Слуга отречения

Глава 1

— ...как же ты всё-таки это делаешь, а? — сердито спросил Тим, со вздохом опускаясь на заросший жёстким тёмно-красным лишайником холодный каменный валун и отрешённо глядя на подёрнутую жирной маслянистой плёнкой, серебряную, словно ртуть, неживую воду под собой.

С высокого каменного карниза можно было разглядеть текучие очертания отливающих сталью пузырей, которые время от времени всплывали к поверхности подземного озера и потом медленно лопались, распространяя вокруг себя странную рябь, призрачные волны и едва ощутимый терпкий запах мяты, незнакомой горькой травы и ещё чего-то неуловимо медицинского.

— Да ну, это ж такая легкотня, бро, — Кейр отломил лепесток от вросшего в пол каменного цветка, формой напоминавшего омертвелую пятерню с длинными ногтями, и стал небрежно вертеть лепесток между пальцами, словно монетку. — Проще даже, чем в компьютерной игрушке. Сначала ты выпускаешь когти, оп-па...

Парень встряхнул свободной рукой, и та внезапно окуталась облачком желтовато-ржавой металлической пыли, сквозь которую проступили очертания крупной звериной лапы с мощными длинными узловатыми пальцами.

— Потом вроде как пускаешь такой ток от локтя прямо к кисти. Потом молния, а потом снежок. И всё. Р-р-раз!

Он разжал кулак, целясь в гигантскую толстобрюхую полуводомерку, которая с глухими сосущими звуками скользила по поверхности озера меж клоков сизого тумана. С ладони Кейра слетел маленький, разбрасывающий вокруг себя искры, словно ледяная шутиха, светящийся шарик и ударил тварь прямо в круглый фасеточный глаз. Водомерка скрежещуще взревела, распахивая многочисленные сетчатые крылья, и стремительно ринулась прямо на него, выставив вперёд острое, лаково блестящее жало, похожее на обледенелое копьё. Парень опять выбросил вперёд руку, и новая молния, уже покрупнее, ударила водомерку под брюхо. Та пронзительно взвизгнула и камнем рухнула вниз, разбрызгивая в воздухе фиолетовую слизь и ещё какую-то дымящуюся студенистую массу. Плёнка на воде пошла тягучими медленными кругами.

— Ты, главное, это... не тормози и ни о чём вообще не задумывайся в процессе, — сказал Кейр, растирая ладони. — Думай только о том, какой хочешь получить результат. Ну, это примерно как с полётами, ага?

— Да с полётами оно как-то проще, знаешь... — Тим вытянул перед собой сжатый кулак и резко распрямил пальцы.

Эфемерные полупрозрачные коготки и правда блеснули на секунду в тусклом сером свете, падающем из глубоких трещин в камнях. Тим попытался представить себе, как по его руке катится вниз волна жидкого белого огня, жаркого, неудержимого, как в кино, когда в замедленном кадре изображают взрывы в каких-нибудь катакомбах. Запястье свело, он ощутил резкий укол боли где-то в ямочке под локтем, и вся ладонь тут же разом онемела. Тим разочарованно вздохнул и начал растирать её пальцами, разгоняя ползущие под кожей противные ледяные мурашки.

— Нифига не выходит, — расстроенно пробормотал он.

Все эти штуки получались у него только в присутствии доньи Милис, да и то далеко не всегда. Вернее, если Тиму ещё пару раз и удавалось повторить за ней какие-то защитные техники, то вот создать хотя бы приблизительное подобие оружия не получалось ещё вообще ни разу. И если это правда было всем, чему Тим сумел научиться за полгода, проведённые в Цитадели, то впору было начинать биться головой о стену.

— Ай, да всё будет, — Кейр беспечно махнул рукой. — Мы же с тобой в конце концов не люди, бро... — Его поднятые к усеянному каменными сосульками потолку глаза сделались мечтательными.

Тим часто видел у Кейра в последнее время такой взгляд. Что-то в его поведении появилось неопределимо новое. Разговаривая со старшими тули-па, в присутствии которых сам Тим всё ещё невольно жался и на всякий случай обычно вообще остерегался лишний раз открывать рот, Кейр пытался говорить уверенно и коротко, так, чтобы в этом не чувствовалось ни робости, ни заискивания. Он часто пропадал куда-то и возвращался потом, покрытый кровавыми отметинами, ожогами, с переломанными пальцами и изрезанными в мясо руками, сплёвывал кровь в ладони, но на обеспокоенный взгляд Тима неизменно отмахивался с деланным безразличием, стараясь не морщиться от боли: всё глупости, бро, что мне эти царапины. Иногда надолго исчезал из Цитадели и появлялся назад неизменно взвинченный, серьёзный и одновременно с этим деловито-весёлый...

Над головой с шуршанием и электрическим потрескиванием пронеслась стайка полупрозрачных тёмно-красных червеобразных теней, похожих на тонкие шёлковые ленты; одна за другой тени без единого всплеска ушли в серебряную воду, и через пару мгновений та забурлила и запузырилась, закручиваясь крошечными розовыми водоворотиками.

Тим отвёл взгляд от каменных деревьев, усыпанных белыми, будто снежинки, звёздочками соляных кристаллов, и сделал ещё одну попытку. Из растопыренной пятерни волной повалил горький ржавый дым; Тим зашипел сквозь зубы от боли в обожжённой ладони и судорожно затряс рукой.

— Юные воины... — тягучий голос Сегуна, бесстрастный и чуть глуховатый, прозвучал, как обычно, словно сразу внутри его головы.

Правители неторопливо приближались к ним, всё ещё окутанные лиловой мёртвенно-бледной мглой пульсирующего марева, которое стекало из розоватой светящейся ниши в высоте и медленно вилось под их ногами, обнимало ступни, постепенно становясь всё прозрачнее. Следом за Правителями спускались по стёртым пологим ступеням Тео и Вильф.

От Владетеля всегда уходили пешком — и наверх поднимались тоже пешком, хотя вполне могли бы, наверное, просто взлететь или использовать стяжку. Тим не знал, было ли это особенным ритуалом, или таким проявлением уважения, или для тули-па физически невозможно было поступить иначе. По совести говоря, у него самого после того единственного раза, когда он в самый первый день побывал в Обители, не возникало абсолютно ни малейшего желания проверять это на себе.

А вот на лице Кейра, который провожал взглядом спускающихся по выщербленным ступеням тули-па, Тим, напротив, явственно различил лёгкую тень зависти пополам с благоговением.

Парни встали и тут же одновременно склонились перед Сегуном и доньей Милис на одно колено; коснувшийся кончиками пальцев пола Тим поймал на себе оценивающе-насмешливый взгляд Вильфа и поспешно спрятал за спину всё ещё дымящуюся ладонь.

— Если я верно чувствую, молодые тули-па ждали нас здесь, чтобы о чём-то рассказать, — Правительница едва заметно улыбнулась Тиму и затем перевела пристальный взгляд тёмно-зелёных глаз на Кейра. — Права ли я?

— Да. Я хотел... — чуть сипло начал тот, поднимаясь, и кашлянул. — В общем, есть один парень, он вышел на меня... через одного из моих ребят...

— Да ну? — Вильф рассмеялся и тряхнул рыжими кудрями, с притворным удивлением качая головой. — Нет, а ведь похоже, что наш малыш и в самом деле приобретает определённую известность, м-м?

— Подожди немножко, тэнгу, — Сегун остановил его взмахом суховатой жилистой руки. Потом испытующе посмотрел на Кейра и слегка наклонил голову. — Продолжай.

— Ну, в общем... Он из этих, которые себя называют, как их... свидетелями мрака.

Тео приподнял бровь и медленно свёл руки за спиной, глядя на Кейра в упор:

— М-м-м... неужто снова нашёлся желающий принести тебе присягу?

Парень выдержал пронзительный взгляд прищуренных светло-серых глаз, непроизвольно потирая ладонью правое запястье. Потом он улыбнулся Тео, не отводя глаз:

— Боюсь, в этот раз я тебя разочарую... Этот мне сразу дал понять, что я для него — слишком мелкая сошка. Но зато он утверждает, что мечтает служить... как он выразился... «моим хозяевам».

— Во-от оно даже как, — протянул Сегун, и его едва различимое второе лицо-маска растянуло клыкастую пасть в коротком хищном оскале. Они переглянулись с доньей Милис.

— Хм... Люблю энтузиастов, а ты, Вильф? — раздумчиво спросил Тео, присаживаясь на широкий, покрытый щетиной блеклого мха скальный уступ и сцепляя пальцы на колене.

— С энтузиастами иногда бывает очень забавно работать, — с готовностью подтвердил тот, улыбаясь. — Сколько ему лет, этому твоему... свидетелю, малыш?

— Думаю... Наверное, около сорока, — Кейр пожал плечами.

— Уже не ребёнок... — негромко заметил Сегун. — Далеко не ребёнок.

— Что ж, может быть, такая самоотверженная инициатива и впрямь заслуживает определённого внимания? — Тео поднял взгляд на Правителей.

Донья Милис сосредоточенно переплела тонкие пальцы и чуть нахмурилась. Зелёные камни на её перстнях на мгновение вспыхнули, словно освещённые изнутри.

— Ты имеешь в виду... А знаешь, ведь это возможно. Это было бы даже очень удачно. Что скажешь, кобэсими?

— Да... пожалуй, это действительно мысль, — отозвался тот. — Но только он ведь должен сам... — Сегун бросил короткий взгляд на Тима с Кейром и замолк, не окончив фразы.

— Предоставь нам, Правитель, — кивнул Тео. — Мы займёмся этим.

И добавил, обращаясь к Кейру:

— А ты иди-ка с нами, юный воин... — он усмехнулся. — ...гроза несчастных смертных. Разомнёмся немного.

Тим увидел, как у Кейра при этих словах разом сбежала вся краска с лица и судорожно сжались губы, но парень почти сразу же взял себя в руки и шагнул вслед за Тео и Вильфом в непроглядную черноту широкой скальной расселины.

***

Одну из этих уродливых двуногих тварей, похожих на гигантских зубастых варанов, Верена сбила уже почти до автоматизма отработанным ударом ноги — «цапля подхватывает клювом прыгающую лягушку», — но вторая подобралась сзади, и Верена, за секунду до нападения почувствовав её приближение, круто развернулась и встретила её блоком из сведённых вместе ладоней. Плотная воздушная волна, словно невидимый таран, отбросила тварь на камни, и та осела, медленно превращаясь в бесформенный клуб то ли пара, то ли дыма.

Верена тут же пригнулась, пропуская мимо себя следующую. Удар тяжёлой склизкой лапы опрокинул девушку на землю. Она стремительно откатилась в сторону, выигрывая драгоценные мгновения, и поднялась на ноги около пролома в стене, за которым виднелась многокилометровая, мерцающая тусклыми гнилостными огнями пропасть.

Прыжками передвигающиеся твари уже снова приближались, и Верена с силой хлестнула одну из них по чешуйчатой шее мгновенно выпущенным из ладони светящимся хлыстом. Та со злобным шипением отскочила, но другая, чуть поменьше, сделала шаг вперёд, скручиваясь в состоящий словно бы из множества переплетённых змей толстый узел, и очертания этого шевелящегося узла вдруг поплыли, меняя форму.

«Клац-клац!» — щёлкнули бритвенно-острые зубы над самым ухом у Верены, и отвратительное существо, превратившееся в подобие шерстистого зелёного носорога с заострённым, словно пика, костяным шипом на кровожадной морде, опрокинуло Верену на ледяные замшелые камни, подминая под себя. Скользкие от накопившейся слизи когти разодрали кожу на груди.

Скрещенные ладони, отчаянное волевое усилие... не получается, не получается, не получается...

К шее невыносимо медленно потянулись острые, словно волчий капкан, челюсти. Обе ноги выстрелили вверх, чудовище отлетело на несколько метров в сторону, но тут же, оскалив зубы, вновь с леденящим кровь рычанием, глухим и низким, похожим на приглушённый громовой раскат, бросилось вперёд.

Не поддаваться панике. Не поддаваться. Нельзя...

И тут твари накинулись на неё сразу с нескольких сторон. Верена попятилась к пролому, из которого тянуло зыбким, пробирающим до костей холодом, и почувствовала, как всё её тело мгновенно покрывается едкой испариной. Кровь, льющаяся с рассеченного лба, смешивалась с потом и попадала в глаза. Раскроенную ударом гигантской лапы почти до кости правую ногу почти нельзя уже было сдвинуть с места и...

Последним, что увидела Верена, уже теряя сознание от боли, была взвившаяся в смертоносном прыжке мерзкая, похожая на исполинского рогатого жука гадина, тень от которой падала ей на лицо, — а потом она сорвалась вниз и стала спиной вперёд падать в бескрайнюю, бесконечную, смертельную бездну...

— Всё... уже всё... и хватит на сегодня... — женский голос над ней показался сперва безэмоциональным и каким-то абсолютно нематериальным. Словно сквозь несколько слоёв мокрой ваты, этот голос пробился сквозь дурностную муть, залепившую сознание, и Верена открыла слезящиеся глаза.

Из распахнутого настежь окна лаборатории лился яркий солнечный свет. Горячие слепящие блики играли на тяжёлом плоском куске стекла, который лежал на широком коричневом письменном столе с тяжёлыми выдвижными ящиками, придавливая какие-то пожелтевшие от времени бумаги и газетные вырезки. Над дверью оглушительно громко тикали кварцевые часы с выцветшим сероватым циферблатом, на котором вместо цифр были изображены аляповатые разноцветные птичьи фигурки. В углу, с жужжанием разгоняя пахнущий аптекой душный воздух, надрывался старенький напольный вентилятор.

Частью сознания Верена всё ещё находилась там, среди погружённых в сумерки серых каменных руин безымянного города, и было странно наблюдать, как Пуля, невозмутимая, словно монумент, ловкими движениями пальцев сортирует на мониторах цветные картинки, заполненные записями бесконечных кардиограмм и томограмм:

— Не расстраивайся, Верочка. Это как учиться плавать. Надо просто один раз смочь, и потом уже никогда не разучишься...

Верена недовольно вздохнула, на секунду вновь прикрывая глаза. Горло её пересохло и болело, как будто она уже неделю ничего не пила. Пуля расстегнула крепления и протянула ей бутылку минералки:

— Хоть сейчас-то понимаешь, в чём ошиблась?

— Боль... боль надо было блокировать.

— Верно. Ты постоянно об этом забываешь. В решительный момент, особенно при прямой угрозе гибели, ты должна обязательно уметь ставить блок. В этой способности нет ничего сверхъестественного, при желании ей может обучиться даже обычный человек. Другое дело, что возможности человеческого тела сильно ограничены, а вот твоё тело сейчас обладает повышенной способностью к регенерации и способно на неё даже без трансформации. Но сознание не поспевает за телом, и, если не научиться им управлять, это может привести к параличу. А паралич в бою... сама понимаешь... — Пуля стянула с себя белый халат и аккуратно повесила его на стоящую в углу около двери разлапистую металлическую вешалку, похожую на тощий кактус. — На это опирается большинство болевых приёмов, которые дезориентируют и оттягивают у тебя энергию, необходимую для обороны, и поверь, тули-па знают в них толк. Так что надо просто больше тренироваться. Когда это выйдет на уровень рефлекса, всё сразу станет проще... Это, кстати, была запись одного из тренингов, которые используют сами тули-па, — продолжала женщина, неторопливо складывая в стоящую на скрипучем деревянном стуле тяжёлую кожаную сумку какие-то тетради, разбросанные по столу жёсткие диски и допотопный, больше похожий на детскую игрушку исцарапанный кнопочный телефон. — Само собой, они-то тренируются обычно не в морфопространстве... Не спрашивай, откуда... мы боремся с ними достаточно давно, чтобы знать некоторые их секреты. А секреты врага иногда знать весьма небесполезно, знаешь ли. Раньше тули-па воспитывали воинов... безжалостных, но совершенно бесстрашных.

— А сейчас?

— А сейчас они не воинов воспитывают, а палачей-смертников, — сухо ответила Пуля.

Они вышли в широкий гулкий пустынный коридор, стены которого были выкрашены мрачной тёмно-зелёной краской. В коридоре царила приятная прохлада — настоящее блаженство после удушливого, словно в тропиках, простреливаемого насквозь изнуряющим солнцем воздуха лаборатории.

— Времена меняются, знаешь ли, Верочка, вот и тули-па тоже меняют тактику. Новое время — новые песни... — вполголоса продолжила Пуля, с шумом и скрежетом запирая бесконечные дверные замки. — Понимаешь ли, человечество всегда любило воевать, это верно. Но ведь бывают войны и войны. Одно дело, когда подрались два соседа, которые не могут решить, у кого из них в доме должен стоять старый самовар, завещанный их двоюродному дедушке его троюродной тетушкой... и совсем другое, знаешь ли, когда один сосед сдирает с другого шкуру живьём и приколачивает её себе на забор в качестве трофея...

Верена поёжилась.

— Ты не могла бы использовать какие-нибудь... менее натуралистичные примеры?

— Прости меня, дорогуша. Но это действительно трудно иначе описать. Впрочем, пока тули-па ещё не настолько сильны. То, что происходит сейчас, — это лишь цветочки, так... разминка, проба сил. Пока что мы ещё можем их сдерживать. А вот ягодки, наверное, впереди. Всё, что произошло в мире за последние несколько десятилетий... впрочем, я думаю, тебе пока ещё рановато знать подробности.

Верена спустилась вслед за Пулей по знакомой пахнущей хлоркой лестнице, освещённой редкими плафонами дневного света. Потом они остановились перед турникетом у застеклённого поста охраны, и Пуля положила на узкую обшитую серым пластиком стойку связку длинных металлических ключей и маленькую тёмно-синюю книжицу с вклеенной в неё цветной фотографией. Фотография была усыпана множеством круглых фиолетовых печатей.

— Опять посторонних на объект таскаешь, Светлова, — невнятно донеслось из-за стекла.

— Это не посторонняя. Под мою ответственность...

— Вот главный если спросит...

Верена потёрла лоб и болезненно поморщилась. За множество своих визитов сюда девушка уже вполне привыкла, что слышит звучащую вокруг себя речь как родную, но в какие-то моменты, как сейчас, когда от неё вдруг на мгновение ускользал смысл сказанного и Верена бессознательно начинала пытаться разобрать отдельные слова, ей внезапно казалось, что она смотрит фильм с двумя разными озвучками, накладывающимися друг на друга (а иногда даже с тремя, потому что немецкие слова странным образом перемешивались у неё в голове ещё и с французскими), и какую-то точку между бровями тогда прокалывало короткой пламенеющей болью.

— Под мою ответственность, я же сказала! — чуть повысила голос Пуля, расписываясь одна за другой в трёх толстых потрёпанных разлинованных тетрадях. — Всё, Семён, некогда мне с тобой, кошки дома некормлены... Удачного дежурства.

Усатый пожилой мужчина за стеклом пробормотал в ответ неразборчивое, поднося к губам замызганную чайную кружку, и снова уставился в экран стоящего на столе маленького старого ноутбука, на котором мельтешило что-то взрывающееся.

— Ну что, увидимся через неделю, так? — спросила Пуля, шагая из-под каменной арки на пышущую жаром улицу и осторожно обходя шумную очередь перед серебристым ларцом с мороженым, приютившимся под покосившимся пёстрым зонтиком у самой стены.

Шумный городской полдень искрился всеми красками приближающегося лета, пускал в глаза горячих зайчиков, отражающихся от окон домов и от крыш проезжающих мимо машин. Его дыхание раскаляло плитки тротуара, от земли поднимался томительный зной, под ногами змейками вились пушистые клочки первого тополиного пуха. В ослепительно синей лазури неба, прочерченной светящейся, словно полоска раскалённого добела металла, линией от недавно пролетевшего самолёта, не было видно ни облачка. «Вроде Петербург северный город, а жара стоит совершенно аномальная, — подумала Верена. — Даром что только середина мая на дворе...»

— Нет, на следующей неделе я не смогу, — она улыбнулась, боком пробираясь между двумя раскалёнными от солнца автомобилями, припаркованными вдоль ограждения канала. Около самого спуска к воде прохаживалась взад-вперёд женщина в неоново-розовой футболке и с мегафоном на шее, старательно зазывающая прохожих присоединиться к очередной водной экскурсии. Лоб женщины блестел от пота, и та время от времени утирала его скомканным бумажным платком. Она кинула на Верену короткий взгляд, но даже не попыталась к ней обратиться, и девушка удовлетворённо отметила про себя, что её в этом городе, кажется, окончательно начали принимать за местную.

— Ах ну да, точно, у вас же четвертьфинал в воскресенье? — Пуля усмехнулась. — Не думала, что ты так любишь футбол.

— Да я, в общем-то, не особенно его и люблю, — Верена пожала плечами. — Но для чемпионата Европы придётся сделать исключение. Пьер обязательно хочет, чтобы я пошла с ним. Он уже месяц ни о чём другом говорить не может...

«Всё-таки как же это странно», — подумала Верена, рассеянно провожая взглядом проплывающий мимо теплоходик, наполненный гомонящими туристами. Братишка совсем ничего не знает, и папа с мамой тоже, и главное, им невозможно было бы объяснить, даже если бы она и попыталась. Родители понятия не имеют, что их дочь сейчас здесь, в совершенно чужой стране, так далеко от дома... и что полгода назад вокруг неё перевернулся мир, и ей теперь нужно самой принимать какие-то решения и самой нести за них ответственность, и отныне так будет всегда...

Верена задумчиво намотала на палец светлую прядь. С другой стороны, в двадцать один год пора потихоньку становиться взрослой. По крайней мере, в этой новой реальности у неё есть друзья, которые могут её чему-то научить. И приятно понимать, что у неё, кажется, понемногу начинает что-то получаться. Не будь этих тренингов, а главное, не будь у Верены возможности поговорить обо всём этом хоть с кем-нибудь — вот тогда ей, пожалуй, было бы действительно... очень неуютно.

— Полина... а это морфопространство... тули-па ведь могут его использовать и для пыток, да? — неожиданно спросила она, поднимая на Пулю глаза.

— Наверное, я бы порадовалась, если бы узнала, что тули-па вдруг сделались такими же гуманистами, как люди, — та осеклась. — Хватит вопросов, Верочка. Ты смышлёный ребёнок и на многое вполне уже можешь ответить сама.

***

Ещё одна хлёсткая струя жаркого воздуха вырвалась из открытой ладони и ударила в неправдоподобно гладкую, почти зеркальную поверхность стены. Резко пахнуло палёным. Тиму даже на миг показалось, что стену расколола тонкая тёмная трещина, но это было, конечно, простой игрой света и теней.

Стены здесь напоминали не то переплетённые между собой могучие древесные стволы, не то туловища гигантских змей, залитые чем-то густым, твёрдым и прозрачным, словно смола. Над головой висели накладывающиеся одна на другую решётки из сросшихся между собой розовых дырчатых пластин, края которых были покрыты шевелящейся фосфоресцирующей бахромой.

Тим нервно растёр ладонями пылающие, как от ожогов, запястья, и без особой надежды ещё раз попытался хотя бы выпустить когти. Кончики пальцев подёрнулись на миг лёгкой, покалывающей кожу дымкой, и больше ничего не произошло. «Давай же, сконцентрируйся, — приказал он себе. — Вспомни, как это делал Кейр». Вот чем он хуже Кейра?! Сначала когти, потом лапа, потом ток, потом молния, потом снежок. Тим сжал зубы, чуть не плача от досады. Ну! Когти — ток — молния...

Он сосредоточился, резко выдохнул и метнул руку вперёд. Стоячий воздух вокруг болезненно взвизгнул, словно живой, розово-серые тени над головой загудели и начали равномерно раскачиваться, обдавая тело жаром. Ладонь прошибло болью, как будто он схватился пальцами за оголённый электрический провод, потом обожгло словно бы волной раскалённого пара...

...и всё.

— Тебе не хватает цели, малыш Аспид, — внезапно послышалось у него за спиной, и Тим резко обернулся, вздрагивая от неожиданности.

Вильф стоял в проёме скальной арки, опёршись рукой о кромку наклонного каменного уступа; опасно поблёскивающие золотисто-карие глаза смотрели на Тима с тенью снисходительного любопытства. Мальчик выпрямился и невольно свёл лопатки, стараясь не обращать внимания на тут же прокатившийся по позвоночнику мерзкий дрожащий холодок.

— Ты всё делаешь верно, но в голове у тебя пусто, — продолжил Вильф. — Ты всегда должен знать, что именно ты хочешь сделать со своим противником. Причинить боль...

Он небрежно отломил верхушку от широкого острого каменного шипа, растущего из пола.

— ...убить...

Вильф сжал в кулаке блестящий осколок, и на пол посыпались крошки.

— Заставить умереть. Или заставить захотеть умереть...

Он наступил ногой на каменное крошево, и то затлело, раскаляясь, задымилось, а потом превратилось в горстку тонкой невесомой серебристой пыли.

— Но ты никогда не сумеешь этому научиться, сражаясь со стенами. Сам подумай, зачем бы нападать на стену, если она не представляет для тебя никакой угрозы, м-м? — Вильф ненадолго задумался и чему-то слабо улыбнулся. — Нет, ну то есть, конечно, бывают иногда исключения...

Он неожиданно подошёл ближе, и Тим ощутил, как острые вытянутые кончики толстых крючковатых когтей внезапно прикоснулись к его горлу. Не успев даже осознать, что именно он делает и зачем, мальчишка шарахнулся назад и непроизвольно попятился к стене, прямо в густую поросль медно-красных лиан, похожих на длинные, пупырчатые, покрытые густой шерстью щупальца. Одно из этих щупалец, грубой верёвкой свешивающееся к самому полу, тут же зашевелилось, как живое, и нерешительно заползло ему на грудь.

— Ты ведь даже не пытаешься, — насмешливо сказал Вильф, медленно сжимая пальцы. — Мо-ой бог, Аспид, ты же тули-па. Как можно до такой степени не верить в свои силы, а?

Тим непроизвольно облизнул губы, чувствуя, как на его висках выступают, собираясь в струйки, противные бисеринки пота. Из-под ребристой многослойной ячеистой сетки над головой внезапно сорвалась бледная, состоящая, казалось, из одних только изломанных смутных контуров серая тень, и стремительно проскользнула между ними, обдав липким морозцем разгорячённый лоб.

— Я совершенно не понимаю, почему Правительница до сих пор так тебя бережет, — негромко проговорил Вильф, глядя оцепеневшему Тиму в глаза. Когти до крови царапнули щёку, и тот судорожно сглотнул, прижимаясь затылком к скользкому стылому камню. — Смотри, так ты рискуешь никогда не стать мужчиной, Аспид.

Вильф наконец убрал от его лица страшную птичью лапу и вдруг ухмыльнулся, оперевшись ладонью о стену совсем рядом с его головой:

— Так и останешься навсегда малышом...

Он развернулся и сделал было несколько шагов к выходу, но, уже стоя в арочном проеме, на секунду замер, оглянувшись, и бросил на застывшего Тима ещё один иронично-колкий взгляд:

— ...сопли-ивеньким таким малышом, который всю жизнь всех боится и каждый раз пачкает штани-ишки, как только ему собираются надрать зад, м-м?

Глава 2

Яхта явно была не из дешёвых («Если, конечно, где-нибудь в мире вообще существуют дешёвые яхты», — нервно сказал себе Чарли): остроскулые обводы мощного корпуса, огромные окна, обшитая деревом купальная платформа с роскошным электрическим грилем на нижней палубе. Взгляд сразу выхватывал острый плавник в носовой части и зеркальное остекление изящной кормовой надстройки, в котором можно было разглядеть мутные отражения золотисто-серых небоскрёбов Джерси-Сити, возвышающихся на противоположном берегу. Их тёмные монолитные силуэты мерцали в закатном свете, подсвеченные тревожными розовыми лучами уже исчезнувшего за горизонтом солнца. От близкой, беспокойно плещущей воды веяло свежим сыроватым холодком; над ощетинившимся пирсами берегом, залитым оранжевым светом мощных уличных фонарей, шелестел ленивый ветерок, изредка щекоча ноздри запахами стейков и жареной рыбы, долетающими из открытых кафе Бэттери-парка. Влажный ветерок словно бы прилипал к коже, и вечерняя прохлада щекочущими мурашками бежала по телу, как стайки каких-то насекомых, и заставляла подниматься дыбом волоски на руках.

На корме яхты, на белом полукруглом диванчике, тянущемся вдоль палубы, Чарли успел разглядеть одетого в пёструю шёлковую рубашку грузного обрюзгшего мужчину, безжизненно уронившего голову на тёмную деревянную столешницу перед собой. На столешнице поблёскивала нераскупоренная бутыль какого-то вина, рядом с которой валялся штопор и одиноко стоял нетронутый пузатый бокал.

— Вперёд, — Чарли почувствовал, как тяжёлая мохнатая лапа стоящего позади легла ему на шею, подталкивая к крутой деревянной лесенке, ведущей внутрь салона.

Сердце оглушительно бухнуло, и он, поборов внезапную робость, шагнул вниз.

Внутри было душно и пахло застоялым сигарным дымом; от дощатой обивки стен тянуло полиролью и какой-то химической отдушкой, и Чарли вдруг понял, что отчего-то больше не может глубоко вздохнуть. Рядом с широким барным блоком тускло поблёскивала наклеенная на стену огромная панель выключенного телемонитора; в ней отражался резной комод с узорчатыми, вроде бы медными ручками и забросанная подушками полукруглая софа перед тяжёлым деревянным столом.

За столом сидел, закинув ногу на ногу, коротко стриженный мужчина с грубоватым лицом и выцветшими пшенично-жёлтыми волосами. Другой, казавшийся чуть моложе первого, с резкими и какими-то птичьими, будто бы орлиными чертами лица, вольготно расположился в просторном кожаном кресле неподалёку и расслабленно вертел в руках початую пивную бутылку.

— Ну что же... говори, — светловолосый кивнул Чарли на обитый красным плюшем дубовый стул напротив себя.

Тот замялся, не решаясь сесть, потом всё же сел, тоже положил было ногу на ногу, но тут же передумал и опять расставил колени, опустив на них сухощавые ладони с траурной каймой под ногтями и щурясь от света многочисленных галогенных ламп, льющегося с потолка. Беспокойно пригладил пальцами чёрную блестящую бородку.

— Я хочу стать бессмертным, — сказал он наконец, задирая вверх острый вытянутый подбородок.

— И на этом всё? — блондин приподнял бровь.

— Нет, нет... Просто я понимаю, что это, — он неопределённо повёл рукой вокруг себя и слегка тряхнул забранными в длинный хвост сальными чёрными волосами, в которых виднелась первая седина. — Вот это вот всё ведь ненастоящее, верно? Глупость, фикция... А я... я хочу увидеть своими глазами... ту сторону.

— Вот как? — с ноткой интереса переспросил светловолосый, откидываясь к стене и неспешно сцепляя пальцы за затылком.

— Эволюция не завершена, человек как мыслящее животное не есть высший идеал природы, — монотонно проговорил в ответ Чарли, цитируя по памяти; на впалых щеках у него выступили и начали медленно разгораться красные пятна. — Я... я хочу зайти дальше, ты понимаешь? — он сглотнул, и на горле обозначился тощий кадык. — Перешагнуть эту черту... в себе... перешагнуть человека...

— Оставь-ка нас, юный воин, — мужчина внезапно посмотрел ему за спину.

Чарли оглянулся и увидел, как замершее в углу около лестницы покрытое тёмной шерстью существо наклонило лобастую волчью голову и скрестило мускулистые лапы на груди. У Чарли вдруг резко зарябило в глазах; он рефлекторно зажмурился, а когда снова открыл глаза, фигура полузверя уже исчезла, словно растворившись в воздухе. Он судорожно вздохнул и потёр друг о друга разом взмокшие ладони.

— Значит, ты не желаешь больше быть человеком... Я правильно тебя понимаю? — как ни в чём не бывало продолжил беловолосый, обращаясь к Чарли.

— Нет! Я хочу бессмертия!

— И ты считаешь, что ты его достоин? — Чарли показалось, что в устремлённом на него взгляде прозрачно-серых глаз мелькнула тень насмешки.

— Я давно служу мраку... очень давно, клянусь! Я... я жертвы приносил... — торопливо заговорил он, непроизвольно шмыгая носом. — И один раз даже убил человека...

— Да ну? А как именно? — с любопытством спросил его молчавший до сих пор мужчина с медными кудрями до плеч, поднося к губам пивную бутылку.

Чарли беспокойно забарабанил пальцами по колену.

— Я... не очень хорошо это помню. Он был младше меня, и я подошёл к нему сзади и перерезал ему горло. Просто потому что мне... — его голос сделался возбуждённо-встревоженным. — Потому что мне этого захотелось...

Чарли запнулся. Длинноволосый ободряюще улыбнулся:

— И тебе понравилось?

— Я знал, что делаю то, что мне хочется... а значит, мрак во мне, — глаза Чарли суетливо забегали. — Мне потом ещё... все руки залило кровью, она была такая горячая... и как будто всё ещё живая...

Рыжий прижмурился и подпёр ладонью правую щёку:

— М-м... а он красиво рассказывает, правда, Тео?

Блондин бросил на него короткий взгляд и едва заметно усмехнулся. Потом он встал с дивана и прошёлся по салону, заложив руки за спину. Взял с комода и рассеянно покрутил в руках короткий нож с зубчатым, сужающимся к концу лезвием и широкой тёмной деревянной рукояткой. Попробовал пальцем остриё. Чарли, не отрываясь, следил за его действиями лихорадочно блестящими глазами.

— Итак, ты хочешь нам служить? — задумчиво спросил наконец мужчина, снова садясь и подцепляя из стоящей на столе тарелки со льдом крупную зеленовато-серую устрицу с похожим на замшелую ракушку панцирем.

— Да... — прошептал Чарли.

Беловолосый посмотрел ему в глаза, облокотил устрицу о стол, неторопливо вставил внутрь острый продолговатый клинок и стал медленно водить лезвием меж плотно сжатых створок.

— И ты готов в принятом бессмертии вечно укреплять силы твоего Владетеля и сделаться, м-м... — он обернулся к рыжеголовому и слегка щёлкнул пальцами.

— ...слугой отречения и орудием очищения мира по воле его? — со странной улыбкой договорил тот.

— Да, я готов.

— По традиции ты должен сказать это трижды, — негромко заметил медноволосый, отставляя от себя полупустую бутылку.

— Просто сказать?

— Да, просто сказать, — кивнул блондин, с еле слышным хрустом разламывая разошедшийся пополам устричный панцирь. — Можешь считать, что твои, хм... хозяева, — он тихо фыркнул, — стараются заботиться об окружающей среде и не тратить без необходимости лишнюю бумагу.

— Я готов, — зачарованно повторил Чарли, не отрывая глаз от кончика ножа, который подцеплял жемчужно-серую поблёскивающую устричную плоть, отрывая её от блестящих внутренностей широкой перламутровой раковины.

В тот же момент рыжеголовый поднялся, подошёл и положил ему ладонь на левую сторону груди. На мгновение Чарли показалось, что вместо пальцев блеснул металл, а потом вокруг внезапно сделалось очень холодно. Он почувствовал, как сердце сжали словно бы колючие ледяные тиски, заставляя пропустить один за другим сразу пару ударов. Чарли рефлекторно, судорожно глотнул сколько мог воздуха широко открытым ртом.

— Ну что ж, я вижу, что ты искренен, — улыбнулся мужчина. — Думаю, ты нам подойдёшь.

Чарли ощутил, как кожу на его груди пронзило что-то острое.

Ладонь длинноволосого не шевелилась, но он чувствовал, как мёрзлые лезвия проникают всё глубже... и ещё глубже... и ещё... Чарли опустил глаза и увидел кровавое пятно, проступающее сквозь ткань его футболки. Тяжёлый, омертвляющий озноб защекотал ступни и стал медленно подниматься сначала вверх по лодыжкам, а потом по позвоночнику, обездвиживая тело.

— Ч-что... что ты со мной... — выговорил Чарли, чувствуя, как немеет, отнимаясь, его язык.

Рыжеволосый снова улыбнулся и прижал пальцы свободной руки к его губам.

— Ш-ш-ш... Тебе понравится, вот увидишь, — ему показалось, что карие, с золотистым отливом глаза стоящего над ним внезапно блеснули огненно-красным. В следующую секунду морозный паралич достиг его затылка. — Твоя эволюция всё ещё не завершена, ведь так?

***

— С днём рождения ещё раз, ма, — Диана обняла полную седоволосую женщину с уложенными в сложную причёску кокетливыми кудряшками и снова поглядела через её плечо на одноэтажный домик с покатой крышей, стены которого были обшиты красным деревянным настилом.

Диана любила этот домик, похожий на картинку с какой-то почтовой открытки, — хоть и не тот, в котором она провела свою юность, но всё же неуловимо его напоминающий, неуловимо пахнущий детством. Треугольные белые тюлевые занавесочки в распахнутых настежь светящихся окнах с широкими рамами колыхались от лёгкого ветерка, подоконники были сплошь заставлены цветочными горшками с бархатцами, геранью и бегонией. Тянущаяся вдоль узкой водосточной трубы веточка вьюнка с трогательными белыми колокольчиками словно светилась в лучах круглого фонаря над дверью, отбрасывающего электрические отсветы на маленькую зелёную ель около самого крыльца. За кругом тёплого яично-жёлтого света робко притаился поздний вечер. Уютный аромат имбирного печенья, тянущийся из приоткрытой двери дома, смешивался с терпким запахом лесного тумана и с кристальной свежестью наступающей весенней ночи.

— С юбилеем, миссис Уайт, — сказал сидящий на похожей на ископаемую ракушку чугунной садовой скамейке рядом с кирпичным грилем Алекс и с улыбкой почесал за ушами золотистого ретривера, который кружил по газону, явно напрашиваясь на ласку. — И тебе не скучать, старина Арчи... Ещё увидимся.

Пёс опёрся передними лапами о его колени, громко дыша и высунув язык, а потом, склонив голову, посмотрел Алексу в глаза и потянулся мокрым носом к его лицу.

— Такое ощущение, что он с тобой разговаривает, — папа тоже выпустил Диану из крепких объятий и покачал головой, глубоко засовывая ладони в карманы серого вязаного жилета.

— А он и разговаривает, — отозвался Алекс.

Диана бросила на него укоризненный взгляд. Вот никак не может без позёрства...

— Да? И что же он тебе говорит? Что будет скучать? Ну, это-то и без перевода ясно...

Алекс взял в ладони тёплую собачью морду и на секунду прикрыл глаза:

— Он говорит, что вы ему уже очень давно купили какой-то корм, который пахнет кроликом, но держите его на верхней полке в кладовке и почему-то больше не достаёте, а он ему очень нравится...

— Батюшки! — всплеснул руками папа. — А ведь мы и точно позабыли... И когда это ты успел заметить? Ну прости меня, Арчи, прости, прости, — он погладил по голове пса, который тут же бешено завилял хвостом и в полном восторге сделал пару кругов вокруг крошечного выложенного камешками пруда, в центре которого виднелась едва заметная в сумерках глиняная фигура сидящей на задних лапках лягушки.

— Это так замечательно, что у вас получилось приехать... — растроганно говорила тем временем мать, обращаясь к Диане. — Но всё-таки, милая моя, как тебе удаётся так часто к нам летать? Из Австралии в Канаду — это же почти двое суток пути...

— А я всегда была лёгкая на подъём, ма, — рассмеялась Диана. — Ты же ведь меня родила практически в самолёте, помнишь? Вот с тех пор всё и пошло...

— Оливия-то уж навряд ли что-то там помнит... — скептически проговорил папа, почёсывая седой затылок. — Она тогда очень удачно потеряла сознание... и даже не пытайся мне сейчас что-то говорить, сынок, — сурово добавил он вдруг, посмотрев на Алекса. — Не дай бог тебе когда-нибудь пережить то, что пережил я тогда...

— Ну, кто бы сомневался, что вам, мужчинам, при родах приходится труднее всего... — сварливо отозвалась мама. — А ты, Дианочка, имей в виду — тебе, конечно, никто не даст сейчас твоих сорока, ты прекрасно выглядишь, но когда вы с Алексом наконец уже решите...

— ...а ещё я всегда ужасно скучаю по твоему домашнему печенью, мам, — торопливо перебила её Диана, беря руки матери в свои и внимательно глядя ей в глаза.

Это был почти что запрещённый приём, но она ничего не могла с собой поделать. Так хочется, чтобы родители перестали стареть, как когда-то, десяток лет назад, перестала она сама... Но так не бывает, кажется, даже в добрых сказках, а Диана давно уже поняла, что мир для тех, кто обрёл однажды подлинное видение, напоминает сказку разве что очень отдалённо — и даже тогда далеко не самую добрую.

Мама замолчала на мгновение, словно забыв, о чём только что говорила, и тут же сердечно заулыбалась:

— Ну я же всегда пеку его специально для тебя, моя дорогая... Но всё же... Дианочка, это же страшно дорого, постоянно мотаться вот так между континентами... Может быть, вы когда-нибудь всё же переедете к нам в Онтарио? Ты знаешь, мы до сих пор так рады, что решились тогда уехать... Всё-таки в нашем возрасте жить под озоновой дырой...

— Я хорошо зарабатываю, ма, я ведь ещё и частные уроки музыки даю, на это большой спрос, — на одном дыхании протараторила Диана. — Кроме того, знаешь, какой у меня сейчас чудесный класс? Ну вот как я их оставлю? А австралийское солнышко мне ни за что не повредит, поверь...

...Когда они, наконец, подошли к автомобилю, на ясном вечернем небе уже высыпали первые звёзды — яркие, словно горсти подсвеченных драгоценных бриллиантов на тёмном дымчатом бархате. Пепельно-розовая полоска отгоревшего заката над кромкой леса таяла и растворялась в подступивших уже совсем близко блеклых синеватых сумерках. Ночь подкрадывалась к крошечной деревеньке неслышно и незаметно, словно хищник на мягких лапах со втянутыми когтями. Окна в соседних домах уже не горели — видимо, здесь, вдали от больших городов, принято было рано ложиться и рано вставать. В невидимой траве стрекотали цикады, где-то вдалеке раздавались трели лесных соловьёв. В темноте, прямо под колёсами припаркованной машины, торопливо пробежал маленький толстый ёжик.

— Я поведу, — не терпящим возращений тоном сказал Алекс, доставая ключи и включая свет в салоне. — Мне так будет спокойнее...

— Да неужели? — Диана оглянулась, ещё раз помахала рукой стоящим на крыльце родителям, а потом послала им воздушный поцелуй. — Ну что ж, тогда я надеюсь, что ты за полгода уже привык к правостороннему движению. А то ведь авто-то арендованное... — усмехнулась она. — Ты хоть помнишь, куда ехать?

— Хватит меня подкалывать, Искра... мы же всегда там останавливаемся, — пробормотал Алекс, вслепую нажимая на кнопку «старт» под обтянутым серебристым пластиком рулём. — Да даже если бы мы и заблудились, у нас с тобой ведь есть свои методы, верно? Можно подумать, эта машина тебе вообще зачем-нибудь нужна, кроме как для отвода глаз...

— Можно подумать, ты можешь посоветовать мне хоть какую-нибудь альтернативу, Хаук, — в тон ему откликнулась Диана, опускаясь на сидение рядом с Алексом и захлопывая дверцу. — Вот как ты мне предлагаешь объяснять родителям наше появление без автомобиля в этой глуши? У меня, например, нет вариантов... Как бы то ни было, возвращать машину всё равно теперь надо, — она вздохнула, устало прикрывая глаза. — Вот взяли бы беспилотник, не пришлось бы сейчас отгонять его вручную, сам бы доехал... Что поделаешь, если у них в наличии оказалось только это старьё?

***

Чарли очнулся оттого, что у него дико ломило все кости. Он снова ощущал своё тело, чувствовал, как вся его кожа покрывается зябкими пупырышками во влажном ледяном стоячем воздухе, но у него никак не получалось пошевелить даже пальцем: странно твёрдая поверхность, на которой он лежал, удерживала его, словно магнит — кусок железа.

— Он готов, кобэсими, — произнёс негромкий глуховатый женский голос у него над головой.

Чарли с трудом разлепил склеенные непонятной мерзкой слизью веки и резко ощутил острый, горький, какой-то перечный запах, опускающийся на его лицо. Он увидел над собой высокую женщину в тяжёлом тёмном платье, отороченном по краям словно чёрным птичьим пухом. В густых распущенных волосах женщины змеились сверкающие зелёные ленты, концы которых, свитые вместе, походили на острые шипы.

— Где я... — прохрипел Чарли, поднимая глаза к далёкому сводчатому арочному потолку, из щелей в котором лился мёртвенный изумрудно-белый свет.

Он лежал обнажённый, раскинув руки, на гигантской, покрытой холодным склизким налётом платформе, покачивающейся в воздухе меж камней. Чарли с трудом повернул голову и сумел разглядеть, что находится в центре маленького скалистого островка посреди огромного чёрного болота, словно наполненного мазутом, и что на поверхности этого болота медленно лопаются, распространяя запах серного дыма, гигантские, жирно поблёскивающие фиолетовые пузыри. Чарли сделал ещё один глубокий вдох и тут же сглотнул, ощущая, как на него внезапно наваливается почти что непреодолимая тошнота.

— Ты так хотел увидеть всё своими глазами, что было бы страшно несправедливо с нашей стороны и дальше оставлять тебя без сознания, как ты думаешь? — услышал Чарли смутно знакомый голос позади себя, тут же подхваченный эхом. — Готов послужить великой цели?

Блондин и медноволосый — Чарли узнал их обоих, потому что они ничуть не изменились, в отличие от всего того, что окружало его сейчас, — подошли к нему ближе. За их спинами в колышущейся полумгле постепенно проявлялись неясные силуэты скальной гряды, напоминавшие волны неподвижно застывшей чёрной смолы, сверху донизу усеянные полупрозрачными то ли камнями, то ли кладками чьих-то яиц. Эти кладки пульсировали, мерцали в зеленоватых сумерках тусклым опаловым светом и отбрасывали мутные блики на поверхность вязкой дрожащей жижи вокруг, а между двумя особенно крупными скалами виднелся грот с тёмным ворончатым жерлом, из которого тянуло гнилью и чем-то смутно химическим.

И из глубины этого жерла медленно выползали, собираясь в пучки, тонкие светящихся розовые нити изломанных очертаний, похожие на неимоверно длинные лапы какого-то насекомого.

— Что... что эт-то такое... — сипло выговорил Чарли, не отрывая глаз от подползающих к нему всё ближе постепенно багровеющих жил-щупалец.

— Знаешь, смертный... среди множества бессмысленных легенд, которые в разные времена сочинял себе ваш народ, существовала одна такая, — произнёс стоящий над ним рослый мужчина с по-восточному узкими глазами и длинной чёрной косой, перехваченной высоко на затылке толстым кожаным шнуром. — Очень давно один охотник из народа анишинаа́бе, живший в долине реки Оттава, возмечтал о подлинном познании. Этот человек вечно голодал, потому что охота уже давно не услаждала его, и его не могла больше напитать даже самая сытная человеческая пища... и он хотел большего. И вот однажды, когда изнурение его достигло предела и сделалось невыносимым, этот охотник отправился в лес, чтобы отдать себя тому, кто войдёт в него, и просил его: помоги мне насытиться...

Мужчина положил ладонь ему на грудь и погладил пальцами другой руки рукоять короткого меча, заткнутого за широкий тканый пояс:

— Но ему было сказано тогда: ты никогда не насытишься...

Хищно подрагивающие концы алеющих в полутьме нитей наконец дотянулись до Чарли, прикоснулись к его лицу, векам, раковинам ушей, словно бы изучая. Потом острые кончики щупов прошлись по груди, оставляя процарапанные краснеющие следы, словно от иглы, и вдруг, плавно вспыхнув, свились в одно тонкое, почти невидимое на конце остриё и прокололи ему солнечное сплетение. Чарли пронзительно закричал на одной долгой высокой ноте. Ему почудилось, что кости будто высасывает из тела, оставляя на месте этого тела... какой-то тюфяк, студенистую медузу, распластанную на мёрзлом склизком камне...

Тонкие щупальца тащили его вверх, безжалостно выдирая из кожи, словно улитку, вытягиваемую из раковины, в которую она вросла. Чарли с ужасом ощутил, как мучительно рвётся на части что-то, до сих пор — всегда, изначально, вечно — бывшее единым. Дикая, нестерпимая боль обжигающим потоком хлынула в трахею, и его вопли на мгновение оборвались каким-то сдавленным бульканьем. Из открытого рта потекла кровь. Стоящая над Чарли женщина протянула руку и медленно провела тонкими пальцами по его перекошенным губам, не отрывая жадных рубиново-рдяных глаз от искажённого гримасой лица.

Захлёбываясь истошным, отчаянным воем, Чарли внезапно понял, что его зрение будто раздвоилось. Он ещё видел всё вокруг себя: чёрные скалы, скалистые своды, четыре расплывающихся лица с вглядывающимися в него светящимися алыми глазами. И одновременно с этим он видел собственное тело, распластанное на камне, и стоящие вокруг него неподвижные фигуры. Видел, как это тело, пронизанное розовыми лучами, корчится и пытается оторваться от скользкой плиты, видел свои разметавшиеся по камню, склеившиеся от слизи волосы, видел, как распахивается рот, и слышал свой захлёбывающийся голос:

— Не на-а-адо!!

И тут бесконечные кладки странных яиц на скалах внезапно осветились ярким лиловатым светом и вдруг раскололись, и оттуда хлынули, собираясь в чёрные шевелящиеся потоки, стаи жутких тварей, похожих то ли на огромных мокриц, то ли на скорпионов. Несметные количества каких-то жуков, муравьёв, сколопендр лавинами поползли вниз по стенам.

Чарли сумел ещё увидеть сверху, как медноволосый мужчина, улыбаясь и больше уже не глядя на каменную платформу, приседает на корточки и опускает ладони в эту чёрную копошащуюся массу — так люди опускают руки в бегущую проточную воду. Какая-то длинная блестящая гусеница взбежала по его плечу к шее и тут же опять соскользнула вниз. Другая волосатая многоножка, перебирая тонкими суставчатыми конечностями, взобралась рыжему на горло и обвилась вокруг него, словно колье. И остальные трое тоже подставили руки под блестящие подвижные живые струи, и вокруг запястий у всех четверых одновременно вспыхнули и засветились яркие пурпурно-красные кольца.

— Не-е-е-ет!!!

Полчища чёрных многоногих тварей накрыли его тело, вгрызаясь в кожу, облепили лицо, и Чарли разглядел, уже только сверху, — потому что глаза того, внизу, не видели уже больше ничего, — как тело под ним оплывает, словно свечной огарок, меняя форму. Силуэт, всё меньше напоминающий человеческий, удлинялся, делался полупрозрачным, невероятно костистым, с вытянутыми до земли тощими лапами, с широкими как лопаты ладонями, со сросшимися пальцами. Из туловища, совершенно лысого, в редких пятнах белой свалявшейся шерсти, вырастала крупная голова без ушей и носа, с безгубым ртом, с бритвенно-острыми зубами и крошечными, словно булавочные головки, глазами, с ветвящимися, как у оленя, рогами...

— Я не хочу!!! Я не хо-о...

А потом извивающийся чёрный рой хлынул в его разорванный криком рот.

— Нет, ты знаешь, я думал, что всё это займёт немного меньше времени, — сказал Вильф, снимая с плеча крупную глянцевито поблёскивающую чёрную осу с острыми птичьими крыльями и толстым подрагивающим жалом, всё ещё путающуюся в густых медных локонах. — Чёрт, ай, щекотно... Мне он сперва показался, в общем-то, таким, хм... весьма податливым.

— Думаю, дело не в этом. Владетелю ведь тоже хочется иногда слегка растянуть удовольствие... и я его понимаю, — Тео усмехнулся, сворачивая в узкий переход со стенами из слоистой тёмной пемзы. — Всё-таки такая экспрессия, м-м... как ты думаешь? Нет, люблю энтузиастов, — он покачал головой.

Они вышли в просторную пещеру-зал, пол которой был усыпан красноватой шершавой галькой. Вдоль витых зеркальных колонн тянулись к потолку толстые серые стебли, сочащиеся липким бледно-розовым соком и густо пахнущие чем-то кисловатым, словно подгнивающее сырое мясо. Гигантские листья их, похожие на острые челюсти с шевелящимися раздвоенными языками, были покрыты полупрозрачными соляными кристаллами.

— С другой стороны, знаешь... — начал Вильф и вдруг замолчал, глядя Тео за спину. Тот обернулся.

Из-за груды обросших фиолетовым мхом валунов, с хрустом придавливая ногами каменную крошку, к ним приближался Тим. Побелевшие губы мальчишки были плотно сжаты, на щеках горели красные пятна.

— Я не сопливенький! И я не боюсь, — громко выпалил он, не отрываясь глядя на Вильфа.

Тео с любопытством перевёл взгляд на рыжеволосого.

Тот подбросил осу в воздух, и тварь, со стрекотом трепеща крыльями, тут же исчезла в узкой глубокой щели, змеящейся по скалистому своду.

— Да ну? — улыбнулся он и сделал шаг к Тиму, разминая ладони. — Докажи мне.

***

Длиннорукий открыл глаза в глубине иссиня-зелёного вечереющего леса — и сразу закружил на месте, топча тяжёлыми кривыми лапами мягкий мох и оглушительно взрыкивая от жгучей боли в ступнях. Непроглядная чаща вокруг него вздыхала и шевелилась, как живая. Длиннорукий ощущал, как дышат деревья, и как дышит низко нависшее над ним пасмурное небо, и как низкорослые растения вокруг вдыхают и выдыхают тысячами хищных маленьких ртов-пор. Эта воздушная пульсация, пахнущая болотом и прелью, была душной и прогорклой и вызывала нарастающую тягостную тревогу.

Длиннорукий хотел есть — болезненно, невыносимо, мучительно. Нестерпимый голод судорогами сводил его внутренности, и длиннорукий глубоко втягивал в себя ледяной вечерний воздух, наполненный струями манящих и дурманящих запахов. Кислые и горькие, далёкие и близкие, странные и будоражащие, эти запахи без спроса забивались в горло, царапая его невидимыми остриями. Над казавшейся в сумерках чёрной травой поднимался густой холодный туман, пахнущий травяными соками, близкой трясиной и звериными следами на тайных тропах...

И человеком. Мягкой кожей женщин и сочной плотью мужчин, сладким жиром детей и хрупкими костями стариков.

Он слышал, как вдалеке бьётся несколько человеческих сердец.

Где-то там бродила еда. Тёплое мясо.

Длиннорукий остановился, прислушиваясь к звукам леса, к шуму ветвей, поскрипыванию рассохшихся стволов, карканью и приглушённым выкрикам невидимых лесных тварей. В голове его гудел несвязный хор визгливых монотонных голосов. Шипящие змеи скользили меж корней деревьев, какие-то птицы шуршали в кустах и хлопали крыльями, ухая и перекликаясь. Крошечные, почти невидимые мошки с тонким звоном мельтешили вокруг, путались в его редкой шерсти, заползали в складки ороговевшей кожи, вызывая под ней отвратительный тянущий зуд. Этот лес, его тени и утробные голоса пытались вывернуть длиннорукого наизнанку, подчинить себе и растворить в себе. Он чувствовал каждую ветку каждого дерева, как собственные задевающие землю уродливые пальцы.

И ещё он чувствовал ТЕХ.

ТЕХ было двое, и они ощущались звонкими золотистыми бликами вдалеке, где-то у самого горизонта. Эти блики дрожали на грани мутного нечеловеческого сознания парой злых мерцающих отсветов, взрезающих вечерние тени. Янтарные всполохи причиняли острую боль, когда отброшенные ими лучи впивались длиннорукому куда-то в подвзошье.

ТЕ раздражали.

Их следовало задавить, задушить, стереть с лица земли...

И для этого ему нужны были силы. Много сил.

Длиннорукий сложил бесформенные чёрные губы дудой и тихо засвистел. Он ощутил, как стук человеческих сердец вдалеке постепенно усиливается, приближаясь к нему. Тогда длиннорукий встал на четвереньки и зарылся ноздрями в опавшие листья на краю поляны, вглядываясь во тьму между исполинскими корявыми стволами.

И побрёл на этот звук.

Глава 3

— А ты правда даёшь уроки музыки? — спросил Алекс, с облегчением выруливая наконец с узкой просёлочной дороги на относительно ровное шоссе.

— Нет. Давала раньше когда-то. Не такой уж на это на самом деле у нас и спрос... — Диана порылась в бардачке, вытащила телефон и пробежалась взглядом по аудиотеке. Потом пару раз прикоснулась к дисплею, и салон тут же заполнили нежные звуки какой-то негромкой джазовой мелодии. — Но всё остальное правда. Класс у меня действительно страшно милый. Вообще эта молодёжь очень независимо мыслит, мне это так нравится, знаешь... — она перевела взгляд со светящейся стрелки тахометра на жёлтую разделительную полосу, мелькающую под колёсами в свете включённых автомобильных фар.

По правую руку мелькнула блестящая поверхность лесного озера, похожая на огромную слюдяную пластину, до блеска отполированную каким-то неведомым мастером. Неподвижная гладь отражала ледяные лучи высоко висящей в небе полной луны; на воде они рисовали неровную, уводящую во тьму серебристую дорожку.

— Одному парню, например, его родители, убеждённые веганы, специально не дают с собой карманных денег, чтобы он случайно не купил себе в школьном кафетерии чего-нибудь неподходящего. И что ты думаешь? Каждый божий день он приносит в школу домашние тосты с веджимайтом, огурцами и авокадо, сбывает их одноклассникам по доллару, и на эти деньги покупает себе кусок мясного пирога. Я так ничего до сих пор и не рассказала его семье, — женщина улыбнулась. — Так что это теперь наш с ним маленький секрет...

— И не стыдно тебе? — ухмыльнулся Алекс.

— А я вообще противник пищевого насилия, знаешь... погоди-ка, Хаук, — неожиданно оборвала себя вдруг Диана. — Остановись на минутку, пожалуйста.

— Что такое?

— Мне послышалось... — начала женщина, не договорив.

Алекс притормозил на засыпанной мелкими сухими листьями обочине около груды замшелых булыжников и опустил стекло. В отдалении, словно бы над верхушками деревьев, действительно раздавался странный скрипучий звук, похожий одновременно на лай, кошачьи визги и лошадиное ржание. Мужчина нахмурился, потом потёр запястья.

— Давай-ка выйдем, — предложил он, заглушая мотор. Тьма за окнами тут же дрогнула, подбираясь поближе к стеклам, словно большой мохнатый зверь.

Они вышли, вслушиваясь в звуки леса. Где-то в глубине чащи куковала кукушка, развесистые дубы и тонкие рябины равномерно шумели пышными кронами над головой. Края смутных силуэтов елей и берёз на другой стороне шоссе темнели в призрачном белесом свете тиснёным узором, вытравленным на иссиня-чёрной поверхности неба. Диана прислонилась спиной к бамперу автомобиля и устремила неподвижно-задумчивый взгляд в темноту. Ночь вокруг словно замерла в ожидании. В брызгах света от фар тревожно крутились какие-то мошки. Над ухом послышался тоненький назойливый писк, и Диана автоматически прихлопнула севшего на щёку большого чёрного комара.

— Я не уверена, что... — заговорила было женщина и вдруг невольно вздрогнула, потому что ей показалось, как будто кто-то невидимый и огромный, встав за её спиной еле заметной тенью в темноте, зажимает ей рот мягкой шерстистой лапой. Запястья полоснуло болью.

И почти тут же тишину снова разрезал жуткий вибрирующий рёв, и сразу вслед за ним послышались отчаянные человеческие крики.

***

— Может, хватит с него? — сдерживая улыбку, поинтересовался Тео и прислонился спиной к блестящей колонне, рассеянно отводя от своего лица сочащиеся густым розоватым соком извивающиеся серебристые побеги.

— Думаешь, Правительница будет недовольна тем, что мы обижаем её любимчика? Так он же сам ко мне пришёл, разве нет? Так ведь, малыш? — Вильф в очередной раз перехватил Тима за запястье и рывком завёл его предплечье за своё, не давая скрестить руки на груди. — М-м? Или будешь жаловаться мамочке, а, Аспид?

Его ладонь резко надавила на локоть скрученной за спиной руки, и Тим едва удержался от крика; кровь, сбегающая с рассеченных бровей, стягивала ему кожу, подсыхая на щеках. «Если Вильф сейчас примет зверя, шансов точно нет», — успел подумать Тим. Секунду спустя он, задыхаясь от боли, уже кувырком летел, разбрасывая в стороны красную гальку, к противоположной стене, прямо на крупные острые стекловидные лезвия, покрывающие её сплошным ковром. Тим на лету свёл ладони, сжимаясь в комок, его тело на миг окутало призрачным зеленоватым свечением, и сверкающие острия со звоном посыпались вниз, словно сметённые взрывной волной. На одном рваном выдохе он попытался блокировать боль, но по спине всё равно будто проехались раскалённым наждаком. Из разбитого носа брызнула кровь.

Можно подумать, что так у него шансы есть...

Тиму показалось, что рыжеволосая фигура напротив него на миг раздвоилась, окутанная пеленой тонкой дрожащей ряби, и ошалело захлопал глазами, чувствуя, как внезапно наваливается дурностное головокружение.

— Стяжка, Аспид, — раздался позади него негромкий насмешливый голос Тео. — Береги спину...

Уже почти не думая, он стремительно перекатился по полу в сторону и тут же вскочил, успев отчаянно полоснуть воздух вокруг себя открытой ладонью. На целую секунду вокруг Тима материализовалось полупрозрачное бешено крутящееся кольцо с острыми рваными краями. Кольцо даже начало было расширяться, но почти сразу же потускнело и осыпалось на пол мерцающими серебристыми искрами.

Вильф расхохотался и снова шагнул к нему словно бы из ниоткуда.

— Значит, не будешь жаловаться? Нет, ну тогда я продолжу...

Прямо в лицо Тиму полетел тонкий прозрачный светящийся хлыст, и тот едва успел увернуться от него, спасая глаза. Под каким-то немыслимым углом ему удалось откинуться назад, чудом сохранив равновесие, но Вильф почти сразу ловкой подсечкой опрокинул его на спину и тут же с силой наступил ногой на живот. Тим вскрикнул от боли и отчаянно хватанул ртом воздух, барахтаясь на скользких камнях, словно перевёрнутая черепаха.

— Ладно, ладно, — продолжил Вильф, не меняя позы, и массивная медная стрелка тут же высекла искры из мелких камней в миллиметре от его отдёрнутой головы. — Просто ну очень сложно было удержаться, на тебя глядя.

Ещё одно тонкое жало колючей занозой вонзилось в предплечье. Вильф чуть сжал пальцы на левой руке, и Тим с ужасом почувствовал, как его горло медленно перехлёстывает невидимая раскалённая удавка.

— Пожалуйста. Хва... — он не договорил, захлебнувшись собственным криком; пригвождённое к земле, почти что парализованное тело выгнулось дугой.

— М-м, какая трогательная техника боя, Аспид. Мне очень нравится, а тебе, Тео? — в глазах Вильфа отчётливо запрыгали красноватые всполохи. — Давай, попроси меня ещё разок. Вдруг сработает?

Удавка затянулась ещё сильней, разрезая кожу, по шее потекла кровь. Очередной медный шип сверкнул в воздухе и обжёг пронзительной болью, пропоров щёку, и второй полетел сразу же следом за ним, метя в слезящиеся глаза.

Тим в отчаянии попытался закрыться рукой, понял, что не успевает, и вдруг, закусив кровящие губы, резко выбросил вверх ладонь с разом удлиняющимися когтями. По его кисти волной пробежалось колючее жаркое электрическое пламя, и в следующий момент с неё сорвалась крошечная, ослепительно яркая шаровая молния. Это совсем не было больно, в отличие от всех его предыдущих неудачных попыток — напротив, Тим ощутил, как от его руки по всему телу распространяется звонкая, бурлящая волна клокочущей энергии, почти смывающая боль, без следа растворяющая паралич...

Молния встретила медное остриё на полпути, и то со змеиным шипением растворилось прямо на лету. Вильф вскинул руку, легко ловя искристый, похожий на снежок серебристо-серый пылающий шарик на кончики пальцев. Потом довольно улыбнулся, присел на корточки и поднёс его к окровавленному лицу Тима.

— Не так уж это было и сложно, м-м?

Тот, тяжело дыша и всё ещё судорожно всхлипывая, заворожённо смотрел на шарик мутными от слёз глазами.

— Ну-ну, утрись, юный воин, — сказал ему Вильф. — Хватит тут разводить... сырость.

И добавил, поднимаясь:

— Придёшь ещё?

***

Разорённую туристическую палатку на берегу озера Диана заметила первой. Рядом с палаткой под мощным раскидистым дубом с выступающими из-под земли толстыми узловатыми корнями валялся разодранный в клочья спальный мешок, по всему берегу были разбросаны бумажные тарелки, высыпанные из перевёрнутого пластикового пакета, и валялись обрывки чего-то резинового, бывшего, судя по всему, в недавнем прошлом надувным матрацем.

В темноте что-то снова заревело и затрещало, около припаркованного неподалёку вместительного чёрного джипа с распахнутой дверцей раздались пронзительные крики — и почти сразу женщина разглядела очертания огромной тени на четырёх лапах, мечущейся по берегу. Издалека эта угловатая фигура напоминала ожившую лесную корягу; контуры её расплывались мутной рябью в неверном свете луны, и было совершенно невозможно понять, что это за животное.

Не сговариваясь, Диана и Алекс бросились вперёд.

— Эй, что происходит? — крикнула Диана в темноту, и уродливая косолапая тень тут же с низким рычанием повернула к ней грязную рогатую башку и на шаг отступила от прижимающегося к бортику машины мальчишки лет десяти и стоящего рядом с ним мужчины, который сжимал в руках короткий походный топорик.

В следующий момент тварь плавно перетекла вперёд и взвилась в воздух в молниеносном прыжке.

Диана отшвырнула существо от себя размашистым ударом локтя и сразу отскочила в сторону, мгновенно скрещивая вместе выставленные перед собой ладони. Привычная мелкая горячая дрожь пробежала вниз по её позвоночнику; вокруг сразу сделалось светлее, вода в озере полыхнула ослепительным серебряным светом, и тут же Диана увидела, как над её головой распластывается в бесшумном броске золотисто-рыжий силуэт Алекса.

Долговязая тень взвизгнула, с грохотом приземляясь в примятые кусты дикого орешника, растущие на самом краю поляны. Диане показалось, что земля под ней чуть дрогнула, и только тут, когда она увидела тварь изменённым зрением, ей удалось разглядеть костистые длинные руки со сросшимися пальцами и ощерившуюся пасть — не человеческую, но и не совсем звериную — на бесформенной, покрытой редкими белыми волосами голове, увенчанной длинными ветвистыми рогами.

— А ну-ка... — Алекс пружинисто двинулся вперёд, оскаливая рыжую лисью морду.

Тварь попятилась от него ещё дальше в кусты, клацая зубами, и вдруг — вытянула чёрные губы и засвистела, разводя в стороны похожие на лопаты лапы. Раскатистые чирикающие трели, настойчивые и пронзительные, поплыли в воздухе, и в следующий момент Диана увидела, как замерший около автомобиля мужчина, выронив свой топорик, вздрагивает и нетвёрдо шагает вперёд, спотыкаясь о травянистые кочки, словно деревянная кукла. Диана успела заметить, что мужчина двигался вслепую; глубоко посаженные глаза на его мокром, блестящем от пота в лунном свете лице были крепко зажмурены.

— Искра, помоги им, — сквозь зубы бросил Алекс, не оборачиваясь. — Я тут справлюсь...

Мужчина, пошатываясь, сделал ещё насколько шагов, запнулся об опрокинутый на землю маленький походный гриль и упал на колени, но тут же снова поднял голову и пополз к твари на четвереньках, приволакивая одну ногу. Диана бросилась к нему, хватая за локти, но мужчина, не издавая ни звука, рванулся с такой силой, что, казалось, готов был переломать собственные кости.

Светящаяся лисья лапа проехалась по морщинистой серой морде с крошечными, словно две спичечные головки, блестящими глазами без век; существо боком отпрыгнуло от Алекса в сторону и тут же взметнулось вверх, с шипением рассекая гигантскими, похожими на экскаваторные ковши ладонями холодный ночной воздух. Режущий уши переливчатый свист оборвался коротким хриплым мяукающим воплем, и Диана почувствовала, как обмякает тяжёлое бесчувственное тело в её руках.

Алекс отбросил рогатого на траву, вонзая когти в его лысое туловище. Свалявшаяся шерсть на впалом животе окрасилась тёмной кровью, но тварь, словно не чувствуя боли, тут же вскочила на лапы, сбрасывая золотистого лиса с себя, и вновь бросилась в атаку, выставляя перед собой засветившиеся бледно-лиловым светом изогнутые рога. Рыжий полулис ещё раз резко свёл перед собой ладони-лапы, между которыми сверкнула стремительная жёлтая молния, и тварь, глухо рокоча, стала отступать от него прочь, с треском ломая кусты.

— Э-эй... — Диана тряхнула мужчину за плечо. Тот не пошевелился; впалые глаза на бледном лице с крутым лбом и угловатыми рублеными чертами были закачены.

Диана чуть сжала бархатистыми кошачьими лапами его виски. Сосредоточилась, осторожно пуская между ними слабенькую вибрирующую волну тепла и чувствуя, как в её ушах частыми молоточками начинает колотиться кровь.

— Тони... — простонал мужчина, приоткрывая покрасневшие глаза — и вдруг мгновенно изменился в лице, судорожно рванулся в сторону, не сводя с неё глаз, и начал панически шарить руками по жёсткой примятой траве.

— Тихо-тихо, — успокаивающе зашептала Диана, отпуская его и поспешно сводя на груди запястья. — Всё хорошо... ты в безопасности... Можешь встать?

Она торопливо нащупала валяющийся на земле карманный электрический фонарик и щёлкнула кнопкой, направляя свет себе на лицо.

— Я... мне показалось, что... — мужчина не договорил. Губы его, казавшиеся почти чёрными в серебристом лунном свете, искривились, и мужчина медленно разжал дрожащие пальцы, выпуская зажатый в них толстый древесный сук. — Тони... он... он там... его...

...ребёнок сидел на корточках около джипа и изо всех сил зажимал себе пальцами уши. Зубы у мальчишки стучали, он трясся всем телом и судорожно шмыгал носом. Алекс в промокшей от пота рубашке с измазанными травяной зеленью локтями и разодранным до плеча правым рукавом уже стоял рядом с ним на коленях. Он не пытался прикоснуться к дрожащему пареньку, и Диана сумела разглядеть лишь пару еле заметных, поднимающихся от ладоней Алекса тонких золотистых дымчатых струек, которые тянулись к вискам мальчишки: «Вс-сё в порядке... его уже больш-ше нет... Ничего не надо больш-ше боятьс-ся... ничего...»

— Вон смотри, малыш, уже папа к тебе идёт, — договорил Алекс вслух, поднимая глаза на Диану. — С ним всё в порядке, Искра. Даже ушибов нет...

— Сынок... — мужчина крепко обнял заплаканного парнишку, прижимая его к себе. — Как хорошо, что вы оказались рядом... У меня никак не получалось отпугнуть... я думал уже... Вы понимаете, — проговорил он уже спокойнее, обращаясь к Диане. — Фонарик почему-то погас... и машина не заводилась... а я же специально проверял перед походом, что здесь не должно быть агрессивных животных... никаких, чёрт бы его подрал, агрессивных животных... кроме комаров...

Когда джип с кое-как побросанным в багажник барахлом скрылся из виду, Диана нервно запустила руку в бардачок машины, вытаскивая полупустую сигаретную пачку, обессиленно оперлась спиной о капот и тут же щёлкнула зажигалкой.

— Ну и ночка, мама дорогая, — пробормотала она, жадно затягиваясь и отрешённо глядя на мерцающий в темноте между пальцами тусклый огонёк. — Ты понял, что это было, Хаук? Он же их приманивал, ты видел?

Алекс с сомнением покачал головой.

— Я мало что успел разглядеть...

— Ты убил его? — спросила Диана.

— Прогнал. Очень шустрая тварь... Не животное, это точно. И не слишком похоже на кого-то из низших. Тех обычно гораздо проще отвадить. Но кто ещё может водиться в здешних лесах... Даже не знаю, Искра. Всё это странно. Очень странно...

***

Длиннорукий бежал гигантскими скачками, надрывая лёгкие, проламываясь сквозь чащу, задевая ветвистыми рогами колючие ветки чёрных деревьев, сминая редкие кустарники на пологих склонах, обдирая об них клочья шерсти и собственной кожи. Лапы его по колено проваливались в мох.

ТЕ отобрали у него добычу, но не сумели причинить вреда. Длиннорукий не чувствовал боли. Он не чувствовал вообще ничего, только всё нарастающий голод.

И ещё — желание уничтожить.

...растерзать, растоптать, сожрать...

Отчего-то после столкновения с ТЕМИ у него прибавилось сил.

Длиннорукий развёл в стороны разлапистые еловые ветви и увидел перед собой дорогу — серую и тусклую, остро воняющую чем-то неживым. Вдоль дороги тянулся ряд рогатых столбов, соединённых между собой многочисленными металлическими нитями, звенящими и потрескивающими. Высоко вверху на столбах виднелись изогнутые ветки с плоскими овальными навершиями, распространяющие вокруг себя тусклое золотистое сияние.

А на другой стороне дороги громоздилось одноэтажное строение с пологой серой крышей и обшитыми красными досками стенами, заклеенными цветными картинками. Строение было наполнено агрессивным, противоестественно ярким светом, сочащимся из широких застеклённых прорезей в стенах.

И длиннорукий отчётливо слышал, как там, внутри, колотится ещё одно человеческое сердце.

Перед зданием, под низким железобетонным навесом, вились ядовитые вонючие пары, а внизу, под покрытой серой коростой землёй, что-то беспрестанно и враждебно жужжало, словно гнездо ползучих насекомых.

Приминая жёсткий папоротник, длиннорукий перешагнул через низкий деревянный заборчик и бесшумно прокрался вперёд.

Он посмотрел на свои лапы со сросшимися пальцами и увидел, как по пальцам пробежался быстрый поток золотисто-алых искр. Внезапно длиннорукий понял, что ему сейчас следует делать. Не отрывая взгляда от здания, он встал на четвереньки и прижал обе уродливые ладони к покрывающей дорогу тёмной корке. От его рук к зданию потянулась сеть мерцающих опаловых трещин.

...с корнем... в развалины...

Трещины раскололи шершавые плиты под квадратным навесом, и в следующую секунду из-под земли вырвался шипящий огненный факел. В мгновение ока пламя плеснуло в стороны, как живое, растеклось по земле, и тут же с оглушительным грохотом вскинулось в высоту и накрыло здание гигантской бушующей волной.

Слепящий свет, сделавшийся на миг ослепительно-белым, заполнил всё вокруг, дымные искры взметнулись к ночному небу и закрутились где-то у самой луны.

Фигура длиннорукого сделалась полупрозрачной, едва различимой; языки пламени проникали сквозь неё, не причиняя никакого вреда. Существо громко заурчало и сквозь плотные облака чёрно-серого дыма двинулось в глодающий обломки трещащий огонь, чтобы достать свою добычу.

Глава 4

— Твою мать, ну и вонь же у тебя в этом зверинце, — поморщился Кейр, оглядываясь и хрустя рассыпанной под ногами сухой рыбьей чешуёй, крупной, словно осколки кофейных блюдец.

Коричневатая пузырчатая поверхность скал здесь была усеяна многочисленными трещинами и множеством стеклянистых фигур, по форме напоминавших то ли иглокожих осьминогов, то ли каких-то многоногих слизней. В просторных пещерных гротах скручивались кольцами извивающиеся туши гигантских каракатиц, по стенам бегали тонкие и длинные, как шнурки от ботинок, блестящие многоножки. В дальнем углу красноглазый крысиный волк с хитиновой головогрудью, как у паука, с чавканьем догрызал неопределённые чёрные ошмётки с виднеющимися между ними остатками блестящих костей. Ещё дальше в зеленоватой полутьме раздавалось зудящее стрекотание и мелькали какие-то кожаные крылья, загнутые когти, извивающиеся хвосты...

Кейр смахнул с плоской площадки, нависшей над булькающей и пахнущей сырым тестом серой лужей, пару крупных, с ладонь величиной, полосатых длинноусых муравьёв, и уселся на тёплый потрескавшийся камень, подтягивая под себя одну ногу.

Старшие обитатели Цитадели обычно брезговали здесь бывать, Кейр же не видел в общении с низшими ничего зазорного. Кроме того, среди разнообразной живности, населявшей базальтовые пещеры, иногда попадались весьма забавные экземпляры.

— А вот этого я тут раньше не видел, — Кейр пихнул ногой мелкую длиннозадую тварь на восьми коротких лапах, с голой, свисающей складками, как у шарпея, кожей и тонким, чуть ли не в четыре длины собственного тела, светящимся белесым хоботом, который оканчивался коротким влажным жальцем. Поймав его взгляд, существо проворно запрыгнуло Кейру на колени и обвило горячим липким хоботком его шею.

— Он тебя хр-р... удушить хочет. Хе-хе, — прокомментировал Вельз, жмуря светящиеся жёлтые глаза.

— Пускай попробует, — хмыкнул Кейр, в несколько оборотов наматывая извивающийся хобот себе на кулак. Монстр тоненько заверещал. — Что, не нравится, ага? Слушай, Вельз, вот как они все тебя самого ещё до сих пор здесь заживо не сожрали, а?

— Жру-ут, когда сла-абый, — проскрипело выползшее из заполненной вязкой беловатой слизью ниши напротив гигантское обезьянье туловище на сучковатых паучьих лапах, распространяющее вокруг себя запах тухлой рыбы.

— Пасть захлопнул, чучело, — ровно сказал Кейр, не поворачивая головы. — Не с тобой разговариваю.

— Я не чу-учело, я Бе-ерон, — проскрежетал тот, безостановочно вращая желтовато-белыми глазами с крошечными зрачками.

— А я сказал, что чучело. Ты кем там вообще себя возомнил? Меня ещё по имени назови... — Кейр отпустил уродца с хоботом, и тот проворно отбежал за ближайший валун и затаился там, опасливо поблёскивая маленькими злобными глазками. — Нет, распустил ты своё стадо, лопоухий... — парень снисходительно покачал головой. — У тебя тут все, кто говорить не разучился, такие нахальные? Может, он вообще уже на твоё место метит, а? — не удержавшись, поддразнил он.

Монстр повернулся к обезьяноголовому пауку, угрожающе оскаливая длинные жёлтые клыки, и тот тут же с шипением шарахнулся обратно в свою нишу и выставил перед собой длинные, как садовые грабли, крючковатые лапы с кривыми когтями.

— Метит... — сказал Вельз, присаживаясь рядом с Кейром. — Но прав... хр-р... Вот ты станешь слабым. Он тебе глаза съест. Хе-хе.

Обезьноголовый поскрёб одной безволосой лапой о другую и облизнулся.

— Это-то понятно, — отмахнулся Кейр. — Я тебя о другом спрашивал. В самом деле, не притворяйся же ты идиотом, Вельз.

— Один голос, — не совсем понятно ответил Вельз, наблюдая, как Кейр дразнит растопыренными пальцами сидящего на стене то ли краба, то ли покрытую зелёным пухом многоногую светящуюся креветку, и каждый раз отдёргивает руку, когда та щёлкает клешнями. — Могут хр-р... бояться. Могут подчиняться. Когда по отдельности, боятся. Когда вместе, хр-р... слушаются.

— Их же больше, — возразил Кейр, качая ногой.

— Когда больше, жрут хр-р... друг друга. Не кого-то сильного. А то никому ничего не достанется. Так всегда бывает. Хе-хе. И у людишек так же.

— Да ну? — скептически проговорил Кейр, с лёгким недовольством понимая, что начинает бессознательно перенимать интонации Вильфа. — А теми кто тогда рулит?

— По-разному, — прокряхтел Вельз, отцепляя краба-креветку от стены и с хрустом швыряя себе в пасть. — Иногда сами. Иногда хр-р... помогаем.

— Кто помогает? Ты?

— Иногда и я. Хе-хе.

— Покажешь? Хочу посмотреть.

— Это толпа нужна. Чтоб много. Тогда покажу. А где хр-р... её взять.

Кейр ненадолго задумался.

— А ты знаешь, есть у меня одна идея, — он проворно соскочил вниз и отпихнул безуспешно пытающегося укусить его за локоть шипящего гада, напоминающего сильно растолстевшего волосатого пеликана с узкой зубастой рептильей башкой. — Да отцепись уже от меня, крокодятел несчастный...

Он повернулся к Вельзу и ткнул его кулаком в бок:

— Полетели-ка, прошвырнёмся, лопоухий.

***

Длиннорукий брёл, не разбирая дороги, продираясь через переплетения древесных ветвей и оступаясь на камнях. Все эти дни он охотился, и все эти дни у него прибавлялось сил.

Он научился бесшумно прокрадываться между светящимися по ночам тонкими скорлупками, скопища которых обычно громоздились совсем близко к мёртвой дороге, и в которых раздавались пульсирующие удары многочисленных человеческих сердец — так, что никто и никогда не замечал его в полумраке. Научился выслеживать поздних прохожих и обездвиживать их одним мощным ударом лапы по затылку, чтобы они не пытались убежать. Потом можно было вспороть когтями мягкую податливую кожу и долго лакать горячую сладкую кровь, не опасаясь никакого сопротивления или криков.

Но мучительный голод всё равно не отпускал ни на минуту.

Потом длиннорукий научился добывать еду, просто прижимая ладони к стенам скорлупок — те трескались и расходились по швам, не выдерживая напора вызванной им из небытия огненной бури. Тогда тёплое мясо больше не могло противиться вовсе.

Но голод по-прежнему преследовал его каждое мгновение.

Зеленоватые сумерки вокруг длиннорукого сгущались, и колышущаяся тьма накрывала собой всё вокруг, словно огромная меховая шкура. Пушинки этого чёрного меха щекотали длиннорукому ноздри и язык. Вокруг разноголосо шумел лес. Ветер шуршал в сплетающиеся над головой густых кронах высоких старых деревьев, шелестел в зарослях сочной осоки. Под ногами похрустывали сухие ветки, в траве громко стрекотали цикады; с высоты время от времени доносились крики ночных птиц, пугающие и притягивающие. Порывы прохладного ветра обдавали душистой сыростью терпких травяных ароматов.

Длиннорукий нырнул в глубокий сырой овраг и затаился там, прикрывая глаза. Голоса леса нашептывали ему что-то, потихоньку убаюкивая. Стрекот кузнечиков вокруг делался всё более и более громким, и в этот стрекот вплетались отголоски чьего-то пения, и едва уловимые отзвуки музыки, играемой на неведомых инструментах, шёпот, шёпот, шёпот, чей-то смех, крики, тихие всхлипывания, заполняющие собой всё его мутное сознание, от которых внутри головы что-то начинало гудеть и вибрировать.

Сил прибавлялось.

Но ему нужно было ещё больше...

***

Верена сидела, забравшись с ногами на подоконник распахнутого настежь окна, сцепив пальцы на колене и свесив вниз босую ступню, и слушала дыхание раннего утра. Лёгкий прохладный ветерок трепал ещё влажные после душа волосы.

Светло-сиреневый небосвод, казавшийся с высоты семнадцатого этажа невероятно близким, на востоке светился недоступной, неописуемой белизной; тёмные силуэты телебашни и Берлинского собора словно были выведены на фоне перламутрового неба густой сероватой акриловой краской. Всю комнату наполняли робкие проблески близящегося восхода, переливающиеся всеми оттенками сиреневатого и бледно-розового.

Верене больше совсем не хотелось спать — сон исчез, словно пугливая ночная птица, согнанная неосторожным охотником. Вот сейчас можно было так отчётливо представить себе, будто она совсем-совсем одна на этой земле и только перед ней сейчас совершается чудо рассвета. Раскинувшийся вокруг огромный город ещё спал... нет, он, конечно, только притворялся спящим. Тишина уходящей ночи смешивалась с ровным гулом машин, слышимым с близкого шоссе, с еле слышным тревожным перестуком колёс на железнодорожных путях, с гомоном проснувшихся птиц, далеко разносимым порывами ветра в безбрежном океане прозрачного весеннего воздуха.

Валяющийся рядом с Вереной на подоконнике телефон внезапно зажужжал, заставив девушку вздрогнуть. Господи, ну вот кому она могла понадобиться в такую рань?

«Твой гороскоп на сегодня. Для некоторых Весов начало дня обещает интересные встречи. Очень разные люди могут обнаружить, что у них много общего. Во второй половине дня астрологи рекомендуют не рисковать, особенно если дело касается чего-то важного. Поступки, совершённые под влиянием эмоций, могут привести тебя к неприятным последствиям».

«Можно подумать, поступки, совершённые под влиянием эмоций, кого-нибудь когда-нибудь приводили к приятным последствиям», — фыркнула про себя Верена. С какой стати «филинг-фри» вообще шлёт ей эту дурь? Вроде ни на какие рассылки она не подписывалась... «По крайней мере, сознательно», — мысленно добавила девушка, автоматически начиная листать новостную ленту.

«...сделать Европу климатически нейтральной уже в ближайшие пятьдесят лет. В поддержку нового законопроекта выступили...»

«...в результате серии террористических актов, организованных неизвестными на юго-востоке Канады, четырнадцать человек погибло, шестеро пропали без вести. Ведутся поисковые операции, преступников пока не удалось...»

«...четвертьфинал чемпионата Европы по футболу, который пройдёт сегодня вечером на стадионе «Стад де Франс». Мы поговорили с экспертами и выяснили, какие команды могут выйти...»

Точно, сегодня же игра...

Нет, хватит. Верена отшвырнула телефон на кровать. В конце концов, всем этим можно заняться и днём. Днём вообще всё будет иначе, днём опять всё будет как всегда, но утро должно оставаться утром — чистым листом бумаги, незапятнанным ничем повседневным. Магическим временем, когда ничего ещё не решено, не приобретено и не потеряно. Недолгими минутками, которые, сродни тонкой паутинке, связывают реальный мир с каким-то иным миром, полным грёз и теней, и можно разглядеть отблеск этого другого мира там, где привык видеть лишь обыденную жизнь...

...вот только можно ли было её жизнь теперь вообще назвать обыденной?

Девушка глубоко вдохнула едва заметно пахнущий гарью сыроватый воздух и скрестила на груди запястья, на которых ещё можно было разглядеть два сделавшихся почти невидимыми шрамика-полоски. Закрыла глаза, пережидая горячую сладкую дрожь, бегущую от кистей и солнечного сплетения к позвоночнику. Дрожь постепенно заполнила всё тело до самой макушки, окутывая его волшебной, упоительной лёгкостью; молочная белизна окружающего пространства еле слышно тоненько зазвенела тысячами хрустальных колокольчиков.

Верена медленно раскинула в стороны руки, перекинула обе ноги через подоконник и плавно соскользнула вниз.

Воздух мягко подхватил её, раскачивая будто бы на невидимых качелях. В расправленных серебристых крыльях загудел тёплый ветер, пробуждающий в сознании вереницу смутных, неотчётливых образов, сплетённых из воспоминаний далёкого детства и каких-то несвязных мечтаний — завораживающих, зовущих, манящих за собой. Это было бы сложно выразить словами или объяснить кому-то, кто сам хоть раз не ощущал подобное, — отсутствие мыслей, по крайней мере тех, которые были связаны с повседневными делами и тревогами, чувство невероятной свободы, наполнявшее душу слабым сиянием непонятной и странной радости...

Верена закружилась в воздухе, вихрем проносясь над плоскими, похожими на выстроенные в ряд спичечные коробки, прямоугольничками знакомых блочных домов, над лимонно-жёлтыми зарослями цветущей акации, растущей вдоль шоссе, над самыми макушками вишнёвых деревьев в ближайшем парке, земля под которыми ещё была укрыта лёгкой туманной дымкой цвета слоновой кости — лепестки маленьких душистых цветков вспорхнули с ветвей широкой алой вуалью под взмахами серебряных крыльев.

А потом она молнией сорвалась вверх и метнулась в самую глубину мерцающего, как розовый сердолик, утреннего поднебесья, проскользнула между редкими тёмными облаками, отбрасывающими голубоватые тени на тёмно-зелёные квадратики полей и на далёкие сверкающие зеркала маленьких озёр между ними, окунулась в ласковые волны бархатистого жемчужного ветра, и эти волны стремительно понесли её всё дальше, к пронизанному лучистым сапфировым светом горизонту...

«Сегодня у меня обязательно будет хороший день», — подумала Верена.

***

Покидая Цитадель, Кейр, естественно, поленился проверить по Сфере, в каких сутках он сейчас находится, и теперь, вынырнув из-под укрывающей город пелены туч, обнаружил, что здесь не было ещё даже полудня.

Раскинувшееся под ним залитое пасмурным светом пространство было белым-белым, с редкими пятнами зелени и множеством круглых площадей, от которых расходились в разные стороны лучи многочисленных улиц. Посреди стальной саблей разделяющей город надвое широкой реки со множеством каменных мостов виднелись два вытянутых острова, на одном из которых возвышался огромный собор с острым шпилем и двумя высокими прямоугольными башнями.

До вечера было ещё очень далеко, поэтому Кейр с чистой совестью отпустил Вельза изучать содержимое ближайших помоек, а сам плавно спикировал вниз, опустился на землю посреди одной из примеченных им с высоты узких и извилистых, вымощенных плоскими каменными плитками безлюдных улочек, и скрестил кулаки на груди, отпуская зверя.

Вокруг было свежо, совсем недавно явно прошёл дождь: в блестящей поверхности покрывающих мостовую луж отражались размытые края низко висящих тучек, на уходящей в землю тонкой водосточной трубе, аккуратно выкрашенной бледной бежевой краской, блестели похожие на крошечных серебристых жучков капельки воды.

Парень с любопытством огляделся. Всё вокруг было очень... наверное, это называется «импозантным», решил Кейр. Каменные здания с распахнутыми белыми деревянными створками-ставенками на каждом окне, квадратные стеклянные фонари над дворовыми арками, как на иллюстрациях из детских книжек, аккуратно подстриженные деревья, окружённые низенькими ажурными ограждениями. Здесь вообще было необыкновенно много чего-то ажурного: многочисленные балкончики и огромное количество фигурных решёточек под окнами, резные узоры на тяжёлых двустворчатых деревянных дверях, даже тиснение на канализационных люках...

Парень двинулся вперёд, с интересом вертя головой. «Настоящая Европа, без дураков, совсем как в кино», — мелькнуло в голове. И вот чего ему раньше не приходило в голову хоть раз прыгнуть ещё хоть куда-нибудь, кроме Америки?..

Кейр почувствовал дразнящий запах свежей выпечки, тянущийся из дверей одного из уличных кафе с выставленными на улицу плетёными столиками, застеленными белыми скатертями, и вдруг осознал, что он невероятно, прямо-таки зверски голоден. Интересно, а когда он вообще хоть что-нибудь ел в последний раз, а? Ведь неделю назад, не иначе. Или уже две? Твою мать, нельзя всё-таки так надолго зависать в Цитадели...

Парень шагнул в широкую стеклянную дверь между двумя большими цветочными горшками, усеянными вьющимися вдоль глиняных краёв мелкими красными соцветиями.

— Чем могу служить? — тут же обратился к нему из-за стойки пожилой усатый мужчина в белоснежном крахмальном фартуке.

— Вот это вот, эм-м... выглядит очень привлекательно, — слегка обалдев от церемонности формулировки, пробормотал Кейр, показывая пальцем на разложенные под прозрачным стеклом гигантские румяные круассаны, разрезанные надвое и набитые всякой всячиной.

— У нас лучшая пекарня в Париже, поверьте, — гордо сообщил ему усатый. — С вас шесть пятьдесят, месье. Если желаете платить через «филинг-фри» или электронной валютой, сканер для радужки справа от вас, — он указал смуглым морщинистым пальцем на мутный, зеркально поблёскивающий прямоугольник, установленный на стеклянной стойке рядом с бронзовым блюдечком для чаевых.

Кейр улыбнулся и быстро провёл перед лицом мужчины раскрытой ладонью. Между пальцами на мгновение мелькнула тонкая, едва заметная алая паутинка, зыбким прозрачным туманом осевшая тому на веки.

— Хорошего вам дня, месье, — тут же сказал он, отворачиваясь. — Заходите к нам ещё...

— Обязательно, — пообещал Кейр и, жуя, направился к выходу.

«Твою мать, как же вкусно», — подумал он, бессознательно прислушиваясь к обрывкам разговоров проходящих мимо людей. Удивительная штука эта... воля тули-па. Ведь они все говорят сейчас по-французски, чёрт его подери. Офонареть можно. Жаль только было, что воля тули-па, судя по всему, имела связь лишь с устной речью: Кейр решительно ничего не мог разобрать ни на синих, окаймлённых широкими рамками квадратных табличках с названиями улиц, ни на вывесках около ресторанчиков под коротенькими полосатым тентами.

Он вышел на набережную и остановился рядом с круглой рекламной тумбой, похожей на высокий гриб с резной узорчатой шляпкой, соображая, куда пойти дальше. Ага, а вон и тот собор с двумя башнями, который он видел с высоты, — как раз на противоположном берегу. Наверняка ведь какой-нибудь знаменитый...

Мимо с шорохом проносились машины и разнообразные тарахтящие мотоциклы, мопеды и роллеры. Народ здесь, судя по всему, вообще очень уважал байки: всяческие драндулеты были в огромном количестве целыми рядами припаркованы вдоль уличных ограждений. «В основном, впрочем, довольно простенькие такие драндулетики, без особых наворотов», —снисходительно отметил про себя Кейр. Судя по всему, их тут воспринимали прежде всего как транспорт, а не как знак какого-нибудь там особенного статуса.

— Берите по одному евро, сэр, — стоящий на углу высокий темнокожий парень тряхнул перед лицом Кейра тяжёлой гроздью одинаковых блестящих брелоков в виде Эйфелевой башни.

— Не надо, бро, оставь себе, — парень мотнул головой и невольно ухмыльнулся, сообразив, что в нём только что, судя по всему, безошибочно опознали иностранца.

Вообще-то нездешние в основном довольно несложно угадывались вокруг. На шеях у них висели гигантские фотоаппараты с открытыми объективами, цветные рюкзачки многие держали на животах, видимо, опасаясь карманников («Нет, вообще-то разумно, — рассудил про себя Кейр, — в такой толпе сам бог велел что-нибудь у кого-нибудь стибрить...»).

Он пошёл дальше, беззастенчиво разглядывая прохожих. Местные выглядели иначе, чем туристы, но всё равно были какими-то неуловимо иными, не такими, каких Кейр привык видеть обычно на улицах Нью-Йорка: осанистые старушки с аккуратно уложенными волосами и безупречным макияжем, мужчины в завязанных небрежным узлом тонких шейных шарфах, элегантные женщины на низких каблучках и с маленькими кожаными сумочками на цепочках, перекинутыми через плечо, как будто они прямо сейчас отправлялись на какую-нибудь там вечеринку. Время от времени в потоке людей попадались парни в футболках с национальной символикой и с футбольным мячом на фоне солнечного диска — символом нынешнего европейского чемпионата.

Кейр засмотрелся на стройную русоволосую девушку, прижимающую к уху мобильник. Та щебетала в трубку что-то, неразличимое с такого расстояния, и сосредоточенно хмурила тонкие светлые брови. Изящное чёрное платьице с треугольным вырезом едва прикрывало ей колени.

«И девчонки здесь тоже весьма хорошенькие», — заключил он и наискосок двинулся через дорогу на другую сторону набережной.

В следующий момент парень услышал долгий автомобильный сигнал, оглушительный визг тормозов, и мощный удар в бок подбросил его в воздух, кувырнув через голову.

***

Верена шагала по набережной де Монтебелло, рассеянно скользя взглядом по бесконечным пёстрым сувенирным рядам, возле которых шла бойкая торговля. Гирлянды светящихся брелоков, целые коробки магнитиков и открыток, сумочки, флажки, все мыслимые варианты трёхмерных моделек футбольных мячей на фоне солнечного диска... Вот интересно, куда всё это барахло денут после чемпионата, если не успеют вовремя продать? Сразу в переплавку?

Навстречу ей прошёл задумчивый кудрявый мужчина в узких очочках, толкающий перед собой детскую коляску, в которой сосредоточенно, надувая розовые щёки, как хомячок, жевал кусок багета толстый темноволосый карапуз в матросском костюмчике. В зелёных ветвях деревьев над головой громко чирикали какие-то невидимые птахи; влажный после дождя городской воздух терпко пах мокрой листвой. Девушка остановилась перед вытянутой до земли стеклянной витриной, рассматривая выставленные в ней холсты в тяжёлых золочёных рамах. Диск солнца над Эйфелевой башней, закрытый широким чёрным пятном, словно во время солнечного затмения. Женщина со змеиной кожей, стоящая, раскинув руки, над огненной бездной, за спиной у неотчётливо прорисованной маленькой человеческой фигурки. А вот это уже что-то совсем абстрактное: две смазанные тени — одна чёрная, другая белая — тянутся друг к другу на фоне размытых колоколен Нотр-Дама. «Готика, одна сплошная готика», — с улыбкой подумала Верена. Вряд ли готика вообще когда-нибудь выйдет из моды...

В кармане её платья завибрировал мобильный.

— Приветик, валькирский любимчик, — девушка поднесла телефон к уху, вслепую шаря в кармане в поисках гарнитуры. Ну вот, опять потеряла... — Чего это тебе не спится? У вас же там почти ночь, наверное?

— Я ненадолго, — донёсся из динамика приглушённый голос Алекса. — Хотел только предупредить тебя кое о чём...

Верена прижала телефон к плечу, оперлась рукой о похожую на теннисный мячик шишечку на зелёном, сплошь покрытом рекламными наклейками тротуарном столбике и запрыгала на одной ноге, вытряхивая из чёрной плетёной сандалии застрявший там камешек.

— О чём предупредить? — произнесла она в трубку.

— Неделю назад произошло кое-что странное, — Алекс говорил спокойно, но Верена, хорошо знавшая мужчину, отчётливо различила в его голосе едва заметную нотку беспокойства. — Нам с Искрой пришлось столкнуться с одним... довольно агрессивным существом.

— С агрессивным... существом? Что случилось? С вами всё в порядке?

— Нет-нет, у нас всё нормально. Это определённо был не тули-па. Я пока даже не уверен, связано ли это вообще как-то с действиями тули-па. Но мне это всё равно очень не понравилось. Пожалуйста, просто будь осторожна. Я знаю, что ты постоянно снимаешь маячок...

— Алекс, я уже полгода занимаюсь с Пулей, — Верена снова натянула сандалию и пошла дальше, переступая через чей-то валяющийся прямо посреди тротуара самокат. — Если уж на меня за это время никто больше не попытался напасть, то ничего страшного со мной и дальше не случится. Я не намерена таскать на себе эту вашу шлейку постоянно...

Взгляд девушки внезапно остановился на серебристо-сером внедорожнике в десятке метров от неё. Внедорожник стремительно приближался к рослому симпатичному парню с густыми тёмными волосами, который переходил через дорогу, совершенно не глядя по сторонам. Алекс продолжал что-то говорить, но в следующие секунды Верена словно бы перестала его слышать. Автомобиль пронзительно заскрипел тормозами, оставляя на асфальте длинные чёрные следы, и глаза девушки расширились от ужаса.

— Алекс... Алекс! Я тебе перезвоню...

Глава 5

— Я так часто вижу тебя тут, малыш Аспид, — сказал Вильф. — Ты уже небось даже забыл, какова человеческая еда на вкус. Почти совсем не бываешь снаружи. Почему?

— Я ещё... плоховато освоил скачок, — Тим незаметно отвёл глаза, делая вид, что просто отмахивается от настойчиво пытающейся забраться в его волосы чёрной многолапой паукообразной тени, которая как раз соскользнула с заросшего колючим, жёстким как проволока терновником потолка.

Тим сидел, сложив ноги по-турецки, на узкой дорожке, тянущейся вдоль отвесной каменной стены; дорожка была выложена словно из плотно пригнанных друг к другу желтовато-белых копий, острых и длинных, похрустывающих под ногами. Внизу в вязком малиновом полумраке виднелась гигантская, раскинувшаяся, казалось, до самого сумрачного горизонта равнина, усеянная чем-то вроде огромных тёмно-красных цветов — трубчатых, с тускло светящимися зеленоватыми мясистыми листьями и зубастыми пульсирующими внутренностями, которые постоянно находились в движении, а над ними вилась беспокойная марь и мелькали многочисленные крылатые тени-силуэты.

— Врёшь мне, — Вильф покачал головой. — А врать мне чревато, малыш, запомни это. Но сегодня я тебе, так уж и быть, спущу на первый раз, — он улыбнулся уголком губ. — Хотя это и не совсем в моих правилах.

Под невидимым отсюда сводом клочьями висел густой горчично-жёлтый туман, в котором время от времени мелькали искры далёких молний; влажный воздух пах озоном и водорослями. Вильф облокотился плечом о скальный уступ и задумчиво поймал в пятерню несколько переливающихся струек, которые клубились около заросшей белесым шевелящимся лишайником широкой трещины в стене.

— Скачок намного проще всего того, что ты освоил до сих пор, — продолжил он вполголоса, наблюдая за змеящейся меж пальцев мутной вуалью, которая под его взглядом начинала извиваться тонкими золотистыми колечками. — Кроме того, ты всегда мог бы сказать кому-нибудь из нас. Правители ведь приняли тебя в семью, маленький тули-па. Им вовсе не нужно, чтобы ты чувствовал себя здесь как пленник... Знаешь, такой, которого заточили в тёмном подводном подземелье... а потом раздробили ему суставы на его тонких пальчиках... а потом выкололи глазки такими дли-инными острыми спицами... и морят голодом... и каждый день загоняют ему под ногти раскалённые иголочки, а в ушки заливают растопленный воск?

Рыжеволосый медленно подошёл ближе.

— М-м? А сам он только и мечтает о том, чтобы как-нибудь остаться в живых, выбраться отсюда и вернуться домой? Или просто обратно во внешний мир? В мире ведь столько прекрасных мест... и ты теперь можешь попасть в любое из них, стоит только захотеть. Или ты от кого-то прячешься?

— Я из дома сбежал.

— Да ну? — Вильф присел рядом и обнял руками колени. — Расскажи мне, Аспид.

Тим некоторое время молчал, наблюдая за медленно ползущей по дну расселины между чашами цветов волосатой тварью, похожей на бесконечно длинного сетчатого питона с острым треугольным гребнем на плоской расплющенной морде.

Вильф не торопил его, рассеянно подбирая и швыряя вниз рассыпанные под ногами лёгкие хрусткие желтоватые камешки, похожие на обломки костей. Откуда-то из-под стрельчатого навеса с громким жужжанием вылетела тёмно-зелёная, покрытая многочисленными костяными наростами сороконожка размером с голубя, села ему на ладонь и немедленно куснула за палец большими чёрными жвалами. Вильф чуть улыбнулся и подставил ей оголённое запястье, и та, прокусив кожу, тут же присосалась к его руке, постепенно увеличиваясь в размерах.

— ...кажется, что меня там всю жизнь сначала травили, а потом заставляли просить за это прощения, — наконец нарушил молчание Тим.

— Что ж... тогда выходит, что ты получал вполне по заслугам, разве не так?

Тим замер на мгновение, прикусив губу, потом тихо спросил, не глядя на Вильфа:

— Тули-па не стал бы просить прощения, да?

— Никогда, — медноволосый качнул головой. — Прощения просят трусы, потому что они вообще больше ничего не умеют, кроме как просить.

— А если вдруг вправду виноват?

— Тем более. За проступком должно следовать наказание... чтобы сделаться чистым, любую вину надо искупать. И только так... Ну так скажи мне, малыш Аспид, кто, кроме тебя, был, по-твоему, виноват в твоей трусости, м-м?

— А кто, кроме меня, имел право решать... были ли проступки? — медленно спросил Тим, продолжая глядеть вниз.

Вильф пожал плечами:

— Тот, кто был сильнее тебя, естественно. Чем ты сильнее, тем меньше причин быть в чём-то виноватым — сильным прощают всё. Как было сказано в одной хорошей старой книге, иному ты должен подавать не руку, но лапу — и у этой лапы должны быть когти.

Вильф поднялся и небрежно стряхнул с руки раздувшуюся как футбольный мячик недосороконожку, с плеском рухнувшую в недра тут же захлопнувшегося хищного цветка:

— Подумай на досуге, кто из вас сильнее теперь, маленький тули-па.

***

— Слушай, да не надо было... — Кейр прижал ко лбу пластиковый пакет со льдом, прихваченный девушкой у ближайшего мороженщика. — В смысле, я, конечно, всё это очень ценю и всякое такое, но я уже в полном порядке, правда.

— Цыц, — та погрозила ему пальцем. — Если уж ты наотрез отказываешься вызывать сейчас скорую, я должна хотя бы проследить, что ты через полчаса не грохнешься от каких-нибудь там запоздалых последствий сотрясения мозга. Это называется «от-ветс-твен-ность»...

Они сидели на широкой бетонной скамейке под каменной стеной напротив того самого собора со стрельчатыми окнами на двух высоких четырёхугольных башнях. Пасмурное небо над верхушками башен постепенно делалось всё светлее; тут и там в толще слоистых, словно сахарная вата, облаков проступали голубоватые промоины, сквозь которые струились на город неяркие золотисто-жемчужные полуденные лучи. От близкой реки доносился едва уловимый запах тины; с ограждения набережной на противоположном берегу свешивались вниз гроздья пышных вьюнков, похожие с этого расстояния на клочья тёмно-зелёной бархатистой пены. На спускающихся к самой воде ступенях раскатисто курлыкали голуби.

— Кроме того, если уж ты — вляпавшийся в неприятности турист, то ты должен быть по умолчанию страшно рад тому, что о тебе проявляют заботу аборигены, — наставительно добавила девушка. — Откуда ты вообще такой взялся, кстати, что оказался здесь без медстраховки?

— Из Нью-Йорка вообще-то. Нам, э-э-э... можно и не оформлять, — пробормотал парень, искренне надеясь, что не сморозил сейчас какую-нибудь глупость. Пока Кейр не стал тули-па, ему ни разу не приходилось бывать где-то за границей, и он не имел ни малейшего, даже самого отдалённого представления о том, как делаются всякие там паспорта, страховки и тому подобные штуки.

— Ты обалденно говоришь по-французски. Вообще без акцента, — заметила девушка, провожая глазами проплывающий под увешанным бахромой пёстрых замочков мостом длинный речной трамвайчик, весь в цветных растяжках с символикой чемпионата.

— У меня... э-э-э... папа француз, — Кейр мысленно чертыхнулся. Он на какой-то момент успел напрочь позабыть про существование воли тули-па.

— Правда? А у меня папа немец. Вы тоже, значит, на двух языках дома разговариваете, да? Он у тебя из какого города?

— Он, э-э-э... — парень отчаянно попытался не запутаться в собственных импровизациях. — В общем, он уже не с нами... короче, слушай, я не хочу об этом говорить, ага? — решительно закончил он наконец.

— Ой, извини, — тут же покладисто ответила девушка, осторожно отнимая от его головы запотевший пакет. — Ну-ка... смотри, а ведь действительно уже почти ничего не видно.

— Да на мне вообще всё быстро заживает, — спохватившись, Кейр торопливо спустил вниз закатанные рукава рубашки, чтобы ей не бросились в глаза успевшие уже полностью затянуться кровавые ссадины на локтях.

— На парнях как на собаках, — усмехнулась девушка. — Это моя мама про братца всегда так говорит. Когда ему было четырнадцать, он умудрился дважды в течение одного года попасть в больницу сначала со сломанной рукой, а потом с ногой. Три месяца на ходулях. И ничего, к концу года уже снова бодро стоял на скейте и показывал класс.

— Боевой пацан, — покачал головой Кейр, рассматривая круглую узорчатую решётку на стене собора. — Слушай, а может, раз уж так получилось, ты, хм... ну там, покажешь мне окрестности и всякое такое? А то я тут совсем ничего не знаю... Даже не знаю, как называется эта церковь на том берегу...

— Она называется Нотр-Дам-де-Пари, — девушка опять улыбнулась. Долетевший с воды сырой ветерок растрепал её распущенные русые волосы, и та рассеянно пригладила их ладонями. — Значит, хочешь, чтобы я провела тебе экскурсию, да?

— Ну... — Кейр чуть смущённо пожал плечами. — Не то чтобы я навязывался, но ты же ведь вроде бы не очень против моего общества, ага?

***

— И не расслабляйтесь, не расслабляйтесь...

Высокая, чем-то похожая на сороку сутуловатая женщина в тёмном клетчатом пиджаке и очках, висящих на тонкой позолоченной цепочке на морщинистой худощавой шее, прошлась между рядами светлых деревянных парт, потом подошла к тёмно-зелёной, цвета болотной тины доске, взяла затянутый в резиновый медицинский напальчник кусочек синего мела и со скрипом подчеркнула слова «Годовая аттестация, седьмой класс» тремя размашистыми чертами. Двадцать восемь унылых пар глаз покорно следили за её действиями с разной степенью незаинтересованности.

— Линейные уравнения с двумя переменными обязательно будут на итоговом тестировании... это вам не в телефонах сидеть в этой своей «филинг-фре». Козлов, ты меня слушаешь вообще, или я здесь так, со стенками разговариваю?

— Я... — развалившийся на стуле у окна плечистый кареглазый парень со щербинкой между передними зубами на мгновение отвлёкся от разглядывания длинноволосой молодой тётки в обтягивающих серых джинсовых шортах и резиновых вьетнамках с бабочками, которая стояла посреди школьного двора, уткнувшись в экран мобильного. Чья-то старшая сестра-студентка, не иначе... — Татьян Петровна, а можно мне выйти?

Паренёк ухмыльнулся, щурясь от гуляющего по классу пахнущего сиренью майского ветерка и наблюдая, как за спиной у директрисы Очкарик, держа телефон под партой, торопливо набирает очередное сообщение:

— Ну очень требуется...

— Иди, — та обречённо махнула рукой, и очки в золотистой оправе закачались на её шее, словно маятник.

Аккуратно прикрыв за собой дверь с наклеенным на ней пожелтевшим плакатом с изображением набережной Луги, парень вышел в просторную, залитую солнечным светом гулкую школьную рекреацию. С лестницы легонько тянуло неистребимым кисловатым душком варёной капусты из столовки. На подоконнике широкого окна под выцветшей полукруглой занавесочкой одиноко валялся брошенный кем-то порыжевший яблочный огрызок. «Последние дни перед концом учебного года всегда самые гадостные», — подумал он, останавливая взгляд на висящей на выкрашенной серой краской стене доске, за стеклом которой под пёстрым заголовком «Девятое мая — стенгазета 7А класса» на фоне развевающейся оранжевой ленты в чёрную полоску были расклеены чёрно-белые фотографии военных крейсеров и испещрённые мелким рукописным текстом альбомные листы. На улице уже давно тепло, птички поют, хочется играть с пацанами в футбол или просто развалиться на траве и намертво зависнуть в какой-нибудь онлайн-игрушке. А не слушать всю эту муть про уравнения и переменные.

Ну ничего, осталась ещё неделька, а потом — целых три месяца долгожданной свободы. «Ещё это дурацкое сочинение по испанскому задали на завтра», — раздражённо подумал мальчишка, шагая по чёрным, похожим на татуировки полосам на линолеуме, оставленным каблуками многочисленных ботинок. Ну это уж пускай Очкарик за него пишет, а то тот что-то совсем расслабился в последнее время...

Он шагнул в пованивающую хлоркой уборную, подошёл к треснувшему окну, на стекле которого виднелось нарисованное зелёным маркером полустёртое изображение толстого пениса с двумя волосатыми яйцами и подписью «физрук казёл», и пошарил за батареей, ловко вытаскивая припрятанную внизу около самой стены мятую сигаретную пачку.

Воровато оглянувшись, мальчик щёлкнул вытянутой из кармана форменного малинового пиджака зажигалкой и торопливо закурил, стряхивая пепел в пожелтевшую раковину, в которую из неплотно завёрнутого крана с мерным стуком капала вода. Потом посмотрел на своё отражение в мутном зеркале и поморщился, проводя ладонью по тёмному ёжику коротко стриженых волос на лопоухой голове. Чёртов дресскод, введённый год назад, жутко действовал ему на нервы. Под бесформенными рукавами пиджака было совершенно не видно отлично натренированных за последние месяцы бицепсов, хоть вовсе не ходи в качалку. Да ещё и жарко, как в бане...

— А ты вроде бы крутой, да, Сергей? — вдруг раздался глуховатый гортанный голос из темноты за самой дальней туалетной кабинкой, в белой перегородке которой виднелась пробитая кем-то с кулака тёмная дыра.

Парень дёрнулся. Он готов был поклясться, что секунду назад уборная была совершенно пуста. Сергей медленно поднял голову и открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов из его горла внезапно вырвалось глухое невнятное кваканье.

Прямо ему в глаза через зеркало глядела какая-то... жуткая, покрытая мелкой серебристо-серой чешуёй тварь с вертикальными зрачками. Дверь за спиной с грохотом захлопнулась, словно от порыва внезапного ветра, и мальчишка отчётливо услышал, как в ней звонко щёлкает замок.

— А-э-э... — оцепенело промычал он, не решаясь повернуть голову. Выпавшая изо рта сигарета свалилась в раковину и с шипением потухла. — Т-т-ты... кто?

— Думаю, ты можешь называть меня Аспидом, — обладатель голоса сделал шаг в сторону, внезапно оказываясь прямо у него за спиной. — А можешь просто считать, что я твоя совесть...

Парнишка поспешно зажмурился, с силой потряс головой и только после этого медленно обернулся, снова осторожно приоткрывая глаза.

Тварь никуда не делась.

Больше всего она была похожа на стоящую на задних лапах игуану или, может быть, на ящера с вытянутой мордой и заострёнными ушами; на груди у твари виднелся едва заметный тонкий узор из тёмных поперечных полосок.

— Я же видел, как перед тобой все лебезят в этой твоей школе, — вкрадчиво произнесло существо, делая ещё один шаг вперёд. Сергей в панике отшатнулся, прижимаясь спиной к мокрой раковине. — И тебе это всё очень нравится, правда?

Двуногая гадина потянулась к его плечу гибкой мускулистой лапой, выпуская из узловатых пальцев с коротенькими перепонками острые, загнутые, словно рыболовные крючки, когти.

— По... мо... помоги-и-ите!!!

Сергей проворно сорвался с места и опрометью бросился к двери, но по щиколоткам тут же болезненно хлестанула какая-то зелёная, похожая на змею извивающаяся лиана, блеснувшая тусклым искристым светом. Мальчишка как подрубленный упал на покрытый сероватым налётом кафельный пол, расшибив локти, но тут же резво вскочил на четвереньки, прытко подполз к двери и стал судорожно дёргать холодную металлическую ручку.

Ручка не поддавалась.

— И куда же это ты собрался, интересно? — жуткое существо приоткрыло широкую пасть, вновь приближаясь, и обнажило в подобии улыбки два ряда мелких острых зубов.

Парень завизжал как резаный поросёнок, изо всех сил колотя кулаками по двери. Чудовище легонько хлопнуло в когтистые ладони, и его вопли внезапно превратились в какое-то хриплое карканье, потом в сип, а потом голос и вовсе пропал, как будто рот заткнули подушкой.

— Нам ведь ни к чему весь этот шум, правда? — спросил ящер, подходя ещё ближе и присаживаясь около Сергея на корточки.

Тот в ужасе сжался в комок, обливаясь ледяным потом и слабо икая. Рассматривающие его нечеловеческие глаза с подвижными разделёнными веками слегка прищурились.

— Да брось, неужели ты испугался? Разве можно такому, как ты, чего-то бояться? Ты ведь, наверное, очень сильный, а? — гигантская ящерица подцепила кончиком когтя ворот его рубашки, и Сергей съёжился, чувствуя, как по брюкам начинает неумолимо расползаться тёплое мокрое пятно. — А как же тогда? Когда ты чужие вещи швыряешь в унитаз, а? А когда родительские денежки вытряхиваешь из тех, кто помладше?

— Я н-н-не... — трясущимися губами выговорил паренёк, заслоняя лицо руками. И замолк.

— А когда ты своего одноклассника топил во-он в той раковине, а твои приятели это на видео снимали... весело было, когда он пузыри пускал? А знаешь, каково было этому однокласснику? Не знаешь? А я тебе сейчас продемонстрирую...

Ящер провёл перепончатой ладонью над самым полом, и из щелей между грязными исцарапанными коричневыми плитками внезапно потянулись вверх густые струи гнилостно пахнущего горячего тумана. Будто живые, они заползли Сергею прямо в ноздри, как какие-то черви, обожгли горло, и тот лихорадочно схватился руками за шею, чувствуя, как у него разом перехватывает дыхание. Давясь, он попытался сделать хотя бы один вдох, но мышцы горла словно бы омертвели; в глазах замелькали огненные звёздочки, из носа неудержимым потоком хлынула кровь.

— Не надо... пожалуйста... — задыхающимся голосом просипел он, дрожа и бессознательно прижимая ладони к побагровевшему лицу.

— А почему, собственно, не надо? — поинтересовался ящер.

Воздуха вокруг не стало совсем; голова у Сергея закружилась, потолок и стены ходили ходуном.

— Я-а-х-х... больше не буду, — по-детски всхлипнул он.

— Ты больше не будешь, — согласился ящер. — С сегодняшнего дня ты станешь очень, очень вежливым мальчиком. Имей в виду, я буду следить за тобой... и в следующий раз ты уже так легко не отделаешься...

Гнойно-жёлтые поблёскивающие туманные нити начали медленно таять, втягиваясь тому под когти. Парень вдруг почувствовал, что он снова может сглотнуть, и тут же надрывно раскашлялся, выплёвывая из себя остатки едкого жгучего пара; лёгкие горели, будто его только что вытащили из какого-то вонючего протухшего омута. Головокружение чуть отступило, и Сергей безвольно обмяк, из последних сил прижимая кулаки к груди и судорожно переводя дыхание.

— Сиди... — ящер выпрямился и сверху вниз посмотрел на тяжело дышащего парня, который ослабевшей рукой пытался утереть капающую из носа кровь. — Суши свои штанишки.

Существо положило перепончатую лапу на тускло поблёскивающую ручку и вышло, без единого звука закрывая за собой тонкую пластиковую дверь, на которую кто-то криво налепил цветную трёхмерную наклейку. На наклейке был изображён футбольный мяч на фоне солнечного диска с размашистой бело-сине-красной подписью «болей за наших!» в правом нижнем углу.

***

— ...и ты знаешь, что он мне на это ответил? «Ну мы же так давно знакомы, я думал, что ты уже привыкла к моему чувству юмора», — Верена возмущённо всплеснула руками. — Нормально, да? Подсунуть вместо презентации подборку «самых горячих сценок из фильмов для взрослых» и выставить меня дурой перед полной аудиторией — это у него называется «чувством юмора»...

— Нет, ну я бы за такое... точно в бубен дал, — проговорил Кейр, утирая рукавом выступившие от смеха слёзы. — Хотя мужская часть этой твоей аудитории, может быть, и не имела ничего особенно против?

Он свернул вслед за девушкой в очередной вымощенный тёмным камнем переулок. В этом квартальчике на каждой улице царила оживлённая торговая сутолока и звучал ровный разноголосый гул. Сквозь прозрачные фасады многочисленных кафетериев виднелись ярко освещённые залы с длинными барными стойками. Около застеклённых лавочек со всякой всячиной прямо на каменную мостовую были выставлены многоэтажные прилавки, заполненные корзинами с выпечкой, горами фруктов, какими-то колбасами и окороками, гигантскими кругами жёлтого дырчатого сыра...

Запахи свежего хлеба и незнакомых душистых специй немилосердно щекотали ноздри. В пёстром человеческом водовороте то и дело мелькали сосредоточенные, высоко держащие над головой цветные флажки или пёстрые сложенные зонтики люди, за которыми покорно брели стайки разнообразных туристов. Под ногами у прохожих хаотично сновали многочисленные детишки на электрических самокатиках — Кейр рассудил, что, судя по средней скорости этого вида транспорта, он у местной молодёжи являлся чем-то вроде подготовительного этапа перед тем, как пересесть на байк.

— Вот тебе смешно, — начала девушка с притворным осуждением, но потом не удержалась и тоже расплылась в улыбке. — Ну каждый же человек ведь имеет право на ошибку, так? Страшно не накосячить, страшно не осознавать, насколько сильно ты накосячил. А он так ничего и не понял и ни разу даже прощения не попросил.

— Ну, значит, считал себя вправе, — парень покачал головой, чудом разминувшись с одним из самокатиков, который почти что ткнулся ему в ноги. — Прощения просить вообще само по себе далеко не айс, ага? Никто не любит чувствовать себя слюнтяем.

— Мама моя... — пробормотала Верена, поворачивая к нему голову. — Поясни-ка мне, пожалуйста, эту логическую цепочку, мистер умник.

— Ну... накосячил — боишься получить по шее — разводишь нюни. Как-то так.

— Да не стала бы я давать ему по шее, — отмахнулась девушка. — Очень надо. Простила бы, наверное.

— И тоже, между прочим, была бы неправа, — заметил Кейр, рассеянно разглядывая высокий, пестреющий разноцветными обложками стенд у дверей газетного киоска, похожий на во много раз увеличенное рождественское украшение. — Добилась бы только того, что он посчитал бы тебя слабачкой и решил, что ему и дальше всё будет сходить с рук.

Верена остановилась у издающего мерное постукивание светофорного столба и засунула руки в карманы.

— Как-то у тебя всё очень уж... однозначно получается, — нахмурилась она. — Можно подумать, что прощения просят только слабаки.

— Ну а что, скажешь нет? А как же все... ну, там, не знаю, всякие замаливания грехов в коленопреклонных позах и эти... покупки индульгенций в средние века? — парень махнул рукой в сторону высокой церковной башни с длинными овальными окнами и тонким шпилем, мимо которой они только что прошли. — Всё оттого, что народ пугали, что они после смерти окажутся в кипящем котле, так, да? Причём типа за грехи, а не по заносчивости, например, или по дурости.

— А что для тебя вообще означает «по дурости»? — с любопытством поинтересовалась девушка.

Кейр пожал плечами:

— Ну, это вроде как когда прыгаешь выше головы и ломаешь себе шею. Сам виноват. И вообще ты всегда и во всём виноват сам.

— Нет, ну это-то, может, и верно... — проговорила Верена, вытащив из кармана заколку и собирая растрёпанные волосы в тяжёлый хвост на затылке. — Но всё-таки бывает же, что прощения просят не из страха. Не знаю, ну просто, чтобы дать понять, что осознал... и что тебе жаль.

Парень наморщил лоб и потёр пальцами слабо виднеющуюся щетину на подбородке:

— Ну ты можешь, конечно, дать понять... что ты что-то там осознал. Только слова всё равно ничего не значат. Ценность имеют лишь действия, ага? Не то, что ты сказал, а то, как ты себя повёл при этом... и после этого. А просьбы простить сами по себе никому не нужны и в целом унизительны. Как и вообще любые просьбы.

Из-под треугольного купола церкви внезапно раздался звучный удар колокола; Верена вытащила мобильный и озабоченно поглядела на часы.

— Мама моя, уже три... Надо бы нам ускориться, а то тётя окончательно меня потеряет. Ты знаешь, с тобой очень интересно разговаривать, месье философ... Хотя я и совершенно с тобой не согласна.

— Это просто потому что ты находишься во власти заблуждений, типичных для человечества, — ухмыльнулся Кейр.

— Ну спасибо хоть не «типичных для Европы», — девушка вздохнула, щурясь от внезапно выглянувшего из-за облаков яркого солнца, и парень тоже невольно взглянул вверх, чувствуя, как начинает припекать затылок.

— Да ну, при чём тут... — он поморщился. — Мир по сути един, и люди в нём везде одинаковые.

— Ты даже не представляешь себе, насколько ты прав... — задумчиво отозвалась Верена, замирая около дверей невысокого трёхэтажного дома с увитыми плющом мансардами, напоминающем картинку из какого-то мультфильма. — Но мы пришли. Дать тебе мой номер?

— У меня, э-э-э, это... телефон недавно украли, — парень почесал в затылке.

Объяснить девчонке, почему именно мобильник Кейра сейчас находится в ящике стола в его бруклинской квартире, а не в кармане джинсов, представлялось несколько затруднительным. Проблема была в том, что, хотя в отношении техники вроде бы и должны были работать всё те же законы, что и для одежды, обуви и прочих бытовых предметов, каждый раз создающихся из ничего после обратного перехода, Кейр пока всё ещё как-то... не доверял до такой степени своим умениям, чтобы рисковать из-за пары капризов совсем уж ценными вещами.

— Хм-м, это смахивает на... — начала было Верена, насмешливо поднимая брови.

— Нет-нет, я хочу остаться с тобой на связи, честно! — замахал руками Кейр. — Я просто правда без мобильного. Давай, э-э-э... давай я тебе код своего аккаунта дам в «филинг-фри»?

— Так ищи, я тебя сразу тогда и добавлю, — девушка протянула ему телефон, затянутый в прозрачный розовый чехол.

— Только ты мне, это... пиши по-английски, — опомнившись, пробормотал парень, наугад отыскивая в меню знакомую иконку. — А то я только говорить по-вашему умею... не читать.

— Да-а-а, американец в Париже, страховки нет, мобильный украли... ещё и читать его надо учить, — девушка хихикнула. — Знаешь, а ведь про тебя комедию можно снимать, дорогуша.

— Слушай... — Кейр укоризненно поднял на неё глаза. — Ты что, всегда такая?

— Какая?

— Ехидная.

— Не-а, только под настроение. И только с симпатичными парнями. Чтобы сильно о себе не воображали.

— Эй-эй, вот это ведь только что было что-то вроде комплимента, ага?

— Ну-у-у... — Верена демонстративно закатила глаза. — Ладно, так уж и быть. Но только если получу комплимент в ответ.

С ней было как-то необыкновенно легко. Кейр давно уже не испытывал такого удовольствия от подобного словесного пинг-понга.

— Ты самый приятный человек из всех, кого я встречал за последние несколько лет.

— Вау, — сказала девушка. — Знаешь, а это накладывает определённые обязательства. Например, я чувствую, что должна наконец уже спросить, как тебя зовут.

Глава 6

В этот день длиннорукий снова ощутил тошнотворное, невыносимо мучительное жжение в лысых ступнях и вдруг понял, что ему самому надо искать ТЕХ.

ТЕ бились всерьёз, но он чувствовал, что их силы тоже не безграничны. Их тоже можно было уничтожить. Уничтожить по одному.

...перемолоть... истребить...

Длиннорукий перешагнул через журчащий ручей и остановился в центре заросшего густой осокой луга, разглядывая собственную кружевную тень на сочной изумрудной траве. Над головой свиристели мелкие птички и пронзительно каркала ворона; равномерный стук дятла раздавался где-то вдалеке. Длиннорукий сделал глубокий вдох, со свистом втягивая в себя душные запахи леса: горечь примятых зелёных стеблей и терпкой воды в оставшихся после ночного дождя лужах, пар от тёплой мокрой земли и от покрытых каплями шелестящих листьев, сладковато-пряные ароматы прелой хвои, разогретой еловой смолы и цветущего шиповника...

Желудок болезненно сводило от голода. Стрекот кузнечиков и жужжание лесных насекомых в чистом прозрачном воздухе кружили длиннорукому голову. Он сам был и лесом, и травой, и облаками, и щебетанием птиц во влажной листве.

Деревья под огромным синим небом дышали покоем.

Длиннорукий запрокинул вверх уродливую рогатую голову и не увидел ни облаков, ни жгучего послеполуденного солнца — лишь ослепительно-яркое белое сияние, льющееся откуда-то сверху. И это сияние стремительно потащило его в высоту, всосало в себя, как лесное болото всасывает в себя долгожданную добычу.

Воздух вокруг заискрился и мелко задрожал, но эта дрожь тут же растворились в ждущей и чуть настороженной пустоте внезапно опрокинувшегося на землю купола небес — и не осталось ни отзвука её, ни даже малейшего эха. Длиннорукий нёсся, заключённый в упругий невесомый кокон, нёсся бесконечно долго, не разбирая дороги, прорываясь сквозь рваные пятна облаков... и вдруг окружающий его кокон затрещал и лопнул, расходясь по швам, и длиннорукий завис в пронизанной светом пустоте, распластавшись в тонких нитях ветра, словно паук в паутине. Над его головой закачалась чернильно-чёрная, усыпанная серебристыми блестками пелена, а внизу, до самого изгибающегося горизонта, раскинулось огромное пространство тёмно-синей пульсирующей ряби, а потом рябь сменилась перетекающими друг в друга зеленовато-жёлтыми пятнами далёкой-далёкой земли.

Не дающие ему покоя жгучие золотистые блики — отражения ТЕХ — ощущались повсюду, рассыпанные по земле, словно пригоршни янтарного песка.

...растоптать... уничтожить...

Длиннорукий выбрал одну из песчинок, поблёскивающую среди зеркальных клякс воды, и камнем метнулся вниз, влекомый сокрушительным, сметающим всё на своём пути воздушным потоком.

Коричневато-зелёная, испещрённая водяными жилами земля стремительно приблизилась, превращаясь во множество расплывчатыми проплешинами рассыпанных внизу островов, которые были покрыты отвратительным белым налётом.

Под растопыренными лапами раскинулась мёртвая твердь, на которой не росла трава, над головой полыхнуло дымчато-голубым мёртвое небо, в котором не летали птицы. Внизу растопырила гладкие серебристые щупальца исполинская неживая конструкция, искусственное нечто, жаждущее врасти в живую плоть: нагромождения стекла и безжизненного камня, путаница невозможно широких, покрытых мерзкой серой коростой дорог, заполненных гудящими механизмами, а ещё глубже, в подземельях — бесконечные термитные норы, по которым с гудением и грохотом ползали длинные металлические черви...

...вытравить... разбить... вдребезги...

Длиннорукий взревел от ненависти, ощущая, как щекочет горло воздух, гадко пахнущий чем-то кисловатым и ржавым. Ничто больше не мешало ему сейчас, и не было больше ни голосов, ни жужжания, ни пронизывающей кости изнутри дрожи, ни жжения в ступнях — он увидел свою цель. Увидел и почувствовал, как стремительно раздаётся в стороны, растягивается его тело, и швырнул себя вниз, в гущу струящихся по тусклой пепельной полосе гигантских железных жуков — и тут же один из жуков при виде длиннорукого в страхе замедлился и вильнул в сторону, а другие, мчащиеся за ним, метнулись к нему сзади, со скрипами и рычанием впечатываясь друг в друга и сбиваясь в одну бесконечную, бесформенную дымящуюся массу...

***

— ...а во время пенальти я вообще думал, что у меня сердце выпрыгнет! А? Скажи? — Пьер взъерошил себе на макушке густые тёмные кудри и взволнованно продолжил. — А два гола подряд на девяностой минуте! Они же даже опомниться не успели...

Верена слушала брата, рассеянно кивая и любуясь бесподобно красивым, янтарно-алым закатным небом впереди и золотистой каймой на кромках неподвижно висящих в нём голубоватых пушистых облаков. Темнеющая на фоне этого неба Триумфальная арка походила с такого расстояния на трёхмерную резную фигурку с сувенирной открытки. В арке виднелся огромный белый флаг с изображением футбольного мяча на фоне солнечного диска, который раздувался от ветра, как парус.

Вечерняя прохлада приятно ласкала кожу. Лучи заходящего солнца золотили круглое, слюдянисто поблёскивающее оконце на треугольной верхушке маленькой церкви, втиснувшейся между жилыми домами, и отражались в ветровых стеклах бесконечных разноцветных мопедов, расставленных на тянущейся вдоль тротуара широкой парковочной полосе.

Навстречу им прошагала темнокожая женщина в красной косынке поверх тонких, забранных в тяжёлый хвост африканских косичек, тянущая за собой по ровным гладким плитам огромный, как шкаф, пластиковый чемодан. Верена в очередной раз подумала, что приобретение способностей ни-шуур, кроме всего прочего, замечательно облегчает быт — больше, чем таскаться по городу с громоздким багажом, она ненавидела разве что только стоять в вечных очередях перед посадкой в самолёты, а в Берлине с его бесконечными булыжными мостовыми у неё раньше ещё и на каждом чемодане через пару месяцев вечно слетали колёсики...

— Не хочешь открытку отправить этой своей... в Австралию? У них наверняка уже есть интерактивные с лучшими моментами игры, два часа же почти прошло... — Пьер кивнул на коробочку почтового ящика, торчащую напротив входа в книжный магазин и похожую на квадратный жёлтый гриб на длинной тонкой ножке. — Она ведь у тебя вроде бы тоже болельщица, нет?

Верена бросила скептический взгляд на прозрачную крутящуюся дверь:

— Нет уж, в другой раз когда-нибудь. Глянь только, какая там очередь, мама моя. И вообще, родной, нечего нам больше валандаться... сейчас уже стемнеет, а мы с тобой даже в метро ещё не сели. Кроме того...

— Вау... посмотри, Верен, — неожиданно перебил её Пьер, показывая увешанной хипарскими браслетиками тонкой рукой куда-то вперёд.

Верена напрягла зрение, прищуриваясь. Сначала она почти ничего не сумела различить против света — лишь поняла, что со стороны Триумфальной арки доносились постепенно становящиеся всё более громкими равномерные хлопки и какое-то гиканье. Потом Верена наконец разглядела, что им навстречу неторопливо движется шумная многолюдная толпа, состоящая в основном из раздетых по пояс молодых мужчин, некоторые из которых держали на плечах огромные флаги с какой-то непонятной символикой. Кто-то из них шёл прямо по проезжей части, но людей было так много — отсюда казалось, что их человек пятьдесят, а может быть, даже и больше, — что машины вокруг невольно тормозили, недовольно гудя, и начинали двигаться в объезд.

А с другой стороны, оттуда, где вдалеке тускло блестели расплывчатые силуэты небоскрёбов Ла-Дефанс, приближалась ещё одна толпа, люди в которой били в поднятые над головами ладони и в размеренном небыстром ритме скандировали какую-то речёвку, слов которой Верене не удавалось разобрать даже с помощью воли тули-па. Лица почти у всех идущих были закрыты чем-то вроде балаклав или замотаны клетчатыми красными платками.

— Слушай, а ты знаешь, кто это? — раздался над её ухом возбуждённый голос Пьера. — Ну, эти... Они же сейчас махаться будут! Эй, давай посмотрим, а? — парень потянул из кармана телефон.

Две группы стремительно сближались, двигаясь в становящихся всё более плотными шеренгах, и стоящие в передних рядах в какой-то момент сцепились между собой локтями и резко перешли на бег. Несколько человек прыгнули друг другу навстречу, выбрасывая вперёд ноги, один или два забежали за гудящую толпу сзади, бросаясь на кого-то со спины. Верена успела увидеть, как рослый парень в натянутой до глаз бандане, изображающей череп с вытянутыми клыками, ударил под колено другого, наголо бритого, а потом схватил того за шею и потащил в сторону, — и в этот же момент две плотные человеческие стенки сшиблись.

Толпа с закрытыми платками лицами пошатнулась, разрывая строй, несколько человек в её задних рядах упало и покатилось по земле. А сзади к ним приближались ещё и ещё люди, расталкивая и оттесняя тех назад и раздавая направо и налево всё новые и новые удары.

Верена уже ничего не понимала в происходящем, кроме того, что они каким-то образом оказались в самом центре всей этой заварушки. Она за локоть оттащила Пьера за синий, исклеенный афишами строительный вагончик с маленькими мутными окнами, примостившийся около парковки у самого края тротуара, соображая, имеет ли сейчас смысл пытаться добраться до метро — отсюда до спуска на станцию им оставалось пройти ещё от силы полкилометра.

Но почти сразу же сделалось понятно, что в ближайшее время такая возможность вряд ли представится.

В воздух одновременно взметнулось несколько пиротехнических факелов, и центр улицы сразу же заволокло сероватым облаком резко пахнущего дыма. Откуда-то из-за деревьев внезапно появилось несколько десятков полицейских в бронежилетах с красными треугольными эмблемами поверх тёмно-синих рубашек и в жёстких пластиковых наплечниках. Полицейские рассыпались по забросанной смятыми жестяными банками, бумажными стаканчиками из-под кофе и обрывками газет из сорванных с креплений мусорных пакетов мостовой, пытаясь взять толпу в оцепление; кто-то из дерущихся метнул в них поднятый с земли осколок щебня, и тот с дребезгом врезался в тут же поднятый прозрачный плексигласовый щит.

Верена снова схватила Пьера за локоть и торопливо поволокла к ближайшей широкой стеклянной двери, над которой, полуприкрытая коротеньким волнистым синим тентом, светилась огромная зелёная надпись «Аптека». «Вот и отлично, — подумала девушка. — В конце концов, любой француз знает, что аптекам во время массовых беспорядков традиционно достаётся меньше, чем филиалам банков или компаний по продаже недвижимости...»

— Подожди, ну я же доснять хочу! — запротестовал брат. — Залью в «филинг-фри», знаешь, сколько у меня будет просмотров?

— Ты с ума сошёл! Пошли отсюда!

— Да никто не будет трогать цивилов... они и лежачих даже не бьют, у них кодекс есть... — мимо головы Пьера со свистом пролетела брошенная кем-то зелёная бутылка из-под пива.

— Пошли, я сказала! — Верена втолкнула его внутрь.

Между подсвеченными стеклянными стендами, уставленными разноцветными, похожими на детальки из детского конструктора коробочками, уже переминалось с ноги на ногу несколько человек, явно тоже не собиравшихся ничего покупать — то ли посетителей, которые не решались выйти, то ли просто прохожих, попытавшихся, подобно Верене, убраться с галдящей улицы от греха подальше.

— Глаза б мои не видели всех этих чемпионатов... — покачала головой грузная пожилая женщина в синем шёлковом платье, поймав взгляд Верены, и успокаивающе погладила испуганно дрожащего пекинеса на розовом поводке, которого держала прижатым к груди. — Бедняжку Коко чуть не затоптали...

Через прозрачное стекло большой центральной витрины было видно, как снаружи, прямо под разбитым дисплеем рекламного щита с мигающими остатками жизнеутверждающей надписи «...с Вами днём и ночью, семь дней в неделю» хаотично бурлящая толпа плотным строем кидается прямо на сцепленные руки полицейских. Те пускали в ход дубинки, растаскивая дерущихся в стороны маленькими группками и заваливая их на землю с заломленными руками, но народу как будто не убывало.

В витрину внезапно спиной врезалось отброшенное мощным ударом человеческое тело, позади Верены разом ахнуло несколько голосов, витрина пошла трещинами. Из-за стекла в девушку впился полусумасшедший взгляд огненно-рыжего веснушчатого парня с разбитой в мясо левой половиной лица и льющейся из носа кровью.

Невидящий, абсолютно безумный взгляд.

И в этот момент на улице началось что-то невообразимое.

В толпе уже даже не кричали — по-звериному завывали на разные голоса. Вразнобой вопили сирены припаркованных вдоль тротуаров машин, повсюду слышался звон бьющегося стекла. Люди, будто взбесившись, кидались на опустивших защитные стёкла на тяжёлых шлемах с жёлтыми полосами полицейских; над головами дерущихся взлетали плетёные стулья из ближайшего кафетерия и откуда-то взявшиеся дымовые шашки, в воздухе плыли клубы плотной тяжёлой гари. На противоположной стороне улицы несколько человек, расшвыряв в стороны байки на парковке, с воплями пытались опрокинуть на бок чёрный полицейский автобус; из-за автобуса вверх тоже тянулся густой, почти чёрный дым. Кто-то вывернул из асфальта металлический столбик-крепление от лимонно-жёлтого пластикового мусорного пакета, и с размаху ударил этим столбиком по стеклу арочной витрины напротив, за которой виднелось множество цветных экранов с изображением женских лиц в тёмных очках со стразами.

Вынырнувший из-за угла аптеки полураздетый парень с коротким чёрным ирокезом и покрытыми цветными татуировками спиной и плечами кручёным ударом высоко вскинутой ноги опрокинул наземь другого, вооружённого острой «розочкой» от разбитой стеклянной бутылки, и начал избивать его намотанной на руку велосипедной цепью; цепь рассекала тому кожу на лбу, на светлые пряди брызгала кровь. Откуда-то появились ещё двое и стали остервенело пинать ногами лежащее на земле уже почти неподвижное тело...

Невнятные выкрики, приглушённый хруст стеклянных осколков, вопли какого-то молодого парня, которого двое мужчин удерживали за локти около разбитой витрины, пока третий наносил бешеные удары тому в поддыхало, снова доносящиеся снаружи резкие, похожие на взрывы звуки, перемежаемые визгливым воем сирен... вся эта какофония внезапно слилась для Верены воедино, превращаясь в низкое, угрожающее жужжание, и девушка почувствовала, как в висках у неё загудело. Картинка за трещинами в стекле аптечного окна вдруг стала стремительно меркнуть, словно кто-то убавил яркость на мониторе ноутбука, а фигуры дерущихся начала окутывать тонкая светящаяся плёнка. И в следующую секунду Верена отчётливо разглядела мириады едва заметных тонких красных нитей, обвивающих всем до единого людям на улице шеи и локти.

Вот одна из нитей слегка дёрнулась вверх — и грузный плечистый парень схватил другого за волосы, опрокинул на землю и начал размеренно, механически, словно робот, бить его головой об асфальт; сзади к ним метнулся третий, в руках у которого внезапно блеснуло короткое лезвие складного карманного ножа... Вот несколько других алых волосков сплелись в тонкую пульсирующую сеть, опускаясь всё ниже, — и уже полицейские повалили кого-то сопротивляющегося на тротуар и начали с силой пинать того по рёбрам, не давая подняться...

Нити виднелись повсюду; они собирались в дрожащие пучки и тянулись высоко вверх в задымленное небо. У Верены зарябило в глазах от их мельтешения, и девушка почувствовала, как у неё резко и мучительно заломило кисти рук. Она против воли сделала шаг вперёд, к прозрачной стеклянной двери, подняла взгляд и вздрогнула.

Там, на крыше семиэтажного здания на противоположной стороне проспекта — гигантского офисного блока с несколькими высокими, в пару этажей каждая, подъездными арками, — в мареве словно бы дрожащего раскалённого воздуха виднелись две сидящие на самом её плоском краю кошмарные получеловеческие фигуры. Одна, массивная, была похожа издалека то ли на гигантского волка, то ли на медведя, другая казалась совершенно бесформенной против света, лишь перепончатые, как у нетопыря, крылья за её плечами отчётливо поблёскивали в красноватых лучах вечернего солнца...

Тонкие, еле различимые пурпурные лески тянулись из их мощных когтистых лап вниз, в самую гущу разноголосого человеческого роя. Вот один из монстров повёл рукой в сторону, а другой секундой позже резко свёл вместе ладони — и тут же две... нет, уже три бесформенные толпы ринулись одна на другую, дёргаясь, словно куклы на верёвочках, ревя от ярости, нанося направо и налево страшные удары, обрушивая друг другу на головы бутылки, подхваченные из разбросанных по земле мусорных пакетов...

— Верена, ты куда? — Пьер схватил её за рукав платья.

Девушка стремительно обернулась и совершенно бессознательно дотронулась до виска брата внезапно блеснувшей золотистым светом ладонью.

— Ни шагу отсюда, пока всё не закончится, ясно? Ты меня понял? — ей показалось, что глаза Пьера на секунду затуманились.

— Я т-тебя п-пон-нял... — медленно повторил тот.

Верена потянула на себя тяжёлую стеклянную дверь, рванула наружу, чуть не оступившись о неподвижно лежащее на земле тело с окровавленными волосами, отступила в ближайшую арку и прижалась к высокой деревянной двери с зарешёченными окошечками в верхней части. Длинная медная дверная ручка болезненно упёрлась девушке в спину, но она даже не почувствовала этого, не сводя глаз с двух тёмных фигур на противоположной крыше.

Наверное, ей надо было спросить себя для начала, уверена ли она вообще в своих силах. Или попытаться сперва связаться с кем-то из старших ни-шуур. Да хотя бы просто вспомнить о сегодняшнем разговоре с Алексом...

Верене не пришло в голову ни то, ни другое, ни третье.

Она скрестила на груди кулаки, ощущая, как от всего тела привычно начинает распространяться слепящее золотистое свечение, и затем резко раскинула руки в стороны, стрелой срываясь с места.

***

— ...и в итоге я просто взяла и удалила все файлы с черновиками этой несчастной речи в корзину, — договорила Тара, не отрывая взгляда от струящегося под колёсами шоссе. Тара родилась уже в Швеции и совсем не говорила на фарси, и оттого Навиду всегда было вдвойне приятно оттого, что он способен слышать её речь как родную. — А потом включила диктофон, вышла на балкон, представила себе, что стою перед публикой, и...

— И дело тут же пошло на лад, да? — усмехнулся Навид, провожая глазами зелёные дорожные щиты, мелькающие вдоль низеньких ограждений магистрали. Справа и слева от шоссе тянулись светло-зелёные, ровные, будто бы мелкой расчёской причёсанные поля и белые силуэты медленно вращающихся ветряных мельниц у самого горизонта. Вечереющее небо было усыпано высокими, подсвеченными розоватым солнцем пухлыми конусовидными облаками, похожими на многоэтажные пирожные из кондитерской.

— Ты даже не представляешь себе, как сразу стало просто, — Тара прицокнула языком и поправила элегантные тёмные очки. — Под конец я даже почти перестала нервничать. И прекрати, наконец, надо мной подтрунивать! В моём возрасте ты тоже поймёшь, как это сложно, пытаться быть во всеоружии накануне подобных мероприятий...

— Да я даже и не думал над тобой подтрунивать, — хмыкнул Навид, почёсывая бровь.

Эта пятидесятилетняя ухоженная женщина с седыми нитями в спрятанных под тонкий узорчатый платок густых тёмных волосах, конечно же, не могла знать, что является его правнучкой — что, впрочем, совершенно не мешало им вот уже много лет отлично ладить друг с другом. Для Тары Навид всегда был лишь одним «очень дальним родственником» по материнской линии, который однажды выучил шведский во время длительной командировки в Европу и почему-то был удивительно похож на одного из её прадедушек с единственной чудом уцелевшей в семейном архиве фотокарточки конца девятнадцатого века. Для матери самой Тары, пока та ещё была жива, Навид был когда-то «кузеном отца», полжизни проводящим в разъездах по заграницам. А для матери её матери — одним из своих собственных «младших братьев», которого в действительности никогда не существовало на свете. До этого, ещё раньше, пока не умерла Амира, — душа, дыхание, свет в сердце, — Навид почти пятьдесят лет поддерживал перед всеми окружающими иллюзию собственного старения... благо, техники меняющейся материи он к тому времени давно уже освоил. А на следующий же день после похорон жены — пропал без вести. Наверное, это было жестоко по отношению к детям, но те были тогда совсем уже взрослыми, а у Навида к тому времени кончились всякие силы притворяться дальше — и что ему ещё оставалось делать?

Ни-шуур были обречены на одиночество среди людей, и каждый обходился с этим одиночеством по-своему. Хаук как-то признался, что он, пока не встретил Искру, не одно столетие перебивался исключительно случайными связями, запрещая себе даже задерживаться рядом с кем-то хоть насколько-нибудь надолго. О личной жизни Пули Навид не знал совсем ничего. Сам он справлялся вот так, поклявшись себе однажды, что свою семью, неважно в каком поколении, он не бросит, а никакая другая семья ему больше не нужна вовсе.

Иногда ему становилось немного жаль эту славную девочку из Германии, ученицу Хаука, так рано сделавшуюся бессмертной. Впрочем, у той впереди было ещё как минимум двадцать-тридцать лет беззаботной жизни, не омрачённой печатью Вечности, так что впору было бы, наверное, ей даже и позавидовать...

— ...ты меня там вообще ещё слушаешь, а? — Тара повысила голос.

— Очень даже внимательно слушаю, — Навид заставил себя вынырнуть из омута затянувшей его лёгкой меланхолии. — К восьми часам мы приезжаем в Стокгольм, потом ты ещё раз репетируешь свою речь, а я надеваю смокинг с запонками, а потом мы берём такси и едем на этот твой приём.

— Не на приём, а на открытие Литературной Ассамблеи! Ну правда, Навид, будь немного серьёзнее, ты же мне всё-таки брат, хоть и не совсем родной. Меня ведь, в конце концов, награждать будут...

— Я буду серьёзен, как маска фараона, — заверил Навид, поднося ладонь к правому глазу в полушутливом жесте клятвенного обещания. — Хотя я до сих пор не понимаю, как ты можешь столько писать об Иране, ни разу ещё там не побывав...

— А ты знаешь, мне иногда кажется, что там просто живёт моя душа, — задумчиво отозвалась Тара, сбрасывая скорость — машины впереди двигались всё медленнее, хотя полоска дороги на навигаторе всё ещё оптимистично светилась зелёным. — Мама тогда так и не захотела возвращаться обратно после всех этих событий, а вот я обязательно приеду однажды. И чтобы Карим смог наконец увидеть свою родину... Может быть, даже в этом году. Ты, кстати, обещал показать мне Исфахан, помнишь?

— А как же. И Исфахан, и Дворец Роз, и Пасаргады, и клинопись на Бехистунской скале. И ресторан, где лучше всего в мире делают баранью похлёбку...

— Лучший в мире дизи всегда готовила моя мама, — улыбнулась Тара. — Карим бы тебе подтвердил. Он его в детстве только так и называл — «этот вкусный бабушкин суп»...

— Вы, главное, приезжайте, — Навид откинулся на спинку кресла, на секунду прикрывая глаза. — Ты же знаешь, я всегда найду для вас время...

— Что-то они там совсем еле ползут, — с неудовольствием сказала Тара, останавливая машину, и рассеянно щёлкнула пальцем по видеопанели рядом с рулем. На засветившемся перед лобовым стеклом полупрозрачном экранчике вспыхнула надпись «текущие новости», и тут же замелькали пёстрые и раскачивающиеся, явно снятые с репортёрских дронов картинки: осколки автомобильных стёкол, летящие со всех сторон подожжённые бутылки, хаотично двигающаяся толпа на залитой кроваво-красным закатным светом улице, ряды полицейских с выставленными перед собой высокими пластиковыми щитами. Внизу экрана беззвучно бежала торопливая новостная строка.

«...после прошедшей на стадионе «Стад-де-Франс» игры... полагают, что акция была спланирована заранее... репортаж с места событий... перекрыты подъезды к проспекту Великой Армии и Елисейским полям, полиция рекомендует использовать альтернативные маршруты...»

— Вот же молодым силы девать некуда... нет, чтобы заняться чем-нибудь полезным, — Тара поморщилась и вновь посмотрела на дорогу. — Ты знаешь, Навид, мне кажется, что к восьми мы до Стокгольма не доберёмся... — вполголоса пробормотала она.

Неожиданная пробка, по-видимому, и впрямь не собиралась рассасываться. Некоторые водители заглушали моторы и выходили из автомобилей, показывая друг другу руками на что-то впереди. Навид тоже напряг внезапно обострившееся зрение, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь конкретное в струящемся над крышами фургонов вдалеке вечернем воздухе.

— Дай-ка я тоже гляну, что там стряслось, — кивнул он Таре и отстегнул ремень безопасности, выбираясь из пахнущего хвойной отдушкой салона машины.

И почти сразу почувствовал, как у него резко закололо запястья.

***

Вблизи монстры показались Верене не такими уж и огромными — как минимум, они оба были не сильно выше её ростом.

— Офонареть... круче чем плейстейшн, — донёсся до неё азартный голос с края крыши. Гортанно-хриплый, зычный и раскатистый, он вроде бы даже слегка — правда, совсем немного, — напоминал человеческий. — Эй, а ну-ка красных не трогай, ты, лопоухий! Красные мои!

Второе чудовище, похожее одновременно на невероятно располневшего бультерьера и на летучую мышь с обвислыми кроличьими ушами, что-то неразборчиво прохрипело в ответ.

...летучая мышь? Неужели та же самая, что и тогда? Или нет?

Некогда рассуждать.

— Прекратите! — она рванулась вперёд и ещё издали метнула короткое, светящееся, почти невидимое копьё, тонкой размазанной чертой полыхнувшее в воздухе. Копьё с едва слышимым свистом промчалось между головами обоих монстров и исчезло где-то далеко внизу.

Промазала...

Существо с волчьей головой обернулось, бегло окидывая Верену оценивающим взглядом немигающих чёрных глаз:

— О-о, у нас, кажется, гости, ага? Может, присоединишься? — тварь глумливо оскалила клыки. — Место ещё есть...

— Прекратите! Это! Немедленно!! — выкрикнула Верена, вскидывая вверх руки с до боли сжатыми кулаками.

Призрачная, радужно, словно поверхность мыльного пузыря, поблёскивающая спираль начала медленно раскручиваться над её скрещенными запястьями, разбрасывая вокруг разноцветные искры. Оба монстра одновременно поднялись, стряхивая с ладоней пурпурные нити. Порванные, те одна за другой отрывались от их лап и осыпались вниз, на толпу, блестящей, словно стеклянной пылью.

— Ой, да брось ты, бро, — полуволк издевательски развёл руками. — Они же сами хотят подраться. Мы так, типа, оказываем посильную поддержку. Всем поровну, заметь...

Верена больше не пыталась заговорить.

Она сделала резкий выдох, чувствуя, как всё её тело окутывает жаром, и бриллиантовая спираль, словно подхваченная ветром, слетела с её рук, разворачиваясь на лету гигантским огненным лассо.

Зверь с волчьей головой присел на напружиненных ногах, неуловимо-змеиным движением выныривая из-под падающей на него сверху хрустальной петли, и тут же рубанул по ярким лучистым нитям сложенными вместе чёрными длиннопалыми ладонями. Верена дёрнулась, чувствуя, как кисти обеих рук пробивает короткий болезненный электрический разряд.

— Так во-от вы какие... — протянул монстр, выпрямляясь. — А мне ещё говорили, что ни-шуур не умеют нападать первыми. Врали, получается... — Чудовище опустило руки, и Верена увидела, как прозрачные когти на его покрытых тёмной шерстью пальцах медленно вытягиваются и начинают поблёскивать голубовато-алым, словно огоньки газовой горелки.

— Потягаться, значит, хочешь, крылатик? — в его голосе звучала угроза, перемешенная с плохо скрываемым предвкушением. — Ну давай...

Полуволк сделал шаг ей навстречу, и след в след за ним шагнула, растопыривая мощные когтистые лапы, грузная желтоглазая тварь с крысиной мордой.

— Не вмешивайся, Вельз, — бросил ей монстр через плечо. — Я сам хочу сделать этого светлячка...

Всем телом чувствуя сумасшедший ритм, в котором начало вдруг колотиться её сердце, Верена вытянулась в струнку, как делала это на тренингах, и резко крутанулась вокруг своей оси, взмахивая рукой; из её ладони вырвался змеящийся, ослепительно сверкающий переливающийся бич и с размаху хлестнул чудовище по правому боку. Этот приём ей всегда удавался лучше остальных, но сейчас существо напротив Верены даже почти не дёрнулось от мощного удара, оставившего на чёрной шкуре глубокий кровоточащий след, — только оскалило клыки на страшной морде и расставило поустойчивее ноги.

— Э-э, да ты у нас горячий парень, как я посмотрю, ага? — Верене показалось, что очертания кошмарной получеловеческой фигуры напротив неё вдруг поплыли, будто отражения в тёмной ночной воде, и совершенно неожиданно тварь вдруг оказалась совсем рядом с ней. — Ну так я тоже...

Верена даже не успела увидеть замаха жилистой лапы с алыми стеклянными когтями. Внутренности рвануло дикой болью, и сокрушительный удар в живот опрокинул её навзничь, отшвыривая сразу на несколько метров назад, на сетчатую, прогнувшуюся под её весом решётку вентиляции.

— Иди ко мне, мотылёчек, — прорычал зверь. — Покажи, что ты ещё умеешь...

И прыгнул вперёд.

Верене удалось поставить блок и в полсекунды скрестить перед собой ладони с переплетёнными пальцами — почти рефлекторно, потому что поза была знакомой, всё ещё немного напоминавшей ей тренинги. Она успела подбросить себя в воздух и даже принять какое-то подобие боевой стойки, пока полуволк летел в сторону, отброшенный могучим воздушным потоком — но уже в следующее мгновение тот ловко перекувырнулся в воздухе, приземлился на задние лапы и снова оскалился, делая когтистыми пальцами движение, словно разрывает надвое плотную ткань.

Множество сияющих искр-мошек внезапно заполнили пространство вокруг Верены. Они кружили около неё тучами, забивались в ноздри и в горло, не давая дышать, впивались в кожу и глаза, жалили, как ядовитые насекомые. Ослеплённая, она раскинула крылья и судорожно рванулась вверх, пытаясь выбраться из этого облака, на секунду даже успела увидеть с высоты винтовую пожарную лесницу на внутренней стене дома и треугольный двор с крошечными коробочками припаркованных автомобилей под собой — но чудовище тут же метнулось следом, распластавшись в воздухе в ловком стремительном прыжке, схватило её зубами за загривок и снова с размаху швырнуло на выстеленную чёрными битумными листами крышу. Лучи закатного солнца брызнули в глаза, ледяные когти проехались по спине, переворачивая её лицом вверх, и Верена приглушённо взвыла, чувствуя, как начинают кровоточить сведённые судорогой крылья.

— Ну же, поднимайся... Ни-шуур все такие слабаки или только ты, светлячок?

Две чёрные мохнатые длиннопалые ладони сжали ей виски, и в следующее мгновение голову прострелило пронзительной раздирающей болью. Верена закричала уже в голос, но почти не услышала себя сквозь невыносимо высокий звон в ушах.

— Вот, значит, как это выглядит со стороны, — непонятно сказал полуволк, склоняя набок страшную косматую морду. — А и действительно забавно... Жаль, что я не вижу сейчас твоего личика, крылатик. Так было бы намного интереснее.

Она увидела, как в чёрных лапах стремительно материализуется что-то вроде широкого выгнутого серпа — нет, не серпа, это один из мощных стеклянных когтей на мохнатой лапе стал удлиняться, неуловимо меняя форму. Ледяное сверкающее остриё кольнуло её в плечо, и Верена сделала судорожный вдох пересохшим ртом, чувствуя, как начинает стремительно неметь её тело.

— Что, котёночку больно, да? А если так? — монстр смотрел на неё сверху, и Верена внезапно разглядела, как, постепенно разгораясь всё ярче, начинают отливать кроваво-красным его глаза. — Да-а, слабоват ты для воина, приятель... Как думаешь, если набить подушку перьями из твоих крылышек, на ней хорошо будет спаться? — остриё вонзилось ещё глубже, заставив её вскрикнуть.

Силы оставляли Верену. Тело пронизывало холодом, режущим и смертоносным, тело отказывалось повиноваться. Девушка ощутила, как вязкий липкий ужас захлёстывает её оглушающей волной. «Господи, — мелькнуло в голове, — неужели так всё и закончится? Прямо здесь и сейчас? По-настоящему?»

— Ты напал первым, мотылёчек... и это был честный поединок, ага? — монстр склонился совсем близко, так, что Верена могла различить каждую шерстинку на чёрной оскаленной морде с горящими рубиновыми глазами. — Вы, ни-шуур, как, не имеете привычки молиться перед смертью? А то я бы послушал... — услышала она глухой рокот над самым своим ухом.

Огромная рука-лапа легла ей на горло, остриё светящегося алого серпа приблизилось к солнечному сплетению.

Верена чувствовала, как затухает вокруг неё свет, как растворяются крылья, как её тело вновь делается беззащитным, слабым человеческим телом, как уходит — а может быть, попросту умирает зверь. Уже обычными глазами, расплывчато-мутно сквозь пелену катящихся слёз, она разглядела огромную летучую мышь с жёлтыми фонарями вместо глаз, которая кружила у жуткого монстра над головой и хрипло выкрикивала:

— Добивай! Ну, добивай же!!

...наверное, это правильно, что она умрёт человеком...

Тень от гигантских перепончатых крыльев упала Верене на лицо.

И тут она увидела, как пылающие над ней раскалённые угли страшных звериных глаз неожиданно потухают — и потом разом гаснут, опять делаясь чёрными и блестящими.

— ...т-твою... твою же... мать... — медленно прорычало чудовище сквозь зубы.

Тёмная всклокоченная фигура медленно выпрямилась и почему-то отступила от неё на полшага. Потом зверь, не отрывая от Верены взгляда, резко встряхнул правой ладонью, и светящийся стеклянный серп, с шипением рассекая воздух, полетел куда-то вниз и с дребезгом врезался в окно противоположного дома.

— Пошли отсюда, — коротко бросил он второму монстру, поднимая голову. Крылатый что-то проревел ему с высоты.

— Я сказал, ПОШЛИ ОТСЮДА!! — полуволк яростно махнул рукой, стремительно отвернулся от Верены и резко свёл лапы на груди, растворяясь в бешеном вихре скачка.

...Некоторое время девушка неподвижно лежала на спине, не в силах пошевелиться. Воздух проникал в лёгкие с таким трудом, будто ей на грудь положили тяжёлую каменную плиту, закатные облака над головой кружили весёлой пёстрой каруселью, в ушах звенело, словно после трёхчасового пребывания в первом ряду у сцены на каком-нибудь концерте. Потом Верене показалось, что онемение понемногу начинает отпускать её тело. Это обнадёживало, но не сильно: если ей не хватит сил принять сейчас зверя, чтобы спуститься с этой крыши вниз, может оказаться, что все её проблемы ещё только начинаются...

Девушка со стоном оперлась на локти, пытаясь сесть; голова тут же снова закружилась, и она судорожно зажмурилась, пережидая приступ внезапно нахлынувшей тошноты. Потом сосредоточилась и всё-таки свела вместе запястья.

Это оказалось намного сложнее, чем в морфопространстве, но в конце концов у неё, кажется, получилось: после четвёртой или пятой попытки, когда со лба у Верены уже градом катился ледяной пот, болевой блок наконец обрёл прочность. Кровоточащий след на плече стал затягиваться, мучительное головокружение немного отступило, и дышать сразу сделалось свободнее. А она ещё считала, что уже почти научилась ставить блоки в настоящем бою... за пару секунд между атаками... какая же она была дура, а...

Верена с трудом поднялась на ноги, нетвёрдо шагая, подошла ближе к краю крыши и глянула вниз, на разгромленную улицу, с которой доносились пронзительные звуки многочисленных сирен «скорой» помощи.

По-видимому, уличное сражение тоже успело подойти к концу.

Глава 7

Навид остановился около торчащего на обочине рядом с низкорослой зелёной рощицей жестяного жёлтого треугольника с изображением бегущего оленя и всмотрелся вперёд. Если бы хоть кто-нибудь сейчас спросил мужчину, что именно он ожидает увидеть, этот кто-то вряд ли получил на свой вопрос внятный ответ. В конце концов, воля тули-па далеко не всегда реагировала именно на внешнюю опасность — гораздо чаще боль в запястьях была откликом на спонтанные импульсы собственного разума, раздражение или гнев.

Сперва Навид не мог разглядеть совсем ничего, кроме длинной, тёмной, словно полотно, тени от широкого железнодорожного виадука, возвышающегося над хаосом искорёженных стальных силуэтов. Исполинская железная конструкция с шестью рядами провисающих проводов справа от виадука накренилась, повалив пару растущих рядом тонких сосенок; Навиду казалось, что он даже с такого расстояния может расслышать угрожающий металлический скрип и скрежет трещащих от напряжения балок.

А потом он увидел, как впереди, за виадуком, над опрокинутым серебристо-серым беспилотным грузовиком, над смятыми коробочками автомобилей проступают в воздухе очертания смутной расплывчатой фигуры, нависающей над мутными клубами тянущегося к небу дыма. Фигура была гигантской, ростом с хорошее дерево, и она была подёрнута слабой тёмно-фиолетовой рябью.

Руки у этого странного существа оканчивались широкими, как лопаты, ладонями со сросшимися пальцами; из искривлённой приоткрытой пасти тянулась вниз струйка серой дымящейся слюны. Глаз на бесформенной, будто во множество раз увеличенный комок смятой бумаги, голове, покрытой редкими белыми волосами, не было вовсе — вернее, вместо глаз можно было разглядеть только две крошечные блестящие точки, абсолютно неживые и похожие на капельки мутного застывшего стекла. На голове неотчётливо виднелись тусклые, распространяющие вокруг себя мерклый пульсирующий свет ветвистые рога.

Чудовище раскинуло в стороны руки — и тут Навид заметил, как стеклянистые капли на уродливой башке внезапно приходят в движение, мутнеют, темнеют и устремляются прямо на него.

И в следующий момент ОНО выставило перед собой внезапно заострившиеся рога и бросилось вперёд.

Уже вскидывая к груди скрещенные кулаки, Навид додумывал одну-единственную короткую мысль: люди. Нужно отогнать ЭТО подальше от дороги, чем бы оно ни являлось.

Навид взмыл в воздух, угрожающе распахивая чёрный, как у кобры, капюшон, и уворачиваясь от проехавшимся по покрытым тонкими чёрными пластинами плечам корявых лап, похожих на искривлённые древесные ветви, и тут же резко сжал и вновь разжал ладони, выпуская когти из мощных полумедвежьих пальцев. Тварь завизжала и отпрянула, окутанная облаком искристого зелёного дыма, но почти сразу же метнулась вверх, оставляя облако далеко позади себя. Она казалась совершенно нечувствительной к боли и явно не продумывала свои действия дальше, чем на один шаг вперёд, — Навид ощущал противостоящий ему разум не человеческим, а звериным, совершенно инстинктивным. В нём совершенно не чувствовалось воли тули-па, даже самого низшего — лишь дикая, неуправляемая, чудовищно агрессивная сила, от которой воздух вокруг сжимался и колол кожу невидимыми электрическими разрядами.

Навид тоже рванул в высоту, вытягивая скрещенные ладони над головой; под тяжёлыми лапами поплыли пышные, похожие на крошечные облачка пятна зелени и мелькнули мелкие, словно на макете, красные крыши нескольких вытянутых строений на краю огромного изумрудного поля. Уродливое существо зависло в воздухе в нескольких метрах от Навида, готовое снова ринуться в атаку.

«Чёрт, да что же ты за тварь...»

За спиной послышалось слабое рокотание, и в лучах вечернего света блеснул круглыми лопастями тяжёлый, будто сундук, грузовой дрон, покрытый почтовыми эмблемами. Монстр тут же нырнул в сторону, сминая одну из лопастей корявыми пальцами, и с противоестественной лёгкостью, словно пластиковую скорлупку, метнул дрон вниз.

Машина, вмиг окутавшаяся клубами густого как молоко белого дыма, полетела к земле, с шипением рассекая воздух и распространяя запах гари, и в то же мгновение Навид увидел изменённым зрением — как в фильмах, когда на экране показывают вдруг изображение крупным планом, — широко открытые глаза женщины в серебристом платке, которая стояла около их автомобиля и неподвижно смотрела в небо, будто заколдованная.

И дрон падал прямо на неё.

«Тара!!»

Внутреннее время сразу же ускорилось в несколько раз. Навиду хотелось крикнуть ей что-то, но он понимал, что та не может видеть его после полного перехода, а значит, не сможет и ничего услышать — и тогда он в рвущем мышцы прыжке тоже скользнул вниз.

Стремительное движение вытянувшейся лапы отбросило мёртвую машину далеко в сторону, на гигантским шёлковым платком раскинувшееся совсем рядом с шоссе бледно-зелёное поле. Окутанный дымным облаком дрон затлел и рухнул прямо в центр поля, грохоча металлическими сочленениями; с шоссе послышались крики.

Уродливая тень упала на Навида сверху, и тот рывком развёл ладони, между которыми материализовалась полупрозрачная, золотисто поблёскивающая хрустальная нить. Нить петлёй обвилась вокруг серого хрящеватого горла монстра, туго затягиваясь, и потащила того прочь от оживлённого шоссе, к заросшему лесом берегу широкого сине-стального, сверкающего как зеркало озера, на краю которого стояла маленькая, кажущаяся игрушечной с этой высоты, белая церквушка с серебристым треугольным куполом.

Длиннолапый монстр взревел... и неожиданно неподвижно замер в воздухе, сжимая нить на своей шее кривыми сросшимися пальцами. Навид вдруг почувствовал, что не может разорвать связь — тускло поблёскивающая леска натянулась и дрожала, будто примёрзнув к его рукам... тянула в себя силы, словно сок, который кто-то высасывает через трубочку...

Неимоверным усилием Навид рванулся прочь и стрелой взмыл ввысь, протаранив закованным в хитиновую броню телом белое кучерявое облако. Туловище окутало сырым холодом, руки до самых плеч обожгло пронзительной болью, но он, не обращая на это внимания, сделал ещё один стремительный, как у змеи, бросок, и вонзил твари в горло вытянувшиеся иглы светящихся острых зубов. Та дернулась, и Навид заметил, что на потрескавшейся тёмной шкуре у неё не видно уже никаких ран, словно тело монстра каждый раз при нападении делалось эфемерным, как водяной пар. Короткие шипы на плечах Навида полыхнули в розоватом закатном свете, и он хлестнул монстра по глазам вытянувшимся змеиным хвостом. Чудовище отпрянуло, ослеплённое, и тогда Навид, сузив раскосые чёрные глаза, запустил ему вслед бесконечно длинную, огненно светящуюся пику.

— Ну? Что? Хочешь ещ-щё? — яростно прошипел он вслух.

Пика врезалась монстру прямо под рёбра, и тот издавал хриплый оглушительный вопль, похожий одновременно на мяуканье и на лошадиное ржание, а потом кинулся вверх и стал растворяться в облаках, оставляя за собой длинную полосу густеющего белесого дыма...

***

Тим сидел на широкой двухместной качели под жестяным навесом на краю опустевшей детской площадки и подставлял лицо вечернему солнцу. Так приятно и так непривычно: солнце. Светится на жёлтых, как крошечные помпоны с детских шапочек, головках одуванчиков под ногами. Щекочет лицо тёплыми лучами, будто ласковым бархатным покрывалом, осыпается на него крошками света, словно золотистая пыльца с крыльев невидимых бабочек. Плывёт оранжевыми пятнами под закрытыми веками...

Красновато-янтарный свет облизывал верхушки деревьев, прятался между длинными тонкими травинками, отбрасывая вереницу вытянутых теней на заросший пышным низкорослым кустарником темно-зелёный газон напротив, и Тиму внезапно страшно захотелось скинуть кроссовки и пройтись по траве босиком, ощутить её прохладную живую шелковистость под своими ступнями. Мальчик легонько качнулся, отталкиваясь ногой от земли; подржавевшие цепи, удерживающие деревянное сидение, слабо скрипнули от его движения, и этот полупозабытый звук показался Тиму каким-то совсем по-домашнему уютным.

Ему было необыкновенно хорошо и спокойно — наверное, в самый первый раз за последние три с половиной года. Вильф, конечно, был прав насчёт всего. Тим ведь тули-па — так от кого он пытался спрятаться всё это время? И зачем?

Мальчик улыбнулся. Покидая школу, он ещё не удержался от искушения, не отпуская зверя, спуститься по центральной лестнице и пройтись мимо двери учительской, а потом мимо полупустого гардероба, где пацаны обычно по утрам списывали друг у друга домашку, сидя на широком подоконнике зарешечённого окна в самом углу. Втайне Тим надеялся, что директриса или хоть кто-нибудь из учителей выйдет сейчас в коридор и его увидит. Вот это было бы действительно круто... Но не сложилось: школьный день уже подходил к концу, половина классов давно пустовала, а у малышей, наверное, и вовсе давно начались каникулы. Да и ни к чему уж, наверное, было бы пугать малышей...

Над головой шумели высоченные, словно корабельные мачты, сосны; в воздухе, необыкновенно сладком и свежем по сравнению с пещерами Цитадели, плыл душноватый запах цветущей черёмухи и летали похожие на крупные снежинки клочочки тополиного пуха. Необычно рано...

«Наверное, в этом году была очень жаркая весна, а я всё-всё пропустил — и весну, и зиму», — подумал Тим, останавливаясь взглядом на возвышающемся неподалёку надувном батуте, изображающем исполинского пупырчатого фиолетового осьминога с длинными изогнутыми щупальцами, который неуловимо напоминал мальчишке какого-то из подручных Вельза. Только вот у того вроде бы глаз было побольше и зубы длинные...

На крыше стоящего неподалёку киоска в виде гигантского красного мухомора, рядом с которым приютилась потрескавшаяся от времени фигурка гипсового Чебурашки, беспечно чирикали воробьи. В песке под ногами проползла длинная чёрная волосатая сороконожка в жёлтую крапинку — необычно маленькая и беззащитная, без жвал и без крыльев. Мимо Тима по узкой заасфальтированной дорожке прокатил на красном трёхколесном велосипеде белокурый карапуз лет трёх, сопровождаемый держащимися за руки мужчиной и женщиной. Мальчик проводил их взглядом. Он тоже любил здесь кататься с мамой и папой — летом на велике, зимой на санках. И ещё — играть в стоящей посреди вон той, казавшейся ему тогда огромной, словно маленькая пустыня, песочницы, деревянной лодочке с маленьким парусом, раскрашенным в цвета российского флага, — играть и воображать себя настоящим моряком...

Лёгкая привычная грусть, кольнувшая его в сердце, словно тонкая острая игла, принесла с собой неприятное ощущение собственной слабости, и мальчик, внезапно испытав от этого почти что физический дискомфорт, торопливо попытался прогнать от себя это настроение. Ему не хотелось быть слабым. «Ничего не поделаешь, — сказал себе Тим, — рано или поздно детство всегда кончается, и взросление нужно просто принимать как должное...»

Кроме того, у этого существует ведь и масса плюсов, разве нет?

— Тимофей! — раздался вдруг звонкий мальчишеский голос у него за спиной. — Тимка!! Ты живой! А нам говорили, что ты без вести пропал...

***

— Куда мы, хр-р... летим? — спросил Вельз спустя полчаса, с ощутимым трудом пытаясь не потерять темп: Кейр развил такую скорость, что ему самому уже начало казаться, будто он ощущает порывы свирепого встречного ветра даже вопреки воле тули-па. Тело гудело, словно натянутая струна, распрямляющейся живой пружиной распластываясь в воздухе в огромных, отчаянных прыжках. Мышцы горели от напряжения, в ушах бешено колотилась кровь, всё ещё, казалось, кипящая от переизбытка адреналина.

— А тебе не всё равно? — хмуро отозвался Кейр.

Сказать по правде, он понятия не имел, куда они летят, и его это даже не особенно заботило. Больше всего на свете ему сейчас хотелось только одного: мчаться куда глаза глядят, щуриться на океанский ветер, морозный как лёд и горький на вкус... полной грудью вдыхать терпкий запах соли... лишь бы только оказаться сейчас подальше от того места, от той залитой вечерним алым светом крыши... как можно дальше от этого долбаного здания... долбаного города... трижды долбаного континента...

И Вельз был ему тоже совершенно не нужен, вот только Кейр никак не мог сообразить, как лучше от него отделаться.

Под ними промелькнула похожая на хребет исполинского змея гряда каких-то скалистых островов, и почти сразу же внизу снова раскинулось огромное, усеянное белыми барашками на гребнях казавшихся даже с такой высоты исполинскими волн водное пространство. У самого горизонта виднелись теряющиеся в зыбкой дымке смутные, будто призраки, очертания далёкой земли. Серовато-медное небо вокруг постепенно меняло цвет, делаясь по-утреннему золотисто-розовым и прозрачным, закатные лучи невидимого солнца давно уже превратились в предрассветные. «Значит, мы всё это время летели на восток», — подумал Кейр.

А под ними теперь... Индийский океан? Или уже Тихий?

Несмотря на практически чистое небо, ветер понемногу крепчал, и внизу штормило всё сильнее. Под рваными лоскутами редких облаков были видны громадные водяные валы, непрестанно накатывающие друг на друга; сквозь гул ветра в ушах издали доносился приглушённый рёв и грохот вздымающихся и тут же обрушивающихся вниз вспененных бурунов.

— Не хочешь возвращаться? Тео будет не очень доволен, хр-р... когда узнает. Слабость. Хе-хе. Постыд...

Тяжёлая, сжатая в кулак когтистая пятерня с размаху врезалась Вельзу в живот, и окончание его фразы потонуло в неразборчивом хриплом вопле. Кейр совершенно не задумывался над тем, что делает. Он поджал под себя все четыре лапы, тормозя, по инерции ещё несколько раз перевернулся в воздухе и тут же опять заехал когтями по чёрной крысиной морде, метя в чувствительные ноздри. Брызнула кровь.

— Ты что-то пытаешься сказать мне, или как? — не оставляя монстру никакого шанса что-либо ответить, Кейр замахнулся снова. Тот шарахнулся в сторону и зверски оскалился, далеко выпуская тёмные костяные полумесяцы на мощных раскинутых крыльях:

— Драться, хр-р... хочешь? — гулко пробасил он и тут же закрутился волчком, ураганом налетая сзади и вонзая когти Кейру между лопаток.

Ты не тули-па, если боишься боли, и вовсе не тули-па, если ежесекундно не готов к тому, чтобы получить удар в спину. За полгода, проведённые в Цитадели, у Кейра было более чем достаточно возможностей усвоить эти простые истины. Раззадоренный болью, он вывернул шею под неестественным углом, сжал зубы на одном из чёрных изогнутых когтей-шипов и резко мотнул головой, с мясом выдергивая его из крыла. Вельз взвыл, ослабляя на мгновение хватку, и Кейр тут же вынырнул из-под пытающихся его спеленать кожистых крыльев, наваливаясь монстру на спину и сжимая длиннопалыми лапами его горло.

— Я с тобой... не дерусь. Я с тобой, мать твою, пока ещё только разговариваю...

Вельз резко рванул в сторону, пытаясь стряхнуть его с себя; Кейр соскользнул вниз, но не отпустил его шеи и тут же ударил монстра задними лапами в оголившееся бледное брюхо. В воздухе снова сверкнули необыкновенно далеко вытянувшиеся стеклянные лезвия когтей.

— Так что ты... мне... там... хотел сказать? А?! — не обращая внимания на пронзительный визг, Кейр ещё несколько раз проехался десятью тонкими хрустальными бритвами по его животу и взял Вельза в замок, выворачивая в сторону окровавленное перепончатое крыло. С оглушительным свистом рассекая воздух, два сцепившихся тела зигзагами полетели к воде.

Кейру даже не приходило в голову использовать стяжку или ещё какие-нибудь более изощрённые боевые приемы. Мучительное, болезненное отупение, колючими тисками сдавливавшее всё это время его виски, наконец нашло выход в ярости, и теперь Кейру отчаянно хотелось просто полосовать острыми когтями... раздирать в клочья... порвать горло, ощутить медное и солёное на собственных клыках...

Они рухнули на блестящий от водяных брызг пологий склон одинокой чёрной скалы, которую со всех сторон облизывали мутные языки волн, и Кейр с размаху приложил монстра мордой о мокрый камень, седлая его спину и медленно выламывая загнутое под немыслимым углом чёрное крыло.

— Тебе давно кишки не выпускали, так, да, вшивая морда? Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю? Я сейчас порежу твои вонючие крылья на много мелких-мелких полосочек... так, что тебе никакая регенерация уже не поможет... никогда уже больше не взлетишь... ползать будешь... потом выцарапаю твои поганые жёлтые моргалки и скормлю их Берону...

Стеклянные когти впились Вельзу в загривок. Тот снова громко заверещал, и Кейр ощутил уже почти привычное сладкое жжение за глазами. Он знал, что около зрачков те сейчас меняют цвет, начиная медленно тлеть угольно-красным.

...и так хочется растянуть этот момент...

— А потом я выдерну с корнем твой паршивый чёрный язык... и засуну его тебе глубоко в глотку... чтобы ты в следующий раз трижды подумал... прежде чем вздумаешь открывать ещё хоть по какому-нибудь поводу... свою грязную мусорную пасть...

— Ну пожалуйста... хр-р... мы же с тобой на одной стороне... — взмолился Вельз, тщетно пытаясь вывернуться.

— Засунь свое пожалуйста себе в... тоже мне, тули-па. «Ну пожа-а-алуйста», — передразнил Кейр. — Слышали бы тебя сейчас Правители... что бы они с тобой сделали за такие словечки, как полагаешь? А?

— Кей-хр-р...

Тот вздрогнул. Особенно высокая волна разбилась о подножие чёрного утеса, окатив Кейра с ног до головы каскадом ледяной белоснежной пены, и он непроизвольно затряс головой, по-звериному отряхиваясь и рассыпая тучи брызг с насквозь мокрой шкуры. Свирепый горько-солёный ветер вроде бы немного ослаб; из-за горизонта наконец показался край огромного, тёмно-малинового солнечного диска.

— Чёрт с тобой... живи уж, лопоухий, — Кейр разжал ладони. — Я тебе всё-таки пока не Вильф. Но не забывай своё место, ага? Я ещё позволяю называть себя по имени, но если у меня хоть когда-нибудь будут проблемы из-за тебя...

— Не будет, хр-р... не будет, — прохрипел тот, прикрывая трясущейся окровавленной лапой страшную крысиную морду.

— Так вот если они всё-таки будут... — договорил Кейр, выкручивая напоследок обвислое перепончатое ухо. — То ты просто знай, что у тебя тогда проблем будет гораздо, гораздо больше...

***

— Я так рад, что с тобой всё в порядке, — сказал Женька, обнажая в улыбке крупные кривоватые зубы и ковыряя носком ботинка похожий на гигантское щербатое блюдо канализационный люк около бело-жёлтой зебры пешеходного перехода. — У меня ведь кроме тебя в этом классе вообще друзей никогда не было... а теперь со мной никто и сидеть вместе не хочет... Знаешь, тётя твоя и Татьяна Петровна всю Лугу тогда на уши поставили. Ещё полиция в школу приходила, допрашивали всех... кроме Серого, правда, того папашка отмазал...

— А допрашивали-то зачем? — с ноткой недоумения переспросил Тим.

Они стояли рядом с заклеенной пёстрой бахромой многочисленных рекламных листков автобусной остановкой у застеклённой витрины универмага, и мальчик вот уже пять минут не отрывал взгляда от кирпичного дома на противоположной стороне улицы. Окно рядом с обшитым серым истрескавшимся деревом застеклённым балконом на пятом этаже было распахнуто настежь, словно исполинская пустая глазница, и Тим чувствовал, как у него неприятно влажнеют ладони. Значит, тётка уже дома...

— Говорили, что ты, может, утопился... — Женька стащил с себя мешком висящий на нём малиновый пиджак, сразу же сделавшись похожим на длинного нескладного жеребёнка. — В смысле, что рассматривается такая версия. Ну и спрашивали, там... про отношения с одноклассниками и всё такое. Труп искали...

Тим проводил взглядом лениво, словно большая улитка, прошуршавший мимо маршрутный автобус с мутными, давно не мытыми стёклами. Родной город, наполненный негромким гулом редких машин и насквозь пропитанный душным теплом приближающегося лета, показался мальчику вдруг насупленным и каким-то тусклым, словно бы слегка припорошённым едкой сероватой пылью: прижатые к земле низенькие здания с забранными частыми решётками окнами на первых этажах, змеящиеся по асфальту кривые чёрные трещины, сквозь которые робко проглядывали чахлые тёмные травинки... «Это просто оттого, что я сейчас пойду туда», — подумал Тим, и запястья сразу же мучительно закололо от этой мысли. Ему внезапно со страшной силой захотелось назад, под прохладные каменные своды Цитадели, в гулкую сумеречную фиолетовую темноту... «Дурак, — сказал себе Тим. — Ты что, боишься, что ли?»

Нет, конечно. Просто тошно...

— Глупости какие, — он пожал плечами, с деланным равнодушием складывая руки на груди. — С чего бы это мне топиться-то, Жень? Я что, по-твоему, похож на слабака? — мальчик прищурился на медный диск вечернего солнца и вдохнул густой запах шашлыков и жареных пирожков, тянущийся из завешенного тяжёлыми зелёными бархатными занавесками открытого окна маленькой кафешки напротив.

— Ты как-то... очень изменился, Тимка, — парнишка снял с переносицы очки, растерянно протирая их рукавом рубашки, и Тим внезапно понял, что за последние полгода совершенно отвык от того, как звучит его имя. Словно бы оно давно уже принадлежало не ему, а кому-то абсолютно постороннему. А может быть, так оно и было? — Тебя... тебя в какую-то другую школу перевели, да?

— Вроде того, Жень, — Тим отвёл глаза, проклиная себя за отчего-то внезапно нахлынувшее смущение — как будто он сейчас был перед Женькой в чём-то виноват. Вот ведь глупости какие... — Я в Питер переехал, бываю здесь теперь только наездами...

Тот покивал и рассеянно пнул выкрашенный снизу белой краской высокий бетонный фонарный столб.

— А у меня, это... отчим опять из рейса вернулся, — проговорил он. — Теперь что ни вечер, то скандал... вечно попадаюсь ему под горячую руку, — мальчик отвернулся. — Ну да тебе неинтересно, наверное. Ещё и Серый, сволочь, постоянно заставляет делать за него испанский. Я один раз отказался, так он...

— Серый к тебе больше не полезет, — покачал головой Тим.

— Почему это ты так думаешь?

— Просто поверь... — мальчик усмехнулся, стряхивая с рукава прозрачный комочек тополиного пуха. — А насчёт отчима, ты, ну... береги себя, ладно? Может быть, всё и устаканится со временем...

За распахнутой настежь железной дверью полутёмного подъезда было прохладно и душновато, как в погребе. Около поблёскивающих почтовых ящиков пахло жареным луком из квартиры напротив; чем-то затхлым привычно тянуло от мусоропровода. Тим с некоторым сомнением бросил взгляд на старенькую тряскую кабинку лифта, покачал головой и пошёл вверх по узкой бетонной лестнице пешком. На выкрашенных светло-зелёной краской стенах кое-где виднелись вкривь и вкось наклеенные рекламы служб такси и фирм по установке натяжных потолков, похожие на газетные вырезки. На подоконнике в пролёте пятого этажа стоял большой глиняный горшок с круглым, как маленький бочонок, кактусом, а к перилам напротив была примотана проволокой пустая консервная банка из-под зелёного горошка, в которой виднелось несколько затушенных окурков. В воздухе ощущался слабый запах ещё не успевшего выветриться сигаретного дыма.

Мальчик передёрнулся, вспомнив, как он, всхлипывая от унижения, стоял здесь в тот день босой. Как горела кожа на щеках от тёткиных пощёчин. «Чтобы хамить не приучался...»

«Теперь-то уж я с тобой по-другому поговорю, — подумал Тим, сжимая кулаки и чувствуя, как вновь начинает жечь запястья и как покалывает кончики пальцев с медленно удлиняющимися когтями, между которыми запрыгали горячие светящиеся искорки. — Теперь ты мне за всё ответишь...»

Всем телом ощущая колотящую его мелкую нервную дрожь, мальчик позвонил в знакомую, обитую потрескавшимся чёрным дерматином дверь.

Появившаяся на пороге квартиры немолодая женщина в клеёнчатом кухонном фартуке поверх старого махрового халата с закатанными рукавами открыла, явно даже не потрудившись сперва посмотреть в дверной глазок. Встретившись взглядом с Тимом, та судорожно ахнула и выронила на пол сероватое вафельное полотенце в мелкую клетку, которым вытирала мокрые руки.

— Тимка... — срывающимся голосом произнесла она. — Господи... живой...

Женщина зажала себе ладонью рот и непроизвольно отступила на полшага; в её широко открытых глазах совершенно неожиданно для Тима блеснули слёзы.

— ...Тимочка... я, когда увидела там, на даче... дверь нараспашку, постель разобрана... а тебя нет нигде... я в розыск подавала... а они мне говорили, мол, подождите, сам вернётся...

Голос тётки снова дрогнул, и мальчик отчётливо разглядел сеточки лопнувших сосудов в белках её глаз и ранние морщинки, залёгшие в уголках губ.

— Я думала, что ты уже... — женщина прижала пальцы к щекам и всхлипнула. — Я в Питер ездила, свечку ставила Ксении Блаженной, только бы ты был жив... я так любила твою маму, а у меня ведь никогда не было своих детей, и я... дура, дура самонадеянная... Мне твой Женька потом рассказал, как они над тобой измывались, а я же ничего... совсем ничего... — она замолчала и порывисто утёрла рукавом халата тонкими струйками бегущие по бледным полным щекам слёзы.

Тим медленно расслабил кулаки и с трудом сглотнул болезненный колючий комок, внезапно застрявший у него в горле, чувствуя, как разжимается, тает, растворяется какой-то туго затянутый огненный узел в груди, и как волной накатывает непреодолимое, оглушительное изнеможение, похожее на тошноту. Тётка неуверенно шагнула к нему, словно бы собираясь обнять, но не решилась и снова безвольно опустила руки.

— Прости меня за всё, господи... Тимочка, пожалуйста, прости... я не хотела... я никогда не хотела...

***

— Правитель... а что случилось с тем... ну, с тем свидетелем мрака? — решился спросить наконец Кейр где-то неделю спустя.

Не то чтобы парень ожидал, что Тео с Вильфом действительно вдруг решат сделать этого странного типа одним из своих слуг — он успел уже уяснить, что эти двое весьма привередливы в выборе, и удостоиться покровительства даже кого-то одного из них смертному обычно не так уж и просто... а уж этот Чарли так и вовсе никак не тянул, по скромному мнению Кейра, на «сильное сердце», которое оба они могли бы счесть хоть сколько-нибудь достойным внимания. Кроме того, с самого начала было достаточно очевидно, что у старших тули-па явно наличествуют на того какие-то совсем другие планы.

Но всё-таки Кейру было до чёртиков любопытно, и он ничего не мог с собой поделать. Да и, в конце концов, ему же никогда не запрещали задавать вопросов...

Собственный голос, раздробленным эхом отразившийся от чёрных стеклянных стен длинного, глубокого как колодец извилистого каньона, на дне которого он стоял, показался Кейру вдруг оглушительно громким на фоне журчания бегущего под ногами гулкого подземного ручья. От ручья поднимались распространяющие тяжёлый смолисто-горький запах туманные испарения. На поверхность время от времени всплывали похожие на больших пиявок сине-зелёные безглазые твари; перебирая крошечными ложноножками, твари выползали на скользкие полупрозрачные камни на берегу, а потом, словно подброшенные вверх невидимой пружиной, с плеском и брызгами прыгали обратно в мутную текучую зыбь.

— С тем смертным? — пурпурная маска, проступившая сквозь лицо Сегуна, нахмурила густые кустистые брови. — Он захотел сделаться слугой отречения и теперь исполняет свой долг, служа Владетелю.

— А... где он сейчас?

— Рассудительные люди сказали бы об этом так, — медленно отозвался Сегун, изгибая губы в странной, чуть обнажившей клыки гримасе. — Любая форма — это всего лишь пустота, а любая пустота — всего лишь форма.

— Я... не понимаю, Правитель.

Донья Милис усмехнулась, смочила ладони в фиолетово поблёскивающей воде и стала медленно растирать себе веки; от кончиков пальцев по её лицу побежали мелкие розоватые искорки.

— Боюсь, мальчик ещё слишком юн, чтобы по достоинству оценить вековую мудрость твоего народа, кобэсими, — женщина откинула за спину рассыпанные по плечам тяжёлые косы и опустила всё ещё лиловато светящуюся ладонь Кейру на плечо. — Покажем ему.

«Сколького же я тут у них ещё не видел», — подумал Кейр, шагая следом за Правителями по выложенному каменными кольцами широкому наклонному тоннелю. В этой части Цитадели ему определённо не приходилось бывать ещё ни разу. Белые мраморные стены здесь были покрыты мелкими кроваво-красными прожилками, похожими на сеть пульсирующих артерий; сверху, из круглых, прикрытых тонкими, словно бы вытканными из серой пряжи, решётками ниш, лился безжалостный слепящий свет, будто от операционных ламп. Края ниш ритмично сокращались, как гигантские жабры; под ногами громко плескалась распространяющая резко бьющий в ноздри запах камфоры розоватая мутная вода.

— Жизнь в теле смертного возникает из сердцевины небытия, юный воин. Все вещи рождаются из небытия, — задумчиво говорил между тем Сегун, не оборачиваясь. — Поэтому в моё время любили повторять, что для того, чтобы служить искренне, смертный должен делать это так, словно бы его уже вовсе не существует на этом свете...

Вслед за Правителем Кейр вышел в большой шестиугольный зал. Из множества полупрозрачных трубок, торчащих здесь из испещрённых многочисленными гротами стен, с шипением струился ледяной пар; мельчайшие капельки влаги туманом висели в воздухе, изредка вспыхивая крохотными бликами и осыпаясь вниз радужными снежинками, и оттого поверхность пола напоминала застывшую искристую пену. Тело тули-па почти не чувствовало холода, но Кейр понял вдруг, как воздух вокруг него сделался ощутимо тяжёлым и словно липким, таким, что у парня внезапно перехватило горло, и он невольно сглотнул всухую.

Правитель подошёл к одному из гротов, затянутому мутной переливающейся мембраной.

— Можешь сказать ему что-нибудь, если захочешь, молодой тули-па, — сказал он, останавливаясь рядом с Кейром. — Он ещё услышит тебя.

Кейр зябко поёжился и, отчего-то робея, вытянул вперёд ладонь, касаясь пальцами склизкой холодной плёнки.

И тут же в его сознании вспыхнул отчётливый, ослепительно яркий мысленный образ.

...там, в заполненной золотистыми воздушными пузырьками розоватой дымке, выламывалось в непрерывных судорогах нагое человеческое тело. Оно было растянуто в нитях светящейся алой проволоки, приклеенное к ней, словно муха к паутине. Пульсирующие розовые струны, по которым непрерывно бежали какие-то тёмные сгустки, пронзали туловище распятого насквозь, распарывали окровавленную кожу, проникая в вены, в горло, в уши, впивались в пустые почерневшие глазницы, и человек корчился и извивался, раскрывая рот в немом мучительном крике...

Кейр вздрогнул всем телом, отдергивая руку.

— А к-как он служит... Владетелю? — спросил он онемевшими губами, чувствуя, как голос его непроизвольно срывается в хрип.

— Он его питает, — ответил Сегун.

— Приведённый тобою теперь бессмертен, как и хотел, и служит тули-па, как и хотел, — улыбнулась донья Милис. — Чего ещё можно желать смертному?

Глава 8

— ...взрыв, сравнимый по мощности с землетрясением магнитудой в три с половиной балла, — хмуро завершил Навид. — В эпицентре сейчас огромная воронка. Разрушены жилые здания в половине города, счёт жертв идёт уже на тысячи. По всей стране вчера был объявлен траур...

— Какой кошмар, господи... — Полина нервно сцепила перед грудью побелевшие пальцы. — Что там было на этом складе, боеприпасы?

— Судя по всему, да, — кивнул Навид. — Этого, конечно, пока не подтвердили официально, но у меня есть свои источники. Там всё ещё никто ничего не понимает... подозревают диверсию — ты же понимаешь, какая у них там сейчас обстановка в Новой Африке, — но...

Не договорив, Навид сжал губы и отвернулся, подставляя смуглое лицо редким лучам северного солнца, пробивающегося сквозь плывущие над городом густые облака, похожие на гигантских серых черепах.

Солнце золотило массивную женскую фигуру на куполе розового монолита Академии художеств за их спинами и рисовало на поверхности Невы ослепительные огненные узоры из рассыпанных по тёмно-синей водяной ряби сверкающих бликов, которые всегда напоминали Полине пригоршни мелких золотистых монеток старинной чеканки из какой-нибудь музейной коллекции. По воде бесшумно скользили похожие на огромные футляры для авторучек прогулочные теплоходы, округлые белые борта которых были испещрены цветными надписями «Добро пожаловать в Санкт-Петербург», выполненными на разных языках. Заполненный утренней суетой город привычно вибрировал под колёсами автобусов и беспилотников и под ногами многочисленных, чуть насупленных спросонья пешеходов, толкущихся на остановках. Пронзительно-звонкие крики кружащих над головой чаек и редкие недовольные гудки машин, которые застряли в неизбежной пробке на тянущемся на тот берег мосту, мешались в воздухе с равномерным гулом бесконечного автомобильного потока, неустанно катящегося по набережной.

Полина ещё успела застать те дни до появления Всемирной сети, когда ни-шуур собирались здесь регулярно. Обменивались новостями, рассказывали друг другу, что происходит в мире, пытались разобраться, где можно вмешаться и чем помочь. Сейчас необходимость в личных встречах сделалась не столь острой, как раньше, но она была. Не всё и не всегда можно описать словами, а ни один мысленный образ не передашь даже по самой совершенной видеосвязи...

— Это же почти то же самое, что творилось в Канаде неделю назад, — лицо Дианы на экране планшета затуманилось. — Только в намного более крупных масштабах. Хаук, это ведь опять была та гадина... Я практически на сто процентов уверена в этом. Что же она такое?

Алекс в последний раз откусил от толстого блинчика, завёрнутого в блестящую целлофановую упаковку, повертел упаковку в руках и, не найдя куда её кинуть, сунул в карман просторного рыбацкого жилета. Потом аккуратно примостил планшет на краешек тяжёлой гранитной скамьи рядом с фигурой оскаленного бронзового грифона, ласково погладил грифона по прижатым золотистым ушам, словно живого, подошёл к краю парапета и присел на прохладную ступеньку около самой воды.

— Кажется, я знаю, что это, — медленно произнёс он, мрачно глядя на прозрачные волны под своими ногами, лижущие уходящую в глубину лестницу. — Когда-то это происходило довольно часто, в последние полтора века я практически ни разу не слышал о подобных вещах, но...

— Ты говоришь об... отречении? — перебил вдруг Навид, резко поворачивая к нему голову.

Полина краем глаза заметила, как стоящий неподалёку мужчина в кирзовых сапогах и штанах защитного цвета, держащий в руках длинную как шест бамбуковую удочку, с любопытством на них покосился. Видимо, до него долетели обрывки разговора, который для постороннего наблюдателя вёлся на трёх разных языках одновременно. Женщина небрежно повела в сторону рыбака окутавшейся на миг серебристой дымкой ладонью, и тот тут же снова отвернулся, потом почесал в затылке и стал неторопливо сматывать леску, поглядывая на сгущающиеся тучи.

— Да... Это очень похоже на результат разделения сущности, — Алекс в задумчивости пощипал сложенными в щепоть пальцами светлую щетину на подбородке.

На лице Дианы мелькнула растерянность.

— Никогда ни с чем подобным не сталкивалась...

— Это очень поганая штука, Искра... — некоторое время Алекс, словно бы в затруднении, молчал, рассматривая крошечные с этого расстояния фигурки коней с рыбьими хвостами и с плавниками вместо копыт, украшающие перила моста. Потом он вздохнул и заговорил снова. — Принцип заключается в том, что от человека отделяют волновой код его сознания. Телу оставляют остатки рассудка и делают из него химеру... а волновую матрицу потом используют, чтобы укрепить какие-нибудь нематериальные объекты. Или вообще пускают в расход.

— Вот это уж вряд ли, — Навид прищурил глаза от внезапно усилившегося, пахнущего морем ветра, долетающего с воды. — Это же почти бесконечный источник энергии...

— Но это ведь... гораздо хуже, чем смерть, — пробормотала Диана, нахмурившись.

— Хуже, — Навид бессознательно прикусил себе ладонь между большим и указательным пальцами. В его голосе послышалось отвращение. — Ритуал отречения, как его называют тули-па, — довольно грязная вещь. И довольно редко используемая, в основном из-за того, что там всё завязано на добровольности.

— Хочешь сказать, что кто-то должен был согласиться стать... монстром... по собственной воле? — неверяще переспросила Полина. — Кому это вообще могло прийти в голову?

— Откуда я знаю? — черноволосый раздражённо передернул плечами. — Значит, нашёлся какой-то идиот...

— Чтобы бессмертную душу заточили в камень? Или превратили в оружие? — Полина перевела взгляд на Алекса.

— Я не сильно люблю подобную терминологию, Пуля, ты же знаешь, — отмахнулся тот. — Мне не нравятся все эти... философские абстракции. Речь в данном случае идёт о голой физике, не более того. Но не мне же тебе объяснять, сколько в одном Питере существует объектов, обогащённых чьими-то матрицами? Взять вон хотя бы беднягу Аменхоте́па...

Мужчина рассеянно кивнул на возвышающуюся над их головами фигуру египетского сфинкса с отбитой бородкой, между тяжёлых каменных лап которого нерешительно топтались три крупных снежно-белых чайки.

— Он, конечно, уже подуспокоился сейчас. Всё-таки почти три с половиной тысячи лет — не шутки, любая энергия, в конце концов, иссякает со временем... но тем не менее, когда он только прибыл на этот берег, здесь ещё ого-го как искрило, даже обычным людям было заметно. Я их тогда ещё консультировал, бедных... — Алекс усмехнулся. — Так что легенды никогда не возникают на пустом месте. И ещё много где в мире можно встретить подобное. Ничуть не реже, чем низших тули-па, которые охотятся за свежей кровью...

— Я это знала, да, — Полина потёрла друг о друга внезапно озябшие ладони.

Она вдруг вспомнила, как впервые надела на запястья тонкие серебристые браслеты из опрокинутой резной шкатулки, валявшейся на полу в промёрзшей насквозь комнате огромной коммунальной квартиры. И как потом вдруг увидела сквозь заклеенное крест-накрест белыми бумажными полосками стекло покрытого изморозью окна стаи кошмарных многоногих мух и гигантских белых то ли змей, то ли червей, ползущих по заснеженному Невскому в поисках добычи, и как один из этих червей забрался на обледенелую стену противоположного дома за секунду до того, как дом обрушился от оглушительного, отшвырнувшего её на другой конец комнаты взрыва...

— Я всё это знала, Алексей, — повторила Полина вслух. — Я просто никогда не думала, что жертва может предложить себя сама...

— Я же говорю, в прежние времена это случалось чаще, — сумрачно отозвался Алекс, массируя себе пальцами виски. — Тогда действительно нередко находились... так скажем, желающие собой пожертвовать. Ты же понимаешь, секты, тайные ложи, всякая там эзотерика, каббалистика и прочие заморочки. Люди вообще на подобное крайне падки, к сожалению...

— Сейчас не намного лучше. И секты тоже никуда не делись. — проворчал Навид. — Мало, что ли, водится психов на этой земле?

За спиной у Дианы послышались голоса, и залитое закатным светом помещение позади неё с развешанными по стенам географическими картами и стоящей в углу похожей на пляжный зонтик пальмой в большой кадушке стало наполняться людьми.

— Я должна идти, — сказала женщина, оглядываясь. — У нас вечерняя планёрка сейчас начнётся... Держите меня в курсе, хорошо? И знаете... Мне кажется, что эта тварь постоянно нападает вблизи кого-то из нас. Будьте осторожны, ладно?

— Ты же меня знаешь, Искорка... Я всегда осторожен. Не переживай... — на лице Дианы отчётливо проступило сомнение, и Алекс торопливо выключил планшет.

Солнце окончательно скрылось за густеющими облаками, и вокруг сразу сделалось ощутимо холодней. Порывы всё крепчающего, совсем уже не тёплого после аномальной жары последних недель ветра немилосердно трепали ещё не снятые после Дня Победы флаги на высоких фонарях. Полина поёжилась и дёрнула вверх молнию на белой вельветовой куртке.

— А ведь Диана права, Алексей, — задумчиво сказала она. — Это всё не может быть случайностью...

— Мне кажется, он выслеживает нас, потому что... как бы это лучше сказать... в общем, он заряжается нашей энергией в бою, — Навид махнул рукой, собирая пальцы в щепоть, как делал всегда, когда пытался что-нибудь объяснить. — Когда я с ним дрался, я один раз использовал удавку... и мне показалось, что он сразу же после атаки попытался замкнуть её на себя...

— Я боюсь, что ты прав, — Алекс спрятал свёрнутый в трубочку планшет в бездонный карман жилетки и отряхнул джинсы. — Я тоже почувствовал слабый отток энергии во время той схватки. А это означает, что он с каждым разом становится всё сильнее. Если химеру превратили в гаки...

— Гаки? — Полина поймала его взгляд.

— Так называют существ, у которых больше нет осознанного разума, которые не ощущают ничего, кроме вечного голода. Этот голод никогда не заглушить, поэтому если гаки набирается достаточно сил, то идёт разрушать. Похоже, в ближайшее время нам всем следует ожидать... смотрите! — неожиданно оборвал себя Алекс, показывая на небо.

Там, высоко над золотящимся куполом Исаакиевского собора, над пришвартованным у противоположного берега белым круизным лайнером, огромным и длинным, высотой с шестиэтажный дом, в центре стягивающегося в тёмную тучу огромного облака медленно проступали очертания приближающейся к ним гигантской мосластой фигуры с уродливыми вывернутыми лапами и зубастой ощеренной пастью.

***

— Это ведь была... постыдная слабость, так, Правительница? — у Тима ещё ни разу не повернулся язык обратиться к донье Милис по имени, хоть она и позволила ему это тогда, в самом начале их знакомства. — Я должен был повести себя с ней совсем иначе... да?

Мальчик сидел на белом гладком полу, плитки которого были похожи на кусочки растрескавшегося льда, и перебирал пальцами осколки крупных фиолетовых прозрачных многогранников, разбросанных вокруг, рассеянно выкладывая из них какую-то затейливую фигуру.

Это был самый край Цитадели, и вместо одной из стен в темноте здесь вырисовывались очертания гигантского ледяного провала, в котором играли зеленоватые волны застывшей за невидимой преградой воды, напоминающей изогнутую стену из толстого зелёного стекла. Мерцание этих волн издали напоминало Тиму северное сияние; в воздухе словно пахло свежим снегом, и почему-то мальчику казалось, что вокруг сейчас должно быть очень холодно. «Как хорошо, — подумал он, — что тули-па не могут чувствовать...»

В глубоких скальных нишах и на потолке виднелись крупные кристаллы чёрного кварца со множеством сверкающих граней, изредка неожиданно вспыхивающих и отбрасывающих на стены яркие изумрудно-зелёные отблески. Кристаллы покрывала замысловатая, постоянно меняющаяся вязь сложного узора, состоящего из тысяч застывших ржаво-стальных волосков. Узор этот находился в непрерывном движении, но фигуры внутри него никогда не теряли идеальной симметрии. Тим уже знал, что всё это называлось «нитями» и было частью какого-то сложного механизма, позволяющего Правителям связываться с другими тули-па, находящимися вне Цитадели, но ещё ни разу не видел, как это происходит на самом деле.

— Будь разумен, Аспид, — донья Милис покачала головой и повернулась лицом к заполненной холодными переливающимися огнями пропасти. — Постыдная слабость — это жалеть, просить и прощать. Прощать своих врагов. Но если смертный не хочет быть тебе врагом — что ж... ты тули-па и только тебе решать, жить смертному или умереть, быть ли ему взятым под твоё покровительство...

— Под... покровительство? — растерянно переспросил мальчик.

— Тебе дано бесценное право быть одним из хозяев этого мира, малыш. Подумай, возможно ли хозяину вообще считаться таковым, если он искренне жаждет отомстить тому, кто находится в его власти, словно бы всё ещё равному? Ответить на удар, покарать или уничтожить лишнего — это нечто совершенно иное, не правда ли, маленький Аспид? А ты же совсем о другом рассказывал мне сейчас...

Донья Милис пригладила кончиками усеянных кольцами пальцев его волосы, и Аспид невольно прильнул на миг щекой к её ледяной ладони:

— Значит... я могу делать всё так, как захочу?

— Конечно, мой мальчик. Я ведь уже говорила тебе в самом начале. Никто и никогда не станет тебе этого запрещать, пока ты не забываешь о том, кому на самом деле принадлежит твоя душа.

Аспид провёл над сложенными в подобие гигантской снежинки осколками рукой, и они на миг полыхнули тусклым лиловатым пламенем, словно осветившись изнутри.

— А вот Вильф говорит, что душа — это только слово для чего-то в теле...

— Что ж, об этом бессмысленно спорить, — произнесла Правительница, снова отворачиваясь и распуская шнуровку снежно-белой длиннополой накидки с широким, вышитым серебристым бисером высоким воротом. — Это пока ещё всё очень... очень человеческие игры. Через пару сотен лет Вильфу с Тео тоже наскучит в них играть. Главное, помни, что Владетелю совершенно неважно, во что ты веришь, Аспид. Ему нужно лишь, чтобы ты твёрдо знал, на чьей ты стороне.

***

Над Петербургом бушевала гроза. Нет, даже не гроза — жуткий морской шторм, обрушившийся на город с неправдоподобной, ужасающей скоростью. Тёмно-сизое небо грохотало и поблёскивало, по асфальту хлестали толстые водяные плети. Воздух выл и взрыкивал, словно проголодавшийся пёс, пространство искажалось, выжимая из себя тугие упругие струи, как стиральная машинка выжимает воду из мокрого белья. Вода в Неве стремительно прибывала и пенилась от ветра, по её поверхности бежали огромные волны, на которых раскачивались жмущиеся к берегу теплоходики. Ветер оторвал от бетонной подставки перед стоящим на набережной киоском широкий синий зонтик и потащил его над водой, как невесомый конфетный фантик. Несколько белых пластмассовых стульев покатилось по земле, будто игрушечные фигурки.

Последний раз Полина видела в родном городе подобное сумасшествие больше ста лет назад, когда она была ещё студенткой и знать не знала, что на свете существуют тули-па и ни-шуур: шторм со шквалистым ураганным ветром, с корнем вырванные из земли поломанные деревья, рушащиеся на телеграфные провода, затопленные набережные, по которым можно было передвигаться только вплавь. Потоки сбивающей с ног воды в тот день выбросили из Невы на берег несколько деревянных дебаркадеров, дежурные пароходы пытались спасти сорванные с причалов разбитые баржи, Зимний дворец стоял словно посреди огромного озера — а на следующий день весь город был переведён на военное положение. По усеянным вывернутыми водой деревянными плашками улицам курсировали конные милиционеры, красноармейские посты дежурили около промоин на проспектах, газеты в принятой тогда сдержанно-воинственной манере призывали горожан объединиться и дать отпор «слепому врагу»...

Полина хорошо помнила, как они в те дни всем курсом помогали добровольцам убирать разрушенную мостовую около здания Университета, на которой застряли распряжённые телеги, остановившиеся трамваи и оставленные извозчиками коляски, и как она всё думала тогда: а вот если бы «слепой враг» был бы не просто газетной метафорой, как он мог бы выглядеть?

Теперь она, кажется, знала, как.

И теперь был шанс остановить врага до того, как он сумеет причинить городу слишком большой вред.

Гигантская костлявая тварь с покрытой редкими волосами серо-стальной переливающейся шкурой, больше похожей на хитиновый панцирь у мокрицы, оказалась точно такой, как описывал её Навид. Мужчина лишь не успел упомянуть о том, насколько быстро тварь способна двигаться. Сперва чудовище не пыталось напасть, видя перед собой сразу нескольких противников, но перемещалось оно столь стремительно, что временами мерещилось: изломанный серый силуэт словно бы исчезает, бесследно растворяясь в дождевых струях; Полине казалось, что она постоянно теряет его из виду.

Тварь с воем протаранила рогами обветшалое трёхэтажное здание без оконных стекол, стоящее в проржавевших строительных лесах. На землю, ломая деревянную крышу прохода под лесами, грудой посыпались кирпичные осколки, и монстр тут же метнулся в сторону, с корнем вырвал ствол вросшего в асфальт тополя и повалил его прямо на дорогу, на которой с визгом затормозили машины.

Сквозь ледяные потоки обрушивающегося на землю дождя мир вокруг казался размытым и нечётким, как отражение в мутном зеркале. Тело тули-па не чувствовало холода, но ветер неистово трепал Полине мокрые перья, поблёскивающие в летящих с неба серых водяных струях. Она распахнула исполинские белые крылья и бросилась на монстра сверху, подхватывая его клювом за загривок, но тот почти сразу же вырвался и снова заметался в воздухе, задевая длинными костлявыми лапами-лопатами верхушки деревьев, подцепил ещё один ствол, разломил его пополам, отбросил в сторону и повис на треснувшем плазменном экране широкого рекламного щита, пытаясь выкорчевать его из дорожного покрытия.

Полина увидела, как лисий светящийся силуэт Алекса кидается вперёд, отводя в замахе когтистую лапу, но монстр, словно гигантский паук, мгновенно отпрыгнул от него в сторону, приземлился на четвереньки на ближайшую, прогнувшуюся под его весом крышу и тут же начал зубами отрывать покрывающие её тяжёлые листы металла и швырять их на тротуар.

Несколько человек внизу, прикрывая головы, бросилось к подъездным аркам.

«В зали-ив! Дальш-ше от города!!» — прозвучал у Полины в ушах мысленный крик Алекса. Пару раз хлестнув себя рыжим хвостом по бокам, тот раскинул перед собой радужно мерцающий щит и двинулся на чудовище, тесня его в сторону, и Полина поднырнула снизу, не давая монстру снова опуститься на одну из городских улиц. Лететь под хлещущим дождём было трудно, крылья отяжелели от пропитавшей их воды. На секунду Полина замешкалась, пытаясь создать для всех троих защитный кокон, и Навид тут же занял её место — как и почти всегда во время сражения, они сейчас понимали друг друга практически без слов.

Ни-шуур погнали чудовище вверх и вперёд, всё дальше в сторону гавани, над виднеющимся внизу прямоугольником судоходной верфи, над рядами многоэтажных блочных высоток, над скверами с гнущимися от жуткого штормового ветра деревьями. Полине становилось всё тревожнее: она не имела привычки недооценивать собственные силы, но очевидно было, что если прежде Алексу и Навиду ещё удавалось как-то справляться с этой тварью поодиночке, то сейчас они едва ли могли одолеть её даже втроём.

Что же будет дальше...

Они успели миновать вантовый мост над корабельным фарватером, когда Полина заметила, как монстр, пронзительно взвизгнув, неожиданно растворяется в воздухе — и в следующий же момент химера материализовалась прямо у неё за спиной.

«Осторож-жней! Сзади!» — послышался запоздалый голос Алекса, и тут же Полина почувствовала две широкие раскалённые лапы на своём горле.

...неразумный — и умеет пользоваться стяжкой?! Но это же невозможно...

Позвоночник один за другим прошибло несколько электрических разрядов, и Полина захрипела, теряя высоту и судорожно пытаясь освободиться. Её выручил Навид — как никогда похожий сейчас то ли на разъярённого медведя, то ли на исполинскую чёрную пуму, тот метнулся вперёд и прыгнул чудовищу на спину, но далеко выпущенные когти не сумели оставить никаких следов на словно бы враз окаменевшей шкуре. «Ну держ-жись, гад, в этот раз я тебя добью», — прошипел Навид, распуская на голове пульсирующий змеиный капюшон, и шею монстра обвил тяжёлый, словно стальная плеть, хвост-щупальце. В тот же момент Алекс, оскалив белые клыки, кинулся на химеру сверху, и Полина почувствовала, как хватка мощных пальцев на её шее, состоящих, казалось, из одних только толстых костей, постепенно ослабевает.

Она вывернулась, стрелой отлетая в сторону, и успела заметить, как расплывающаяся в воздухе фигура светящегося лиса вскидывает вверх рыжие лапы, зависая в воздухе в паре сотен метров над землёй, и как над их головами внезапно раскрывается огромный белоснежный цветок с острыми лепестками. Лучи золотистого света потекли с этих лепестков вниз, опутывая тело монстра будто бы множеством металлических цепочек.

Полине был знаком этот приём, но он требовал приличного запаса энергии и предельной концентрации во время атаки, и обычно она не решалась применять его в одиночку. Тем не менее, она хорошо знала, что любой низший тули-па сейчас должен был бы просто развоплотиться, а высший — оказаться в шаге от паралича.

...химера лишь со звериным рёвом задёргалась в затягивающихся путах.

Ветер взвыл в ушах, в тёмно-фиолетовых облаках над головой у Полины сверкнула изломанная фиолетовая молния. Небо рвалось и пузырилось; дождь лил всё сильнее, искажая перспективу, потом он сменился градом.

«Долго не удерж-жать в одиночку! — губы на получеловеческой-полулисьей морде искривились от боли. — ...дейс-ствительно оттягивает с-силу!»

«Обездвиживаем... — мысли Полины перепутались с мыслями Навида в одном искрящемся потоке. — Сейчас-с... вмес-сте...»

От её крыльев к лапам гигантской пумы со змеиным хвостом потекла густая струя зеленоватого сияния, и секунду спустя эта струя петлёй опустилась сверху на удерживаемую Алексом золотистую сеть.

Тошнотворный хруст ломающихся костей и последовавший за ним вопль ярости далеко разнеслись в пропитанном влагой воздухе. Эфемерные золотые цепочки с металлическим звоном рассыпались на множество мелких звеньев, и монстр стал падать, судорожно молотя в воздухе огромными руками-граблями. В следующий миг в воздух далеко внизу высоко взметнулись сверкающие каскады воды, и почти сразу же Пуля ощутила, как начинает стихать чудовищный ветер.

Гигантское водное пространство под ними всё ещё морщилось мелкой рябью, на волнах вздымались белые барашки. Вслед за Алексом и Навидом Полина спланировала вниз, замирая в воздухе над пересекающей устье Невы лентой кольцевой дороги, походящей с высоты на тонкую меловую черту, которую кто-то наспех провел по линейке на смятой синей папиросной бумаге.

Из разрыва в серых тучах над головой робко выглянуло солнце. Редкие снежинки всё ещё падали, кружась в его лучах, словно ледяной пепел, и таяли на лету, не успевая коснуться поверхности воды.

Несколько секунд внизу ничего нельзя было разглядеть, но потом волны вдруг забурлили, и Полина увидела, как гигантское костлявое тело с перекрученными, словно куски строительной арматуры, лапами выныривает на поверхность, фонтаном разбрасывая вокруг себя брызги, и, не пытаясь больше взлететь, стремительно растворяется в мелкой свинцовой ряби скачка...

***

— Тень отречённого уже почти завершила свой путь, — Правительница сплела в сложную фигуру тонкие бледные пальцы. — Я смотрела Нити. Ещё несколько дней, и дело будет сделано... Но на случай, если что-то пойдёт не так, мы всё-таки тоже должны быть там.

— А что же юные воины? Ты ведь сейчас не о них, верно? — полувопросительно-полунасмешливо произнёс Сегун, поднимаясь с тяжёлой каменной скамьи около гладкой стены, которая была покрыта замысловатой рубиновой мозаикой.

Сквозь разломы в стене виднелись далёкие висячие сады из перепутанных вьющихся шипастых стеблей, чёрных, словно бы обугленных, распространяющих в пространстве густой дегтярный запах. Глубокие полости в скальных плитах освещали тусклые ровные серо-зелёные лучи, падающие из светового колодца в далёком куполообразном потолке.

Милис медленно покачала головой:

— Аспиду нужно ещё время, кобэсими...

— Да... от мальчишки пока что мало толку, — Вильф с улыбкой опустился в ворох шевелящихся мохнатых красных лиан в дальнем конце зала, закидывая руки за голову. — Он очень забавный малыш... Но он вовсе не безнадёжен, нет. Иначе бы его уже не было здесь, Правитель.

— А старший? — Сегун прошёлся вдоль тускло мерцающей багрянцем стены, поигрывая сложенным тёмным веером, похожим на чьё-то иссохшее перепончатое крыло. — Твой оруженосец ведь, кажется, уже кое-что умеет, так, тэнгу?

— Он быстро учится, — кивнул Тео. — Но он пока почти что совсем не знает... не понимает вкуса крови, — он хмыкнул. — Кроме своей собственной, конечно.

— Да ну-у? А как же его «ребята», Тео? — Вильф иронично приподнял брови и пощекотал кончиком когтя чьё-то вынырнувшее из переплетения лиан толстое волосатое щупальце, всё плотнее обвивающееся вокруг его правого локтя. Из-под когтя вылетела пара сверкающих алых искр, и щупальце с тонким жалобным писком отпрянуло, стремительно втягиваясь обратно в стену. — Эта его страшная банда на больших чёрных мотоциклах, м-м?

— Ну, тем-то малыш попросту мстил поначалу, если я правильно понял тогда его лепет, — усмехнулся Тео, складывая руки на груди.

— И это совсем не то что смертные, которые вовсе не ведают, к чему они приговорены, — донья Милис согласно наклонила голову.

Дымчатая вытянутая фигура неопределённых очертаний, словно целиком состоящая из язычков зеленоватого газового пламени, внезапно стекла на пол из глубокого скального грота, обретая смутную форму какого-то существа, похожего то ли на ласку, то ли на мангуста с длинным змеиным хвостом. Существо проскользнуло над каменными плитами прямо к Правительнице и потёрлось боком о край её тёмно-вишнёвого бархатного платья.

Женщина еле заметно улыбнулась. Среди множества чьих-то теней, наполнявших Цитадель рассеянной энергией, этот был одним из её любимцев. Теперь срок его посмертия подходил к концу, но он всё ещё сохранял остатки человеческой памяти и даже умел воплощаться в образах почти земных существ — не людей, конечно, но даже такое заслуживало определённого уважения. При жизни он был достойным воином и верным слугой, а перед смертью сам предлагал Милис свои силы и кровь, даже когда едва мог уже дышать от боли и прекрасно понимал, в отличие от многих иных, что ждёт его впереди — удивительно сильное сердце, по прискорбному недосмотру мироздания родившееся смертным, а не одним из наследников Погибшей Планеты.

Правительница наклонилась к полу, и полупрозрачная тень проворно взбежала вверх по её рукам и тут же рассыпалась на плечах мерцающей изумрудной вуалью, окутав тело теплом.

— Что ж, как написал один неглупый человек в своё время, казнимому нет совершенно никакой необходимости знать свой приговор... это только вызывает лишнюю путаницу, — Тео пожал плечами и заложил руки за спину. — Старший готов к бою, Правитель, но если речь зайдёт о чём-то масштабном, он всё ещё может наделать глупостей в самый неподходящий момент. Да и зачем нам там вообще юные воины?

Он рассеянно прикоснулся рукой к округлому кроваво-красному выступу на стене, под стеклянной поверхностью которого угадывался затейливый фигурный орнамент. Расплывчатые пятна закрутились под пальцами Тео бурными дымными водоворотами, и внутри сделались различимы силуэты нескольких толстых чёрных паучков, которые испуганно забегали, а потом поспешно расползлись подальше друг от друга к разным краям сферы и выставили перед собой острые блестящие коготки на кончиках длинных мохнатых лап.

— Не факт, что ни-шуур вообще успеют вовремя туда добраться, — негромко продолжил беловолосый. — Всё ведь должно продлиться не так уж и долго, я правильно понимаю? И, что бы ни случилось, мы в любом случае будем в преимуществе, м-м?

— Пожалуй, ты прав, тэнгу, — Сегун в задумчивости свёл к переносице густые тёмные брови. — Тень отречённого одна сейчас стоит десятков бойцов. Да ещё этот вислоухий кадавр со своим террариумом...

Когда Правители скрылись за толщей черноты в глубине сводчатого лавового туннеля, вольготно развалившийся в груде извивающихся, словно толстые пурпурные змеи, мохнатых лозин Вильф перевёл взгляд на светловолосого и с интересом спросил:

— Вот как ты считаешь, Тео, почему Правитель решил окончить всё именно там? А не в...

— Я подозреваю, что это что-то личное, Вильф, — отозвался тот. — Кто его разберёт... Знаешь, воин, среди смертных одно время ходила любопытная байка, очень забавная, — продолжил он, всё ещё с еле заметной улыбкой наблюдая за тем, как трое паучков внутри мутного красного кристалла кидаются друг на друга, а потом все вместе начинают торопливо рвать на части вжавшегося в хрустальную поверхность четвёртого, видимо, оказавшегося менее проворным. — Как-то раз один молодой перспективный юрист провёл со своей женой медовый месяц в городе Киото. А пятьдесят лет спустя он же, став к тому времени военным министром, вычеркнул город Киото из одного очень секретного списка, который ему подали на подпись, и заменил его на город Нагасаки...

— И вправду забавно... — Вильф забросил ногу на ногу, задумчиво покачивая в воздухе босой ступней. — Люблю такие истории. Тро-огательно... А ты действительно думаешь, что всё продлится недолго?

— Полагаю, что да. В любом случае, это будет очень красиво, — Тео мечтательно прищурился. — Ураган, а потом много-много огня, всё как ты любишь... Или, может быть, кровь ты всё-таки любишь немного больше? М-м?

Он сорвал с ползущего вдоль стены вьюнка, гематитово-чёрного, гибкого, как хлыст, и усыпанного поблёскивающими в сумерках длинными острыми иглами, узкий перистый лист и, не сводя глаз с Вильфа, медленно провёл кончиками пальцев по его тонкой режущей кромке.

В глазах рыжеволосого сверкнул едва различимый короткий рдяный отблеск; он резко взмахнул ладонью, и в следующую секунду в воздух взвилась стремительная, словно метательный нож, медная тень с острыми краями.

— Не дразни меня сейчас... — проговорил он глухо.

Тео привычно вскинул кисть, ловя широкое, блестящее как зеркало лезвие в сантиметре от своего лица.

— Почему нет? — подначил он, забавляясь. Потом поднял руку и неторопливо сжал лезвие в кулаке. Густая тёмная кровь просочилась сквозь его пальцы и закапала на пол; чёрный гладкий камень бесследно втягивал её в себя, словно песок – воду.

Вильф, будто загипнотизированный, развёл ладонями переплетения хищных пульсирующих побегов, поднялся и сделал несколько шагов вперёд, неотрывно следя за сбегающими вниз редкими багровыми каплями. Тео распрямил пальцы, и лезвие со звоном упало на пол. Улыбаясь, он поднёс к лицу Вильфа окровавленную пятерню, и тот, прижмурив ярко заалевшие глаза с удлиннившимся зрачком, жадно прошёлся по ней узким острым птичьим языком. В воздухе отчётливо запахло металлом, и пальцы Тео, тоже уже не вполне человеческие, начали медленно заостряться, меняя форму.

— ...акеру? — он понизил чуть охрипший голос.

— Акеру... — еле слышно повторил Вильф, глядя ему в глаза и протягивая тыльную сторону раскрытой ладони под стальные кинжалы когтей. Тонкие огненные нити вспыхнули на запястьях обоих почти одновременно, когда их окутанные дымкой трансформации руки соприкоснулись, смешивая кровь. — Ты... Я бы столького не узнал, останься я человеком...

***

Высокий темнокожий парень в чёрных шортах и потрёпанной полосатой футболке рукавом вытер катящий со лба пот, с трудом вскинул на плечи гигантский сетчатый пластиковый таз, из которого ему на спину струйками стекала вода, и пошёл, оставляя за собой глубоко вдавленные следы, по широкой линии прибоя, где песок был мокрым и прохладным. Утренний улов был хорош, почти как и всегда — но, в конце концов, разве Канья́ Кума́ри, до храма которой отсюда было, в общем-то, рукой подать, не благословляет каждого, встречающего рассвет здесь, почти что на кромке трёх морей?

Влажная жара пока ещё не успела стать совсем уж невыносимой, но раскалённый солнечный диск, светящийся в бледно-голубом безоблачном небе, словно донышко начищенной до блеска эмалированной кастрюли, припекал макушку уже почти что в полную силу — не спасал даже плотно завязанный на голове хлопковый тюрбан. Долетающий с воды сырой океанский бриз, пахнущий йодом и подсыхающими на солнце водорослями, тоже не приносил практически никакого облегчения.

Он миновал вереницу выставленных в ряд пёстрых деревянных лодок; ещё одну длинную плоскодонку с побросанными в неё сетями как раз затаскивало на песчаный берег семеро рослых мужчин, а восьмой пятился впереди и подкладывал под её днище круглые толстые древесные ветки. Парень приветственно помахал им свободной рукой, свернул с пляжа, прошёл по куче сухих пальмовых листьев мимо стоящего во дворе соседского дома трактора с огромными колёсами и изогнутой, словно слоновий хобот, выхлопной трубой, а потом мимо двухэтажного, выкрашенного ядовито-розовой краской здания с высокой террасой, колонны которой были облицованы блестящим чёрным кафелем. Рядом с домом под деревянным, сплошь усыпанным жёлтыми плодами кешью резным навесом была припаркована видавшая виды исцарапанная моторикша, около которой топтались несколько кудахтающих куриц и одинокий павлин с облезлым хвостом; на перилах террасы сушились какие-то неопределённые тряпки и стоял маленький серый магнитофончик, из которого доносились переливы задорной танцевальной мелодии. Парень прошлёпал мокрыми пятками по запылённому переулку вдоль зарослей рододендрона, из-за которых раздавались пронзительные петушиные крики, разминулся с девушкой в резиновых шлёпанцах, длинной синей тунике поверх просторных шаровар и с множеством блестящих браслетов на тонких запястьях, несущей на голове плоскую плетёную корзину, — и вышел на засыпанную рыжим песком площадь, по краям которой под растянутыми на тонких шестах тентами стояли четырёхколесные тележки с волнистыми крышами, увешанные разноцветными шёлковыми сари, фитильными лампами, пакетами с сушёными фруктами и чаем, бутылочками с эфирными маслами и множеством ещё чего-то пёстрого. Около тележек стоял густой аромат специй, пряностей и смеси разнообразных благовоний.

С трудом придерживая сделавшуюся будто ещё более тяжёлой пластиковую корзину двумя руками, парень подошёл к вытянутому строению под открытым бетонным навесом, за которым в отдалении виднелся стрельчатый купол городской базилики Пресвятой Девы. Перед строением играло в догонялки с десяток босоногих ребятишек лет пяти, а внутри, как обычно, оживлённо толпился народ. Прямо на мокрый пол были кучами вывалены серебристо-розовые туши электрических скатов, длинных угрей и лангустов; в составленных друг на друга пластмассовых решётчатых ящиках громоздились груды пересыпанной льдом форели, мелких кальмаров и разнообразных морских гребешков. В жарком воздухе, душном и влажном, висел тяжёлый запах сырой рыбы. До полудня, когда температура поднимется до сорока, дышать здесь сделается совершенно уже невозможно и рынок закроется до вечера, оставалась ещё уйма времени, и торговля шла полным ходом; со всех сторон слышались азартные выкрики, гул многочисленных голосов и звонкий раскатистый смех.

Парень переступил через гору слабо шевелящих жабрами пятнистых тунцов и с облегчением опрокинул свою ношу, вываливая на землю груду крупных, в полторы ладони длиной каждая, пучеглазых креветок. Одна из креветок тут же задёргалась и прыгнула ему на смуглую босую ступню, пытаясь, как видно, спастись от неминуемо ожидающей её в скором времени участи.

— Почём продаёшь? — тут же подошёл к нему пузатый мужчина в просторной белой рубахе и обмотанном вокруг пояса белом же покрывале.

— По семьсот. Ещё за двадцать могу и почистить...

— Семьсот рупий? За кило? — тот в притворном изумлении всплеснул руками. — Это сколько же ты тогда туристам-то заламываешь, Ана́нд?

Парень молча улыбнулся.

— Ну скинь хотя бы сотню. По-соседски. А?

— Сотню не могу, — парень чуть виновато дернул себя за мочку уха. — Грешно даже предлагать. Смотри, какие большие, — он ловко подхватил дёргающую лапами креветку за хвост, поднес её к лицу пузатого, несколько раз щёлкнул пальцами по подрагивающему чешуйчатому панцирю и снова швырнул креветку себе под ноги. — Большие, свежие. Красивые. Только что в океане плавали. Пятьдесят скину. По-соседски. И вот не жалко же тебе во всём белом на рыбный рынок ходить, а, Рата́м? Замараешься же.

— Ай, — презрительно махнул рукой тот. — Жена отстирает. А может, ты хоть семьдесят мне уступишь, а?

Ананд открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент пол под ними неожиданно резко закачался, и парень, не удержав равновесия, рухнул прямо в лужу воды, натёкшей из смотанного кольцами зелёного поливального шланга, который висел на противоположной стене. С улицы донёсся истошный подвывающий лай нескольких собак, со стены над входом с грохотом упала, расколовшись надвое, исписанная грифельная доска, а потом по бетонному полу поползла изломанная, медленно расширяющаяся трещина, в которую одна за другой посыпались жирные извивающиеся креветки...

Глава 9

— ...просто подведём итоги, хорошо? — Диана отставила от себя прозрачный кофейный стаканчик, звякнув о столешницу ободком автоподогрева, откинулась на спинку крутящегося пластикового стула на колёсиках и закинула щиколотку левой ноги, обутой в белый кожаный мокасин, на колено правой. — Ли действительно нарисовал эту картинку и подписал её твоим именем, но потом он искренне раскаялся в том, что сделал, ты же видел...

— Да он вообще всегда раньше делает, чем думает... — недовольно просопел стоящий перед ней курносый белобрысый мальчуган с голубыми глазами и усыпанными крупными веснушками щеками.

Школьный класс был залит слепящим полуденным светом, льющимся из широкого, во всю стену, окна, правая половина которого, распахнутая настежь, была завешана гигантским австралийским флагом; тонкая струящаяся ткань, пронизанная солнечными лучами, казалась полупрозрачной и словно светящейся. За окном виднелась кирпичная стена соседнего корпуса с широкими, похожими на большие ракушки открытыми террасами, а за ней раскинулся школьный стадион с красной беговой дорожкой и виднеющимся вдалеке баскетбольным кольцом. В воздухе слабо пахло подсыхающей акварельной краской.

— Вот видишь? — Диана понимающе покачала головой. — У любого из нас глаза — разные. Мы можем делать одно и то же, но каждый толкует это для себя по-своему, понимаешь? Некоторым людям может быть очень обидно оттого, что для тебя самого пустяк, верно ведь? Точно так же некоторые могут искренне считать, что рисунок — это мелочь, не стоящая внимания, и не понимать, насколько больно они могли сделать этим тебе или кому-ниубдь ещё...

— Ну а мне-то чего теперь делать? — мальчик всхлипнул и отвернулся, глядя, как на лужайке за окном с десяток малышей в форменных зелёных футболках, рассевшись кружком на траве, хором считают вслух и старательно пытаются дотянуться руками до кончиков пальцев вытянутых ног — как видно, там шла растяжка перед уроком физкультуры.

Диана подкатилась на стуле ближе, поставила локти на колени и сцепила пальцы.

— Давай рассуждать вместе. Ли же поступил неправильно, ведь так?

— Так...

— Ли понял, что он поступил неправильно, он хочет это исправить... и он извинился перед тобой. Так? Или тебе кажется, что он был неискренен?

— Да не... не кажется...

Женщина на секунду задумалась, потом поднялась и подошла к серому кожаному диванчику, стоящему в углу класса между двух тянущихся под потолок металлических полок, сплошь уставленных мерцающими интерактивными фоторепродукциями и цветными энциклопедиями.

— Иди-ка сюда, Джек, — она села и похлопала ладонью по мягким подушкам рядом с собой.

Мальчик вздохнул и неуверенно опустился рядом. Некоторое время Диана молчала, прислушиваясь к щебету птиц за окном.

— Знаешь, мне на твоём месте стало бы сейчас гораздо легче, если бы я просто попросила у Ли прощения за ту драку, — сказала она наконец, глядя на солнечные блики, ползущие по выкрашенной белой краской кирпичной стене класса. — Тем более, что это была бы даже не настоящая драка... ты и твои новые приятели просто избили бы его, если бы не вмешались учителя. Разве это достойно?

— Не люблю я ни о чём просить... — упрямо мотнул головой мальчишка, шмыгая облупленным носом и рассеянно вытирая его о рукав тёмно-зелёной футболки.

— Я понимаю. Многие не любят, — покачала головой Диана. — Считают это признаком слабости... или трусости... Или собственного бессилия. Но это же так глупо, Джек. Ты ведь уже почти взрослый, и тебя никто и никогда не сможет заставить просить у кого-то прощения, если тебе самому этого не захочется. Ты же помнишь девиз нашей школы?

— Ну, это... поступай так, чтобы быть счастливым, — мальчик скосил глаза на эмблему на своей футболке и нервно зажал потные ладошки между колен.

— Именно так. Ты мне сейчас кажешься не очень-то счастливым, а это значит, что где-то была совершена ошибка, верно? — женщина пристально посмотрела ему в глаза. — Так что подумай: если это будет только твой выбор... если ты сам решишь попросить прощения, вместо того, чтобы идти на поводу у тех, чьё мнение ты, может быть, сейчас вдруг начал считать правильным... как же это может быть тогда трусостью или слабостью? Скорее наоборот, верно?

Джек шаркнул кроссовком по выцветшему тёмно-синему ковролину на полу.

— Я думал, что я сейчас просто получу свой штраф, и всё... — пробормотал он.

— А это правда было бы тем, чего тебе сейчас хочется? — Диана вопросительно приподняла бровь. Мальчик молча опустил голову и снова отвернулся. — Послушай, Джек... Нулевая толерантность к насилию — вовсе не пустые слова. Но ты ведь давно уже не маленький и прекрасно сам всё это понимаешь. Я могла бы сейчас просто сказать, что отстраняю тебя на недельку от общих занятий или больше не буду отпускать в игровую в обеденный перерыв за нарушение правил школы...

Она кивнула на брошюрку на противоположной стене, свисающую на тонкой верёвочке с пробковой доски между многочисленных карт, пёстрых карточек из серии «удивительный животный мир нашей страны» и плакатов с призывами поучаствовать в благотворительной акции в поддержку беженцев из Новой Африки.

— И я действительно могла бы потом отпустить тебя на все четыре стороны... только вот как бы это помогло тебе и Ли? Ведь вы же дружили с ним... и, насколько я помню, неплохо так дружили. В следующем году вы можете снова оказаться в разных классах, разве не здорово было бы, останься вы и дальше друзьями?

— Да это всё просто из-за той дурацкой новой консоли...

— Мне кажется, что кто-то здесь уже начинает потихоньку повторяться, — женщина улыбнулась и протянула ему последний носовой платок из вынутой из нагрудного кармана бумажной пачки. — Жизнь такая длинная, Джек. Тебе пока что только одиннадцать, ты ещё будешь совершать ошибки, и другие вокруг тебя тоже обязательно будут их совершать — просто потому что глаза у всех разные, и ничего с этим не поделаешь, так уж вот устроен наш мир... Поэтому людям обязательно, обязательно надо уметь делать шаги навстречу друг другу. Вот ты же, кажется, писал в своём эссе на прошлой неделе, что хочешь когда-нибудь стать... кем там, премьер-министром, правильно?

— Генерал-губернатором, — поправил Джек. — А что?

— Ну так просто представь себе на минутку, что ты им уже стал. И что есть ещё много людей, чья жизнь зависит от твоих решений. А если бы из-за одной картинки, которую кто-нибудь там нацарапал, не подумав, а потом показал бы остальным, могла бы, например, начаться настоящая война на нашей маленькой планете... А могла бы и не начаться, если повести себя правильно... А ты был бы за всех в ответе? Что бы ты сделал тогда?

Мальчик некоторое время, насупившись, рассматривал раскачивающиеся от залетающего из окна влажноватого ветерка неумелые акварельные рисунки с изображением земного шара, которые, прицепленные бельевыми прищепками к растянутой между стен бечёвке, были гирляндами развешены под потолком класса.

— Ну... — поёжился он наконец. — Да ведь у взрослых-то такого всего не бывает... они же ведь взрослые.

Диана вздохнула и ничего не ответила. Потом она встала, подошла к белой блестящей доске и стала рассеянно стирать с неё многочисленные детские каракули под украшенным завитушками заголовком «Новое о нас».

— Просто подумай, Джек, — проговорила женщина, не оборачиваясь. — Во что превратился бы наш мир, если бы все в нём вдруг разом разучились прощать и просить прощения?

Едва мальчишка наконец исчез за серой, с прямоугольным стеклянным окошком дверью, Диана тут же вытянула из кармана телефон, устало опустилась на пластмассовый табурет около широкого деревянного стола, стоящего в центре класса, и несколько раз прикоснулась пальцами к дисплею, включая подборку экстренной хроники. В последние дни она, как и все остальные ни-шуур, старалась следить за новостями каждую свободную минуту.

Квадратные интерактивные часы, наклеенные на стене над дверью, засветились, превращаясь в телемонитор, по которому тут же побежали быстро мелькающие картинки, подобранные с разных новостных агрегаторов.

— Ты ведь уже всё на сегодня, верно? — раздался вдруг знакомый голос из противоположного конца класса.

Женщина вздрогнула, оборачиваясь.

— Да, я закончила, — пробормотала она. — Ради всего святого, Хаук, ну почему бы тебе иногда хотя бы просто для разнообразия не научиться пользоваться дверью, а? Подкрадываешься, как ниндзя...

— Я не хотел вам мешать... не хотел разрушать... хм... доверительность воспитательного момента, — Алекс подошёл ближе, останавливая на Диане смеющийся взгляд прищуренных серых глаз. — У тебя всегда так чудесно получается...

— Это всего лишь возраст, — отмахнулась она. — Знаешь, они просто ещё не разучились честно задавать себе вопросы и, главное, пока что ещё искренне готовы искать на них ответы. Потом всё это проходит. Иногда словно бы вообще бесследно, к сожалению... и ни ответы, ни даже сами вопросы никого уже больше не интересуют...

— Ты просто стремишься в недостижимый мир, Искорка, — Алекс встал за её спиной, наклонился и легонько поцеловал в шею. — Но... мы имеем то, что имеем...

— Прекрати, ну, Хаук... я же ещё на работе... Стой! — женщина вдруг захлопала по столу в поисках мобильного, включая звук на телемониторе. На экране над дверью медленно увеличивалась испещрённая множеством тёмно-красных стрелочек интерактивная карта.

— ...были направлены губернатором штата на побережье для развёртывания обширной спасательной операции, — затараторил металлический голос информатора — явно искусственный, начитывающий текст через автопереводчик. — Напомним, что серия сильных подземных толчков, первый из которых был зафиксирован около получаса назад в Бенгальском заливе, успела нанести значительный ущерб ряду населённых пунктов на юге полуострова. На данный момент повреждено множество важных исторических памятников и древних церквей. Число жертв...

Диана схватила Алекса за руку, не отрывая взгляда от карты на экране.

— Хаук... Бенгальский залив... ты понимаешь, что это значит? Если это... там же... там же у них атомная станция...

***

— А ведь это и впрямь красиво, — произнесла донья Милис, окидывая взглядом раскинувшийся под её ногами пейзаж.

Тули-па стояли на широкой, словно небольшая площадь, вытянутой крыше городской базилики; плоская, чуть покатая, та слегка подрагивала под их ногами.

Зрелище действительно завораживало. С этой высоты Милис было видно, как тень отречённого, будто внезапно ожившая гигантская рогатая коряга, жилистыми лапами расшвыривает в разные стороны ряды деревянных лодок у самой воды, похожие на небрежно брошенные кем-то на кромку океана разноцветные гирлянды. Бешеные, отчего-то издалека напоминающие Милис скомканные синевато-белые тканые кружева волны разбивались о когти чёрных волнорезов, врезающихся в песчаную полоску узкого берега. Около тянущейся вдоль берега широкой асфальтовой дороги гнулись и ломались пополам, словно тростинки, высокие кокосовые пальмы; с каменного скалистого мыса около самого города рухнул в воду, поднимая тучу брызг, похожий на огромную свечу полосатый маяк.

— Ещё немного, и можно будет начинать, — негромко сказал Сегун; две чёрные льдинки его прищуренных глаз задумчиво наблюдали за тем, как чудовище, вспрыгнув на тут же покрывшееся сетью трещин шоссе, с силой пинает лапой пёстро разукрашенный автобус, и как тот летит вдоль дороги, переворачиваясь колёсами вверх.

Милис в очередной раз поразилась хладнокровию Правителя. Будь её воля, она, наверное, не удержалась и начала бы всё прямо сейчас, но кобэсими был, конечно, прав — тень отречённого ещё не могла набрать достаточно энергии, чтобы исполнить задуманное. Что ж, тем слаще будет вознаграждение за ожидание...

Снизу слышался непрерывный грохот и приглушённые высотой отчаянные крики. Химера топтала маленькие одноэтажные домики с плоскими крышами и с затейливыми белыми балкончиками, словно спичечные коробки. Пёстрые и одинаковые, как детские кубики, нарядно выкрашенные зелёным, розовым, синим, они один за другим обрушивались на землю. Россыпи красных и коричневых крыш, пересыпанные пятнами зелени, тонули в облаках поднимающейся пыли; высокие, в человеческий рост, кирпичные заборы вокруг дворов с грохотом рассыпались на куски. На раскинувшейся в отдалении площади раскачивалось, словно картонное, вытянутое низкое здание с деревянными ставнями и тонкими жёлтыми колоннами перед входом; стоящая рядом с ним синяя пластмассовая бочка опрокинулась и покатилась вниз по песчаной улице, расплёскивая воду. Обезумевшие люди выбегали из здания наружу, размахивая руками.

— Бессмысленный народ, — хмыкнул верхом сидящий на окаймляющем крышу базилики резном каменном бортике Вильф, рассеянно покачивая ногой. — У муравьёв и то больше порядка, когда поджигают муравейник...

— Ну, положим, муравейник пока что ещё и не подожгли, — заметил Тео, тоже подходя к краю и задумчиво останавливая взгляд на круглом белом куполе, возвышающемся на горизонте.

Невидимая для людей химера всем весом рухнула на похожее на коробку для карандашей серое строение на краю центральной площади. Поддерживающие крышу стальные конструкции задребезжали, выворачиваясь из земли, послышался треск ломающегося бетона, и несколько человек в панике бросилось от здания в разные стороны, спасаясь от осыпающихся на землю обломков стен.

Монстр тут же снова взметнулся вверх и с рёвом закрутился в мутном песчаном вихре; Милис проследила за ним взглядом, протянула руку, и несколько оброненных чудовищем толстых белых волосков, извивающихся, словно живые, упало женщине на ладонь.

— Ты знаешь, а ведь похоже, что я опасалась не зря, кобэсими, — медленно сказала она затем, не отрываясь глядя в высокое безоблачное небо.

***

Длиннолапую химеру все четверо ни-шуур разглядели почти сразу, несмотря на то, что фигура монстра, яростные вопли которого перекрывали нёсшиеся отовсюду стук и треск, постоянно то сжималась, превращаясь в почти змеиную, то, наоборот, разбухала, вытягивалась вверх, словно многоэтажный дом, делаясь зыбкой и полупрозрачной, а потом сразу же вновь приобретая зримые очертания. С рёвом она разбросала в стороны припаркованные вдоль ограды городской площади мопеды, а потом с хрустом наступила огромной многосуставчатой лапой на стоящий посреди площади бетонный, обросший вьюнками колодец с прицепленным к вороту маленьким бидоном.

Сверху Алексу было хорошо видно, как вокруг монстра сразу же начала тошно раскачиваться земля и как пошли трещинами стены окружающих площадь домов, из оконных проёмов которых стали с лязгом вылетать стекла. Где-то с грохотом падали кирпичи и раздавались протяжные крики, топот и звон; люди собирались на улицах плотными толпами, не решаясь приблизиться к оставленным жилищам и со страхом ожидая новых ударов.

Монстр не обладал рассудком, и это было несомненным плюсом — но больше плюсов в ситуации не наблюдалось вовсе. «Будет невероятной удачей, если рядом сейчас не окажется кукловодов», — подумал Алекс. Впрочем, он уже не особенно верил в подобную возможность — слишком уж чётко было выбрано на этот раз место атаки.

Алекс напрягся, чувствуя, как штормовой ветер вздымает дыбом шерсть на его спине. Сейчас... ещё немного...

Химера метким пинком превратила в груду осколков выкрашенную в радужные цвета детскую горку-пирамидку во дворе одного из домов, на мгновение замерла, крутя по сторонам бесформенной, как каменный булыжник, башкой, и Алекс, воспользовавшись этой секундной задержкой, спикировал на неё сверху, широко раскидывая лапы. Горячий ветер пронзительно свистнул у него в ушах, тонкие жалящие хлысты вырвались из лисьих когтей, обвивая тело монстра словно бы светящимися пеньковыми верёвками. Тот распахнул огромный зубастый рот — уродливые складки на серой, как будто бы обтянутой пергаментом морде пошли частыми волнами, и жуткий звук, похожий на оглушительное карканье, заполнил дрожащий жаркий воздух вокруг. Огненные нити на покрытом тёмной коростой теле начали одна за другой рваться с раскатистым треском, напоминающим пушечный гром.

Сколько же нужно теперь энергии, чтобы хотя бы лишить сейчас тварь возможности двигаться...

Алекс видел, как Диана и Пуля пытаются снова накинуть на чудовище тонкую прозрачную сеть, но оно тут же отпрыгивает, выбрасывая мелкие камни из-под когтистых лап, и сразу подскакивает вверх, растворяясь в чёрном свирепом урагане.

Монстр был невероятно силён; краем сознания Алекс с нарастающей тревогой отметил, что стяжку тот тоже использует уже удивительно ловко, гораздо увереннее, чем в предыдущем бою — почти как разумный. Благо, все четверо ни-шуур были уже давно знакомы с этой подленькой и очень любимой тули-па техникой и умели управляться с ней почти что рефлекторно: теряешь из вида противника — срочно перемещайся как можно дальше от него в сторону.

И тут раскалённое небо над ними задрожало, а над макушками чахлых разлапистых пальм, над крышами домов, в глубине бездонной тропической синевы сделалось видимым словно бы огромное пылевое облако, ревущее и шевелящееся, — и почти сразу с головокружительной высоты посыпались на город полчища низших тули-па.

Эти создания непрестанно извивались и корчились, перекручиваясь в воздухе, по-кошачьему шипели, а иногда — коротко взлаивали, налетая друг на друга, а ещё они постоянно меняли формы. Гигантские насекомые, покрытые костяными наростами, вдруг растягивались на лету, превращаясь в веретенообразных червей с перепончатыми крыльями; круглые мохнатые жуки, вращающие выпуклыми стрекозиными глазами, неожиданно становились похожи на многоногих каплеобразных медуз. А в самом центре всего этого жуткого, завывающего на разные голоса роя парила в воздухе гигантская летучая мышь с похожей на собачью мордой и обвислыми перепончатыми ушами. Её фигуру окутывал ореол дрожащего розоватого света; красные, едва различимые тонкие паутинки тянулись от венчающих кожистые крылья когтей к каждому из омерзительных существ.

Твари бросались на город беснующимися стаями, круша всё на своём пути. Одну за другой они срывали крыши с ещё уцелевших домов, направо и налево раздавая удары похожими на лианы длинными хвостами; в воздухе трещали электрические разряды. Исполинская летучая мышь с хрипом втянула в себя воздух, несколько раз с силой хлопнула крыльями, и рой снова разделился, а затем, словно бы только сейчас разглядев своих противников, опять взлетел вверх и рванул к ни-шуур, набрасываясь на них со всех сторон.

Почти невидимое на солнце, изгибающееся в воздухе длинное тонкое щупальце одного из отвратительных гадов задело Алекса по боку, оставив на рыжей шкуре пузырящийся склизкий след; рёбра рвануло жгучей болью. Он едва успел потянуться к друзьям, отдавая короткую команду, состоящую не из слов даже, а из одних лишь намерений — и четыре светящиеся фигуры одновременно вспыхнули, объединяя силы и окружая себя мощной, переливающейся сотнями искр энергетической волной.

Тварей разметало по сторонам порывами огненного ветра. Раздался оглушительный, подвывающий рёв десятков глоток, и существа, словно привязанные друг к другу похожими на струйки прозрачной слизи лучами, стали стремительно стягиваться в одну единую беснующуюся чёрную массу, в густое угольное облако с алыми проблесками ядовитого, пахнущего чем-то противоестественно-химическим дыма, и Алекс почувствовал, как начинает рефлекторно сжиматься горло при дыхании.

И это было скверно. Очень скверно.

В чёрном облаке проступили очертания бесформенного существа с загнутым, покрытым пятнами серой плесени тройным клювом, остроконечными ушами и приплюснутой, словно вдавленной внутрь мордой со множеством красных немигающих глаз. Тварь встопорщила редкую розовую щетину на загривке и ринулась вперёд, растопыривая в разные стороны многочисленные кривые лапы...

Диане казалось, что бой длится уже целую вечность, хотя на самом деле прошла едва ли четверть часа. Она стала ни-шуур почти десять лет назад, и ей уже приходилось участвовать в битвах — но она ещё ни разу не видела, чтобы низшие тули-па оказывались в таком огромном количестве способны на слияние.

Оканчивающиеся острыми жалами лапы трёхклювого монстра полыхнули желтовато-белым огнём, словно расплавленный металл, и Диана невольно отпрянула в сторону; полуослеплённые глаза ей обожгло, как будто в них швырнули пригоршню песка или стекольной крошки. Она успела заметить, как рыжая золотистая тень огненной лисицы прыгает монстру навстречу, впиваясь тому зубами в покрытое мелкими, воняющими гнилью костяными пластинами горло, и как потом оба, громыхая, обрушиваются вниз, прямо на обломки разнесённого в щепки хлипкого деревянного сарайчика в чьём-то дворе.

«Хаук!» — «Справлюс-сь! Ос-становите гаки...»

А полупрозрачная фигура бешено завывающей химеры, которая кружила в воздухе над сотрясаемой всё новыми мощными толчками землёй, казалось, даже не замечала, что происходит вокруг неё. Навид, Диана и Пуля окружили химеру с трёх сторон — но мгновенно окутавшая монстра пелена дрожащего от чудовищного жара воздуха не дала им приблизиться вплотную.

«Оглуш-шаем...» — «Не получитс-ся... с-слишком с-силён...»

«Даже не пытайтес-сь...» — неожиданно зазвучал в ушах у Дианы незнакомый голос, — свистящий, словно ураганный ветер, но всё равно немного похожий на женский, — и над её головой медленно материализовался, будто бы вынырнув из пустоты, огромный изумрудно-зелёный дракон с серебристым узором на гибкой изогнутой шее и десятком длинных тяжёлых хвостов, оканчивающихся толстыми, как наконечники копий, блестящими иглами. А рядом с ним парил в воздухе ещё один дракон — с вытянутым, покрытым крупной серой чешуёй змеиным телом, зубчатым гребнем на загривке и мордой, карикатурно напоминающей то ли человеческое лицо, то ли подвижную тёмно-малиновую деревянную маску с толстыми линиями вокруг глаз, короткими острыми клыками и раздутыми ноздрями. Его загнутые когти, похожие на ястребиные, по четыре на каждой короткой звериной лапе, начали стремительно удлиняться, широкая зубастая пасть слегка приоткрылась: «У вас-с ничего не выйдет, ни-шуур... Его сил хватит, чтобы уничтожить вас вс-сех...»

И в следующий же миг оба существа молниеносно атаковали.

Всё стало происходить одновременно. Навид, шипя, будто кобра, угрожающе распустил за плечами широкий иссиня-чёрный капюшон, обнажая вытянувшиеся тонкие клыки, с которых струились кипящие тёмные капли, и кинулся человекоголовому змею наперерез, но его лязгнувшие зубы схватили пустоту. Змей выпустил из пасти длинный, словно факел, мгновенно обугливший верхушки огромных развесистых пальм далеко внизу язык жидкого красного огня, оттесняя противника в сторону, и второй дракон тут же распахнул мощные крылья, стрелой падая сверху на оставшихся без поддержки Диану и Пулю. Диана развернула перед собой укрывший обеих круглый воздушный щит, краем глаза увидев, как светящаяся белая сова посылает вперёд мощный сияющий поток, сплошь состоящий из мелких изогнутых игл, но тело дракона засветилось ярким зелёным светом, и иглы растаяли в воздухе, не причинив ему никакого вреда.

«Сколько лет вы училис-сь сражатьс-ся, маленькие ни-шуур? Даже с-сотни не наберётся, верно? — Диане показалось, что в мысленном голосе послышались отголоски глухого женского смеха. — А кто с-скоро решает, тот скоро и каетс-ся... слыхали про такую мудрос-сть?» — дракон хлестнул в воздухе ставшими мгновенно необыкновенно длинными и тонкими, словно плети, хвостами, и Диана почувствовала, как множество ледяных жал разом впиваются ей в грудь. Острая боль сперва обожгла и тут же разлилась по телу мёрзлой дрожью, и сила, которая удерживала её в воздухе, вдруг стала ослабевать, делаясь совсем ненадёжной...

Лапы Алекса успели располосовать многоглазой, с рёвом катающейся по пожухлой траве огромной трёхклювой твари живот, оставляя на её на шкуре пенящиеся, как от кислоты, следы, когда он увидел, как Искра, пронзительно вскрикнув, кувырком летит куда-то вниз, как фигура Навида корчится в затягивающихся всё туже кольцах неимоверно длинного и мощного змеиного тела, и как Пуля один за другим выбрасывает перед собой защитные экраны, пытаясь уберечься от струящихся из глаз изумрудного дракона ослепительных режущих лучей.

Гигантский рыжий лис отшвырнул от себя корчащегося монстра и стремительно прыгнул вверх, кидаясь к ним на помощь, но тут за его спиной внезапно басовой струной загудела тонкая воздушная леска, захлестнувшая горло тугой петлей.

— Иди-ка лучше сюда, Хаук! — туловище молнией прошиб мощный плазменный разряд, и в тот же момент Алекса рывком потащило вниз, швыряя спиной на крышу раскачивающейся, словно корабль в сильный шторм, каменной базилики.

Прямо к ногам двух рослых птицеголовых фигур — медной и серебристо-стальной.

— Покажи нам крас-сивую схватку... — стоящая рядом с вытянутой конической церковной башней, поблёскивающая, будто бронзовая статуя, клювастая тварь вскинула вверх длинные мускулистые руки-лапы, и удавка полоснула горло Алекса режущей болью, стягиваясь всё туже; рыжая шерсть на его шее задымилась, перед глазами ослепительно полыхнули разноцветные кометы.

Лис захрипел и судорожно выгнулся, с усилием скрещивая на груди ладони, и петля задрожала, ослабла и затем лопнула с оглушительным щелчком, похожим на пистолетный выстрел. Уши на мгновение заложило.

Самым главным сейчас было не позволить никому из них оказаться у себя за спиной, и Алекс стремительно откатился как мог далеко в сторону, тут же вскочил на ноги и приготовился к броску, выставив перед собой напряжённые лапы с выпущенными когтями. Две орлиноголовые фигуры замерли напротив него, изготавливаясь для боя.

— Почему ты не с нами, Хаук, м-м? — с издёвкой спросил вдруг Тео. — Ты же был викингом... Как этим паяцам удалось так разжижить твою древнюю северную кровь?

— Я не позволю вам сделать этот мир своим! — Алекс выпустил из ладоней два коротких, ярко сверкнувших на солнце чёрных когтя-ножа.

— Этот мир и так наш-ш, воин, поверь мне... — в шипящем голосе Тео послышалась усмешка. — Мы — его хозяева...

— Мечтай дальше... Не дождётес-сь!

— Да-а? А что вы, ни-шуур, вообще можете предложить смертным, м-м? — Вильф насмешливо прищурил алые змеиные глаза, медленно переступая в сторону на напружиненных ногах. — Остатки истин от тех учений, которые никому не будут нужны, если за них не придётся проливать кровь или гнать других на смерть? Да кому из смертных они вообще хоть когда-нибудь были интересны — эти ваши идеи, за которые нельзя сделать рабом или убить? Идеи, за которые убивают, всегда живут дольше. С-смертные принадлежат нам...

Его голос утонул в оглушительном свисте, и в этот же миг извивающийся, словно гигантский металлический червь, луч, метнувшийся от скрещенных запястий похожей на ожившее медное изваяние фигуры, сшиб вниз тяжёлый четырёхконечный крест на угловом церковном шпиле и полетел Алексу под колени.

Тот мгновенно отскочил в сторону, уворачиваясь от удара. Было слышно, как стоящая посреди улицы химера мощными ударами похожих на лопаты лап один за другим валит на землю, рассыпая вокруг себя искры, столбы электропередач; в воздух тучами поднималась пыль.

— Твари... Что вам сделали все эти люди, которых вы так стремитесь уничтожить?

Пара выпущенных из когтистой лапы Тео полупрозрачных, словно осколки хрустальных кристаллов, длинных клинков взвилась в воздух, целя ему в шею. Алекс отшагнул в сторону, разрывая дистанцию, и его рука тут же скользнула вперёд, не давая тому окончить замах; со столкнувшихся лезвий на каменные плиты крыши сверкающим каскадом посыпались искры.

Птицеголовый снова приотрыл серебристый клюв:

— Как сказал однажды классик, эта земля полна лишними, Хаук...

— Да пошёл ты к дьяволу, заратустра чёртов! — выкрикнул Алекс.

Его чёрный коготь-кинжал проехался по прозрачным изогнутым остриям, и Тео немедленно сноровисто перестроил атаку, вскидывая вновь поменявшие форму лезвия на уровень лба и нанося ими вертикальный удар сверху. Алекс присел, одновременно уворачиваясь от летящего справа огненного бича, тянущегося от выброшенной вперёд руки Вильфа и отработанным движением вновь сводя перед собой жилистые полузвериные ладони; изогнутые вытянутые жала, выпущенные из мощных лап обоих орлиноголовых, ярко замерцали и погасли, но он выиграл от силы пару секунд.

— Да ну, и это вс-сё, на что ты способен, Хаук? — разнёсся в воздухе свистящий голос Вильфа, и обе полуптичьи фигуры снова одновременно двинулись вперёд.

Эта пара явно действовала по давно отработанной схеме, пытаясь заставить его уйти в глухую оборону и оттянуть энергию, необходимую для нападения. Они били слаженно и необыкновенно быстро, словно единое существо, в доли секунды одну за другой меняя боевые стойки и перемежая молниеносные глубокие выпады синхронными энергетическими атаками. В любом поединке важнее всего заставить противника двигаться назад — Алекс прекрасно знал это, но всё равно шаг за шагом отступал всё ближе к краю покачивающейся крыши. Перед глазами у него рябило от мельтешащих в воздухе металлических отсветов, и одновременно удерживать в поле зрения оба находящихся в непрерывном движении, наступающих на него с разных сторон силуэта становилось всё трудней.

Четыре острых сверкающих пики полетели в Алекса, метя одновременно в грудь и в живот, но натолкнулись на глухую стену мгновенно возникшего вокруг получеловека-полулиса тонкого, словно огромный мыльный пузырь, дрожащего купола. В тот же момент алые глаза обоих птицеголовых полыхнули, и поверхность купола пошла трещинами, осыпаясь на землю мелкой, мгновенно тающей в воздухе ледяной крупой. Фигуры его противников одновременно поплыли в тумане стяжки, и Алекс отступил к увенчанной выкрашенным в ярко-алый цвет крестом высокой узорчатой арке, защищая спину и на полсекунды позже них принимая позу силы...

***

Пылающий, как зарево пожара, луч, бьющий из глаз изумрудного дракона с плетьми-хвостами, — Полине почему-то упорно казалось, что в человеческом воплощении дракон тоже был женщиной, — раскалённым лезвием полоснул белую сову по темени, с шипением оплавляя мелкие серебристые перья на её макушке. Пахнуло палёным. Cова нырнула к самой земле, задевая крыльями крыши разрушенных домов, а потом снова взлетела вверх и начала закладывать вираж за виражом, пытаясь сбить противницу с толку; на щиты у неё оставалось всё меньше сил, и единственной стратегией, чтобы хоть немного их сберечь, было постоянно оставаться в движении.

Полине никак не удавалось найти боевую позицию, из которой ей можно будет сконцентрироваться на нападении, — а между тем энергии у зелёного дракона, кажется, только прибавлялось. Сова не могла понять, как дракону удаётся с такой лёгкостью парировать любые, даже самые меткие её удары. Дракон как будто даже не отражал атак — казалось, каждый раз он гасит их очередным контрвыпадом, просто потому что мгновенно предугадывает действия противника.

«Она понимает наш код намерения», — изумлённо осознала вдруг Пуля. Код намерения, который ни-шуур используют в бою для связи между собой. Эмпатические волны. Но... Тули-па же неспособны к эмпатии. Как же это у неё получается...

«Удивлена, птичка? Я понимаю ещё очень много ваш-ших штучек, ни-шуур...»

На заострённых концах гигантских темно-зелёных кожистых крыльев внезапно сверкнули длинные огненно-золотые шипы, и в следующий момент похожее на саблю лезвие с силой ударило сову под левое крыло.

«Например, вот это...»

Лезвие прошло насквозь, не задев кость и почти не лишив крыло подвижности, и это было удивительной удачей — но туловище Полины прошибло ошеломляющей болью от шеи до самого хвоста. Она не позволила себе закричать — лишь резко выдохнула, судорожно распахивая клюв и пытаясь пустить через место контакта силовой разряд. Ощущение было такое, как будто тело с ног до головы окатили ледяной водой — а потом крыло дракона вдруг дёрнулось, обмякая, и тут же нелепо затрепыхалось в воздухе.

Дракон попытался косо спланировать вниз, и Полина, не теряя ни секунды, раскинула под ним густое, как пчелиный рой, распространяющее едкий металлический запах туманное облако, состоящее из миллионов бешено крутящихся игл, а сама нырнула следом, впиваясь когтями в вытянутую чешуйчатую морду. Дракон с рёвом вывернулся, неумолимо теряя высоту и выпуская из пасти длинную струю зеленоватого пламени, но Пуля в тот же момент отпрянула, и под брюхо дракону врезался искрящийся и мерцающий, как гигантская шаровая молния, плазменный заряд. Чудовище отбросило в сторону и потащило вниз, к земле. Сова метнулась было за ним следом, но в это время её сознание прикоснулось к находящемуся где-то совсем близко сознанию Алекса, и это чувство отразилось тревожной, колющей болью где-то у неё в подвздошье.

«АКЕРУ!!» — прозвучало вдруг в отдалении оглушительным громовым раскатом...

Глава 10

«Акер-р-р-ру-у-у...» — два сливающихся воедино нечеловеческих голоса отдались в ушах Алекса набатным звоном, словно эхо мощного взрыва. Две огромные птицы, стальная и медная, вспорхнули в высоту, взвиваясь над стрельчатыми ажурными башнями базилики. Четыре тяжёлых металлических крыла слитно ударили воздух; обе фигуры снова сделались нечёткими и размытыми в окутавшем их облаке ало-серебряного огненного марева и начали с пронзительным шипением вплавляться одна друг в другую, превращаясь в одного исполинского, распахивающего хищные кривые зубастые клювы двухголового монстра, длиннохвостого, покрытого жёстким ржаво-коричневым оперением.

Монстр камнем полетел вниз, широко раскидывая мерцающие железной окалиной блестящие крылья, и стремительно увеличивающийся в размерах силуэт рыжего полулиса тут же взметнулся ему навстречу, вонзая вытянувшиеся иглы чёрных когтей тому глубоко в чувствительные сочленения под этими крыльями. Стальная плоть зашипела под лапами Алекса; чудовище оглушительно взревело двумя глотками, и в тот же момент воздух вокруг задрожал, и лиса, так и не разжавшего лапы, окутало жаркой волной мутной мелкой ряби. На секунду его парализовало, и Алекс почувствовал, как невидимые раскалённые иглы прокалывают ему кости и безжалостно впиваются в позвоночник.

«Ты умрёшь...»

Двухголовая тварь кувырнулась в воздухе, сбрасывая его с себя, и тут же мгновенно атаковала сверху, швыряя Алекса обратно на крышу собора; тяжёлые загнутые толстые шипы когтей впились ему в низ живота так стремительно, что тот не успел поставить никакого блока, и новая атака последовала сразу же вслед за первой — ощущение было такое, что сверху на него сыплются невидимые, дробящие кости многотонные каменные валуны.

«Умрёш-ш-шь...»

В глазах потемнело от боли, кровь из открытой раны рекой потекла на серые, покрытые трещинами плиты крыши, пачкая поблекшую от каменной пыли рыжую шерсть.

«Держис-с-сь, Хаук...» — фигура исполинской серебристой совы с круглыми синими глазами и крючковатым клювом вынырнула из-за стены базилики, с силой ударяя одну из голов монстра искрящимися крыльями по красным змеиным глазам, и между её белыми пушистыми перьями тут же скользнули друг к другу, соединяясь между собой, две тонких голубоватых линии, острые концы которых, словно спицы, впились с двух сторон в дёргающуюся полуптичью голову. В тот же миг зубы Алекса мёртвой хваткой сомкнулись на шее другой головы, выпуская яд из клыков. Металлическая чешуя хрустнула под его зубами, монстр с хрипом рванулся прочь, пытаясь освободиться, и отбросил рыжего лиса в сторону мощным ударом тяжёлого железного крыла — а в следующий момент чудовище уже падало вниз, на лету снова разделяясь на две почти человеческие фигуры, мгновенно окружаемые серым дымным полотном защитного кокона, и Алекс с Пулей нырнули за ними следом.

Они приземлились в центре примыкающего к зданию церкви квадратного двора, окружённого рядами широких каменных полукруглых арок, и землю под ногами тут же сотряс очередной мощный толчок. С арочных сводов посыпались мелкие камешки.

Едва коснувшись усыпанной обломками дрожащей земли, оба птицеголовых почти немедленно вскочили, прижимаясь спиной к спине, и вокруг них, словно стая мелких мошек, закрутился вихрь светящихся пурпурных колец, ураганом разбрасывающий вокруг себя ядовитые обжигающие огоньки. Покрытая тусклыми серыми перьями-чешуёй грудь Тео была залита густыми потёками крови, катящейся из глубокой рваной раны на мощной шее, но его уверенные, едва уловимые движения почти не потеряли своей чёткости.

Алекс и Пуля подступили к тули-па с двух сторон, сжимая вокруг них невидимые клещи. Внутренности Алекса то и дело перехватывало от пронзительной боли, но он не позволял себе остановиться, зная, что пару сильных энергетических толчков эти двое ещё сумеют выдержать, а вот множество более слабых окончательно истощат их силы. Пуля, конечно, тоже это прекрасно понимала, и они продолжали синхронные атаки одну за другой — безжалостно и сосредоточенно, то разрывая, то, наоборот, сокращая дистанцию, чётко, с почти математической точностью высчитывая бреши в ослабевающей защите противника. Фигура Алекса, ежесекундно стремительно меняющая формы, со стороны казалась зыбкой, словно язык мечущегося на ветру пламени.

«Вам не удастс-ся уйти на этот раз-з...»

Дальнейшее заняло какие-то доли секунды. Широкое, похожее на гильотинное лезвие, полотно огненного света рухнуло на птицеголовых сверху, разбивая тандем и разом отталкивая две получеловеческие фигуры прочь друг от друга. Вильфа швырнуло на колени, тот стремительно взметнул вверх скрещенные руки с мутными от следов подсыхающей крови когтями, и белую сову с вывернутым крылом тут же подхватило диким штормовым ветром и отнесло далеко вверх и в сторону, отбрасывая за испещрённую маленькими круглыми оконцами каменную стену, окаймляющую двор. Алекс молниеносным броском приблизился к нему, в смертельном замахе занося над головой мгновенно материализовавшуюся в лапах фигуру неясных очертаний, похожую на огромный золотистый молот, и в ту же секунду голубовато-серый, покрытый тёмно-бордовыми пятнами силуэт Тео с глухим задыхающимся клекотом рванул ему навстречу, отшвыривая медного в сторону и целя Алексу в глаза светящимися алыми остриями металлических когтей. Горящее, словно факел, навершие молота врезалось тому в серебристую чешую на окровавленной груди, раздрабливая кости, и Тео стал медленно заваливаться на спину; в воздух фонтаном взметнулись тёмные дымящиеся брызги.

Пылающие оранжевые лезвия, выпущенные из лапы Алекса, в последний раз глубоко полоснули орлиноголового по горлу, и голова того с судорожно дёргающимся стальным клювом резко откинулась назад. Покрытое жёстким оперением тело окуталось на мгновение тусклой бледноватой дымкой, стремительно приобретая человеческие очертания — неподвижное, замершее на испещрённой пятнами крови песчаной дорожке в противоестественной, изломанной позе, с раскинутыми руками, с залитыми красным и дымящимся пшенично-белыми волосами, искорёженным ртом и остановившимися, широко открытыми, быстро мутнеющими бледно-голубыми глазами...

Свирепо ощерившись, Алекс повернулся к Вильфу. Тот изготовился для прыжка, больше похожий уже не на птицу, а на гигантскую рептилию с бронзовым орлиным клювом и метровыми лезвиями, выпущенными из тяжёлых чешуйчатых лап, — и эта птицеголовая ящерица, яростно шипя, подняла на полулиса жутко светящиеся красные глаза с вытянутыми зрачками.

— Ты... за это... — фраза оборвалась отчаянным, хриплым, полным обжигающей ненависти воплем. — Уничто-о-ож-жу тебя!!!

***

Диана с трудом поднялась на ноги и с еле слышным стоном начала растирать кончиками пальцев полупарализованные ладони. Её потряхивало. Потоки невидимого ветра всё ещё звенели в ушах, всё тело сводило волнами мелких колючих судорог, влажная духота забивалась в горло и в лёгкие.

Женщина огляделась.

Усыпанный разноцветными ракушками мокрый песок, жёлтый и плотный, был здесь перемешан с острыми чёрными камнями. По правую руку злобно грохотали, вздымаясь трёхметровыми валами и захлёстывая пляж всё новыми потоками горько пахнущей мутной воды, бешеные океанские волны. Океан выплёвывал на сушу сорванные ветром с пальм и рододендронов тяжёлые ветви вперемешку с обломками затейливо раскрашенных весельных лодок и тут же снова тащил их обратно, в бушующую тёмно-синюю глубь.

На похожей на ряд огромных чёрных зубов гряде крупных булыжников, уходящей далеко в воду, тут и там виднелись вышвырнутые волнами красные рыболовные сети.

А прямо перед Дианой, над усеянным редкими клочками выцветшей зелени берегом, возвышался прямоугольный блок электростанции с круглым, похожим на гигантскую яичную скорлупку желтовато-белым куполом, за которым виднелась пара полосатых, красных с белым труб. К станции прямо по широкому волнорезу, выложенному из белых прямоугольных глыб, тянулся длинный автомобильный мост. Небо, блёклое от удушливого солнечного жара, светилось над этим мостом, словно огромный алюминиевый купол.

И в этом небе, прямо над её головой, кружили два гигантских змееобразных силуэта.

«Получ-чай!» — «Умр-ри...»

Расплывающаяся в дрожащем воздухе фигура Навида, напоминающая гигантскую кобру с медвежьими лапами, набрасывалась на извивающегося змея, ловко уворачиваясь от потоков пламени, летящих у того из пасти и из ноздрей. Змей вертелся волчком, вновь и вновь обнажая клыки и щелкая острыми зубами; мелкие шаровые молнии вылетали из его кривых когтей, сшибаясь в воздухе с чередой срывающихся с пальцев Навида огненных лезвий. Пули нигде не было видно, фигура зелёного дракона с похожими на ременные кнуты хвостами тоже куда-то пропала.

Из раскалённого песка у самой кромки воды внезапно вынырнула покрытая мелкими шипами безглазая фиолетовая ящерица на длинных многосуставчатых лапах и, разбрасывая в стороны мелкие камешки, в несколько прыжков приблизилась к Диане. Женщина судорожно выдохнула, выбрасывая перед собой ладонь, — тварь пронзительно заверещала и отлетела прочь, оставшись лежать без движения, но руку Дианы прошибло болью до самого плеча, и она со страхом поняла: о том, чтобы снова принять зверя, не стоило сейчас даже и думать.

Земля под ногами уже почти не дрожала. Куда подевалась химера? Им удалось её обезвредить? Или...

И тут Диана увидела, как неимоверно длинный белый змей в высоте меняет форму, удлинняясь, а конец его хвоста вытягивается, завивается кольцами, словно огромная пружина, и вдруг начинает ярко мерцать пронзительно-алым светом. В следующий момент пружина распрямилась с глухим металлическим звоном, который был отчётливо слышен даже сквозь рокот волн; конец её с силой хлестнул Навида по глазам, тот вскинул лапы, впиваясь в него когтями, но алое свечение тут же потекло вниз по его локтям — и лапы разжались, очевидно, теряя чувствительность.

Окружённая мутным дрожащим силовым коконом, пума с медвежьей головой соскользнула вниз, к воде, на лету пытаясь вновь обрести равновесие — а исполинский змей в тот же момент свечой взвился ввысь, и его, словно огненным смерчем, окружили потоки кроваво-серебряной пыли, которые водопадом посыпались в океан, скручиваясь жгутами и превращаясь в подобие множества бесконечных алых шнуров.

«Приш-ш-шло вр-р-ремя...» — гулко прогромыхало в воздухе.

***

Медноголовый крылатый монстр парил в знойном небе напротив Алекса, больше не подпуская к себе близко и практически одновременно нанося с разных точек короткие серии смертоносных энергетических ударов, которые лис едва успевал отбивать. Проклятому тули-па ещё хватило сил вновь совершить полный переход, но Алекс видел, что тот теперь старается экономить движения и держать дистанцию при атаках, и это было хорошим знаком.

Меднокрылый бил обречённо и яростно — полностью сосредоточившись на нападении, оставив всякую осторожность и не создавая уже больше никаких щитов. Алекс отчётливо чувствовал, как от ритмичных волновых колебаний всё сильнее кривится и искрит пространство вокруг них обоих; если бы в небе сейчас было хоть одно облако, оно бы уже давно кипело, проливаясь на землю дождём. Залитые кровью перья огромной птицы расплывались и то и дело искажали форму, ослепительно сверкая и становясь практически невидимыми в лучах пылающего тропического солнца.

«Боишься ближнего боя, тварь», — ожесточённо подумал Алекс, чувствуя, как всё его туловище накаляется и звенит, напитываясь энергией воздуха, которая словно втекала в тело через рваную рану на покрытом рыжей шерстью животе. Две полузвериные фигуры закружили, поднимаясь всё выше, и лис, улучив момент, поднырнул прямо под мощные бронзово поблёскивающие лапы; венчающие лапы изогнутые заострённые лезвия тут же полетели ему в глаза, и в тот же момент Алекс молниеносно отпрянул, изворачиваясь в воздухе, и длинные клыки впились медноклювому в надхвостье.

В ноздри лиса ударил запах свежей крови; их закувыркало, небо и земля несколько раз поменялись местами перед глазами Алекса, далеко внизу мелькнула, приближаясь, пенистая, искрящаяся на солнце полоса бушующего океана. И тут он увидел сверху, как вода около самого берега запузырилась и забурлила, выпуская из себя исполинскую полупрозрачную рогатую фигуру, текучую и мерцающую, как вулканическое стекло.

У химеры не было больше ни глаз, ни носа, ни рта — едва различимое тело её походило на разросшуюся до невероятных размеров чудовищную амёбу. Амёба стремительно взмыла ввысь, превращаясь в подобие длинной вытянутой стрелы или метательного копья. Копьё с оглушительным визгом, от которого у Алекса зазвенело в ушах, вспороло воздух, серой тенью пронеслось мимо — и обрушилось сверху на бело-оранжевый купол станции, и в тот же момент лис увидел, как тот окутывается облаком кроваво-красного, невидимого для человеческого глаза света.

И это облако стало стремительно набухать, словно гнойный нарыв, превращаясь в огромный замедленный взрыв...

Алексу понадобилась лишь секунда, чтобы понять, что сейчас произойдёт, и ещё одна секунда на то, чтобы принять решение.

Настоящий воин может бояться только за других — и никогда за себя. Цена жизни одного бессмертного — чушь по сравнению с десятками тысяч смертных жизней.

Он разжал зубы, мощным силовым ударом отбрасывая в сторону окровавленную медную птицу, и рывком метнулся вниз, растягивая тело в молниеносном, рвущем мышцы головокружительном прыжке.

Исполинская лисья фигура, в доли мгновения распластавшись в воздухе и становясь с каждым мгновением всё огромнее, раскинула в стороны длинные лапы, которые сделались больше похожи на крылья — и упала на куполообразную крышу, растекаясь по ней пылающим огненным пятном, уже не напоминающим больше ни человека, ни животное.

Воздух вокруг Алекса внезапно сделался осязаемым и клейким; как будто ослепительные стеклянные крючья вынырнули из глубины жаркого затягивающего воздушного водоворота, подцепив кишки и безжалостно выдёргивая их наружу вместе с немым, задыхающимся криком. Мучительные судороги раз за разом заставляли внутренности плавиться и пузыриться, словно масло на сковородке, превращая их в раскалённое, бесформенное месиво...

А потом боли просто стало так много, что она перестала ощущаться болью.

«Только бы ещё хватило сил», — успел подумать Алекс, чувствуя, как неумолимо гаснет уплывающее сознание и как мир вокруг него стремительно погружается во тьму.

Только бы хватило сил...

***

Милис с хрипом втянула в себя воздух и левой рукой — правая всё ещё висела плетью, — столкнула с покрытой змеиной кожей груди балясину, обрушившуюся с крыльца маленького магазинчика, из открытого окна которого всё ещё свешивались похожие на рваную цветочную бахрому гроздья ярких упаковок с конфетами.

Её пепельное-белое тонкогубое лицо покрывала сеть мелких чёрных порезов; малахитовые хлысты кос, разбросанные по плечам, были присыпаны сероватой бетонной крошкой, с треугольного подбородка стёсан с мясом целый пласт перламутровой шкуры. Чёрная кровь всё ещё капала на расплавленную чешую на исцарапанном животе.

Проклятая сова... а ведь казалась таким лёгким противником...

Из стен полуразрушенных зданий, словно гигантские паучьи лапы, повсюду торчали обломки ржавой арматуры. Вокруг не было видно ни души, — а может быть, этот квартал на самом краю посёлка изначально был не слишком тесно заселён... или был заселён кем-нибудь из смертных низших, которым обыкновенно запрещено приближаться к остальным — такое тоже часто случается. Смертные ведь порой бывают страшно трогательны в этом своём стремлении во всем подражать тули-па...

По усеянному кирпичами пустырю трусила, подвывая, облезлая беспородная псина с порванным ухом. Завидев Милис, та заскулила, оскалила зубы и попятилась, а затем резко развернулась и галопом понеслась по усыпанной осколками битой черепицы земле прочь, скрываясь в лабиринте запутанных деревенских улиц.

В слепящих лучах солнца за тучами песчаной пыли над пустырём был хорошо виден полукруглый купол, возвышающийся над тёмно-зелёной, дрожащей в горячем воздухе полоской деревьев на самом горизонте. Не поднимаясь с земли, Милис откинулась спиной к покрытой потрескавшейся голубой краской, пышущей жаром стене, свела крест-накрест ладони на окровавленной груди и стала ждать.

Тень отречённого была уже почти невидима — она превратилась в облако чистой, ничем не замутнённой, напитанной сумасшедшей яростью энергии, и этой энергии не требовались более никакие зримые формы. Милис не могла разглядеть её уже даже взглядом тули-па — она лишь ощутила сильный толчок в области солнечного сплетения и мгновенный жар от вспыхнувших вокруг запястий нитей, который сложился в далёкий мысленный приказ, отдаваемый Сегуном: «Пор-р-ра...»

Она увидела, как оранжево-белый купол станции накрыло пятном мутного, постепенно становящегося всё ярче розового света — и вдруг в небо над поселком молнией взметнулась исполинская, ослепительная фигура, напоминающая огромную огненно-рыжую лисицу. В какой-то момент её очертания заслонили собой всё прозрачное небо, отбросив на землю гигантскую серую тень, а затем фигура накрыла собой сделавшийся рядом с ней совсем маленьким купол. Ещё не видимые обычным глазом потоки сил отпущенной на свободу стихии, — золотистые гейзеры, фонтаны нерождённого огня, — начали меркнуть и бесследно исчезать, втягиваться в неё, как вода втягивается в морскую губку, а потом очертания рыжего лиса задрожали, пошли мелкой беспокойной рябью и стали покрываться глубокими чёрными трещинами...

Милис приоткрыла склеенный кровью рот и глухо закашлялась, наблюдая, как призрачная воздушная волна подбрасывает тускнеющее, тлеющее, словно лепесток затухающего пламени, оранжевое пятно высоко в воздух, а потом, кувыркая, стремительно тащит его куда-то в сторону бушующего совсем рядом со станцией океана.

— Воис-стину... sublata causa... tollitur morbus, — хрипло прошептала она, не замечая тёмных дымящихся струек, бегущих из надорванных губ. — О да... уничтожь причину, и исчезнет проблема... истинно так...

Милис прикрыла лицо когтистыми лапами, и её захлёбывающийся кашель внезапно перешёл в надрывный, задыхающийся смех, подвывающий, утробный и надсадный, словно собачий лай.

— Она сильно ранила тебя? — послышалось рядом.

Всё ещё продолжая смеяться, Милис наконец оторвала взгляд от горизонта и с трудом обернулась. Сегун стоял над ней, протягивая покрытую глянцевито блестящей драконьей чешуёй жилистую руку. Его сероватые, будто бы стальные губы подрагивали на вытянутых обнажённых клыках; из раздувающихся трепещущих ноздрей вылетали крошечные снопы мелких искр. Под похожими на извивающихся мохнатых гусениц бровями тускло мерцали, обведённые чёрным, словно бы два только что вынутых из костра угля.

— Пус-с-стяки... — Милис выпустила раздвоенный чёрный язык, и косы на её голове зашевелились, как живые. — Мне жаль, что не смогла помочь тебе... Хаук самоубийца, — круглые немигающие зелёные глаза с вертикальным зрачком на миг вспыхнули алым. — Он уже не выживет, кобэс-сими. Лишает нас работы...

— Мы возвращаемся в Цитадель, — сказал Правитель. — Здесь нам больше нечего делать. Один из тэнгу убит...

***

— Они уходят, Диана, — Навид скрестил покрытые до самых плеч кровью лапы поверх хитиновых грудных пластин и подошёл ближе, переступая через разбросанные по берегу обломки деревянных лодок и по щиколотку утопая в песке.

Его фигура на мгновение расплылась в воздухе, постепенно вновь приобретая человеческие черты. Длинный извилистый шрам тянулся через перебитый нос вниз по широкой щетинистой скуле; чёрные, как вороново крыло, кудрявые волосы казались почти бесцветными от осевшей на них пыли и водяных брызг.

Диана подняла голову и успела увидеть, как извивающийся, словно огромный безголовый червь, черный рой, напоминавший с этого расстояния просто гигантскую стаю каких-то крупных птиц или насекомых, закрутился в высоте бешеным торнадо и затем ослепительно вспыхнул, растворяясь в лучах солнечного света.

Она чувствовала, как сознание против воли начинает мутиться. Женщине мерещилось, что всё пространство вокруг навсегда пропиталось запахом свежей крови, как на скотобойне; острые камни, перекатывающиеся вдоль линии прибоя, казались ей похожими на обломки мелких чёрных костей, выброшенные на берег розовые морские звёзды — на останки чьих-то разрубленных тел.

Диана всё ещё продолжала держать голову Алекса на своих коленях.

На мужчине не было никакой одежды — обратный переход явно происходил, когда он, отброшенный на берег дикой энергетической волной, уже потерял от боли сознание. В белках неподвижно открытых глаз, под которыми залегли глубокие коричневые тени, полопались все сосуды, так что те сделались почти полностью красными. Русые волосы были покрыты тёмными обгорелыми струпьями, щёки на пепельно-сером лице ввалились; десяток длинных, глубоких рваных ран тянулся вниз по его животу, а всё тело покрывали иссиня-чёрные влажные пятна, похожие то ли на ожоги, то ли просто на куски содранной кожи...

— ...он... принял всё на себя? — Навид порывисто опустился на колени около Алекса, торопливо прикладывая покрытые волдырями ожогов пальцы правой руки к ямочке у того между ключиц.

— Да... — Диана закусила губу. — Да, он... он блокировал... взрыва не было... но теперь...

На глазах у женщины выступили слёзы.

— Алексей... — Пуля тоже неловко склонилась над мужчиной, придерживая правой рукой располосованную почти до кости левую. Лицо её было белым как полотно, тёмные складки около губ походили на глубокие трещины; Диане показалось, что седые волосы на макушке женщины чуть опалены. — Он не дышит, Навид...

Изо рта Алекса тянулась вниз по щеке густая клейкая ниточка крови, перемешенная с пузырьками мутной слюны.

— Хаук сильный... он не может... — Диана всхлипнула.

— Не время, Искра! — Навид коротко сжал Алексу виски, прислушиваясь, и затем хрипло скомандовал: — Руки! Давайте мне все сюда свои руки, быстро...

Её дрожащие от слабости ладони и ладони Пули одновременно легли на грудь мужчины, и две усеянные глубокими кровоточащими порезами пятерни Навида тоже опустились сверху.

Пространство вдруг разом пронзили словно бы сотни извивающихся водяных знаков, которые проступили в воздухе и на лицах окружавших Диану ни-шуур. Хрупкие нитевидные линии вокруг её измученных запястий засветились лиловато-белым, а потом это призрачное, рассеянное белесое свечение быстро-быстро поползло вниз, и женщина ощутила, как руки ей сперва обожгло, а потом накрыло волной онемения, будто бы она опустила их в кастрюлю с кипящей водой.

— Терпеть! Никаких блоков! — это было последним, что Навид ещё произнёс вслух, прежде чем он зажмурился, непроизвольно выпуская когти на снова сделавшихся почти что звериными пальцах, плотно прижатых к их лежащим друг на друге ладоням.

А потом весь мир вокруг Дианы померк, мигнул и на секунду опрокинулся, как отражение в гигантской водяной капле. В воздухе закружились тонкие струйки дрожащей золотистой пыльцы, и женщина почувствовала, как по её рукам — или уже сквозь её руки — стремительно утекает что-то невидимое, солоноватое, горячее, словно слёзы или кровь.

Она с трудом попыталась сфокусировать взгляд на своих пальцах. Песок под обломанными ногтями, подсыхающая соль на коже, частый пульс на запястьях...

Зацепиться за осязаемое внезапно сделалось необыкновенно сложно. Солнечный свет, сорвавшийся с высоты, ощутился шпагой, а сама она была шпагоглотателем; трахею прострелило болью, мир вокруг утонул в россыпях плывущих перед глазами огненно-фиолетовых пятен. Краем глаза Диана увидела, как болезненно хмурит чёрные брови Навид, как Пуля кривит посеревшие, сжатые в нитку губы и как расширяются во всю радужку зрачки её тёмно-синих, глубоко запавших глаз.

Вдох, и ещё один вдох, и ещё...

...ещё немного...

Лёгкие почти не выдерживали давления.

Диана понимала и одновременно с тем не понимала, что именно делает Навид, и внезапно она удивительно отчётливо осознала себя ребёнком рядом с ними обоими — просто маленькой беспомощной девочкой, ведь она действительно была здесь самой младшей из них всех...

Она отчётливо слышала биение их сердец, как будто записи с электронного стетоскопа: торопливое, словно бы задыхающееся у Пули, прерывистое и медленное у Навида, и своё собственное, неотчётливое и похожее на набираемый кем-то код морзянки.

У Хаука сердце не билось... не билось...

«Прекрати думать об этом! — раздался в ушах резкий окрик-приказ. — Вспоминай живое, Искра! Или не вспоминай ничего. Иначе ничего не удастс-ся...»

И Диана попыталась подчиниться этому приказу — слепо и безнадёжно, как та самая маленькая девочка, которой взрослые вечером пытаются объяснить, что никогда не нужно бояться темноты, потому что...

...потому что...

«Ты же меня знаешь, Искорка... Я всегда осторожен. Не переживай...»

Звуки вокруг Дианы пропали совсем. Окружающая действительность плавилась и таяла под ладонями, словно воск или пластилин, её вибрации отзывались в теле женщины резкими покалываниями, будто бы её пальцы сейчас лежали на клавишах рояля, вот-вот готовые сыграть окончательный, прощальный аккорд...

Сознание гасло, уплывая, волнами накатывала ошеломляющая слабость.

Диана запрокинула голову и стала смотреть на дрожащее в отчаянно кружащемся, словно она сидела сейчас на гигантской карусели, небе, раскалённое пятно солнечного диска. По её лицу давно уже текло тёплое и мокрое, но женщина не замечала этого. Солнце... это от солнца слезятся глаза.

«Пожалуйста...»

Она смотрела на солнце в упор, не мограя — словно бы решив затеять с далёким светилом игру в гляделки, словно бы задавшись целью позволить ему выжечь собственные глаза.

«Пожалуйста. Если только есть что-то выше нас...»

Солнце слишком жестоко — даже самое чёрствое человеческое сердце бывает порой способно на жалость, а солнце — никогда. И время — никогда. И судьба...

«Пожалуйста... Пожалуйста, пожалуйста. Не умирай сейчас. Не умирай...»

Диана всё-таки зажмурилась. Под закрытыми веками пылало огромное сине-зелёное пятно со светящимися краями. Глаза жгло.

Игра в гляделки с вечным заранее обречена на неудачу.

***

Гигантская огненно-медная птица, кружащая над искрящейся рдяно-оранжевой бездной, бросилась вниз, подхватила когтями исполинского, покрытого чёрным панцирем монстра с кабаньей башкой, двумя загнутыми вверх клыками и длинной, клочьями свисающей грязной шерстью, раздробила клювом толстые костяные пластины, разбрызгивая в воздухе смолянистую желеобразную массу — и начала яростно рвать слоноподобное существо в клочья, заливая дымящейся кровью мшистую долину под собой.

Клыкастое чудовище несколько раз мучительно взревело бездонной глоткой и почти сразу же затихло. Крылатый швырнул окровавленные ошмётки вниз, на огромную кучу останков других растерзанных тварей, и тут же спикировал снова, выставляя вперед хищный тяжёлый клюв. Ещё остававшиеся в живых обитатели долины — капающие ядовитой слюной облезлые броненосцы, гигантские шершни со змеиными головами, лысые гиены с вытянутыми мордами и оскаленными лягушачьими ртами — с истошными воплями стремглав бросились от него врассыпную, ныряя в подземные норы и в ужасе забиваясь в щели между громадными валунами.

Птицеголовый монстр свирепо заклекотал, вновь раскидывая крылья, и из-под золотисто-алых стальных перьев обрушился наземь мощный, сокрушительный поток огня. В пламени залившего землю напалма мгновенно превращались в пепел тонкие шипастые чёрные лианы, вьющиеся меж камней, визжащие от боли твари корчились и мгновенно обугливались до скелетов в разгорающихся всё ярче ревущих кострах. Тогда меднокрылый оглушительно, отчаянно закричал и кинулся вниз сам, в самую гущу бушующего пламени, нырнул прямо в потоки раскалённой магмы, стекающие со стен, и остался лежать там неподвижно, раскрывая и снова закрывая бронзовый загнутый клюв, который облизывали огромные ярко-красные языки огня.

Когда пожар наконец затух, монстр с трудом вновь расправил дымящиеся оплавленные крылья, резкими взмахами разгоняя тучи пахнущего горелой плотью пепла и облака сажи вокруг себя, и снова тяжело взлетел в высоту, приземляясь на высокую, покрытую жирной копотью скальную площадку и превращаясь в меднокожее двуногое существо с крупной птичьей головой и абсолютно чёрными, мёртвыми как камень глазами, лишёнными зрачков и радужки. Птицеголовый с глухим, подхваченным гулким эхом исступленным воем проделал стальными когтями длинные глубокие царапины в шершавой от гари каменной стене и ещё некоторое время неподвижно стоял, прислонившись к стене лбом и не открывая глаз. По скале стекали тонкие, будто паутина, живые жгуты ледяного алого тумана, болезненно закручивались вокруг его запястий, обжигая, заползали под когти. Звали.

Когда тяжело шагающая фигура с покрытой тусклыми пятнами копоти пурпурной чешуёй появилась на склоне широкого скального уступа над мёртвым серебряным озером, тёмные потоки розоватой взвеси, тянущиеся из входа в Обитель, начали извиваться около её ног мглистыми густеющими струйками. Здоровенный косматый полуволк и стройный голубоглазый ящер с гладкой серебристой шкурой и когтистыми перепончатыми лапами невольно шарахнулись в стороны, когда тот проходил мимо.

— Вон отсюда, — безо всякого выражения сказал им птицеголовый, но в голосе его послышалось что-то такое, отчего обоих ураганным ветром сорвало в скачок.

Потом он молча опустился перед Сегуном и доньей Милис на одно колено, касаясь перепачканной в саже когтистой лапой покрытых чёрным мхом каменных плит. Скрестил запястья на груди, отпуская зверя: обгоревшие рыжие локоны, обожжённая кожа, болезненно-сухие невидящие глаза, мёртвенно-белое, словно мел, лицо с опалёнными ресницами, тёмная кровь, выступающая на растрескавшихся искусанных губах. По-прежнему не произнося ни слова, медноволосый вновь поднялся на ноги, и Правительница непроизвольно сделала шаг вперёд, протягивая к нему ладони:

— Вильф...

— Оставь, — Сегун положил руку ей на плечо. — Тэнгу воин. Пускай он сам решает.

Труп Тео с уже посиневшими губами всё ещё лежал на полу Обители. Ни единой, даже самой тоненькой ниточки энергии не тянулось больше от страшной рваной раны на его груди, ни даже тени её, ни даже запаха. Чёрная запёкшаяся кровь покрывала располосованное горло, словно коростой.

Вильф бросил на распластанное в слепящих розоватых лучах мёртвое тело последний короткий взгляд и закрыл глаза, ничком опускаясь на пол и раскидывая в стороны руки.

«Не бывает побед без павших...» — жаркой дрожью пробежалось по его позвоночнику.

«Человеческое...» — он прижался губами к горячему камню.

«Ты тули-па, воин...»

«Человеческое. Я не могу, Владетель. Убей...»

«...yмереть?»

Вильф почувствовал, как на его запястьях сжались, придавливая к полу, два невидимых горячих кольца. Он больше не мог пошевелить руками, но не чувствовал ни сомнений, ни страха, совсем ничего — осталась только лавина отчаянных коротких рваных мыслей, повторяющихся в бесконечном зацикленном потоке:

«Человеческое. Слабость. Постыдная слабость. Убей. Не достоин. Слабость. Не могу. Не достоин. Убей. Постыдно. Я не могу. Акеру... целое. Одно. Одно целое. Единое целое. Всегда. Всегда были единым... я не могу. Не могу. Одно целое. Всегда... убей. Не достоин. Я знаю. Постыдная слабость. Одно целое. Акеру. Единое... Я не могу. Я знаю. Я не могу. Не могу. Не могу... Знаю-не-могу-убей... Знаю-не-могу-убей...»

Туловище как будто прошибло разрядом электрического тока, и Вильф до скрипа сжал зубы, сдерживая крик. Губы его побелели от боли.

«Не-могу-не-достоин-убей...»

Невидимые лезвия впились в напряжённые мышцы, онемевший затылок словно бы проткнули острой иглой, в подреберье и за грудиной зазвенело от нехватки воздуха. Жар усиливался, и сознание уплывало, но Вильф хорошо знал, что это продлится ещё долго, и что он до последнего будет всё чувствовать, потому что быстрая смерть — это милость, которой он не заслужил.

Он чувствовал, как внутренности начинает сводить жгучими короткими спазмами, как раскаляются остатки воздуха в лёгких и как кровь, щекоча кожу, начинает течь из носа, из ушей и из-под крепко зажмуренных век, и знал, что он сейчас вместе с Тео превратится в горстку белого светящегося пепла, а потом и пепел растворится без следа — Вильф ещё помнил, как это выглядит со стороны. И это будет правильно и справедливо, бесконечно правильно и бесконечно справедливо, самое правильное и справедливое, что только могло случиться во всей этой Вселенной...

«Я-знаю-я-не-могу-не-могу-убей...»

Пространство вокруг вибрировало всё сильней. Вильфа уже почти не было здесь. Он едва мог дышать, и в помрачающемся мозгу внезапно всплыл образ из какой-то давным-давно прочитанной книги: опускающаяся сверху, рассекающая внутренности тяжёлая борона...

Вильф прижал к пышущему жаром полу ладони раскинутых рук и в последнем усилии напряг волю, вынуждая себя снять все оставшиеся болевые блоки, отдаваясь наваливающемуся головокружению.

«...спасибо, Владетель...»

И тут ему показалось, что ошпаривающий жар в его голове складывается в одно-единственное оглушительное слово.

«МОЖНО».

Чудовищная, непреодолимая сила скрутила его, вытягивая внутренности, дыхание, жизнь, словно гигантским пылесосом, всё тело накрыло последней волной удушливой, смертельной, ошеломляющей боли...

«...тебе ещё можно...»

...и в следующий же момент боль схлынула, а лежащий на полу Тео выгнулся в мучительно-долгой судороге, захрипел, закашлялся, приподнимаясь на локтях и запрокидывая голову, и тут его начало тошнить кровью прямо на раскалённый каменный пол...

ЭПИЛОГ

Кейр вышел из-под жестяного синего козырька подъезда, потянулся и ещё раз с удовольствием взглянул на поблёскивающий в золотистом свете, который падал из окон первого этажа, чёрный мотоцикл: роскошный титановый корпус, хромированный руль, карбоновые колёса, тёмное кожаное сиденье ручной работы... Парень до сих пор так и не смог для себя определиться, чем именно эта шикарная мощная малышка, которая стоила — офонареть можно! — не меньше двух годовых зарплат какого-нибудь просиживающего штаны в офисе бруклинского клерка и которую всего полгода назад ещё наивно считал своей собственностью Бугор, его больше радовала: этим своим офигенским внешним видом или просто обилием связанных с ней приятных воспоминаний. Байк был тяжёлым, но при этом невероятно маневренным, с турбированным двигателем, и при желании легко разгонялся до ста сорока миль в час — ну да, это, может быть, была и чушь по сравнению с полётами в теле тули-па, но всё-таки гонки на байке и полёты — это же такие разные вещи, что их даже и сравнивать друг с другом бессмысленно, ведь правда?

Поздний июньский вечер дышал сырым душноватым теплом; двор был наполнен терпкими запахами городской пыли и мокрых после недавнего дождя листьев. На подсвеченном синевато-лиловом небе торопливо плыли, словно гигантские каракатицы, низкие тяжёлые тучи с рваными краями. Аккуратно подстриженная, покрытая капельками влаги трава на газоне под гриндерсами Кейра была засыпана ворохом опавших осиновых серёжек, похожих на толстых мохнатых гусениц — вроде тех, которыми вечно усеяны потолки в базальтовых пещерах Цитадели. На полукруглом лестничном балконе слева от него появился силуэт тощего длинноволосого босого парня в спортивной куртке, накинутой прямо поверх серой клетчатой пижамы. Послышался щелчок зажигалки, и между пальцами у парня засветился едва заметный в сумерках тусклый огонёк. «Домоуправления на него нет», — хмыкнул про себя Кейр.

До встречи с Большим Джо у него оставался примерно час. Парни должны были подъехать прямо на причал; в этот раз Кейр собирался взять с собой только парочку из тех, что были поспортивнее, похладнокровнее и лучше других умели управляться с оружием. Серьёзный разговор назревал уже давно: байк-клуб, разросшийся за последние несколько месяцев уже до сотни с лишним человек, не собирался больше работать с поставками на прежних условиях, и грабительский процент, который мексиканец заламывал за перевоз груза через границу, Кейра уже тоже совершенно не устраивал...

Условие было чётким: не больше трёх человек с каждой стороны; вряд ли тот решится его нарушить, всё-таки он прекрасно понимает, что находится не на своей территории. «Впрочем, вряд ли Большой Джо вообще захочет доводить до стрельбы и проверять на деле легенду о неуязвимости главаря байк-клуба», — подумал Кейр. Он ведь наверняка уже слышал истории о том, чем это обычно заканчивается...

Так что, вполне возможно, достанет просто пары аргументов, подкреплённых чем-нибудь убедительным. В конце концов, у того большая семья, и его младшая уже год замужем за тем самым парнем, чья сеть мексиканских ресторанчиков по всему Нью-Йорку регулярно отстёгивает байк-клубу немаленькую мзду за отсутствие различных неприятностей. И та девчонка вроде бы уже на шестом месяце сейчас... Тео однажды заметил — в своей всегдашней слегка снисходительной манере, — что наличие у смертных будущих родственников обычно оказывает отличное влияние на их договороспособность. А Кейр как-то нисколько не сомневался в том, что Тео в подобных вопросах разбирается ничуть не хуже, чем в том, к примеру, сколько костей можно сломать человеку на руке, прежде чем та окончательно потеряет чувствительность...

Парень задумчиво потёр пальцами слегка занывшее правое запястье. Интересно, что у них там всё-таки такое произошло неделю назад? Тео явно был серьёзно ранен, Правительница, кажется, тоже... Кейр догадывался, что пропустил бой, о котором ни ему, ни Аспиду никто не обмолвился даже словом — но после недавней, оставившей у него несколько незабываемых впечатлений экскурсии в Нижнюю Обитель он как-то уже не очень рвался задавать лишние вопросы. В самом деле, иногда лучше поберечь нервишки... Да и, в конце концов, старшие тули-па всё рассказали бы им сами, если бы посчитали это необходимым, ведь правда? А пока... берегли их, что ли? Кейр невольно ухмыльнулся. Нет, вот это уж очень навряд ли. Скорее всего, просто не слишком доверяли...

В кармане косухи тихонько завибрировал мобильный; парень вытащил его, рассеянно провёл большим пальцем по дисплею — и внезапно вздрогнул, как от пощёчины, разом меняясь в лице.

***

— Всё со мной будет хорошо, Верена, — улыбнулся Алекс, грея пальцы о стенки пузатой, как маленький мячик, чайной кружки; видно было, что его познабливает. — Зря ты примчалась.

Он всё ещё выглядел очень слабым. Лицо было непривычно осунувшимся, щёки ввалились, как у глубокого старика, под глазами залегли тёмные круги, и на болезненно бледных, покрытых недельной щетиной скулах горели лихорадочные алые пятна.

— Я же целую неделю ничего не знала! Я же... я только видела в новостях... И всё... почему вы мне ничего не сказали? — Верена порывисто обняла мужчину и тут же отстранилась, присела на жёсткую деревянную табуретку, отворачиваясь к окну, и стала смотреть во двор поверх маленькой, стоящей на широком деревянном подоконнике микроволновки, чтобы ни Алекс, ни Пуля не увидели её глаз.

Выходящее в тесный дворик окно было открыто, и из него лился сырой и прохладный, слабо пахнущий речной водой воздух. Стены близко стоящего дома напротив были выкрашены бледно-жёлтой краской; с висящего под противоположным окном кондиционера с еле слышным звоном равномерно капала на асфальт вода. Сквозь короткую тюлевую шторку в чёрный горошек на покрытый потёртым жёлтым линолеумом пол и на белую кафельную плитку на кухонном фартуке падали золотистые прямоугольники солнечного света. Свисающая с непривычно высокого побелённого потолка круглая стеклянная лампа на длинном шнуре, похожая на перевёрнутую салатницу, едва заметно покачивалась от порывов залетающего на кухню ветра.

— Потому что тебе ещё рано ввязываться в битвы. Ты ещё почти ничего не умеешь, Верочка, — Пуля отвернулась от обшитого серым пластиком кухонного шкафчика с алюминиевыми ручками и озабоченно посмотрела на Верену. Голос женщины внезапно сделался очень серьёзным. — Ты освоила только пару простейших приёмов... стоит тебя всерьёз атаковать кому-нибудь из них, кто способен использовать технику стяжки, да даже замкнуть на тебе банальную энергетическую дугу — и тебя просто убьют, знаешь ли. Это не шутки!

«Ты напал первым, мотылёчек...»

Верена опустила голову, уставившись на свои босые ноги, елозящие по пёстрому мягкому ковру под кухонным столом, и потёрла пальцами виски, которые вновь прокололо резкой неожиданной болью. Она так ничего им и не рассказала. Алексу в его нынешнем состоянии ещё только этого не хватало сейчас услышать...

А самое главное — Верене было стыдно. Жутко стыдно за свою самонадеянность. Она обязана была позвать Алекса или хоть кого-нибудь из старших ни-шуур. Она сама рвалась снять с себя шлейку — ребячество, дурь... Она действительно чудом осталась жива...

— А почему ты вообще сейчас в Петербурге, Алекс? — спросила Верена, чтобы сменить тему. — Почему не в Сиднее, с Дианой рядом?

— Мой дом — моя крепость, — Алекс с трудом поднялся, снял с висящей на стене никелированной сушилки чистую чашку и поставил её на стол перед Вереной. — Искра меня и так прилежно навещает каждый вечер после работы. К счастью, у неё там в школе гибкий график, так что семь-восемь часов разницы во времени почти и не проблема...

Мужчина дотянулся до кнопки стоящего рядом с хлебницей портативного комбайна, тот послушно зажужжал, и кухня тут же наполнилась запахом свежесмолотого кофе.

— А мне тут просто легче будет восстановиться, Верена. Здесь под фундаментом выходит к поверхности один довольно мощный энергетический канал, который до сих пор окончательно не затянулся. Пробитый самым обычным человеком, между прочим, — Алекс хмыкнул. — Не то чтобы тот, правда, сам когда-нибудь понял, что именно он сделал...

— А разве такое возможно? — спросила Верена, наматывая на палец светлую прядь.

— Пару сотен лет назад этот дом принадлежал одному немецкому аптекарю, который в свободное от работы время немного баловался алхимией, — объяснил Алекс, наливая ей кофе. — У него целая лаборатория была здесь в подвале... днём он делал в ней лекарства, а по ночам устраивал спиритические сеансы и упражнялся в приобретении подлинного видения. Мы с ним дружили немного, со стариной Вильгельмом... сначала с ним самим, потом уже с одним из его сыновей, пока тот не сбежал в Германию после революции. Тогда вообще было очень интересное время... с одной стороны, почти все увлекались точными науками, с другой — повально болели играми в мистику...

— Говорили, что этот Пель держал у себя грифонов... — Пуля задумчиво обмакнула в чай последний кусочек печенья, потом встала, подошла к забитой грязной посудой раковине и отвернула кран.

— Включи колонку, — посоветовал ей Алекс. — Мы здесь уже третий день без горячей воды сидим... Что самое интересное, кстати, это ведь даже не совсем неправда была насчёт грифонов, — продолжил он, усмехнувшись. — На мой вкус, правда, они больше напоминали гиен, но люди же любят всё романтизировать. Здесь просто постоянно вертелись какие-нибудь низшие тули-па из тех, что помельче, — сама понимаешь, в аптеки люди редко приходят от хорошей жизни. Так вот, когда открылся канал, тех из них, что были поблизости, просто задавило энергией. Насытились почти до распыления, сделались совершенно неагрессивными, как щенята, и так и застряли здесь. Я их давно уже не видел, а раньше они всё время крутились вокруг вон той башни во дворе.

Верена слушала его, разглядывая стоящий в углу маленький серый холодильник с наклеенными на дверце запылёнными магнитиками и трёхмерной интерактивной панелью домашнего информатора. На холодильнике стоял цветочный горшок с каким-то странным растением, похожим на лиану с треугольными листьями, а на стене над ним была приклеена широкая полупрозрачная панель телемонитора, явно тоже из линейки «умный дом». «Вот ведь странно, — подумалось Верене, — и у Алекса, и у Пули есть телемониторы в кухнях. А в Берлине и в Париже ни у кого такого нет. Интересно, почему?..»

Алекс перехватил её взгляд и провёл пальцем по дисплею лежащего на столе телефона. Монитор на стене вспыхнул, и на нём беззвучно замелькали стремительно сменяющие друг друга картинки: полуразрушенные здания с провалившимися крышами, превратившиеся в груды развалин бетонные заборы, груды кирпича и штукатурки, рассыпанные по пустынным улицам, зияющие провалы выбитых окон в покрытых трещинами стенах домов...

— У меня до сих пор не укладывается в голове, что всё это — результат чьего-то осознанного решения, — сказала Пуля, поджимая губы.

— В жизни бывает и не такое, — Алекс покачал головой. — Человеческие решения вообще зачастую гораздо менее осознанны, чем нам того хотелось бы... Не думаю, что тот человек знал, на что идёт. Скорее всего, просто думал, что получит силу. Так обычно всегда и происходит...

— ...ну зачем?! — не выдержала Верена, отворачиваясь от экрана. — Зачем тули-па всё это делают?

— Я ведь уже говорила тебе, Верочка, — Пуля сняла висящее на ручке духовки кухонное полотенце и начала вытирать мокрые руки. — Настоящая сила к ним придёт только тогда, когда всё, что они творят, люди начнут принимать как должное. Вот в этом и цель.

— Чтобы человечество погибло?

— Человечество не погибнет... — невесело сказал Алекс, покачав головой. — Пойдёмте-ка в комнату, девушки. Хочется мне прилечь...

Верена прошла вслед за ними по полутёмному, едва заметно пахнущему мастикой коридору в открытую дверь спальни. Здесь было прохладно; полузакрытые, тяжёлые, словно театральный занавес, свисающие до пола тёмно-вишневые шторы на высоких карнизах почти не пропускали в комнату солнечные лучи. На потолке, углы которого были украшены затейливой узорной гипсовой лепкой, горела хрустальная люстра; комната была залита бледно-жёлтым электрическим светом, словно невкусным пресным чаем. Рыжеватые глянцевые обои с неопределённым геометрическим узором казались в этом свете тусклыми и какими-то выцветшими.

— Человечество не погибнет, девочка моя, — повторил Алекс, опускаясь на застеленный клетчатой простыней широкий плюшевый диван и откидывая голову на подушку. — Всё будет сложнее... сложнее и одновременно проще. Человечество просто сделается совсем иным... совсем не тем, какое ты знаешь сейчас, — договорил он, обессиленно прикрывая глаза. — Всё начнётся потихоньку... Сначала одних людей будут массово убивать, а другие начнут сочинять про это весёленькие карикатуры... вон ты же видела только что в новостях, что та ваша газетка нарисовала у себя после взрыва в Новой Африке?

Алекс вдруг надрывно закашлялся, прикрывая рот рукой, глянул на свою ладонь и начал старательно вытирать её оторванным от стоящего на журнальном столике рядом с диваном мотка бумажным полотенцем. Верена заметила, что на толстой белой бумаге осталось несколько размазанных красных пятен, и невольно прикусила губу.

— Потом бои на выживание и травля беззащитных повсеместно превратятся в весёлое развлечение, в шоу для зевак, — продолжил Алекс. — И однажды людей окончательно поделят на элиту и бесправных, вернут в обиход человеческие зоопарки и массовые публичные казни, потом и вовсе объявят их объектом высокого искусства... А когда-нибудь тули-па научат людей управлять нерождёнными... превращать живых — в живые предметы... или в неживые предметы... а слабых — в скопища живых батареек, которыми станут питаться те, кто сильнее их... Я так хорошо помню, как всё это происходило на Погибшей Планете, — в голосе мужчины послышалась горечь. — Эти и многие другие, гораздо более страшные вещи. Помню тот бесконечный и бессмысленный путь в пропасть... Мы сопротивлялись до самого конца, но мы же ведь проиграли тогда, понимаешь, Верена? Са-Пи оказался сильнее всех нас. И поэтому сейчас нам ни в коем случае нельзя допустить подобного опять.

Последовала пауза, нарушаемая только частым тиканием стенных часов с серебристыми стрелками. Верена подошла к высокому двойному окну в деревянной раме с покрытыми потрескавшейся белой краской откосами, отдёрнула штору и стала смотреть на улицу. Из приоткрытой форточки тянуло духотой начинающегося городского лета. Внизу, по узкой улице вдоль арочной галереи старого рынка медленно прополз блестящий, как никелированный бочонок, рекламный беспилотник с прикреплённым к крыше трёхмерным монитором, изображающим огромную крутящуюся пиццу. Со стороны стоящего на углу выкрашенного бледно-розовой краской собора доносился переливчатый колокольный звон, разбавляемый хриплыми криками неутомимых чаек с Невы. Одна из них подлетела совсем близко к окну, села на широкий металлический наличник за стеклом и стала внимательно разглядывать Верену маленькими блестящими глазами, постукивая клювом об оконное стекло.

— Жизнь продолжается, — раздался голос Алекса за ее спиной. — Нам надо пытаться искать других... Надо пытаться. Всегда может получиться так, что приобретший силу начнёт использовать её во благо, а не во вред...

— В этом мире далеко не так просто найти тех, у кого сила от бога, Алексей, — пробормотала Пуля.

— Враг един, а сила не имеет знака, — хмуро отозвался Алекс. — Я не хочу снова начинать с тобой этот спор, но это же ведь...

— ...голая физика и ничего более? — насмешливо спросила Пуля.

— Ну да, голая физика. Воля тули-па управляется человеческой волей, а не наоборот. Так что значение имеет вовсе не то, откуда у человека появились силы, а только то, как человек решит ими распорядиться. То же самое можно сказать и вообще про жизнь, впрочем... — договорил Алекс, не открывая глаз. — Люди почему-то гораздо больше любят спорить о том, откуда именно взялась их жизнь, чем хоть один раз задуматься, как именно они этой жизнью распоряжаются. А ведь все мы по сути — не более чем персонажи нами же сочиняемых историй...

Верена провела пальцами по выкрашенной местами пожелтевшей белой краской холодной чугунной батарее под окном, вздохнула и вытащила из кармана телефон.

У неё больше не было никаких сил всё это слушать. И думать обо всём этом тоже. В конце концов, так ведь рехнуться можно. Нужно же иногда... устраивать себе какие-то передышки, что ли. Покуда жизнь ей ещё это позволяет. И пытаться хотя бы время от времени пожить простой человеческой жизнью. Жизнью, в которой нет всех этих тули-па с их планами по превращению человечества в стаю голодных до крови маньяков, а существуют, например, нормальные, симпатичные парни, рядом с которыми приятно находиться, и можно просто побыть обыкновенной девушкой... а не рассуждать снова и снова обо всей этой чертовщине...

Девушка хлопнула пальцем по иконке «филинг-фри». Интересно, сколько там у них сейчас времени?

Вроде бы должно быть ещё не очень поздно...

***

«Ку-ку. Как там поживает наш американский мыслитель? Ты, наверное, уже дома?»

— ...м-м-мать!! — непроизвольно выпущенные когти со скрипом оставили глубокие полосы на кирпичной стене рядом с тёмным оконным проёмом. Кейр с шипением выпустил воздух сквозь плотно сжатые зубы и снова тупо уставился на светящийся экран.

Он так упорно старался — и у него, как ему до сих пор казалось, даже вполне неплохо выходило, — выбросить к чертям собачьим из памяти всю эту случившуюся две недели назад историю, что испытанное им сейчас ощущение больше всего напоминало нанесённый безо всякого предупреждения из-за угла хук в челюсть.

...опции — удалить из списка контактов. «Нажмите ОК».

Отмена.

«Прости, что так надолго пропала, но мне помешали обстоятельства непреодолимой силы. Случается иногда в жизни, знаешь...»

Кейр сглотнул, чувствуя себя так, словно бы ему на шею накинули какой-то невидимый тугой шнур, с силой пережимающий горло, — навроде этих нежно любимых Вильфом энергетических удавочек.

Опции, игнор-лист. «Продолжить?»

«Случается иногда в жизни, знаешь».

Кейр осторожно, словно тикающую бомбу с часовым механизмом, положил телефон на сиденье байка экраном вниз, закрыл глаза и с силой потёр руками лицо. Кулаки непроизвольно сжались, и он застыл как изваяние, чувствуя резкую боль от до крови впившихся в ладони хрустальных шипов. В груди что-то мерзко ломило и пульсировало, и глубоко в солнечном сплетении тоже внезапно сделалось тесно и горячо, почти что больно. «Жаль, что я не вижу сейчас твоего личика, крылатик... так было бы намного интереснее...»

Ерунда, ну он же ведь не сделал ей тогда ничего смертельного. Ведь правда?

Не успел сделать.

Так, голова поболела... недельку...

Или две.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Кейр невидящим взглядом уставился на красно-коричневые стены родной шестиэтажки с рядами закопчённых кондиционеров под открытыми светящимися окнами, из которых доносилось треньканье музыки и тянуло слабыми запахами жареной картошки и ещё чего-то сдобного.

Ну он же должен хотя бы спросить. Он же...

Мать твою, да что он, интересно, собирается от неё услышать?!

...ну хотя бы узнать... что с ней всё... Это ведь почти анонимно, чёрт побери. А потом можно будет сразу же свернуть любое дальнейшее общение... ведь правда?

Телефон снова зажужжал, сползая к краю сидения, и Кейр подхватил его двумя пальцами, как ядовитое насекомое.

«Между прочим, смотри-ка: я вот только что попросила у тебя прощения и до сих пор всё ещё не чувствую себя слюнтяйкой. Может быть, нам стоит ещё как-нибудь доработать твои тезисы, а, мистер философ?» Смайлик с высунутым языком.

«...вы собираетесь удалить и заблокировать этого пользователя. Подтвердить?»

Прикусив губу, Кейр ещё несколько мгновений неподвижно стоял, вглядываясь в силуэты автомобилей на расчерченной жёлтыми линиями парковке двора и прислушиваясь к дребезгу длинного серебристого поезда, светящиеся вагоны которого, словно молнии, мелькали в просвете между двумя еле видимыми в сумерках кирпичными домами напротив.

«Привет, Верена. Как ты?»

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Полное аудио текста, вторая книга серии, книга на бумаге и др.: на https://www.zwennja-lark.com/ru/