безграничную любовь и преданность.

Кто-то испугал Чарли, он с тревогой повернулся и не попрощавшись, убежал в бесконечную темноту.

Сцена сменилась. Теперь Сима видел лицо своего лечащего врача, который почему-то бешено дёргал рукой, указательный палец которой показывал на большие круглые часы, висевшие на стене. Максим переводил взгляд с часов на доктора и обратно, пока тот, не вытерпев, не заорал, надув до предела мясистые щеки:

— Время! Время! Время!

Потом он медленно перевёл взгляд с растерянных глаз Максима на белеющий кафельной плиткой пол. На нем, капля за каплей, появлялась кровь.

Глаза Максима резко открылись в ужасе прозрения, и льва рывком сбросило с кровати. Максим посмотрел на подушку, превратившейся из ослепительно белой в мокрую и алую от неторопливо сочащейся из носа крови.

Увиденное заставило его поверить в то, что сон закончился, и Сима выскочил из мягкого плена и побежал на кухню. Там, на кухонном столе стояла коробка с надписью, аккуратно выведенной маминой рукой: «Лекарство Максима. Не забудь, каждое утро!» И три сердечка.

Распахнув коробку, трясущейся от спазма рукой Сима достал одну из ампул, испачкав её и не думавшей останавливаться кровью, затем из соседнего отсека достал упаковку со шприцем и зубами открыл её. На ней остались отметины: зубы тоже начали кровоточить. Уже не боясь порезаться, Максим подушечкой большого пальца отломил хрупкое навершие ампулы и боясь промахнуться, залил её содержимое в шприц. Кое-как вставив немеющими пальцами иглу, воткнул её в вену, пульсирующую паникой. Хоть кровь и текла нескончаемым водопадом, медленно, но неумолимо заливая старый ламинат, движение Максима было уверенным, отработанным за многие годы, и промахнуться он не мог.

Поморщившись окровавленным носом от любопытства проникшей в вену иглы, Максим большим пальцем надавил на поршень шприца, вливая в себя спасительную жидкость. Ваты под рукой не было, и он просто с силой сжал руку в локте, откинув в сторону ставший бесполезным инструмент. Затем медленно опустился на пол рядом с лужицей собственной крови и и обессиленно облокотился взмокшей спиной о ножку стола. Оставалось ждать.

Он не знал, сколько времени прошло, часов у него не было, но по посветлевшей стене напротив окна понял, что довольно долго. Кровь уже почти не текла, а лишь как сломанный кран иногда покапывала на домашние штаны. Лекарство помогло.

Дождавшись, пока она прекратится совсем, Максим ещё некоторое время посидел на полу, наблюдая, как засыхает его лужица, из алой превращаясь в багровую.

Но встать все же пришлось и Максим, кряхтя и придерживаясь за поясницу, отправился в ванную.Выкрутив холодную воду на максимум, он сложил ладони лодочкой и набрав её, выплеснул себе на лицо, одновременно протирая его. Умывшись, Сима посмотрел в зеркало, висевшее над ванной.

На него смотрел бледный и очень худой молодой человек лет двадцати пяти, с высоким лбом и густыми бровями, с которых стекала вода с остатками крови. Глаза, окружённые тёмным ореолом, самокритично смотрели на недавно появившиеся залысины светло-русых волос, взъерошенных и торчащих в разные стороны после недавнего сна. Пригладив их влажной рукой, Сима осмотрел себя (нет ли синяков) и отправился за шваброй. Настало время уборки.

Закончив и с ней, Сима посмотрел на часы, мигающие с экрана домашнего телефона. Они показывали два часа дня.

«Опять в магазин», подумал Максим, почему-то никогда не закупавшийся впрок. Готовить не хотелось совершенно, он ещё чувствовал слабость после приступа. Но был один беспроигрышный вариант.

***

— Алло!

— Привет, мам. На работе?

— Привет, Сим. Да, а чего? А ты разве нет?

— Так я же говорил, что в отпуск с понедельника.. — Сказал Максим нарочно укоризненно, хотя только что вспомнил, что он этого не говорил. Но на сей раз повезло.

— Да? А я не помню.. Ну да ладно. Как дела? Здоровье как? Лекарство колешь? — Лёгкую растерянность в голосе сменила материнская озабоченность.

— Да, все нормально, а ты как? Как работа? — Сима вновь солгал, но получилось удивительно легко, голос даже не дрогнул.

— Да всё так же. Сегодня заказов почти нет, сижу вот, скучаю.. — Мама Симы работала в швейном ателье. — Что-то случилось или так, поздороваться звонишь?

— Ты вчера готовила? Просто спрашиваю, вдруг.. — Максим почувствовал себя неловко. Объедать мать он не хотел.

— Готовила, да... А чего, прийти хочешь? Так приходи, конечно. Котлеты доедай, там еще рис остался...

— Ну я в твою сторону собирался идти, может, зайду, но не уверен пока.

— ... Там ещё печенье есть, но ему недели две, можешь рискнуть, если хочешь. Ах, да, в ящике ещё конфеты лежат в коробке, мне подарили, но можешь взять, сколько съешь. — Наталья Владимировна ( мама Ната) словно не слышала сына, продолжая перечислять все продукты, которые было не жалко. Ей было не жалко ничего.

— Ладно, мам, посмотрим. Может, вообще не зайду, как получится... — Сима не хотел спорить с матерью, но уже слышал звук микроволновки, разогревающей котлеты.

— Ну ты уж постарайся зайти! О, Сим, клиент пришёл, я пошла! Зайди обязательно и поешь, мне можешь не оставлять! — И вызов сбросился.

Но Максим не обиделся. Так уж у них было принято.

***

Когда Сима пришёл на автобусную остановку ( в этот раз он не медлил), яркое, но не греющее солнце уже утвердилось в своих правах, разогнав обиженно уплывшие тучи. Ветер тоже утих, и только огромные грязные лужи тёмными провалами чернели в асфальте, напоминая о недавнем дожде.

Несмотря на послеобеденное время, остановка была пустой, лишь голуби гуляли взад-вперед, дожидаясь, пока кто-нибудь их покормит. Поэтому Максиму строила глазки целая стая пернатых попрошаек, громко и требовательно гулькая. Но у Симы был только его уже опустевший желудок, и быстро поняв это, голуби разочарованно разошлись.

Автобус задерживался, наплевав на расписание, и Сима, простояв больше двадцати минут, начал испытывать раздражение. « Я так и к ужину успею», с горькой усмешкой подумал он.

От нечего делать он уставился на рекламный щит, возвышавшийся неподалёку. На нем красовался яркий шатёр ярмарки,приезжающей раз в год, и белое облачко изо рта усатого, слишком счастливого фермера гласило: «Торопитесь! Скоро конец!». У Максима зачесался нос.

— Давно стоите? — Мрачно задумавшийся Максим, дернувшись, обернулся.

На него смотрела, вопросительно улыбаясь, девушка. Невысокая и полная, она была похожа на тучку в своём сером плаще и с серым же сложенным зонтом, который она крепко держала в пухлой руке. Вот только у тучек не было длинных светлых волос, свободно падающих на круглое лицо и красного, явно простуженного носа. Она была без шапки, и уши соревновались с шмыгающим носом в густоте красок.

— Извините? — Максим откровенно любовался её тёмно-карими, почти чёрными глазами и забыл про первый вопрос. Опомнившись, он промямлил:

— Ну... Да, полчаса где-то..

— Десятка не приходила? — Заметив нерешительность собеседника, девушка улыбнулась ещё шире, чуть обнажив ряд ровных, белых зубов.

— Нет, вот она как раз и не приходила. Я её и жду. — Сима перестал пялиться на незнакомку и посмотрел в сторону, откуда должен был появиться автобус.

— Поняла вас. Спасибо! — и девушка отошла в сторону, на прощание хлюпнув носом. Максим кивнул и снова посмотрел на плакат. Там была все та же угроза.

Оглянувшись на остановку, Сима заметил, что незнакомка сидит на скамейке под козырьком, положив зонт на колени и пристально разглядывает свои ногти. Захотелось подойти, но Сима был воспитанным молодым человеком, и боялся показаться навязчивым.

Тем более из-за поворота наконец выполз автобус и, громко урча железным нутром, медленно, но верно приближался к остановке.

« Десятка. Ну надо же, приехал», подумал Максим и подошёл к краю посадочной платформы, встречая долгожданный транспорт.

Остановившись, автобус со зловещим скрипом несмазанных петель открыл двери и выплюнул пассажиров из своего железного брюха. Видимо, долго ждал не только Максим, людей было много. Выйдя, они сразу же деловито разбегались в разные стороны, как муравьи. Дожидаясь, пока все выйдут, Сима снова взглянул на остановку. Девушка все так же сидела, задумчиво рассматривая ногти на другой руке, словно передумала ехать.

Но Максим ехать не передумал, и после того, как последний выходящий покинул автобус, зашёл в резко опустевший салон. Заняв место у окна напротив остановки, Сима приготовился проводить взглядом незнакомку, пока автобус не уехал.

Но ее уже там не было.

— Можно с вами рядом присесть? — Сима, не заметивший, что она шла за ним («я ведь один стоял!»), испуганно поднял глаза. Девушка стояла рядом и жестом показывала на соседнее с Максимом место.

— Конечно, зачем спрашиваете. — Сима был совсем не против, но мельком оглянув салон, с удивлением обнаружил, что все места были заняты.

— Может, вы хотите один посидеть, кто ж вас знает.. — Пожав плечами, девушка села рядом с Симой. Волосы послушно легли на спинку сиденья, а зонт занял стойку между коленей, глядя на Максима деревянной рукоятью.

Сима, не зная, что сказать ( а может, и не стоило ничего говорить), приклеился взглядом к окну. Незнакомка молчала, глядя вперёд, то и дело протирая сопливый нос платочком.

Автобус тронулся. Мимо медленно поплыл осенний город. Деревья уже лишились листвы, и сиротливо смотрели на небо дрожащими от холода голыми ветвями. Однотипные панельные дома, и без того душившие серостью и унынием, осенью выглядели ещё более тоскливо, даже сейчас, когда солнце безраздельно правило на небосводе. Погрузившись в свои мысли, которые он не рассказал бы даже (тем более) маме, Максим забыл про сидящую рядом девушку, прилипнув лбом к холодному стеклу.

В тишине, нарушаемой лишь мерным гулом двигателя и голосом кондуктора, собирающего плату с вновь заходящих пассажиров, они проехали три остановки. На четвёртой Максиму нужно было выходить и он выпрямился, собираясь вежливо попросить девушку пропустить его. Она же так и сидела, вцепившись остекленевшим взглядом в кабину водителя, прямая, как струна, мёртвой хваткой сжимавшая ручку зонта. Он выглядела настолько неживой, что Сима забеспокоился ( не припадок ли?).

— Девушка? Девушкаа? — пропел ей Максим почти нежно, но достаточно громко, чтобы остальные пассажиры начали оглядываться: — у вас все хорошо??

Та вздрогнула и перевела на Максима непонимающий, отстраненный взор. Но быстро собравшись, ответила:

— А, да, простите, задумалась.. Вы выйти хотите? — Она встала, пропуская Максима, — пожалуйста!

Сима, с тревогой бросив на неё взгляд, прошёл мимо и направился к выходу. Прежде чем автобус подъехал к остановке, Максим ещё раз глянул на девушку. Она, перебравшись на его место у окна, внимательно, с слегка ироничной улыбкой смотрела на Симу.

Тот, смутившись, отвернулся.

Двери открылись и Максим уже занёс ногу над ступенькой, как знакомый голос негромко догнал его в спину:

— Зефир-то вкусный был?

Максим споткнулся. Едва не упав на мокрый асфальт, он вылетел из автобуса под язвительное замечание выходящего следом мужчины: — Чего под ноги не смотришь, ворона?

Но Максим не обратил на него внимания. Он в замешательстве посмотрел на окно, где сидела девушка-тучка. Она, будто ожидая этого, с озорным блеском в глазах подмигнула ему и отвернулась.

Автобус, набрав пассажиров, начал отъезжать от остановки.

А Максим все так же ошеломленно стоял на месте, сжимая в руке мятый проездной билет.

Глава 2. КА-РИ-НА.

Максим устал дуть на рис. У него дома микроволновки не было, и он забыл уже, как ей пользоваться, поэтому поставил греться на пять минут. Итог оказался закономерен: ударной волной жир от котлет разнесло по стенкам печи, а рис спёкся в раскалённый бесформенный комок, не имевший ничего общего с изображением на упаковке.

И раздосадованный Максим, который уже изрядно проголодался ( а ведь было уже почти четыре), отчаянно пытался охладить дыханием свой обед. Откусив кусочек свиной котлеты он даже попытался его проглотить, но обжёг язык и тут же выплюнул обратно в тарелку. Сделав глубокий вдох, он решил сделать полезное дело, пока еда остывает: отмыть то, что испачкала его небрежность.

И пока Сима с силой оттирал пятна с горячего металла микроволновки, он думал о незнакомке. Кто она? Зачем она за ним следит? И почему именно за ним? Он почти не сомневался, что это именно она махала ему с качелей утром, но зачем, он не знал. И больше всего, кроме обеда, ему хотелось снова увидеть её и задать, прокричать эти вопросы прямо в её простывший острый нос.

Забыв про остывающий рис, Максим с воодушевлением протирал уже холодильник, закончив с микроволновкой. Он ярко представил, как встретит эту девушку, твердо, но бережно возьмёт её под локоть и вежливо спросит:

— Здравствуйте! Извините, а вы не могли бы объяснить, зачем следили за мной? И зачем махали мне рукой с качелей? Мы знакомы?

Незнакомка бы замялась, опустив глаза в землю, и тихо прошептала:

— Ну.. Знаете..Я часто вижу, как вы ходите в магазин, грустный и подавленный, и решила подбодрить..

— Я не грустный, я сосредоточенный! Меня не нужно подбадривать! — Сима строго приподнимет левую бровь, давая понять, что в жалости он не нуждается.

Девушка, совсем упав духом, еле слышно проговорит плачущим голосом: — Да, конечно, простите..

И Максим, снисходительно улыбнувшись, сжалится:

— Ладно, ничего страшного, бывает! Может, сходим в кино?

— Конечно! — Каштановые глаза радостно поднимутся, с надеждой посмотрев на Симу. В них блестят слезы.

И Максим, жестом приглашая следовать вперёд, поведёт незнакомку, продолжая сжимать её локоть. Она не против, и белокурые волосы нежно коснутся его плеча..

Здоровенный, откормленный годами белковой диеты кот мамы Наты по имени Тазик изумлённо таращился на Симу, который флиртовал с холодильником, ласково наглаживая его тряпкой. За десять лет своей жизни здесь он впервые видел сына хозяйки в таком взволнованном состоянии. Но Тазик был выше этой людской суеты и быстро потерял интерес к романтическим иллюзиям Максима. Гораздо привлекательнее для него был запах мяса, лежащего в тарелке на столе. Тазик чувствовал, что им одиноко лежать там, и решил это исправить, с редкой для своего веса грациозностью запрыгнув на табуретку рядом.Пушистая голова вытянулась, ноздри жадно вдохнули соблазнительный аромат..

— Тазик, фу! Не трогай, это моё! — И Сима, вырванный из грёз фантазии, подскочил к столу, замахиваясь грязной тряпкой.

Кот не испугался, он вообще мало чего боялся, но понял, что составить компанию сочным котлетам ему не дадут и нарочито равнодушно спрыгнул на пол. Затем так же безразлично зевнул и медленно, вразвалочку, покинул кухню.

Сима проследил за ним взглядом «я все вижу», затем аккуратно подцепил вилкой немного риса и осторожно, кончиком языка, попробовал его. Он был все ещё горячий, но есть было можно.

Помыв тряпку, а затем и руки, Максим приступил к вожделенной трапезе.

Когда тарелка опустела, Сима заварил чай и сидел, нежась в мягком кресле, неторопливо поглощая шоколадные конфеты из маминого подарка. Жизнь удалась.

Рядом сидел Тазик и сыто облизывался. Не позволив ему сцапать котлеты, Максим в качестве утешительного приза наполнил до краёв его миску кормом, и кот был доволен.

Вставать с набитым пузом не хотелось, и Максим включил телевизор, висевший на стене напротив стола. Новости, новости, мультики, реклама, опять новости... Каналов у мамы было очень много, хотя она смотрела только один, и Максим порядком устал щёлкать по кнопке пульта. Наконец он нашёл канал, по которому показывали какой-то очень старый фильм, и поглаживая млеющего Тазика за ухом, начал смотреть.

В центре кадра стоял мужчина с револьвером в кобуре, большой палец правой руки застыл на предохранителе. Его взбешённые глаза яростно сверлили мальчика в пижаме, съёжившегося в углу крохотной комнатки. Зажмурившись изо всех, мальчик отчаянно молился кому-то в кулачок на незнакомом Симе языке.

Мужчина начал медленно приближаться, откидывая носком сапога вещи, мешавшие ему подойти. Удар — и в стену полетел плюшевый медведь, ещё удар — и игрушечный автобус уехал в последний рейс под кровать.

«Ты — зло, и я очищу мир от него», прохрипел мужчина, явно борясь с собой, вспотевший палец то и дело соскальзывал с предохранителя. Мальчик не отвечал, продолжая шептать молитвы.

Мужчина подошёл вплотную к ребёнку и наклонил голову вниз. Вытащенный из кобуры пистолет равнодушным, но мелко дрожащим дулом уставился мальчику в затылок. Тот вдруг перестал молиться и замолчал. Глаза открылись, и мальчик посмотрел на своего палача, искривив губы в усмешке.

«И что, ты убьёшь ребёнка? Просто так?» — Голос был неожиданно низкий и грубый, больше похожий на рычание, чем на испуганный лепет ребёнка. Ствол пистолета перестал дрожать.

« Ты не ребенок. Ты — Дьявол в невинном обличье». Прозвучал грохот выстрела.

Опустив револьвер, мужчина втянул ноздрями воздух, успокаивая себя и серьёзно посмотрел на раскрывшего от интереса рот Максима:

— И так будет с каждым демоном, пожелавшим обмануть судьбу. С каждым.

На этой пафосной ноте фильм закончился, и начались титры. Максим огорчённо застонал и начал было переключать программы дальше, но зазвонил телефон.

Сима поднял трубку, и ухо тут же потеплело: Мама Ната беспокоилась, всё ли Максим съел.

— Да, мам, рис с котлетами ел, тебе тоже оставил, не спорь. И конфеты поел, вкусные... Кто дарил?

— Да с работы там.. Коллега — Сима не видел, но понял, что заставил мать краснеть. — Печенье ел?

— Не, печенье я выбросил, оно безнадёжно. Мам, я посуду помыл, Тазика покормил. Надо чего ещё?

—Умничка!Не, не надо. Останешься или домой поедешь? — Мама на всякий случай спросила, но ответ оба уже знали.

— Нет, домой поеду. — Максиму недавно исполнилось двадцать четыре, и он хотел независимости. Впрочем, ездить к маме на обед независимость не запрещала.

— Ладно, давай осторожно там. Про уколы не забывай, понял?

— Понял. Пока, мам. За еду спасибо! — Желудок благодарно заурчал.

— Не за что. Ну давай, звони, если что! — И не успел Сима ответить «хорошо», как пошли быстрые гудки.

Пожав плечами, Максим уже собирался идти в прихожую одеваться, но телефон зазвонил снова.

« Что-то вспомнила », предположил Сима и снял трубку.

— Да, мам, забыла что-то?

— «Мам»? Меня повысили? Как мило! — голос, хоть и женский,

принадлежал вовсе не маме Нате. С остолбеневшим Максимом, ехидно подшучивая, говорила та самая незнакомка.

— К-кто вы? — Твёрдый и великодушный Сима остался в воображении, реальному же Максиму хватило мужества ровно на то, чтобы выдавить из себя эти два слова.

— Я? Карина, а вы?

Любопытный Тазик решил не вовремя проявить ласку и подошёл тереться мордой о ногу Симы. Тот отвлёкся и не расслышал.

— Кто, простите?

— КА-РИ-НА! — Жизнерадостно проорала ему в взмокшее от волнения ухо девушка-тучка. — А-А-ПЧХИ!

— Будьте здоровы — машинально отозвался Максим.

— Спасибо. А вас как зовут? — Тон Карины стал спокойнее, но игривые нотки проскальзывали в мелодичном, высоком голосе.

— Максим. А вы разве не знаете? — Сима взял себя в тощие руки и осмелился на сарказм.

— Знаю, конечно. Но вдруг я ошиблась?

Максим, успокоившись, решился на главный вопрос, хотя прозвучал он далеко не так уверенно, как у его альтер-эго в голове:

— К-кто вы такая и зачем следите за мной?

Карина замолчала, словно специально держа Максима в напряжении. И когда он собрался переспросить, она все же ответила:

— Давай встретимся, может?

Максим чуть не свалился в обморок от радости, но это было слишком легко, и в мозгу еле слышно пискнула сирена тревоги:

— Зачем?

— Вот и узнаешь! — Сима чувствовал, что Карина улыбается. Он вздохнул: — Ну-у, хорошо.. А где и когда?

— Завтра, у библиотеки, что недалеко от парка. Знаешь, где это?

— Да, знаю. — Разумеется, Максим знал. Он, будучи школьником, подрабатывал там летом и от осознания, что встреча будет в знакомом месте, мысленная тревога замолчала.

— Ну, тогда завтра в три! Не опаздывай, ладно?

— Ладно.

— Ну все, жду! До завтра! — Карина снова перешла на октаву выше, но насмешливые нотки пропали.

Максим уже готовился положить трубку, но услышал, что на том конце провода что-то сказали, и вновь прижал её к уху.

— Да?

— А ты попрощаться не хочешь?

— А, простите. До завтра! — И дождавшись, пока Карина, хохотнув, сбросит вызов, осторожно положил трубку на телефон.

И обратился к коту, который наблюдал за ним с тумбочки, поджав лапы под себя: — а быстро она на «ты» перешла, да?

Тазик не ответил. Ему было все равно.

***

Часы на здании городской администрации,расположенной напротив входа в парк, показывали два часа пятнадцать минут, когда Максим подошёл к главному входу в центральную библиотеку.

Проснулся он в восемь утра и сразу же начал готовиться к встрече с всё ещё незнакомой ему Кариной. Погладив свой парадный свитер (отличался от обычных отсутствием пятен), и найдя чистые брюки, Сима два раза почистил зубы и очень долго мылся, чтобы на его бледном теле не было даже намёка на грязь.

Лишь перед самым выходом облитый дезодорантом и туалетной водой Максим вспомнил про лекарство. «Надо таймер завести», думал он, вводя в вену иглу, хотя раньше обходился без напоминаний.

Подойдя к крыльцу, Максим начал озираться по сторонам. Вдруг она тоже решила прийти пораньше? Но её он не увидел, зато увидел много других людей, заходящих в библиотеку.

« Куда столько?» удивился про себя Сима. В бытность его летним библиотекарем столько людей в будний день, да ещё и днём, никогда не было. Да и сам он когда ходил в качестве читателя, столько не видел. « Наверное, мероприятие какое-то», подумал Сима и потерял к ним интерес. У него было мероприятие поважнее.

По пути к месту встречи Максим заприметил павильон с говорящим названием « Цветов Бутик», и долго стоял у окна, сквозь грязное стекло разглядывая букеты, выставленные в больших белых вазах на витрине. В какой-то момент он уже почти открыл дверь, заставив колокольчик восторженно взвизгнуть при виде нового клиента, но тут же опомнился и вышел. « Это же не свидание, я её едва знаю! » — Сима отчитал внутреннего романтика и пошёл дальше.

Избавив руки от необходимости что-то держать, Максим засунул их в карманы своих синих брюк и принялся расхаживать вокруг крыльца, иногда поглядывая на часы.

Три ровно. Максим перестал изучать глазами и иногда пинать ногами собранные в кучки осенние листья, и осмотрелся. Карина не выскочила внезапно перед ним, как лист перед травой, и Сима продолжил своё «увлекательное занятие», которое он никогда не любил — ждать.

Спустя еще пятнадцать минут Максим начал нервничать. Поток заходящих в библиотеку людей давно иссяк, лишь изредка кто-то пробегал внутрь, явно опаздывая. В остальном же на площадке перед зданием было пусто, не считая воркующих парочек на скамейках, стоящих вдоль располагавшейся рядом аллеи.

Солнце скрылось и задул ветер, взметая вверх листву. Сирена тревоги в голове у Максима вновь начала звенеть, язвительно крича ему в сердце « обманула, обманула, обманула дурака!». Начинающий замерзать Сима сел на одну из скамеек и печально посмотрел на видимые издалека часы администрации. Три тридцать две.

« Ладно, пойду уже. Может, она не смогла просто.. Она же первая мне позвонила.» — Сима не хотел падать духом раньше времени.

« Да-да, не смогла прийти девушка, которую ты почти не знаешь, и которая сама предложила встретиться. Интересно, почему?» — Внутренний скептик решил, что время настало.

Сима мотнул головой, отгоняя грустные мысли о подлой природе людей, и встал со скамейки. Остановка была недалеко, и Максим, последний раз оглядевшись и никого похожего на Карину не увидев, медленно поплёлся к ней.

— А ты куда пошёл-то?

Камень с тяжестью обиды рухнул вниз так резко, что Максим чуть не расхохотался от радости, но сдержался. Однако развернулся он резко, и облегчение было так ясно нарисовано на просиявшем лице, что Карина, стоявшая в дверях библиотеки, улыбнулась.

— Ты чего здесь торчишь-то? Я тебя тут жду,жду! — Тучка не стала дожидаться, пока Сима подойдёт к ней и начала громко кричать, чтобы он услышал. Парочки перестали ворковать и с любопытством зевак уставились на Максима. Который уже почти летел, пару раз чуть не споткнувшись о бордюр. Не отвечая ей, он поднялся на крыльцо и только подойдя к лукаво блестевшей глазами Карине, осторожно спросил:

— А я вас тут с двух часов жду.. Как вы прошли мимо?

— Так я тут с девяти утра! — Карина крикнула прямо Максиму в лицо, но спохватилась и продолжила тише: — Извини, забыла сказать, чтоб ты внутрь зашел. Хотя знаешь, мог бы и сам догадаться зайти! — Нахмурив брови и сделав вид, что недовольна тупостью Симы, Карина вошла внутрь, махнув ему рукой: — пойдём!

— Куда? — Не ожидавший,что им придётся сидеть в библиотеке Сима затормозил и недоверчиво посмотрел на спутницу.

— Сегодня выставка античных авторов. Цицерон, Сенека, Софокл и прочие. Очень интересно! Много изданий, даже оригинал «Одиссеи» на экспозиции есть, вот! — Карина резко выдохнула и объяснила, растягивая слова и стараясь не тараторить.

— Да ну? Прям оригинал? — Сима ценителем не был, но все же кое-что знал и не поверил. Карина усмехнулась:

— Ну, слегка приукрасила я. Копия, конечно. Но хорошая! Ну что, пойдешь?

Было бы глупо отказаться после полутора часов ожидания, и Максим кивнул.

***

Когда они зашли в выставочный зал, Максим едва не оглох: он гудел от множества голосов, смеющихся, спорящих, обсуждающих. Сима даже удивился такому количеству поклонников культуры Древней Греции и Рима. Столы и кресла были убраны, а вместо них в центре зал стояло несколько длинных стеллажей с трудами античных авторов. У каждого стеллажа в окружении ловящих каждое слово посетителей стояли работники библиотеки, и рассказывали об истории книг и жизни древних писателей.

Перед стеллажами на деревянных пьедесталах торжественно покоились гипсовые бюсты тех, кто был представлен на экспозиции, и у каждого в специальной нише была вставлена позолоченная карточка с краткой биографией и интересными фактами из неё.

Туда Максим и направлялся вслед за оливково-зелёным платьем, в которое была одета Карина. Дойдя до скульптур, она стала внимательно читать информацию на карточках каждого бюста, а Максим... Максим любовался ее волосами, красиво переливающимися под светом люстр, свисающих с потолка.

Заметив, что Сима скучает, Карина выпрямилась и жестом подозвала его к себе:

— Смотри, это Плутарх. Знаешь про него?

— Ну, что-то слышал.. — Максим не хотел признаваться, что слабо видит разницу между Плутархом и Платоном.

— Он написал «Сравнительные Жизнеописания», где описывает жизнь и поступки правителей, живших до нашей эры, сравнивая их друг с другом. Он брал пару, грека и римлянина, и выяснял, кто из них был круче. Этакий составитель древних рейтингов, — увлечённо объясняла Карина, направив указательный палец классику в его гипсовый нос. Если бы она смотрела на Максима, то заметила бы, что тот занят созерцанием её ярко-фиолетовых, аккуратно подстриженных ногтей, и почти не слушает её. Зато слушали все остальные, и несколько библиотекарей с неудовольствием косились на неё.

— Максим? — Карина закончила свой монолог и с подозрением заглянула в очень честные глаза Симы. Они выражали глубокий интерес и тягу к познанию — Ты меня слушал?

— Да, конечно — Сима соврал, и ему стало стыдно. Но не настолько, чтобы в этом признаться.

Карина приставила два пальца, средний и указательный, к своим глазам, а затем направила их на глаза Максима, показывая, что следит за ним. Затем развернулась, бросив через плечо: — ладно, идём дальше. Следующий у нас — Софокл!

И Сима, вежливо кивнув, унылым хвостиком поплёлся за ней.

***

Было уже темно, когда они вышли из библиотеки на улицу, слабо освещённую редкими фонарями (хотя это был центр города). Было зябко, и уже начал моросить мелкий, пока нерешительный, дождик.

Карина, посмотрев на затянутое тучами небо без звезд, распахнула зонт и повернулась к Максиму, завязывавшему капюшон куртки:

— Классный свитер, кстати! Папин? — Она спросила без издёвки, но Сима почему-то напрягся.

— Нет, мой. Но старый уже, да..

—Зато тёплый, наверное?

— Не жалуюсь. — Максим опять солгал. Свитер был жутко колючим.

— Ну что, пойдём, что ли? Проводишь даму до остановки? — Её взгляд был быстрым, но Сима понял, что его проверяют.

— Э-э, провожу... А мы разве не в одной стороне живём? — Максиму не хотелось прощаться так быстро.

— Нет, я живу на другом конце города — Карина неопределённо махнула рукой куда-то вдаль.

Они спустились с крыльца и направились по аллее. Дождик мягко маршировал по крыше зонта, который Карина положила себе на плечо, и из-за этого Сима видел только нижнюю часть её лица. Вся его дневная решимость узнать, кто она, исчезла, и он просто наслаждался первым за несколько лет женским (мама не в счёт) обществом. И Карина заговорила первой:

— Ты, наверное, хочешь узнать, откуда я тебя знаю и зачем следила за тобой?

Максим молча кивнул и она продолжила:

— Просто я не местная, приехала недавно, живу у родственников, никого не знаю... А про тебя мне сказала твоя мама.

— Моя? Но где? — Брови Симы начали быстро мигрировать на затылок от удивления.

— Я на той неделе заходила в ателье, блузку подшить, и она разговаривала с кем-то, с коллегой, наверное... И рассказывала ей про своего сына, одинокого, красивого, очень умного и скромного.

И мне стало интересно посмотреть на тебя, вдруг ты и правда такой, каким тебя мама видит? — она приподняла зонт и пристально взглянула на не спускавшего с нее глаз Максима.

— И что, такой? — Добродетелей у Симы было много, но самолюбие и желание слышать про себя только хорошее к таковым не относилось.

— Не знаю... Что написал Плутарх? — Заметив даже в темноте, что Максим покраснел, Карина ехидно улыбнулась: — Ну ладно, не всем нравится классика, так что ничего страшного. Но впредь хотя бы делай вид, что тебе интересен не только цвет моих ногтей, ладно?

Максим чуть не подавился совестью, но особенно ему запомнилось слово «впредь».

Они пришли на остановку. Было уже восемь часов вечера, час-пик закончился, и людей на остановке было не очень много. Зайдя под козырёк, Карина сложила зонт, сбросив с него октябрьские слезы, и посмотрела на Максима: — Если хочешь, можешь не ждать автобуса со мной. Он редко ходит по вечерам.

Но Сима покачал головой.

— Мне торопиться некуда, я в отпуске... А можно ещё вопрос?

— Давай.

— Как ты узнала мой адрес? — Максим внезапно вспомнил, что про это Карина не рассказала.

— Ну... Она про это тоже говорила. — Голос звучал уже не так уверенно. Но Сима не стал расспрашивать. — О, вот и мой подъехал!

И она подошла к краю платформы, встречая автобус. Максим, желая исправиться за своё безразличие именно сейчас ( как вовремя!), крикнул ей вдогонку: — а ты поправилась!

Карина обернулась, на лице вместе с выгнутой бровью появилось недоумение. «Во дурак», опомнился Максим и показал на нос: — выздоровела!

Та с облегчением улыбнулась: — а, ну да! — Ладненько, пока! — Двери открылись и Карина вошла в салон. Сима ждал, что она сядет к окну с его стороны, и он помашет ей, но она так и не появилась. Фыркнув чёрным, едким дымом, автобус тронулся, увозя мокрую несмотря на зонт тучку домой. Максим все покачал вслед автобусу ладонью. Которой тут же хлопнул себя по лбу, оставив красный отпечаток:

— Идиот! Номер-то я не спросил!

Стоявший рядом старичок сочувственно похлопал его по плечу: — Да ладно, парень. Дай Бог, свидитесь!

Максим на это надеялся.

Глава 3. Начало полёта

Несколько дней Максим сидел дома безвылазно, выходя лишь в магазин. Метеорологи объявили неделю дождей, и природа их не подвела. На следующий день после выставки с самого утра кто-то наверху провернул вентиль до конца, и с неба хлынул ледяной, непрекращающийся ливень. Сима слышал, как бурлит вода в жестяных желобах водостоков, и видел, стоя у запотевшего окна с кружкой горячего чая, море. Разноцветное море зонтов, дождевиков и детских резиновых сапожек, бегущих в школу, на работу и сады. Сима смотрел на все это не без лёгкого злорадства, радуясь, что взял отпуск именно в октябре, и сейчас скрипел ложечкой по дну любимой кружки, размешивая сахар, а не выжимал носки от капризов стихии.

Но он не скучал. Друзей у него было мало, да и те растворились в жизни после выпускного в училище, а новых, кроме Чарли, так и не завёл.

Зато была страсть. Любовь, ради которой Сима, обычно нетерпеливый и быстро теряющий ко всему интерес, готов был часами сидеть на жёстком и неудобном офисном кресле, сгорбившись над столом с высунутым от усердия языком.

Этой любовью было моделирование дирижаблей. Максим полюбил их ещё в детстве, когда читал в одной из папиных книг (почти единственное наследство), про графа Цеппелина и его творение. Глядя на чёрно-белые фотографии этих парящих под солнцем и обтянутых тканью железных исполинов, он проникся к ним почти благоговейным трепетом, и сразу же побежал к маме просить найти и купить ему уменьшенную модель. Мама Ната удивилась тогда, но Сима закончил год на одни «пять», и награда, по его мнению, была абсолютно заслуженной. После долгих поисков и походов по магазинам, одну модель, копию «Гинденбурга», найти удалось. Хоть все детали в ней и были деревянные, зато было моторчик, который крутил винты, и Максим был вне себя от счастья. В отличие от мамы, которая почему-то на время перестала давать ему карманные деньги.

И эта модель до сих пор была у Симы, висела на проволоке под самым потолком, среди других, более новых и навороченных дирижаблей. Максим заботился о нем, не позволяя сгнить и сломаться, подклеивая и меняя уставшие органы своего первенца, поэтому «Гинденбург» в свои одиннадцать лет выглядел так, будто только что принесли из магазина.

И сейчас Сима, включив настольную лампу, направил жёлтый кружок света на рабочее место, где стоял его новенький, недавно купленный, экземпляр. Максим только недавно начал его собирать, и каркас дирижабля больше напоминал скелет механического чудовища, чем модель воздушного транспорта.

Цокнув языком в предвкушении единственной работы, которая приносила удовольствие, Сима поставил на край письменного стола кружку с недопитым кофе и устроился в кресле поудобнее.

Сел за стол Максим днём, после обеда, а встал уже ближе к вечеру, когда затёкшая спина и затосковавший по еде живот начали настойчиво напоминать о перерыве.

Симе пришлось послушаться, и разминая на ходу позвоночник, он понёс остывший кофе выливать в раковину на кухне. Увлёкшись работой, он совсем про него забыл.

Но не забыл про свою новую, недавно появившуюся привычку: всякий раз, когда он проходил мимо мирно стоящего на журнальном столике телефона, взгляд его на несколько секунд застывал на белой, пластиковой трубке аппарата, словно надеясь, что она зазвонит. Несколько раз этот приём срабатывал, но когда Сима, сразу же мчавшийся к нему из любой точки квартиры, снимал трубку, то его ждало лёгкое разочарование. Нет, он был рад каждому маминому звонку, но все же заноза, которую пухлая тучка вставила в него за одно лишь свидание (встречу), начинала обиженно ныть, впиваясь все глубже.

Вылив остатки чёрной жидкости и помыв кружку, Максим, протирая руками зевающие глаза, подошёл к телефону, с упрёком отчитывая себя в очередной раз:

— А вдруг она номер не записала? Как же я мог так лохануться? Идиот... — Телефон тоже не знал ответа на этот риторический вопрос и предпочёл промолчать.

Максим убрал мусор со стола и выключил лампу, оставшись в сером полумраке скудно освещаемой дождливым небом комнаты . Затем снова включил, любуясь своим детищем, которое тускло блестело под лампой серебристым металлом шпангоутов. Насмотревшись, Сима снова нажал на выключатель, и в тихой темноте прошёл в ванную.

Через стеклянную панель двери Сима увидел яркий, даже слишком яркий свет, и насторожился. «Я же только что мимо проходил, там темно было» — в недоумении подумал он и медленно нажал на ручку, одновременно дёрнув на себя. Дверь не поддалась. Сима дёрнул ещё раз. Тот же результат. Максим занервничал и начал тянуть ещё сильнее и быстрее, рискуя выломать ручку вместе с замком.

Свет за дверью встревоженно замигал, будто ему не понравилось излишне ретивое желание Максима попасть в собственную ванную.

Сима наконец выдохся и прекратил попытки, тяжело задышав. Панель была непрозрачной, поэтому его прильнувший к стеклу широко раскрытый глаз не смог ничего нашарить, кроме смутных очертаний раковины и ванны. Мигание закончилось и свет снова стал ровным и ярким.

Несколько секунд Максим размышлял, что ему делать. Из инструментов у него были только молоток да отвёртка. «Ладно, попробую отвёрткой как-нибудь отжать дверь» — принял решение Сима и развернулся к ней спиной.

Внутри ванной раздалось хихиканье. Гаденькое и ехидное, оно словно издевалось на Максимом и и его неспособностью совладать с таким лёгким препятствием, как обычная межкомнатная дверь.

Сима застыл, не решаясь обернуться. Хихиканье утонуло в шуме вырывающейся воды из открытого до упора крана . Ванна набиралась.

Максим так и стоял, слушая холодеющей от постепенно нарастающего ужаса спиной, как вода все течёт и течёт, рискуя перелиться за борта.

Казалось, что прошла вечность, прежде чем Сима услышал едва уловимый свист закрывающихся вентилей. Поток прекратился и почти сразу же Максим услышал знакомый звук — скрип опускающейся ручки.

Собрав ставшую желеобразной волю в свой слабенький для мужчины кулак, Максим медленно повернулся к двери.

Приоткрытая, она зияла чернотой, приглашая Симу в неё окунуться, и хотя похожий уже на тающий холодец мысленный кулак разваливался, он сделал робкий шаг и вошёл на порог. Дальше идти не решился, пытаясь разглядеть получше силуэт, сидевший в его ванне.

— Не бойся, подойди поближе... — Хриплый, манящий, почти эротичный томный шёпот Карины настолько поразил Максима, что тот невольно повиновался, полностью зайдя в комнату.

С оглушительным грохотом дверь сразу же захлопнулась за ним, погрузив во влажную тьму.

Тут же Сима услышал всплеск воды, стекающей с поднимающегося тела. И тут же его воля окончательно обмякла, появилось желание бежать, бежать как можно быстрее. Но паника, бившаяся в истерике где-то в районе пяток, разбивалась о нежелание оцепеневшего организма Симы повиноваться.

Всплеск прекратился, последние капли булькнули о чугунную поверхность ванны, и свет включился.

Это была не вода.

Ванна была до краёв наполнена тёмной, багровым заревом отсвечивающей в зеркале, кровью. Она застыла, будто замёрзнув, и отражение показывало лицо девушки, которое Сима много раз себе представлял.

Но эта Карина была другой. Полнота ушла и острые скулы впились в остекленевшие глаза Максима, кожа из здоровой и румяной превратилась в серую и безжизненную, а мокрые волосы спутанными комками валялись на голых плечах.

И глаза... Белки были съедены зрачками, заполнившими глазницы, в которых отражался вжавшийся спиной в дверь Сима.

Губы, двумя тонкими, обескровленными ниточками обтягивающие впалый рот, разошлись и показались зубы, гнилые и заострённые, словно их подпилили.

И она начала говорить, так же сладко и вкрадчиво, растягивая слова:

— Конец близко, Максим...

Тот онемел, не в силах разбудить язык.

Не дождавшись от него ответа, мёртвая тучка начала повторять, продолжая скалиться жуткой улыбкой:

— Конец близко.. Конец близко.. Конец близко, СЛЫШИШЬ МЕНЯ!?

Последние слова яростным воем отразились от кафельных стен. Рот закрылся, но улыбка никуда не пропала, гипнотизируя жертву.

Чёрные глазницы посмотрели вниз и откликаясь на зов, из кровавой воды показалась рука, сжимающая костлявыми пальцами шприц. Он был пустой.

Карина навела его на покрытый испариной лоб Максима и нажала на поршень, как на спусковой крючок.

— С каждым. —И выбросив шприц на коврик у ванны, хлопнула в ладоши.

Затылок ударился о лампочку так резко, что чуть её не разбил. Поглаживая ушибленное место, Максим оторопело огляделся. Всё так же лил дождь, и все так же недоделанная модель дирижабля стояла на столе. Осмотрев её и убедившись, что в момент пробуждения не зацепил своё сокровище, Сима вскочил с кресла и побежал к ванной. Кошмар не отпускал его, и дверь Максим открывал очень осторожно. Но ручка поддалась сразу и включив свет, Сима не увидел ничего, кроме порядка. Недавно вымытая ванна смотрела на него белоснежной эмалью, и сердце Максима забилось спокойнее.

И тут же снова бешено заколотилось: зазвонил телефон.

Сняв трубку, Сима услышал знакомый тёплый, чуть посмеивающийся голос:

— Привет! Скучал?

— Привет, не.. Ну, то есть.. — Карина защебетала в ухо, смеясь над собственной шуткой, — Ладно, не нервничай. Ну что, ты в отпуске ещё?

— Да, последняя неделя пошла. — Максим занервничал, но радость присмирил, с трудом удерживая голос на скучающей ноте: — Ты что-то хотела, или так, просто..?

— По прогнозу завтра дождя не будет, прогуляемся?

— Давай... Стой, а ты разве не работаешь? — Сима все ещё ничего не знал о новом друге.

— Да пока ищу, я же недавно переехала... Ну что? — Тон тучки стал капризно-нетерпеливым. Максиму это напомнило Чарли, который во время игр на улице так же нетерпеливо дрожал коротким хвостом, ожидая, когда хозяин бросит мячик. Но вслух сказал лишь:

— Хорошо, а где? Там же, у библиотеки?

— Не, я за тобой зайду. В час выйдешь?

В Симе внезапно проснулся джентльмен.

— А давай я за тобой зайду? Мне не сложно.

Карина задумалась, и Максим почти увидел, как она качает головой. Но ответ после паузы последовал утвердительный: — Ну давай.

— Говори адрес. — Кошмар улетучился, Сима готовился к взлёту.

***

Карина не соврала: погода действительно стояла ясная, разве что тонкая корочка льда на желтеющей траве говорила о неотвратимо надвигающейся зиме, пусть до декабря и было ещё чуть больше месяца.

С утра было холодно, и Максим при выборе куртки даже оценивающе пощупал зимний пуховик, но решил, что пока рановато, и надел осеннюю. О чем стоя на остановке неоднократно пожалел, постоянно выдыхая тёплый воздух в сомкнутые ладони, в надежде согреть покрасневшие от ледяного ветра пальцы.

Пришлось ехать с пересадками, так как от него в сторону Карины прямых рейсов не было, и Сима даже чуть не сел на на автобус, следующий в пригород. Спасла кондуктор, потребовавшая оплату выше городских тарифов, что заставило Максима засомневаться и вовремя выскочить обратно на улицу.

Но пусть и не без приключений, Максим все же доехал до нужного места, и теперь растерянно озирался в незнакомом районе.

Хоть город сложно было назвать мегаполисом, Сима здесь никогда прежде не был, и первое впечатление было: «она здесь живёт??»

Дома тут были двухэтажные, на вид очень старые, и облупившаяся местами на фасаде штукатурка вопила о необходимости ремонта. Сначала Максим подумал, что здесь и вовсе никто не живёт, кроме тоскливо воющих где-то вдалеке собак.

Но делать нечего, и он побрёл во дворы, высматривая на углах зданий нужный номер. Найдя его почти на самом конце улицы, Максим в замешательстве огляделся — на фоне его другие дома этого далеко не самого злачного района в городе выглядели венцом комфорта и благополучия. Было всего два подъезда, и дверь была только в одном из них, да и то назвать полусгнивший прямоугольник из фанеры дверью можно было лишь с большой натяжкой. В половине окон не было стёкол, а с крыши местами свисали куски шифера, грозя свалиться Симе на голову.

В который раз удивившись вкусу Карины в выборе жилья, Максим отогнул рукав куртки и посмотрел на часы, подаренные ему самим собой ещё на двадцатилетие. Без десяти час.

Парящее в зените солнце светило прямо в окна, и как Сима не щурился, движения ни в одном из них он так и не заметил.

Помня про их прошлую встречу, Максим присел на лавочку у подъезда с дверью, приготовившись ждать, но тут же вскочил с неё: доски были ещё мокрые от вчерашнего дождя и высохнуть не успели. Протерев рукой мокрые штаны, Максим окончательно загрустил и принялся расхаживать возле двери, прислушиваясь, нет ли звука спускающихся по лестнице Карининых сапог.

Часы показывали пятнадцать минут второго, когда Сима все же услышал звук, но это были не шаги, торопливо спешащие к нему, а голоса. Он подошёл поближе к двери, навострив уши.

Голоса были на втором этаже и были заглушены дверью и расстоянием, но в одном из них, звонком и почему-то разгневанном, Сима узнал тучку. Слов он не слышал, но Карина явно перед кем-то оправдывалась, речь была быстрой и сбивчивой, и даже с улицы Максим ясно различил нотки истерики.

Второй голос был намного тише и спокойнее, и принадлежал, по всей видимости, человеку намного старше Карины.

Сима так увлёкся подслушиванием, что не заметил, как голоса начали становиться все отчётливее и ближе. Только в последний момент он успел отскочить от двери, едва не спрыгнувшей с петель от резкого удара ногой.

Карина вылетела из подъезда, как пробка из бутылки очень игривого вина, и не заметив Максима, прижавшегося к с тене, обиженно побежала вдоль дома, не глядя по сторонам.

Сима уже собирался следовать за ней, как из подъезда медленно и торжественно выплыла женщина, и резко повернувшись, мрачно посмотрела на него.

Максиму стало не по себе. Женщина была ростом с него, и её бесцветные, колючие глаза холодно сканировали его растерявшиеся зрачки, практически не поднимаясь.

На ней плотно сидел чёрный, строгий плащ, скрывавший сухую фигуру от шеи до каблуков её старомодных туфель. А лицо... Сима дал бы ей лет сто, не меньше. Морщины были похожи на трещины в сухой, глинистой земле, а в дряблые мешки под глазами запросто мог залезть маленький человек или ребёнок.

— З-здравствуйте — промямлил Максим, не решаясь двигаться дальше. Дама не ответила, продолжая молча сверлить его взглядом, лишь широкие ноздри её прямого, как струна, носа хищно раздувались, словно почуяв добычу.

— Максим! Пошли, чего встал-то? — Карина опомнилась и остановилась на углу дома, недовольно уперев руки в бока.

Сима оторвал глаза от женщины, и неловко кивнув ей на прощание, торопливо пошёл к тучке, чувствуя спиной, что за ним продолжают наблюдать.

Приблизившись к Карине, он оглянулся, ожидая увидеть старуху, преследующую его. Но ни за ним, ни у подъезда он её не увидел.

Посмотрев на голубое небо («вдруг у неё и крылья есть?»), Сима сравнялся с Кариной и спросил:

— А кто это?

— Привет, для начала. —Красные пятна на лице начали бледнеть, но голос ещё дрожал злостью и обидой. Сима заметил, что тучка была в одном шерстяном зелёном свитере без куртки.

— Привет. Тебе не холодно?

Она отрицательно покачала головой:

— Не, нормально все. Идём?

— Может, всё-таки за курткой вернёшься? — Щёки тучки возмущенно надулись, и Максим понял, что с заботой переборщил.

— Слушай, отстань, а? Сказала же, всё хорошо! — Раздражённо рявкнула Карина, но смягчившись, добавила: — Извини. Достала меня соседка эта. То топаю громко, то пою я, видите ли, как кошка в марте... Не нравится мне место это, но денег немного, так что пока вот так..

Сима разделял её мнение, поэтому понимающе кивнул и они направились к остановке.

— Куда пойдем? — Из тучки вышел дождь, и она стала спокойным, миролюбивым пухлым облачком.

Сима, для которого доехать до Карины и было, по сути, единственной задачей, пожал плечами. Затем, взглянув на её спрятавшиеся в рукава свитера кулаки, с неожиданной для себя смелостью предложил:

— Может, в кино?

— В кино? На второй встрече? — Карина усмехнулась, но в глазах зажёгся интерес.

Максим зашевелил губами, пытаясь выдавить ими оправдание, и девушка, видя это, сжалилась: — Ну пошли в кино. А на какой фильм?

Этого Сима не знал.

***

В зале было темно, но даже света проектора хватило Максиму, чтобы понять, что зрителей тут негусто. Они с Кариной сидели сверху в середине, и кроме них, внизу сидело несколько обнимающихся парочек, занятых тихим шушуканьем и поеданием попкорна. На этом всё, и Сима уже начал жалеть, что согласился именно на мелодраму. Он предлагал сходить на шедший в это же время боевик, но тучка наотрез отказалась, мотивируя это нежеланием смотреть на убийства. Оставались комедия и и драма про любовь. От комедии Карина тоже отказалась («фу, пошлятина!»), зато не сводила глаз с постера мелодрамы, и Сима скрипя сердце согласился.

И как только фильм начался, Максим сразу понял, почему зрителей так мало. Он был откровенно скучным, главные герои постоянно ругались, мирились и снова расставались. Актёры переигрывали, сюжет крутился только вокруг двух центральных персонажей, и... Сима задремал под бесконечные слёзы и разговоры о любви. Проснулся он, когда свет от ослепительно белого платья невесты прошил его веки насквозь, и Сима тут же протёр глаза, приходя в себя.

«О, никак конец уже» — подумал с облегчением Максим : герои стояли под алтарём, украшенным гигантским сердцем из лепестков сотен убитых ради этого роз. Сима повернулся влево, где сидела Карина, и у него появилось ощущение дежа-вю.

Её лицо, отражающее свет экрана, было неподвижно и глаза двумя тёмными стёклышками смотрели на полотно не мигая. Сима тихонько позвал её, но она не откликнулась. Тогда он решился провести рукой вверх-вниз прямо перед её носом. Карина медленно моргнула, но от экрана не оторвалась.

Сима решил подождать. Наконец, когда счастливая киношная пара выполнила контрольный поцелуй, пошли титры и свет в зале начал медленно включаться. Максим пристально глядел на Карину, которая внезапно дёрнулась, словно пребывала в трансе. Взгляд на секунду стал непонимающим, но тряхнув головой, она увидела спутника и глаза вновь приняли осмысленное выражение. Заметив напряжение на лице Максима, она улыбнулась и спросила: — Ну, как тебе фильм? Ничего такой, да?

— Ну-у... — Сима изо всех сил надеялся, что Карина не станет расспрашивать о подробностях: — неплохой, в принципе...

— Ну вот, а ты не хотел! Да, не хотел, я же видела — Карина пресекла попытки Максима возразить, и тот развёл руками в стороны: — Ну ладно, пошли, что ли?

Когда они выходили из зала, Сима по обрывкам разговоров и заспанным лицам других людей понял, что эта мелодрама была отличным снотворным не только для него.

Часы на козырьке кинотеатра показывали четыре час дня, и краснеющее солнце опустилось ближе к линии горизонта. Стало заметно холоднее, и Карина почти сразу же обхватила себя руками, отчаянно пытаясь согреться.

Симе стало жаль её, и он не задумываясь начал расстёгивать куртку, жестом предлагая тучке одеть на себя.

— Не-не, спасибо, Максим. Я такси вызову — она благодарно обхватила рукой его кулак с бегунком молнии внутри, останавливая его.

— Ты уверена? У меня тёплая кофта под курткой — Сима не врал.

Кулак его разжался, но холодные пальцы Карины продолжали мягко держать его руку. Они синхронно посмотрели вниз, и глаза обоих резко осознали неловкость момента. Пытаясь сгладить её, Карина покачала запястье, будто так и было запланировано, и отпустила.

— Да. Если бы бабка эта ко мне не прицепилась, сейчас бы в парк сходили, как я и хотела.. — Карина виновато улыбнулась, вновь засунув кулак в рукав свитера.

— Давай завтра сходим, если хочешь. Только оденься потеплее... — Сима ободряюще улыбнулся в ответ.

— Да, давай завтра. Вот, держи номер телефона, на всякий случай, — Девушка протянула ему клочок бумаги с просвечивающими сквозь тонкую бумагу цифрами — Заранее писала, вот и пригодилось!

— Погоди, а как ты такси вызовешь? — Мобильные телефоны только-только начали появляться, а единственный стационарный был в кинотеатре.

— А чего вызывать-то, вот их тут сколько, — засмеялась Карина, показывая пальцем на стоявшие вдоль дороги машины с характерными жёлтыми шашками. Максим их не заметил.

— Ладно, я побежала! Жду звонка! — И замёрзшая тучка, помахав Максиму рукой на прощание, открыла дверь одного из автомобилей, и скрылась в его тёплом чреве. Спустя пару мгновений включились фары, и освещая Карине путь домой, машина выехала с парковки.

Сима проводил её взглядом, затем бережно положил записку с номером во внутренний карман куртки и окрылённый, пошёл на остановку.

Теперь у них появилась связь.

Глава 4. Привет, Семья.

Глава 4: Привет, семья.

На следующий день они сидели на набережной у парка и молча смотрели на тяжёлую и спокойную гладь реки, волны которой буднично разбивались о берег песчаного пляжа, расположенного внизу. Сезон закончился почти три месяца назад, и огромные металлические зонты, служившие укрытием от солнца, пустовали, печальным скрипом ведя диалог с болтавшейся на ветру кем-то забытой волейбольной сеткой. Небо снова было пасмурным, укрыв осеннее солнце от посторонних глаз, а ветер у реки резвился вовсю, иногда принося с собой редкие капли дождя.

Но сегодня новые знакомые подготовились к капризам природы: Карина на этот раз не забыла надеть свой серый плащ, из-под которого виднелся тёплый высокий воротник уже знакомого зелёного свитера, а Сима принёс с собой зонт, пока без надобности стоявший рядом, уперевшись рукояткой в деревянные прутья скамейки.

Изредка кто-то из них собирал мелкие камешки, в бесчисленном количестве разбросанные по набережной, и сбрасывал вниз. Ударяясь о воду, они с обречённым бульканьем падали на дно, разрывая поверхность реки и оставляя после себя мелкую рябь.

Сидели молча: никто не знал, о чем говорить, и погода не особо располагала к оживлённой беседе. Наконец, после броска очередного камня, ухнувшего вниз, Карина повернулась к Максиму, вытерев от песка руки о подол плаща:

— А почему ты один? — Вопрос застал того врасплох, и Сима, не найдя ответа, переспросил:

— Один?

— Ну да. Я не заметила, что у тебя есть друзья. Либо ты о них не говоришь, либо...

— Либо что? — Максим размахнулся и с силой бросил последний оставшийся у него в руке кусочек гравия. Раздался глухой «бултых».

— Либо ты одинок. Сколько тебе лет? — Карина продолжала внимательно смотреть на Симу, который, нахмурившись, отвернулся и с большим интересом разглядывал ветви огромного старого дуба, стоявшего неподалёку.

— Двадцать четыре.

— В твоём возрасте некоторые уже женятся, детей заводят. А ты чем занимаешься?

— В «моём»? А тебе сколько лет? Выглядишь ты ещё моложе меня! — Сима разозлился. Ему не нравился этот допрос. — Извини.

Тучка ничуть не обиделась, лишь грустно приподняла уголки рта: — Да нет, я постарше буду. Но за комплимент спасибо.

— Намного? — Максим впервые за все время их короткого знакомства всмотрелся в её лицо, пытаясь определить возраст. Карина, не переставая улыбаться, позволила ему вдоволь наглядеться, затем, увидев, как он с досадой отвернулся, спросила: — ну и что скажешь, намного?

— Не знаю, но в матери вряд ли мне годишься — шутка была язвительной, но тучка звонко расхохоталась, отпугнув уток, направляющихся к ним в надежде поесть.

— Да уж, не сомневайся, ко мне можешь обращаться на «ты»! — Дождавшись, пока Сима неуверенно улыбнётся, Карина повернулась обратно к реке, по которой, разрезая пенящуюся толщу воды, мчался рыболовецкий катер.

Проводив его задумчивым взглядом, Максим решил ответить на вопрос спутницы, чтобы она поняла хоть немного, кто он:

— Друзья у меня были, давно. Ну как друзья, скорее приятели. После училища мы разбежались, а новых заводить смысла нет, все равно скоро... Ну...

— Что «скоро»? — Карина даже придвинулась поближе, чтобы лучше слышать, а кончики ушей заинтересованно выглянули из-под растрёпанных волос.

Максим дёрнул головой, давая понять, что не хочет отвечать. Но продолжил рассказывать:

— И живу вот один, работаю, гуляю иногда. Дирижаблями вот увлекаюсь...

— Дирижаблями? — Карина вопросительно приподняла бровь.

— Ну, это такой транспорт воздушный, ещё до самолётов... Огромные такие летающие кабачки, наполненные водородом — голос Симы заметно потеплел. Услышав про «кабачки», Карина широко улыбнулась, показывая зубы, но промолчала. — Модели собираю, в общем.

— Типа игрушечные? — Максим покосился на Карину с недоумением, и она подняла ладонь, извиняясь: — прости.

— Нет, не игрушечные, а уменьшенные копии — уточнил Сима, мечтательно посмотрев на грязно-серое небо.

— А почему именно дирижабли? Почему не танки или самолёты? — Карина опять начала сыпать вопросами, на которые Сима не знал ответа. Или просто не желал отвечать. — Не знаю... Просто нравятся, и всё.

— Покажешь как-нибудь? — Сима быстро взглянул на тучку, но в карих глазах читался исключительно научный интерес: — ну... Как-нибудь покажу... А у тебя какие интересы, чем увлекаешься?

Карина перестала улыбаться и опустила глаза в каменистую землю, заболтав ногами, не достающими до неё: — я-то... Я люблю наблюдать за людьми..

— Да, я заметил — Максим подумал, что сейчас идеальное время для шутки, и не прогадал. Карина перестала расчёсывать глазами грунт, и весело глянув на него, продолжила: — Просто интересно иногда рассматривать вас, ваши судьбы, ваши настроения.. Вы все такие разные, такие... такие...

— «Ваши»? А ты не человек, что ли? — Максим засмеялся, но тучка почему-то заметно напряглась, и снова уставилась вниз.

— Человек, да... Я имела в виду, в вашем городе. Тут все иначе — и поднявшись со скамейки, она поправила плащ и посмотрела сверху вниз на красный помпон Симиной шапки — Ладно, замёрзла я уже тут сидеть, пошли дальше.

Максим удивился внезапной резвости, но послушно встал.

— Куда пойдём?

— Вперёд — отрезала Карина.

***

А впереди был конец отпуска Максима. Неделя пролетела незаметно, и вроде ещё вчера он ждал Карину у входа в библиотеку, а уже сегодня упаковывал, заклеивал и складывал коробки со звенящими в них банками с тушёнкой и ветчиной. На складе помимо него работало ещё несколько сборщиков, но они все были намного старше, и Максим почти не общался с ними.

Отвыкнув за две недели от тяжёлого труда, Сима к концу рабочего дня изрядно вымотался, и когда часы на руке пропищали без пятнадцати пять, быстро положил последнюю коробку и стремительно побежал в раздевалку.

Было без без двух минут, когда Максим подошёл на проходную, где в ожидании нулей на больших электронных часах, столпилась едва ли не половина завода.

Пять ровно — и бесформенная, галдящая толпа волшебным образом превратилась в длинную и стройную колонну по одному. Сима не был последним, кто пришёл, но всё равно оказался в конце очереди.

Оказавшись на улице, он сразу же побежал на остановку, ведь у него был, кроме голода, ещё один серьёзнейший стимул торопиться домой: сегодня Карина обещала придти к нему в гости.

«Как-то быстро всё это» — внутри время от времени просыпался тревожный скептик, но Сима тут же успокаивал его: « я не знаю, сколько мне осталось».

Он хотел пригласить Карину на последних выходных перед началом работы, но она отказалась, сославшись на вернувшуюся болезнь. Сначала Сима подумал, что перестал быть интересным, и на пару секунд даже успел обидеться, но сухой кашель с надрывом и громкое, жалобное чихание явно расстроенной тучки, заставили его поверить.

Но вечером в воскресенье она позвонила ему, и всё ещё гнусавя, но уже без кашля, спросила:

— А ты до скольки работаешь?

— До пяти. — Максим уже искал взглядом пылесос.

— Ну мне получше уже, и если не боишься заразиться, то завтра в шесть, идёт?

— Идёт!

И Максим, под недовольный стук соседей по батареям, в десять часов вечера пылесосил, стирал и мыл, придираясь к каждой пылинке, каждому не оттёртому пятнышку и каждому волоску, прилипшему к полу.

Проверив ещё раз утром, не испачкалась ли за ночь квартира, Сима аккуратно заправил кровать, освободил кресло от одежды и побежал на работу, предвкушая первое за много лет настоящее свидание.

Автобус опаздывал, и Максим нервничал, поглядывая на часы каждые две минуты. Успокоился только, когда сел на сиденье у окна и посмотрел время: « так, тридцать две минуты, успеваю».

Карина ждала его у подъезда, в своём неизменном сером плаще, к которому по случаю болезни добавился синий вязаный шарф.

Нос был пунцовый, но глаза — живые и радостные, и Максим расслабился.

— Привет! Успел, молодец! — Карина видела, как Сима бежал сломя голову от магазина с пакетом продуктов, и не преминула его этим поддеть. Отдышавшись, Максим не стал сотрясать зря воздух словами, а только коротко кивнул и свободной рукой полез в карман за ключами.

Первое, что заметил Максим, когда они зашли в лифт — запах. Лёгкий, цветочный и очень приятный запах духов, исходящий от Карины. Почувствовав, что он принюхивается, девушка покраснела и тихо спросила:

— Ну как, чем пахнет?

— Нуу... Очень вкусно... — Максим солгал. Он буквально млел от аромата, изо всех сил сдерживаясь подойти поближе.

— Правда? — Щёки активно спорили с носом за звание самой красной части лица. — Давно стояли без дела, вот... Решила попробовать.

— Честное слово — Лифт остановился, и Максим мысленно поблагодарил Бога за своевременность.

Войдя в квартиру, Максим включил свет в прихожей и сказал, показывая рукой на открытую дверь комнаты: — Как разденешься, располагайся, я пока разберу пакет и чайник поставлю, хорошо?

— Хорошо! — Тучка послушно повесила куртку с шарфом на вешалку, и уже повернулась в сторону комнаты, но опомнившись, уточнила: — слушай, а где руки помыть?

— Ах, точно, извини!— Вот там — Сима подскочил к ванной и галантно открыл дверь, щёлкнув выключатель, — а я на кухне помою.

Укладывая на боьшую плоскую тарелку печенье с конфетами из пакета, Максим заметил деталь, про которую при всей своей дотошности успешно забыл. На столе стояла коробка с лекарством и ехидно подмигивала ему всеми тремя сердечками. Максим чуть слышно выругался и выглянул в коридор, не идёт ли на кухню Карина. Её видно не было, и он начал лихорадочно соображать, куда же поставить огромную картонную коробку так, чтобы нельзя было угадать её содержимое. Выход подсказал опустевший пакет из магазина, валявшийся рядом на кресле. «Хоть бы влезла», с надеждой утопающего подумал Сима и принялся запихивать в него коробку. Получилось с трудом, но торчала лишь задняя стенка без надписи, и догадаться, что там, было невозможно. Успокоившись, Максим под свист закипевшего чайника засунул пакет под стол и задвинул его ногой подальше, так чтоб наверняка. Затем выключил чайник и потянулся в шкаф за кружками.

Когда он осторожно зашёл в комнату, загруженный подносом с чаем и угощениями, Карина стояла в центре комнаты и с неподдельным интересом рассматривала дирижабли, висящие под потолком. Увидев Максима, она бросилась ему навстречу, желая помочь, но тот покачал головой и медленно поставил поднос на стол, ещё вчера освобождённый от следов работы.

— А уютненько у тебя здесь, — похвалила Карина и без разрешения села в рабочее кресло Симы, оттолкнувшись ногами и сделав полный оборот вокруг себя. — Долго собирать, наверное? — Она взяла с тарелки сахарное колечко и надкусив его, кивнула на «Гинденбурга».

— Ну, это моя первая модель, ещё в детстве собирал, поэтому уже и не помню.. А так да, бывает, что и месяц уходит. Мало собрать, надо ещё лаком покрыть и покрасить, потом сушка, так что вот... — Сима присел на краешек кровати, придавив нос льву, служившему покрывалом.

— А чего телевизора нет? — Карина оглядела комнату, и не увидев ничего, кроме длинной мебельной стенки и шкафа-гардероба, вопросительно захрустела печеньем.

— Не знаю... Не интересно мне одно и тоже смотреть. Если очень захочется, я и к маме сходить могу, у неё есть... А так...

— То есть, ты и после работы работаешь? — Тучка отхлебнула горячий чай из кружки с огромной надписью «ТЫ ЛУЧШИЙ», одновременно наблюдая, как Максим разворачивает обёртку с шоколадной конфетой внутри.

— Ну почему, бывает, и книгу почитаю... — Достав конфету, Сима положил фантик рядом с тарелкой, и махнул рукой в сторону серванта, за стеклянными дверцами которого блестели корешками недавно протёртые от пыли книги.

— Да уж... — Карина с жалостью посмотрела на Симу — скучно, наверное, так жить, да?

— Да нет, почему... Ну с начала было да, непривычно, а сейчас уже нормально, да и тихо, спокойно....

— Как на кладбище. — Карина привстала с кресла и поднявшись на цыпочки, дотронулась до одной из моделей, отчего та медленно закачалась. — А винты крутятся?

— На некоторых да, где моторчик есть. — Симу слегка задела фраза про кладбище, но он уже успел привыкнуть к такой непосредственной манере общения своей гостьи.

— А давай включим? Хоть один, а? Пожалуйста, — её и без того большие глаза округлились, выражая почти детское «дай».

Максим мысленно чертыхнулся («блин, забыл!»), и развёл руками: — извини, батареек нет.

Тучка разочарованно опустила руки и взяла конфету, грустно зашелестев обёрткой.

Максим дожевав свою, запил её остывающим чаем и спросил: — А у тебя как дела идут? Как поиски работы?

— Да вот, на собеседования хожу.. — Скрестив руки с зажатым в одной из них фантиком на коленях, Карина печально взглянула на Симу и добавила: — но пока без результата. На накопленное живу...

— Может, на завод к нам? — Максиму не нравилась такая перспектива, но он хотел хоть как-то помочь.

— Да нет, не люблю рутину... Хочется чего-то, ну, чтоб не сидеть на одном месте... С людьми там общаться... — Карина наконец положила фантик на стол, не заметив глаза Симы, благодарно взметнувшиеся к потолку.

Зазвонил телефон. «Как вовремя», с досадой подумал он и подошёл к телефону.

— Алло? Да, привет, мам. Помочь? Сегодня? — он перевёл взгляд на Карину, которая продолжала сидеть, не сводя с него глаз. — Мам, ну ведь поздно уже... — Тучка кивнула, улыбнувшись — ну ладно, подъеду. Да, давай — положив трубку на телефон, он поджал губы и извиняющим тоном проговорил: — ну, ты всё слышала. Ничего, если я...

— Ничего-ничего, все нормально. — Карина встала с кресла и поправила свитер — это же мама, какие тут вопросы. Ладно, побегу я, — Она протянула Максиму свою миниатюрную ладонь, и тот очень вежливо, почти нежно, её пожал.

— Точно всё хорошо? Хочешь, вместе до остановки дойдём? — Карина уже была в прихожей, и Сима кричал ей вдогонку, собирая со стола фантики и ставя кружки обратно на поднос.

— Да не, мне ещё надо кое-куда зайти, а то совсем забуду. Надевая плащ, Карина заметила, что Максим сам не свой, и утешающе добавила: — не расстраивайся, Сим. Встретимся ещё, я никуда не исчезну...

Брови Максима облегчённо распрямились, он подошёл поближе и облокотился плечом к дверному косяку: — Ну ладно. Ещё раз прости, что так получилось.

Девушка придирчиво посмотрела на себя в зеркало, и поправив завязанный шарф, повернулась к Симе: — Хватит извиняться уже. А то не позвоню больше!

Сима поспешно закивал, и Карина засмеялась : —шучу я! Ну ладно, я пошла. На связи! — И показав рукой трубку телефона, тучка открыла дверь и вышла.

А запах её остался.

***

Два месяца пролетели незаметно, и Максим опомниться не успел, как наступил конец декабря. Простуженное небо и осенняя слякоть сменилась метелями и снегом, а зимний пуховик стал неотъемлемой частью походов по улице. На зимние каникулы в этом году с работы отпустили пораньше, и сейчас Сима под чутким маминым руководством наряжал искусственную ёлку, окутывая её серебристой мишурой и вешая на вечнозелёные ветви игрушки.

Мама Ната, совсем не старая женщина в самом расцвете сил, контролировала процесс, уперев одну руку в бок, а другой показывая сыну, куда лучше повесить тот или иной стеклянный шарик, как и остальные украшения, оставшийся с тех времён, когда она ещё сама ходила в детский сад.

Работа была крайне ответственной и проходила в тишине, но в какой-то момент Наталья Владимировна не вытерпела и спросила:

— Сим, а девочка-то твоя придёт?

— Моя? — Шар с улыбающимся Дедом Морозом чуть не выпрыгнул у Максима из рук от неожиданности.

— Ну вы дружите ведь? — Сима в отражении спасённой игрушки видел довольную улыбку матери: — ну, дружим, да.

— Так позови её! Ты же говорил, что она одна живёт. Кто ж Новый Год один справляет? Заодно и...

— Мам, я понял тебя. Хорошо, приглашу. — Последним и самым главным элементом украшения была большая красная звезда, и чтобы водрузить её на самый верх, даже высокому Симе пришлось встать на табуретку.

Мама Ната удовлетворенно зажмурилась, и открыв глаза, посмотрела вниз, где уже крутился, плотоядно облизываясь на ель, вездесущий Тазик. — Вот и договорились. А что на неё готовить?

— Да я даже не знаю... Как и на нас, наверное. — Максим пожал плечами.

— Ну, иди в магазин тогда, Незнайка. — Мама вручила Симе список продуктов, от одного вида которого у него заболела поясница, и хлопнула по плечу: — хлеб не забудь, его в списке нет! Заметив краем глаза движение, она резко обернулась и крикнула на кота: — Тазик, мать твою, а ну отойди от ёлки! Не для тебя ставили!

Кот, уже готовый смахнуть лапой игрушку на нижних ветках, обиженно отскочил в сторону, всем своим видом будто вопрошая: «как не для меня?».

***

Вечером тридцать первого декабря Наталья Владимировна заканчивала накрывать на стол, когда раздался дверной звонок. На ходу поправляя тёмно-синее, украшенное серебряными звёздами платье, она подошла к двери и хотя знала, кто там, на всякий случай посмотрела в глазок. Убедившись, что там свои, она щёлкнула замок и в квартиру вошли засыпанные снегом Сима с Кариной.

— Здравствуйте! — Сняв бежевую вязаную шапку и отряхнув её об руку, Карина вежливо и громко поприветствовала маму Нату, которая словно забыла, что у неё есть сын и смотрела только на девушку, пристально вглядываясь в её румяное от мороза лицо.

— Здрасьте-здрасьте! — Закончив осмотр, Наталья Владимировна поздоровалась в ответ и обратилась к Максиму, уже стягивавшему с себя ботинки: — Сим, ты все знаешь, так что проводи девушку за стол, мне последний салат заправить осталось! — И тут же тепло улыбнулась Карине: — вы не стесняйтесь, если что нужно — говорите, хорошо? И не дожидаясь ответа, убежала на кухню, откуда тянулось целое ассорти из вкусных запахов предстоящего праздника.

— Да, спасибо! — Ответив ей вслед, Карина сняла чёрное меховое пальто и вручила его Максиму, который уж разделся и стоял рядом в ожидании дальнейших указаний: — повесишь, ладно? Максим повесил, и девушка, подойдя вплотную, прошептала, чтобы никто не услышал: — какая у тебя мама красивая!

Сима с гордостью выпрямился и приготовился начать перечисление достоинств мамы Наты, но Карина перебила его, воскликнув: — о, котик! Я поглажу?

И побежала за Тазиком в комнату, забыв даже про мытье рук.

***

За столом они сидели втроём, мама Ната была твёрдо убеждена, что это исключительно семейный праздник, а друзья, коих у неё было немало, могут и потом зайти. Разговор за столом был оживлённый, и несмотря на то, что мама с Кариной видели друг друга впервые, стеснения никто из них, кроме Симы, не испытывал.

Расспрашивала Наталья Владимировна обо всём — откуда Карина приехала, где работает, кем работают её родители, и не хочет ли она подложить себе ещё оливье.

Максим, молча жевавший «мимозу», поглядывал на них обеих, но чаще всего на Карину, отметив про себя, что она отвечает общими фразами, конкретно назвав только место работы — почтовое отделение на другом конце города. Сима не раз порывался к ней туда съездить, но тучка отнекивалась, ссылаясь на то, что часто ходит по домам и разносит письма, и им сложно будет пересечься. Да и видеться они в последнее время стали реже. У Максима был предновогодний завал на работе, и он часто задерживался допоздна, а по выходным уже Карина отказывалсь, оправдывая накопившейся за неделю усталостью. Поэтому встречались они редко, и как правило на неделе, когда тучке нужно было отвезти корреспонденцию в район, где жил Сима.

Но отношение их друг к другу не изменилось, и Карина, едва услышав про приглашение отметить Новый Год вместе согласилась, не раздумывая.

И теперь они весело щебетали с мамой Натой о самых разных вещах, и Сима даже не представлял себе, сколько Карина знает о моде, цветах, и даже политике. Сам он редко встревал в разговор, лишь иногда утвердительно поддакивая, но нередко ловил на себе одобрительный мамин взгляд, будто благословляющий на их с тучкой... Что-то.

Без десяти двенадцать мама Ната вспомнила, хлопнув себя ладонью по коленям и параллельно ища взглядом пульт от телевизора: — Ой, а время-то уже! Сим, тащи шампанское! Оно в холодильнике, внизу!

Когда Максим торжественно внёс в комнату большую и холодную, как погода на улице, бутылку, по телевизору уже показывали обращение главы государства.

— Открывай давай, сейчас бой курантов начнётся, ещё разлить надо успеть! — И мама торопливо подвинула к Максиму три высоких, узких бокала.

Хлоп! — И не успел Сима снять защитную крышку, как пробка выстрелила в потолок, выгнав примазавшегося к новогоднему столу Тазика из комнаты.

Но пена не пошла, и Максим спокойно разлил газированный, золотистого цвета напиток по бокалам, пузырьки в которых в едином порыве красиво устремились вверх.

— Так, встаём! — Скомандовала Наталья Владимировна и взяв бокал, встала первой. Сима с Кариной последовали её примеру, и неожиданно Максим почувствовал, как пальцы девушки, цепко взяв его руку, обхватили ей талию Карины, прижавшейся к нему всем телом. Его тут же бросило в жар и он взглянул на мать, но та смотрела, как стрелка башенных часов на экране неумолимо движется к полуночи, и не обращала на них внимания. Карина же вдумчиво созерцала пузырьки в своём бокале, будто ничего сейчас не произошло. Но румянец на щеках вновь появился.

— Три... Два... Один! С Новым годом!! — И бокалы дружно зазвенели, чокаясь.

Сима отхлебнул немного и поставил бокал на стол. Рядом, не тронутый, уже стоял бокал Карины. Максим взглянул на неё и заметил, что лицо её стало серьёзней, а глаза — влажными. Она взяла его руку в свою и придвинувшись, хотела что-то сказать, но тут же радостный, праздничный голос хозяйки заставил их обернуться:

— Ребята, дай Бог вам всего хорошего в этом году! — Она обратилась к Карине и голос её дрогнул и стал тише: — Карина, ты уж береги его, ладно? Он один у меня...

— Конечно! — Карина улыбнулась, но Сима почти видел комок в её горле, когда она сглотнула.

— Ну что, еще бокальчик? — К маме вернулось веселье и жизнерадостность.

Оба отказались.

Глава 5. И здравствуй, Смерть!

Каникулы выдались морозными и окна снаружи покрылись тонким слоем изморози, под влиянием ветра испещрённой причудливейшими узорами, которые не смог бы выдумать ни один художник, кроме природы.

За первые пять дней новорождённого года Максим успел сделать много, а именно — спать. Болезнь обострилась, приступы участились, и Максим уже дважды ходил в аптеку. Карина же работала, и иногда заходила для него в магазин. Несколько раз, видя плохо отмытые следы крови на полу и совсем бледное, почти прозрачное лицо Симы, она с тревогой интересовалась, чем он болеет, но он списывал всё на носовое кровотечение из-за гайморита. Естественно, она не поверила ( Максим и сам бы не поверил), но вслух не говорила, требуя лишь, чтобы он был на связи. И каждое утро она звонила ему, якобы со скуки, но они оба понимали, что она беспокоится. Слыша его утомлённый и сонливый голос, звучавший почти без эмоций, Карина в свойственной ей энергичной манере пыталась развеселить его рассказами о забавных случаях с работы, но Сима, как ни старался, не смог убедить тучку, что он идёт на поправку.

Ему было стыдно — не перед Кариной. Ему было стыдно перед матерью, которой он звонил сам, чтобы не было подозрений, и отчаянно прикидываясь, делал вид, что ничего не случилось. Это было чрезвычайно сложно, так как мама Ната могла заподозрить неладное в малейшей грустной нотке голоса своего сына, но Максим так не хотел её волновать, что сумел сделать невозможное.

Однако с каждым днём ему становилось всё тяжелее придумывать отговорки, чтобы и к ней не ехать, и она к нему не собралась. Он очень надеялся, что обострение скоро завершится, и он сможет выйти на работу, иначе больничный — врач — больница, и еле сдерживающая слёзы мама Ната у его кровати. Этого он совсем не хотел, так как боялся, что к маме может присоединиться и Карина, а он бы этого не вынес.

***

Трубка телефона завибрировала, издав пронзительный, визжащий писк, продолжающийся, казалось, целую вечность. Максим, не спавший полночи из-за боли в суставах, обхватил руками подушку и прижал её к ушам, мечтая, чтобы этот противный телефонный голос поскорее замолчал. И о, чудо! Он закончился, и Сима вновь провалился в беспокойный сон, в котором не было сновидений, а лишь зловещая, звенящая мерным гулом чернота.

Проснулся он от настойчивого стука в дверь, от которого невозможно спрятаться под подушкой, потому что он бил прямо в голову, мешая уснуть.

Вместе со стуком начал трещать дверной звонок, и Максим не выдержал. С трудом выбравшись из ласковых, но цепких объятий матраса, который он так и не поменял, Сима в темноте нашарил тапки и вдев в них тощие ступни, нехотя пошлёпал в прихожую в одних пижамных штанах и майке.

Как только он повернул защёлку замка, дверь сразу же открылась и даже во мраке январского утра Сима явно различил облегчение на взволнованном лице тучки.

— Уфф, живой! Чего на звонки не отвечаешь? — Не дожидаясь приглашения, она проскользнула мимо ещё заторможенного Максима и включила свет в прихожей. — Ну, дверь-то закроешь, может? Макси-иим!!

Сима сонно почесал за ухом и подчинился. Перед глазами плавали тёмные круги, и он чувствовал, что надо что-то сделать. Но прекрасный в своей агрессивной заботе пухлый ураган по имени Карина отвлёк его укоризненными вопросами:

— Сима, ты мне что-то не договариваешь! Что с тобой на самом деле?

— Гайморит же... — это звучало настолько неубедительно, что Максим сам удивился тому, как же быстро он разучился лгать.

— Врёшь ведь! — Они стояли на кухне и Карина разворачивала принесённый пакет: — короче, я не знаю, чем ты питаешься, так что купила тебе макарон вот, тушёнки пару банок, кстати, с твоего заво... Максим! Максим!

Но Сима не слышал. Ноги пронзила боль, они подкосились, и Сима рухнул у ног впавшей в ступор Карины. Она выронила из рук банку, и та подкатилась к начавшему кровоточить носу Максима, мелькая знакомым логотипом.

Лёжа на полу, он нашёл полуобморочным, мерцающим чёрными пятнами взглядом возвращённую на своё место коробку с лекарством, и протянул руку с выставленным в её сторону указательным пальцем, который, пульсируя взбунтовавшейся в венах кровью, показывал Карине на единственное спасение Максима.

Но к его ужасу, она опять оцепенела, глаза снова стали непроницаемыми, а пустые пальцы все ещё держали банку с тушёнкой. Тогда он попытался подтянуться ногами, но мягкие тапочки заскользили по залитому его кровью полу, и нога безвольно упала, отдавшись дикой болью в колене.

Но самое страшное было не в этом. Самое страшное было в Карине, которая вышла из ступора и спокойно уселась в кресло, стоявшее рядом с коробкой надежды. Её лицо, внимательно изучающее хрипящего от выливающейся из горла крови Максима, не выражало ничего, кроме терпеливого ожидания.

Решив, что так он сегодня не умрёт, Сима вновь предпринял попытки подползти к столу, и очень медленно, постоянно скользя и терпя чудовищную боль, он приблизился к одной из четырёх ножек, и из последних сил сжав трясущийся кулак, ударил им по ней. Карина же повернула голову и продолжала наблюдать за его жалкими потугами спастись.

Стол закачался, но коробка, хоть и находилась на самом краю, все же устояла. Тогда Сима, уткнувшись носом в пропахший железом линолеум, подключил кулак второй руки, барабаня ими по очереди.

И в какой-то момент коробка, скрипнув днищем по скатерти, неохотно сдалась и спрыгнула вниз, свалившись рядом с головой Симы. Воспряв духом, он нашёл в себе силы открыть коробку (Боже, хоть бы ампулы не разбились!), и почти вслепую нащупать шприц и флакон. Дальше было дело техники, и отбросив в сторону ненужный уже шприц, Максим прислонился спиной к ледяной двери холодильника, полузакрытыми глазами молча глядя на Карину. Она всё так же была неподвижна, и лишь щёки блестели от прозрачных ручьёв, вытекающих из её опухших глаз. Но долго Сима на неё смотреть не мог, и выплюнув изо рта скопившийся сгусток крови, он вслед за спиной прижал затылок к дверце и веки его накрыли зрачки, в которых читались непонимание и обида.

Разбудило его катившееся к закату зимнее солнце, багровыми лучами слепившее его через окно. Открыть глаза было задачей сложной, всё болело и саднило, тело было непривычно тяжёлым, превратившись в огромный мешок с скрипящими от боли и неудобной позы костями и прочей ноющей в унисон требухой.

Но нужно было вставать. Сима вытянул руки и отодвинув спину от холодильника, почувствовал, как что-то сзади свалилось вниз, что-то большое и мягкое. Максим засунул руку за поясницу и вытащил предмет, держа его перед собой: подушка.

«Наверное, ушла» — согнув в коленях непослушные и ещё дрожащие ноги, подумал Сима. Оперевшись на пятки, он рывком поднялся, вызвав новый взрыв боли во всех местах, и даже уши заныли, возмущенно звеня. Он посмотрел на кровавые разводы на полу, оставленные его штанами, пропитанными ею насквозь, и медленно, держась за стену, побрёл в ванную.

Умывшись, он там же переодел штаны, сняв с бельевой верёвки шорты, постиранные ещё в прошлом году, и взял с батареи тряпку, чтобы вытереть кровь, пока она окончательно не въелась.

Сима намочил её и выжав, вышел из ванной, но тут же остановился, прислушиваясь.

Из комнаты доносился странный, шмыгающий звук. Максим положил тряпку и плавно, ещё пошатываясь от слабости, приблизился к порогу, осторожно выглянув из-за него.

На кресле, уткнувшись головой в сложенные на столе руки, сидела Карина. Её спина беззвучно тряслась, а нос безостановочно хлюпал под аккомпанемент нервно стучащих по столешнице пальцев. Услышав шаги, Карина перестала шмыгать и сделав глубокий вдох, подняла лицо. Оно распухло и покраснело, а тушь, которую Сима прежде у неё не замечал, размазалась по щекам.

Какое-то время они смотрели друг на друга, не издавая ни звука.

Не выдержав, Карина сглотнула и облизнув искусанные губы, тихо спросила:

— Полегче?

Максим молчал.

Тогда она встала и спрятала руки за спиной, глядя на плед, сброшенный Симой на пол ещё утром.

— Полегче. — Он ответил спокойно, но в груди уже начинала закипать злость, клокочущей лавой искавшей выход наружу.

— Прости.. Прости, Сим, я не могла...— продолжая разглядывать льва, еле слышно прошептала поникшая тучка.

Выход нашёлся.

— Не могла!? Тебе сложно было коробку дать? Сложно было было помочь!? А сидеть и смотреть было не сложно, да!? — Он подскочил и заорал ей прямо в макушку, шевеля её волосы раскалённым от ярости и обиды воздухом из раздувающихся ноздрей.

Едва не ударив его головой в подбородок, она резко вскинула мокрый лоб и тоненьким, высоким голоском закричала в ответ:

— Да не могла я тебе помочь!! Мне нельзя, понимаешь? Нельзя!

Сима отпрянул от неё и хоть злоба ещё бурлила внутри, он заставил себя успокоиться и язвительно переспросил:

— Что значит «нельзя»? Почтальонам запрещено помогать людям?

И Карина, с жалостью взглянув в его непонимающие глаза, мягко улыбнулась, губы снова задрожали:

— Я не почтальон, Максим... Я даже не человек. — произнесла она так буднично и спокойно, будто говорила это всем каждый день.

Его рот саркастично искривился и желчно выдавил из себя:

— Не человек? А кто? Змея? Воробушек?

Улыбка исчезла с её заплаканного лица. Грустно вздохнув, Карина снова села в кресло, и глядя на своё отражение в стекле серванта, призналась:

— Я Смерть.

Отражение Карины задрожало от громкого, истеричного смеха Максима, задравшего голову к потолку.

Отсмеявшись, он вытер выступившие на глазах слёзы и уточнил у абсолютно серьёзной девушки:

— Смерть? А чего не убила меня сама тогда? Зачем в доверие втиралась?

— Мне нельзя вмешиваться. Мне можно только наблюдать, чтобы жизнь твоя закончилась так, — она посмотрела вверх, — как решили там.

— Ну все, хватит, Карина. — отмахнувшись от неё, как от назойливой мухи, он поднял плед с пола и начал аккуратно раскладывать его на кровати, не глядя на девушку — Можешь идти, со мной всё нормально.

— Нет, ты послушай! — тон её так изменился, что Сима перестал заправлять кровать и изумлённо уставился на Карину, чья речь стала более низкой и взрослой, словно голос был намного старшего её молодого тела. — Сядь и молчи.

И сам не желая этого, Максим послушно сел на матрас, с удивлением и страхом обнаружив, что не может открыть рот.

Карина же, подвинув кресло поближе, наклонилась почти вплотную к остолбеневшему Симе, и продолжила, положив руку ему на плечо:

— У каждого человека есть своя судьба. Есть своя жизнь, и есть своя смерть. Кто-то тонет в озере, кого-то сбивает машина, а кто-то, как твой отец ( брови Максима напряжённо нахмурились), умирает от инсульта в тридцать семь лет прямо во время секса с любовницей, к которой он сбежал от вас. И у каждого из вас есть своя персональная Смерть, сущность, которая с самого рождения присматривает, чтобы вверенный ей человек следовал только по тому пути, что ему предназначен.

Убрав руку с плеча, Карина начала поглаживать ладонью волосы на голове Максима, в которых местами ещё оставалась запёкшаяся кровь: — Твой путь — жизнь, полная страданий и боли. И судьба твоя умереть молодым.

Глаза девушки, в которых до этого отсутствовали всякие эмоции, вдруг снова стали человечными и заблестели влагой:

— Нам нельзя вступать в контакт с людьми, нельзя спасать и помогать уйти от начертанного. Иначе — растворение. Но мне — голос тучки стал плачущим, она нежно дотронулась холодными пальцами до бледной щеки Симы, — ты стал интересен.У тебя нет друзей, у тебя никогда не было девушки, и у тебя нет увлечений, присущих людям твоего возраста. И я не сдержалась. — Она порывисто вздохнула, словно усмиряя желание зарыдать, но взяла себя в руки: — я захотела составить тебе компанию, стать твоим другом... Но, — Карина закрыла ладонью рот, боясь, что слова вырвутся, но это не помогло, — твоё одиночество, твоя наивность и смирение, твоя любовь к этим — она подняла взгляд, коснувшись им дирижаблей, — штукам...

Убрав ладонь от своих губ, девушка встала и медленно направилась к выходу из комнаты, затем остановилась и повернувшись вполоборота, негромко добавила:

— Та старуха, что ты видел у моего дома — вовсе не милая бабушка. Если мы следим за людьми, то она следит за нами. И нарушивших правило ждёт исчезновение в Пустоту — она сделала движение рукой, похожее на резкое «дай пять» — ни слёз, ни горя близких, ни памяти, ни-че-го.

И больше не говоря ни слова, она вышла из комнаты.

Тут же Максим почувствовал, что голос вернулся и он снова может двигаться. Вскочив с кровати, он побежал в прихожую, но там никого не было. Тучка-Смерть уплыла.

***

В течение недели приступы сошли на нет, и к выходу с каникул Максим был почти готов. Почти — потому что он так и не смог переварить сказанное Кариной, хотя поверил ей, поверил в тот момент,когда она сказала про отца и когда тело внезапно перестало его слушаться без всякой на то причины. С момента её ухода Карина больше не звонила ему, и вообще как будто пропала. Пару раз Сима сам снимал трубку, намереваясь набрать её номер, но в последний момент что-то останавливало его — возможно, это была обида и опустошение от того, что его первый за много лет друг, да ещё и девушка, оказалась даже не человеком.

К началу февраля Максим смирился, что Карина исчезла из его жизни, наблюдая за ним издалека, но всё же иногда, когда шёл по улице, оборачивался, пытаясь высмотреть в толпе людей знакомое чёрное пальто с белым воротником. Но не находил его, и двигался дальше.

В одну из суббот Сима был у матери — она попросила его поменять занавеску в гостиной, сама же уехала к подруге в гости на выходные, оставив ему в награду ломящийся от еды холодильник и Тазика, которого тоже надо было кормить.

Карниз висел высоко, и даже с табуретки Симе было неудобно, поэтому пришлось достать с кладовки небольшую стремянку. Поднявшись на три ступеньки и отгоняя кота, решившего, что ему снимают игрушку, Максим не спеша отстёгивал от замочков старую занавеску, и сразу же вешал на них новый, змеиного цвета, тюль.

Закончив, Сима слез вниз, убедиться, что тюль висит ровно. « Ничего себе, с первого раза повесил», похвалил он себя и сложил стремянку, собираясь убрать её и вернуться за валявшейся на полу занавеской.

Тазик ни с того ни с сего замяукал, долго и протяжно надрывая своё кошачье горло, потом поджал хвост и рванул из комнаты, не прекращая орать.

Удивлённо пожав плечами (кто ж их, котов, разберёт?), Максим подошёл к окну и взял стремянку под мышку.

— Как дела?

«З-з-вяннннн-ккк» — стремянка выпала из рук и Сима, услышав знакомый голос, обернулся.

Сначала ему показалось, что у него пропало зрение. Свет, который давала люстра, пропал,а окна стали будто тонированными, не пропуская свет с улицы. Комната погрузилась во тьму.

Сима крепко зажмурился и затем резко открыл глаза.

Тьму рассеял мягкий, дрожащий крохотными огоньками тёплый свет десятков свечей, появившихся из ниоткуда. Они были везде — стояли вдоль стен, на шкафу, и даже на диване, образуя почти идеальный прямоугольник с пустым центром внутри.

В дальнем углу комнаты, у входа, едва различимой тенью виднелись очертания невысокого силуэта, до боли знакомого Максиму. Силуэт поднял руку и на журнальном столике появился старый кассетный магнитофон. Он не был подключён, но катушки внутри закрутились, разматывая плёнку.

— Как ты относишься к Энии? — Голос Карины звучал глухо, будто она разговаривала с ним из-за стены.

— К-кому? — И Максим во второй раз в жизни понял, что полностью парализован и может только дышать.

— Тс-сс... — Силуэт Карины приложил палец к невидимым в полумраке губам.

Началась песня.

Мягко застонали скрипки, медленно отстукивая ритм, и тихо запел глубокий, мелодичный и очень густой женский голос, словно в одном человеке звучал целый хор. Подождав немного, Карина вышла из тени, делая широкий шаг под каждый удар смычка о струны:

Айм он зе роуд... — шаг.

Ай ноу зе уэй... — на пол, тихо шурша, упало пальто

Эврисин флоуз...— шаг

Хи камз энаазе нью дэй...— Карина остановилась, оставшись лишь в чёрном платье до колен. Начался припев:

Аллилууйя... — Правое бедро плавно качнулось вверх.

Алли-Алли Аллилуйя... — Левое повторило.

Аллилуйя... — последний шаг.

Ааааллииилуйяя... — и медленно, подобно волнам, её таз закачался из стороны в сторону, гипнотизируя то единственное, что ещё повиновалось Максиму — его глаза.

Потусторонний голос запел второй куплет, но Карина уже прижималась вздымающейся, горячей грудью к ребрам Симы. Закрыв глаза, одной рукой она нежно наклонила его голову вниз.

Аллилуйя... — Обхватив его шею руками, она коснулась носом его подбородка, затем поднялась на кончики пальцев ног и языком игриво лизнула его пересохшие губы.

Алли-алли-аллилуйя... — Сима ощутил, что снова может двигаться, и открыв рот, пустил её к себе. Языки встретились, танцуя свой собственный маленький танец, челюсти задвигались вверх-вниз, а руки Максима легли на её талию, по очереди поглаживая спину.

Аллилуйя... — Карина нехотя оторвалась от его увлажнённых её слезами губ, и прижав обе ладони к его щекам, она прошептала:

—Я найду способ... найду... — и ласково чмокнула его в покрасневший нос.

« — Зззз-ввянньк!!» — Стремянка грохнулась, и Максим очнулся. Люстра по-прежнему светила всеми тремя лампочками, а Тазик радостно кувыркался в лохмотьях старой занавески. Карины здесь не было.

И лишь тихим эхом гудело от стен:

Аллилуйя... Алли-алли-аллилуйя...

о, но верно приближал начало первого в этом году отпуска. Середина апреля выбиралас

Глава 6. Маленькая хитрость

Чем теплее, дождливее и грязнее становилось на улице, тем чаще Максим смотрел на красный квадратик на календаре, который каждый день медленно, но верно приближал начало первого в этом году отпуска. Середина апреля выбиралась Симой каждый год не случайно — шестнадцатого числа у него был день рождения, а через неделю — у мамы Наты.

Которая замучила Максима вопросом, на который он и сам бы хотел получить ответ:

— Куда девочку дел? Такая хорошенькая была!

Максим всякий раз молча пожимал плечами, не желая рассказывать ни о неожиданном признании роковой тучки, ни о том отдающем щемящей болью в грудь наваждении. Сима много раз прокручивал его в голове, пытаясь запомнить, не растерять мокрое тепло её губ и приятную мягкость языка, до сих пор не понимая, было ли это в реальности, или же его мозг просто решил смягчить горечь вернувшегося одиночества. В конце концов он пришёл к выводу, что его болезненный организм всего-навсего придумал необычный способ компенсации, однако ему хотелось верить, что её танец и их поцелуй были взаправду.

Но прошло три месяца с того самого приступа, следы которого Максим так и не смог оттереть до конца, а от Карины не было ни слуху ни духу. «Может, другую жертву нашла», думал он, время от времени поглядывая на терпеливо молчащую трубку телефона. И от этой мысли его будто обжигало странное, необъяснимое логикой чувство: он ревновал. И больше всего на свете он боялся не приближающегося конца (хотя это тоже пугало), а того, что во время очередного похода в магазин увидит Карину, задорно машущую с качелей другому бедолаге, а Сима останется лишь одной из многих её бывших жертв.

В остальном же его жизнь осталась прежней, такой же, какой она была до появления Карины. Он колол лекарство, ходил на работу, собирал, складывал и заклеивал, а дома готовилась к распаковке купленная по случаю грядущего праздника коробка с новой моделью дирижабля. Он обещал быть самым большим и красивым в его коллекции, и Максим ради него даже подумывал снять старичка «Гинденбурга». Коробка, принесённая из магазина две недели назад, так и осталась стоять в прихожей, встречая Симу картинкой лениво парящего под солнцем воздушного гиганта.

И хоть жизнь Максима вернулась в привычное русло, природа вокруг менялась стремительно, сменив снежную шубу февраля на дождевой мартовский плащ, который, в свою очередь, уже брезгливо сбросила апрельская ветровка. Земля, освобождённая от растаявшего снега, вздохнула глинистой грудью и потихоньку линяла, сбросив прошлогоднюю траву и кое-где уже зеленевшая свежей. Деревья уже просыпались, и на некоторых из них набухшие от нетерпения бутоны уже взрывались молодой, пока ещё робкой, листвой.

И утром шестнадцатого апреля Максима разбудило громкое, слаженное кряканье десятков возвращающихся с зимовки городских уток. Открыв один глаз, он сонно проследил им через окно за огромным, но стройным косяком, пролетающим над его домом.

Не давая ему уснуть обратно, радостно заверещал телефон. Максим усилием воли заставил себя быстро подняться и подойти к нему, ведь он знал, кто и зачем ему звонит в такую рань.

— С Днём Рождения, Сим! — И он услышал, как Мама Ната захлопала в ладоши, — с первым твоим осознанным юбилеем!

— Спасибо, мам, — Максим был абсолютно искренен, как и её аплодисменты, — и тебя с моим рождением!

— Да уж, я-то точно заслужила поздравлений! — Мама Ната заливисто рассмеялась. — Давай заеду к тебе после работы, приготовлю что-нибудь, тортик хоть куплю? Ну или приезжай ко мне, стол накрою, а?

Максим знал, что мать работает до восьми вечера, и напрягать её готовкой так поздно не хотел: — не, мам, отдыхай, я сегодня дома посижу. Но спасибо!

— Точно? Чего ты дома-то тухнуть будешь? Приезжай! Или... Аа-а..— Сима буквально увидел, как она весело ему подмигнула: — Карина придёт?

— Нет.

— Так и не звонила?

— Нет, мам. Так и не звонила. — Симе не нравилось, куда катится их разговор, но поделать ничего не мог.

Мама Ната сочувственно вздохнула:

— Скучаешь?

— Скучаю... — Максим и правда скучал, и смысла врать не было: его бы тут же раскололи.

— Ну не знаю, сходи хоть куда-нибудь... Может, с работы кого-нибудь позовёшь? — Мама любящим танком давила на все больные мозоли своего юбиляра.

— Посмотрим... Ладно, мам, пойду я, чайник скипел уже. Ещё раз спасибо! — Способность врать возвращалась быстро каждый раз, когда тема разговора была Симе неприятна.

— Ладно, пока! За подарочком зайти не забудь!

— Пока, мам. — На этот раз правила приличия были соблюдены, и мама положила трубку только когда Максим попрощался в ответ.

Положив трубку, он потянулся, зевнул и направился умываться. Но пройти дальше прихожей ему не удалось: зазвенел дверной звонок.

Максим никого не ждал, но живот внезапно скрутили руки надежды и он посмотрел в глазок. Никого. Звонок раздался ещё раз, прерывисто намекая, что дверь пора бы и открыть. Сима набрал в грудь воздуха, готовый ко всему, и повернув замок, открыл дверь.

— С Днём Рождения! — Улыбка Карины была настолько же широкой, насколько её глаза были напряжёнными. Она протянула ладонь Максиму, и тот, не веря своим глазам, машинально взял её в свою. Рука девушки, несмотря на ещё прохладную погоду и отсутствие куртки, была горячей и влажной. Рукопожатие было долгим, но когда Сима решился выпустить её ладонь, та сжалась крепче, не позволив ему это сделать, а улыбка Карины стала... Виноватой?

— Всё будет хорошо, Максим... — Вторая рука ме-еедленно выходила из-за спины — только пощиплет немного.

И не успел Максим опомниться, как блеснувший отточенным лезвием короткий кинжал, легко разрезая плоть, вошёл ему под рёбра по самую рукоять.

Пальцы девушки разжались, она сделала шаг назад и наблюдала за тем, как Сима смотрел на выпирающую из живота серебряную рукоятку, словно не понимая, почему Карина решила, что он — это ножны.

Сначала появился холод, ледяной и жгучий, как если бы ему в кишки насыпали снега. Затем Максим почувствовал давление, будто кинжал внутри расширялся, увеличиваясь в размерах. Как ни странно, настоящую боль Сима пока ощущал лишь от осознания того, что Карина снова просто смотрит. «Укол не поможет», с грустью констатировал он. Первым желанием было вытащить это смертельное жало из себя, но девушка-Смерть, заметив движение рук, взяла их в свои и пресекала любые попытки вырваться.

— Так нужно, Сим... — Она не отводила взгляд от его умирающих глаз. В нём, среди океана уверенности в правильности решения убить Максима, плавала едва различимая щепотка вопящего из глубины зрачков страха : «а если нет?»

И он, чувствуя, как кровь потихоньку вытекает из раны, зажмурился и приготовился к худшему. Он готовился терпеть...

Но долго ждать не пришлось. Вскоре все внешние звуки и ощущения исчезли, и он провалился в бесконечную, беспроглядную и очень тихую тьму. Он словно находился в космосе, только он не летел, а падал, и не было в этой Лжевселенной ни холода, ни звёзд, только мрак и отчаяние. Дна тоже не было видно, также из живота исчез кинжал, и Максим успел подумать о матери, которая в это время наверняка рассказывала подругам, какой у неё сын молодец.

Не успел он представить её лицо, когда ей расскажут страшную новость, как падение прекратилось, и он отключился.

Кто-то больно постучал ему по лбу. Открыв глаза, Сима вновь не увидел ничего, кроме черноты, и моргнул. Прямо перед ним тьма рассеялась, и из неё, как из дыры в обоях, вышла та сама женщина, с которой ругалась Карина. Максим вспомнил, как девушка рассказывала ему о тех, кто выше Смерти, и сразу понял, что перед ним она. Женщина ничуть не изменилась с их последней встречи, исключая глаза, превратившиеся в два бездонных, всасывающих окружающий их мрак, провала.

Дама подошла как Максиму вплотную, так близко, что ему казалось, будто она сейчас и его поглотит своими огромными, пустыми глазницами. Но она лишь принюхалась к нему острым, обтянутым тонкой и сухой кожей носом, и проскрипела, обращаясь к кому-то за её спиной:

— Он? — Сима не слышал ответа, но его услышала дама, переспросив:

— Что ж, ты знаешь правила. Только жертва... Только Смерть... — и, направив указательный палец на лоб Максима, где уже краснела точка, щёлкнула по ней коротким и очень толстым жёлтым ногтем. «О нет, опять» — мысленно вздохнул Максим и вновь отключился.

***

— Максим... Макси-иим... Сима! — и его голова дёрнулась от резкой пощёчины, заставившей его очнуться. Он вскочил, тяжело дыша и не размыкая век, принялся пальцами обеих рук тереть место, куда его любимая тучка нанесла ему удар ножом. Но там была лишь кожа, гладкая и липкая от холодного пота, и он раскрыл глаза, не ожидая что-либо увидеть. Однако свет, брызнувший ему в мозг ослепительной вспышкой, вынудил Максима часто заморгать, и постепенно зрение, а с ним и слух, начали возвращаться к нему.

Он сидел на своём родном, ставшем вдруг уютным и комфортном матрасе, глядя ещё ничего не соображающим взглядом на узор зелёного свитера, который показался ему крайне интересным и заслуживающим самого пристального внимания.

Узор зашевелился, и Сима недовольно посмотрел вверх. Перед ним на кресле сидела Карина, положив подбородок на ладони, и с любопытством хирурга, оперировавшего без наркоза, рассматривала его.

— Ну, как себя чувствуешь? — Взгляд был по-прежнему виноватый, но теперь добавилось облегчение от того, что все получилось. — Посиди, не торопись, отдохни...

На удивление, Максим ощущал себя лучше, чем когда-либо. Он чувствовал силу, которой у него никогда не было, и энергию, которой всегда не хватало. Поэтому он не стал слушаться Карину и встал. Она смотрела на него снизу, убрав ладони и запрокинув голову, уголки её губ удовлетворенно приподнялись. Сима же, ещё не до конца включившись, тупо разглядывал свои модели на потолке. Карина ему не мешала.

Наконец, будто вспомнив про что-то, он открыл верхний ящик стола и достал оттуда канцелярский нож. Осторожно выдвинув лезвие, он мягко, не углубляя, провёл им по коже на запястье и присмотрелся к порезу.

Девушка наблюдала за ним, молчаливой улыбкой показывая, что она поняла, зачем он это делает. Они оба ждали.

Из ранки не спеша вытекла капелька крови и застыла, не понимая, почему её выпустили. Наливаясь, она стала крупнее и превратилось в уверенное пятнышко, однако дальше увеличиваться не стала, очевидно решив, что её и так все боятся.

Сима потыкал в неё пальцем и убедившись, что был прав в своих подозрениях, со всей силы сжал кулак, побелевший от страха быть сломанным. Расслабив его, Максим вопросительно воззрился на Карину: ему нужны были объяснения.

— Теперь ты здоров! — Она тоже встала и сделав шаг к Симе, широко расставила руки: — ну, и где мои обнимашки?

— Что это было вообще? — он хотел сказать это строгим, грозным голосом, но получился лишь невнятный мальчишеский писк. Карина засмеялась, и не дожидаясь, пока ей разрешат, обняла Максима, прижавшись захлюпавшим носом к его впалой груди. Тот посмотрел на её светлую макушку, и впервые увидел седые волоски на ней. Потом опомнился и неуверенно обнял в ответ, сцепив руки в замок за её спиной.

***

— Что это было? — Они сидели на кухне и Максим смотрел, как Карина уплетает его йогурт, который ему недавно в порыве заботы о его тщедушном теле, принесла мама Ната. Он ей не сказал этого, но йогурты он ненавидел, и глядя, с каким аппетитом Карина поедает глазами пачку на холодильнике, без раздумий отдал творожную плоть своей голодной тучке.

— Подарок. — Карина облизнула ложку и печально посмотрела на пустое дно банки. Затем поскребла по нему ложкой, собирая остатки, и отправила их в рот. Почему-то на Симу она старалась не смотреть, будто предчувствуя, что скоро начнутся вопросы. Она не ошиблась.

— Зачем понадобилось меня убивать? И бабка эта... Что она говорила? И кому, тебе? — Максим же наоборот, не сводил с Карины взгляда, в котором не было злости, а только желание понять.

Поставив банку на стол, девушка вытерла рукой губы, на которых ещё оставались следы обезжиренного лакомства, и посмотрела в окно, избегая вопрошающей головы Симы:

— Это обряд такой. Посвящения, инициации — называй, как хочешь. Было сложно её уговорить, потому что вообще-то — она наставила сияющую ложку на острый подбородок Максима — живые люди не должны быть чьей-то Смертью, ведь человек, который прожил жизнь, который чувствует и имеет в ней... скажем, якоря — она перевела ложку на три сердечка мамы Наты на коробке — может легко сорваться, и тогда придётся заменить его. И поэтому...

— То есть, теперь и я должен вести к кого-то к концу? — Мысль шла долго, но теперь настойчиво стучала в лобную долю, требуя её осознать. — Но я не хочу этого! — Он повысил голос, умоляюще глядя на безразличный металл чайной ложки.

Карина положила её в банку и шурша колёсами по следам недавних попыток Симы выжить, подъехала на кресле к нему, стоявшему у окна. Приложив ладонь к его животу, туда, откуда всего пару часов назад торчала ручка кинжала, Карина начала успокаивать пупок Максима:

— Но ты же исцелён, Сим. Тебе не нужно больше беспокоиться о том, что в один прекрасный момент ты забудешь сделать укол, не нужно бояться случайного пореза или удара о что-нибудь... Да, тебе будет тяжелее наблюдать за тем, как ничего не подозревающий человек идёт к своей закономерной гибели, ведь далеко не все заслужили, особенно молодые или дети... Это плата, да, и плата серьёзная, но зато ты сможешь жить, дружить и любить, как все.

— И терять, как все, да? — Счастливый обладатель пупка, задумавшись, тоже посмотрел на коробку с запиской от мамы.

Карина откатилась обратно к столу и убедившись, что йогурт в баночке не появился, взглянула на на свой стёршийся уже местами фиолетовый лак на ногтях, и вздохнув, ответила:

— Да. Я же сказала, что плата серьёзная. Кстати, я люблю пионы! — Карина радостно воскликнула, но насупленные брови Максима ясно дали понять, что резко сменить тему у неё не получится, и она продолжила меланхолично шкрябать ложкой по дну многострадальной баночки.

Некоторое время они молчали: Сима напряжённо размышлял, взвешивая риски, девушка же делала то, что от неё и требовалось — не мешала.

— А как я узнаю, кого я должен опекать? — Максим ладонями оттянул щёки вниз от глаз, и обнажённые белки со смирением обречённого устремили взор на сразу оживившуюся тучку:

— У каждого по-разному. Я вот просто вижу в зеркало человека и адрес, где его найти. Кто-то получает записку с именем и номером телефона. Но тут не парься, в нужный момент ты поймёшь, как найти подсказку.

— Не парься... Да уж, теперь-то я расслабился, спасибо — Сима горько усмехнулся и оглядел кухню. Подсказок не нашёл. — И когда это начнётся?

Карина с видом опытного мастера, просвещеющего новичка, откинулась на спинку кресла и улыбнулась:

— Уже началось. Надо лишь подождать.

Максим отвернулся от неё, собираясь пойти в комнату и подождать там, но ещё одна мысль без церемоний распахнула дверь в его разум: — Стоп! Если я теперь — не твоя жертва, то кто?

— Одинокая женщина, живущая недалеко от тебя. Ей восемьдесят пять, и через год тромб решит, что пора двигаться дальше... Я таскаю ей почту и приношу пенсию, так что не так уж сильно я тебе и соврала — Карина уже не улыбалась, но Симе не понравился её тон: слишком уж деловым он стал, будто он говорила о обычной работе. Но вслух он спросил: — И что мне делать, когда я узнаю о человеке? Идти к нему? Представиться, сказать, чтоб шёл в магазин за зефиром? — Максим чуть не подавился собственным сарказмом, но тучка ответила серьёзно:

— Нет, но ты у себя в голове можешь увидеть его, чем он занят, что делает, и если захочешь помочь ему скрасить его быт, то...

— Подружиться? — Хоть Сима и был теперь абсолютно здоров, он почувствовал, как в желудке открылась язва.

— Да нет же, это вовсе необязательно!! — Карине надоели намёки, и она разозлилась. Но тут же успокоилась и продолжила, с терпением психиатра, объясняющего больному, что он вовсе не зайчик: — Можно просто... Ну не знаю... Поговорить там, если чувствуешь, что ему плохо и он нуждается в любой, даже словесной поддержке, как я со своей бабушкой... Чаще всего человек ни о чем не нуждается, у него все хорошо, семья, дети. Редко кто ложится в гроб заранее, нас ждут единицы — последние слова девушка произнесла, когда они с Максимом пришли в комнату, и она смотрела на смятую постель: — а ты матрас сменить не хочешь?

— ...

— Макси-им? — Карина взглянула на друга, который созерцал плед со львом, сброшенный на пол. Тот не ответил, и посмотрев туда же, Карина сочувственно похлопала Симу по плечу.

Льва на пледе уже не было. Вместо него был вышит золотой нитью мужчина, ещё не дед, но по виду явно старше пятидесяти. Он сидел на чёрном диване, одной рукой сжимая банку пива, а другой направил на Максима пульт от телевизора. Лицо было усталое, но не от работы, а от какого-то внутреннего груза, о чем свидетельствовали тускло-серые нити на месте, где были нарисованы зрачки.

Заглянув в них, Сима тут же увидел перед глазами, как в кинопленке, во много раз ускоренную жизнь мужчины. Досмотрев этот кошмар, частью которого он теперь был, Максим повернулся к Карине, и глухим, сдавленным голосом всё рассказал:

— Этот мужик.. В общем, у него пару месяцев назад погиб сын вместе с внуком — утонули на рыбалке. Через две недели после похорон его жена приняла две упаковки снотворного — не успели откачать. Теперь он хочет к ним, и я вижу, как он у себя в голове планирует купить верёвку покрепче. Я знаю, что он всё решил, и... Карин, что делать с самоубийцами? Неужели нельзя отговорить? Или это тоже помощь? — Сима держался, как мог, но вдруг понял, что лучше не стало: своя боль ушла, но теперь он переживал чужую.

Карина сперва закачала головой, но потом задумалась, и начала снова искать способ:

— Всё равно, Максим, это его путь. А как явно ты видел про верёвку? Чёткую картинку?

— Нет, как через туманную дымку, скорее.

— Значит, ещё не решился. Всё равно, спасать нельзя. Хотя... Кто сказал, что спасёшь его ты?

— В смысле? А кто ещё? — Максим вновь беседовал со львом.

Девушка встала перед ним, и подмигнула:

— Ты же помнишь наш танец? И поцелуй, он был тако...

— Да-да, и что? — Даже сейчас лицо Максима предательски налилось кровью.

— А то, Сим, что для тебя это было как наваждение, галлюцинация. Сам же ведь так и не понял, было ли это наяву, правда?

— Правда. — Карина была права. Но теперь знал, что было, и стало чуть легче — ну и что?

Тучка жестом показала ему наклониться, и затем, чуть коснувшись губами мочки его уха, прошептала:

— Это наша маленькая хитрость.

***

Михаил Александрович ( Или просто Саныч, как его уважительно называли на работе), ногтём сковырнул ключ на жестяной банке пива, и поставив её на журнальный столик рядом с диваном, который они с Любой купили полгода назад ( в рассрочку, он был дорогой, но очень удобный), грузно сел в него. Не глядя нашарил рукой пульт и включил телевизор. Шёл вечерний выпуск новостей, и ведущий, приклеив фальшивую улыбку, радостно извещал зрителей о повышении пенсионного возраста на пять лет и самой пенсии на целых два процента уже с первого мая.

Но Саныч, который должен был уже в следующем году примерить на себя этот возрастной ярлык, не расстроился. Вот уже полтора месяца он выбирал себе способ воссоединиться с семьёй, и теперь вместо щеголеватого ведущего видел себя. Себя, свисающего с поперечной балки в гараже. Или себя, вышедшего в окно одиннадцатого этажа. Он ещё не придумал, но чем дольше он жил один, чем дольше он смотрел на их семейные фотографии, тем больше он хотел к ним.

Выпуск закончился, и Михаил Саныч, не сводя невидящих глаз с экрана, потянулся к пульту. Но не успел он его поднять, как его на его руку легло что-то мягкое. Вздрогнув от неожиданности, он перевёл затуманенные глаза вправо и замер, увидев знакомый перстень с цветком на пальце руки, накрывшей его ладонь. Она была тёплой и вполне осязаемой, и испытывая ужас пополам с любопытством, Саныч повернулся полностью.

На него нежно смотрели изумрудно-зелёные глаза Любы. Родные, любимые и такие живые. У Саныча внутри что-то рухнуло: он понял:

— Ты за мной, Люб? — он старался говорить спокойно, но наружу вышел свистящий от напряжения хрип. Супруга покачала головой, и он услышал её голос, грудной и умиротворённый. Каким он был ещё до трагедии с их детьми:

— Нет, Миша, я просто повидать тебя пришла. Как ты?

Саныч, боясь, что это призрак, коснулся пальцами её щеки. И палец ощутил тепло и кожу.

— Тяжело... Очень. — Он рукой показал на лежавший рядом с банкой пива пакет, в котором клубочком свернулся моток верёвки: — Люб, ждите меня, я скоро буду.

— Не надо, Миш. Останься здесь. Не надо к нам — Люба осторожно опустила его руку своей, — останься хоть ты.

— Но я скучаю, Люба. Очень — мутная слеза, выскочив из глаза, скользнула по щеке и затерялась в одной из морщин.

— Знаю, и мы тоже, но пожалуйста, живи. Не надо торопиться сюда. Ничего хорошего здесь нет.— Губы первой и единственной жены Михаила Саныча задрожали в попытке улыбнуться.

— Там есть вы. — Вторая слеза решила составить компанию первой, и дотекла до чёрных, как ночное небо, усов.

Тело супруги задрожало и становилось все менее плотным и все более прозрачным. Михаил Саныч уже не чувствовал её руку.

— Успеешь, Миш. Но не сейчас. Сейчас не надо, хорошо? Пообещай мне.

Саныч, долго споривший с женой по поводу покупки дивана ( «чем тебе старый не угодил»?), сейчас коротко кивнул, словно боясь, что она не вернётся в случае отказа: — навещай хоть меня, ладно?

Люба почти исчезла, сквозь зрачки виднелись стены. Она вновь качнула головой: — нет, Миш, извини. Я могу прийти только один раз.

Тот закрыл глаза, боясь, что разрыдается, и кивнул ещё раз, добавив: — пацанам хоть привет передавай, хорошо? Люб?

Но никого рядом уже не было. Люба ушла. Михаил Саныч вытер глаза мощными, мозолистыми пальцами и кивнул в третий раз, уже телевизору. Он хотел, чтобы супруга, лучше вместе с сыном и внуком, пришли к нему ещё раз, но ему пока достаточно было хотя бы этого короткого, но такого реального свидания. И он запоздало буркнул под слезящийся нос:

— Достали уже эти менеджеры. Ну и когда пенсия моя? В гроб мне её положат?

***

Максим молча смотрел на плед. Обняв его и положив голову ему на плечо, рядом сидела Карина. Саныч был спасён, сам того не желая, но радости не было.

Вместо льва минуту назад появился портрет счастливой мамы Наты, намазывающей мастикой на огромный торт надпись: « с Днем Рождения, родной»!

Глава 7. Семья — это святое

— Ой, спасибо! — Мама Ната была взволнована, и ресницы часто затрепетали, пытаясь взлететь. Но тушь, в которую они были одеты, удержала их от столь безответственного поступка. Перед мамой на столе лежал, завёрнутый в коричневую бумагу, букет с выглядывающими из него лепестками лилий. Но причина сентиментальности мамы была вовсе не в цветах, хотя за них Максим был расцелован в обе щёки, и теперь смущённо вытирал с них бежевую помаду. Причина же стояла рядом с Симой и приветливо улыбалась, держа его за руку.

— Карина, ты где пропадала-то? — Мама Ната, не отводя от них глаз, достала из ящика вазу, и набрав воду, поставила в неё цветы, предварительно освободив их от бумаги.

— Да я не пропала, просто к родственникам уехала по... делам — Наталья Владимировна теперь любовалась букетом, помещённым на центр стола и не заметила иронии, с которой Максим посмотрел на Карину.

— Ну, семья это дело святое. Очень рада, что вы вдвоём пришли! — Счастливее мамы в этот момент был только Тазик, который уже запрыгнул на стол и подозрительно обнюхивал длинные стебли.

— А ну кыш! — Сгребя кота в охапку, отчего тот сразу же недовольно запищал, Мама Ната опустила его на пол и выпрямившись, сказала Карине, показывая пальцем на сына: — я его таким свежим и румяным не видела с тех пор, как купила тогда ему этого.. Ну, как его...

— «Гинденбург» — подсказал маме Максим, наблюдая за Тазиком, не оставлявшим попыток приблизиться к столу.

— Да, точно! Карин, ты уж больше не покидай нас, ладно? А то товарищ этот совсем закиснет. И так вечно дома сидит — добавила мама, слегка нахмурившись.

— Хорошо, больше не буду — Карина наклонилась, чтобы погладить кота, который немедленно завалился на спину, доверчиво подставив живот. От нежных наглаживаний его пушистого, жирного пуза, Тазик тут же замурчал и закрыл глаза от удовольствия.

— Максим, только учти, что я только что с работы пришла, у меня не готово ещё ничего, так что из еды только торт могу предложить! — мама Ната кричала это, уже находясь на кухне, пока Сима с Кариной сидели в комнате на диване и смотрели на беззащитно дремлющего на спине кота.

— Ничего, мам, торта хватит, мы ели недавно! — Весело крикнул в ответ Максим, а потом повернулся к Карине, с восхищением смотрящей на него. — Ну ты и актёрище, конечно! — объяснила девушка шёпотом — а так и не скажешь...

— А что мне сказать маме в её день рождения? «Мам, привет, через месяц тебя собьёт машина, и помочь тебе нельзя, иначе твой румяный и свежий сын исчезнет»?

— А? Сим, я не слышу ! — Сквозь шум открываемой пластиковой коробки с тортом переспросила с кухни мама Ната.

— Не, я Карине — разозлившийся Максим забыл о конспирации, но вовремя спохватился. И продолжил так же яростно, с примесью отчаяния в голосе орать вполголоса Карине в ухо: — Почему мы не сможем ей помочь, объясни? Я же знаю, где и когда это произойдёт, почему я не могу к ней прийти, как к тому старику, и предупредить?

Карине отстранилась и вытерев его слюну с мочки уха, обиженно зашелестела: — Максим, я же говорила теб...

— О чем шепчемся? — Парочка дёрнулась от неожиданности, не заметив, как Наталья Владимировна принесла огромный шоколадный торт и поставив его рядом с вазой, терпеливо ждала, когда на неё обратят внимание: — Сим, принеси кружки с тарелками, ладно?

— Ладно. — Он видел, как его мать смотрит на налившуюся краской от незаслуженных обвинений Карину, но материнского втыка ждать не стал, и быстро вышел из комнаты.

Вернувшись с тремя горячими, испускающими аромат бергамота, кружками и набором одноразовых тарелок ( Тазик, разбивший не так давно любимый чайный сервиз хозяйки, почесал ухо лапой во сне), Сима увидел, что его мама мило и оживлённо беседует о чём- то с его Кариной. Заметив его, они тут же замолчали, и мама Ната, как будто ничего и не было, резво встала и глядя на сына подошла к секретеру, зачем-то вытирая на ходу глаза.

Карина тоже ничего не сказала, но по её дрожащей улыбке, которую она безуспешно попыталась спрятать Максим понял, что мама времени зря не теряла.

— Так, мои дорогие — Тазик, спи, я не тебе! — Быстренько встали, сделали радостные лица и приготовились дружно меня поздравлять! — Наталья Владимировна, все ещё потирая ногтями уголки глаз, словно ставших ещё чернее, достала упаковку свечек в вид цифр и вытянув оттуда две штуки под номером три и пять, с наслаждением воткнула в блестящую макушку торта: — вот!

Карина засмеялась, а Сима, не первый год видевший этот фирменный фокус, лишь вежливо улыбнулся: — мам, серьёзно? Тридцать пять?

— Ой, а чего? Мало, что ли? Ладно, зануда, — и с тоскливым вздохом мама Ната переставила свечки: — доволен?

— Никогда не сказала бы, что вам пятьдесят три, — Карина удивилась искренне, но мама Ната махнула рукой : — да ну, а то по мне не видно! Так, спички! — И выудив их из кармана своего нового зелёного, как новый тюль, костюма, она достала одну и чиркнув ей, зажгла обе цифры. Зажглись два огонька и воск лениво, но неотвратимо, начал плавиться.

— Ну что, задуваю? — Максим с Кариной одновременно кивнули, и Наталья Владимировна, не подозревая о том, что это её последний день рождения, свернула губы трубочкой и осторожно подула, закрыв глаза.

— Желание загадала? — Максим уже стоял с десертным ножом в руке, готовясь резать торт.

— Ну а то! Сказать? — И мама, загадочно посмотрев на Карину, подмигнула ей.

— Не надо. — Карина серьёзно покачала головой.

— Да я и не собиралась! Ну ладно, Сима, режь!

И вытащив свечки, села во главе праздничного стола.

***

Уже вечерело, когда Карина и Максим пришли на остановку. Близился май, и воздух загустел от аромата рано начавшей расцветать черёмухи. Было тепло, и Карина, к молчаливой радости Максима, сменила свой любимый зелёный свитер на лёгкую сиреневую блузку с узором из лепестков сакуры.

Людей на остановке было много, и друзья отошли подальше от неё, но на столько, чтобы успеть добежать до автобуса. Нужно было поговорить. Снова.

— Карина, надо что-то сделать. — С тех пор, как он исцелился, Сима стал чувствовать себя намного увереннее, и робости и заиканий в разговорах с Тучкой стало меньше. К тому же, теперь он её знал.

Она грустно поджала губы и ткнулась лбом ему в плечо, тихо ответив:

— Я не знаю, Сим. Если старика можно было убедить не заканчивать жизнь в принципе, то как ты убедишь не ездить все машины в городе, и уж тем более маму Нату никуда не ходить? — Максим тяжело вдохнул, и зная, что он может сказать, Карина добавила громче: — говорить нельзя, Максим, это помощь! И знание ничего не изменит!

— А если я помогу ей в конкретный момент? Я ведь видел его! — Ожидающие на остановке люди начали озираться на внезапно закричавшего молодого человека, но Симе было всё равно, ему нужно было одобрение общества, ему нужен был выход. И он знал, какой.

Знала и Карина, поэтому крепко схватила его руку, будто боясь, что он испарится прямо сейчас: — Сим, ты понимаешь, что ты сразу же умрёшь? — Она говорила негромко, но в её голосе Максим слышал страх. Страх остаться тем, кем он был всю свою жизнь — одиночкой.

— Ну, ты говорила, что будет Пустота, значит, не больно... Наверное.. — Он с видимым безразличием пожал плечами, но его выдал вспотевший лоб, сообщающий, что Сима, только неделю назад вылечившийся от болезни, уже не относился к смерти, как к чему-то неизбежному. Он боялся.

Но без мамы остаться он боялся больше.

— Нет, ты не исчезнешь! Ты же смертным был, у тебя просто-напросто начнётся приступ, но шприца при себе не будет, понимаешь? — Карина достала из кармана блузки салфетку, и мягко вытерев ей лоб Максима, положила ему в руку: — выкинешь потом.

— Хорошо, я тебя понял. Подумаю ещё, — Максим посмотрел на остановку, к которой подъезжал автобус, равнодушно светя им фарами в глаза: — о, твой автобус. Ладно, созвонимся, — он обнял на прощание Карину, и оказавшись ухом у его бешено колотящегося сердца, она сказала, обращаясь ко всем его четырём желудочкам: — Сим, только не так, ладно? Мы ведь едва неделю вместе пробыли..

— К тому моменту будет уже месяц — горько усмехнулся Максим, и выпустил Тучку из объятий: — беги, Карин, а то уедет.

Она кивнула, и хлюпнув носом, молча пошла к автобусу. У самых дверей она обернулась и помахала Максиму рукой. Он помахал в ответ.

Оба для себя уже всё решили.

***

Утром двадцать шестого мая мама Ната опаздывала. Ночью она досматривала по телевизору новый бразильский сериал, и уснула поздно, переживая увиденное. Проснулась только, когда ей позвонила хозяйка ателье с вопросом, почему ей звонят с жалобами клиенты. Она не ругала, ведь Наталья Владимировна работала у неё добросовестно много лет, и это было скорее проявлением заботы, нежели упрёком.

Наспех умывшись и забыв накраситься, мама Ната насыпала Тазику корм и быстро надев юбку и первую попавшуюся на глаза кофту, побежала на работу,

Погода была тёплой и солнечной, и улицы пестрели от обилия белых бантов и черно-белых же костюмов направляющихся на последний звонок школьников.

Остановка была через дорогу, и подойдя к пешеходному переходу, мама Максима увидела, что её автобус уже подъезжает к ней. Но по закону подлости, как только мама Ната шагнула на проезжую часть, светофор тут же загорелся красным, и ей пришлось отступить обратно на тротуар.

— Блин, ну как так-то! — в сердцах воскликнула она. Автобус уже подъехал, собираясь открыть двери.

« Ладно, пробегу как-нибудь, машин немного вроде» — и Наталья, улучив момент, быстро побежала.

Люди уже выходили.

«Блин, блин, блиииин!!» — испекая на ходу мысленный завтрак, мама Ната ускорилась, уже не смотря на дорогу. Оставалась последняя полоска зебры...

— БИ- БИ-БИИИП!!! — где-то совсем рядом загудел клаксон, и мама Ната зажмурилась, услышав истошный визг резко тормозящих шин. «Сам дурак», подумала она, и преодолев переход, не оглядываясь побежала к уже закрывающимся дверям.

Буквально запрыгнув в салон и тяжело дыша, Наталья заплатила за проезд и подошла к заднему окну. Автобус уже поворачивал, но она успела заметить, что автомобиль, едва её не сбивший, до сих пор стоит у перехода, мигая аварийным светом. « Сломался, что ли?» — Мама Ната почувствовала легкий укол стыда, но машина уже скрылась из виду, и женщина быстро забыла про неё. Её ждали клиенты.

***

— Ты дурак, что ли, парень? — Мужчина-водитель, выскочивший из машины, злобно закричал, как только увидел, что парень, который с разбегу вскочил ему на капот, живой и здоровый, и уже поднимается с асфальта — ты чего на машины прыгаешь, идиот? Жить надоело?

Максим не ответил. Удар был относительно мягким, у водителя была хорошая реакция, но вместе с болью от ушибов он уже начал ощущать внутри успевшее подзабыться чувство — кровь хотела выйти из него.

— А кто вмятину мне на капоте выправлять будет, а, чудик?! Эй, я тебя спр... — он осёкся, увидев, что у парня из обеих ноздрей и рта жизнерадостными струйками потекла кровь: — что с тобой? Скорую вызвать?! Э, алё!

Но Сима его не слышал и даже не смотрел на него. Собрав остатки мужества, он терпел мучительную, разливающуюся по всему телу боль и лишь покачивался, глядя вслед автобусу, в котором ехала его избежавшая своей участи мама.

Но свой конец он знал, и приготовился сесть прямо на дорогу, ожидая его. Он совсем недавно стал Смертью, и ещё не разучился сам бояться её, но его угасающий от потери крови и боли разум согревало чувство облегчения. Он знал, что мама Ната не поймёт, и у неё будет горе, но зато он не испытает этого горя сам.

Мужчина, так и не дождавшись от этого доходяги ответа, побежал в машину, где у него была кнопка вызова экстренных служб. Но сунувшись в машину, он решил, что это долго и к нему тоже будут вопросы, и передумал. Вместо этого он провернул ключ в замке зажигания и выглянул из-за открытой двери:

— Слушай, давай я тебя сам отвезу в больницу? Э, вы куда его? — Парня, не успевшего сесть на асфальт, уже уводила, обхватив одной рукой за пояс и закинув его руку себе на плечо, какая-то пухлая девушка. Оглянувшись на крик, она бросила водителю, не останавливаясь: — езжайте, я его друг, я помогу ему! К вам претензий он иметь не будет

— Да? А за повреждения на капоте вы платить мне будете? Он на красный шёл!

Карина не отвечала, продолжая тащить Максима, у которого уже заплетались ноги от слабости. Синий свитер намок и почернел от крови, начинающей литься уже и из ушей.

Водитель, плюнув, махнул рукой и побежал в заведённую машину. Начали скапливаться зеваки, и пешие и на колёсах, и нужно было побыстрее уезжать, пока он не привлёк к себе ненужного внимания.

***

— Максим, ну как же ты, ну почему не сказал хотя бы? — Карина отвела его в небольшую рощу неподалёку и усадила на лавку. Сима уже мало что соображал, взор затуманился, и плачущее лицо любимой тучки он принял за посмертную галлюцинацию. Слабеющей рукой он дотронулся до слёз на её щеке, вытирая их своей кровью.

— Не... Надо... плакать.. — Горло забулькало, и Максим с трудом прохрипел слова, грозившие стать последними.

— Дурак... — через слёзы улыбнулась Карина и достала вторую руку, которую до этого держала в кармане ветровки, — но ты мой дурак, а своих дураков много не бывает... — и сняв зубами колпачок с иглы, она вставила уже готовый, наполненный лекарством шприц в набухшую от давления вену на руке Максима и вдавила поршень до конца. Сима по привычке расслабился в ожидании улучшения, но через секунду его глаза распахнулись и пальцы схватили её дрожащий локоть.

Он понял.

— Нет... Что... Зачем? — Он почувствовал, как спасительная жидкость распространяется по телу, но был всё ещё очень слаб и Карина легко избавилась от его пальцев. Сима полулежал, и Карина, продолжая тихо рыдать, прижалась всем телом к нему, сильно не давя. От этого голова Максима запрокинулась, и он не смог найти в себе силы обругать, утешить, поцеловать её.

— А знаешь... Тот дирижабль, ну, который ты недавно купил... Я бы хотела с тобой на нём...

— Я тоже... — Закатившиеся глаза Максима опустошённо смотрели на свисающие сверху ветки берёзы, сочувственно качающие листьями.

— И летели бы под самым солнцем, грелись бы в его лучах... — Сима ощутил, что вес Карины становится меньше, она словно таяла у него на груди, но у него не было сил даже на то, чтобы в последний раз погладить её волосы на голове.

— Мне страшно Сим... Я ведь думала, что буду вечной.. — Голос Карины становился всё тоньше и тише, и она обняла Симу ещё крепче, подняв лицо и нежно поцеловав его в шею — но ты ещё поживёшь...

И она замолчала. Максим невероятным усилием воли заставил себя опустить голову туда, где он уже не чувствовал никакой тяжести, и от злого бессилия закричал, протяжно и тоскливо. От этого раздирающего душу вопля к нему откуда-то издалека уже бежали люди.

На месте, где была Карина, остался лишь пропитанный её слезами и кровью Максима синий парадный свитер.

Тучка рассеялась.

***

Дирижабль был уже почти собран, осталось лишь покрасить его. Сима протёр уставшие глаза и встав из-за стола, подошёл к окну. За ним снова золотилась осень. Только что прошёл дождь, и прохожие внизу закрывали зонты, отряхивая их от первых сентябрьских капель.

Максим какое-то время понаблюдал за ними, разминая шею, затем посмотрел на стол и устало вздохнув, вновь сел в кресло.

Надо было исправить пару деталей, ведь Максим ненавидел делать работу кое-как. Включив лампу, он начал внимательно осматривать свою новую жемчужину и звук, донёсшийся с кухни, заставил его голову рвануть вверх, чуть снова не ударив ёё об лампочку.

Там что-то шевелилось. Максим замер, он так устал надеяться, что хотел убедиться, что это не сон.

Включился газ на плите, и он услышал, как на конфорку кто-то поставил чайник. Затем еле слышно запел тот самый тягучий, глубокий, и очень знакомый голос, от которого мурашки на его спине перешли в наступление:

— Алилуйя, алли-алли аллилуууйя...

***

Дирижабль был уже почти собран, осталось лишь покрасить его. Сима протёр уставшие глаза и встав из-за стола, подошёл к окну. За ним снова золотилась осень. Только что прошёл дождь, и прохожие внизу закрывали зонты, отряхивая их от первых сентябрьских капель.

Максим какое-то время понаблюдал за ними, разминая шею, затем посмотрел на стол и устало вздохнув, вновь сел в кресло.

Надо было исправить пару деталей, ведь Максим ненавидел делать работу кое-как. Включив лампу, он начал внимательно осматривать свою новую жемчужину и звук, донёсшийся с кухни, заставил его голову рвануть вверх, чуть снова не ударив ёё об лампочку.

Там что-то шевелилось. Максим замер, он так устал надеяться, что хотел убедиться, что это не сон.

Включился газ на плите, и он услышал, как на конфорку кто-то поставил чайник. Затем еле слышно запел тот самый тягучий, глубокий, и очень знакомый голос, от которого мурашки на его спине перешли в наступление:

— Алилуйя, алли-алли аллилуууйя...