Сказки старого Выборга

Дезертир

День начался хорошо. Август резко вспомнил, что вообще-то он август, так что проспект Ленина опять начал напоминать обычного себя в это время года: обочины, забитые припаркованными машинами всех сортов и кучкующиеся, как голуби, прохожие и туристы. По большей части туристы. Особого различия между первыми и вторыми он, признаться честно, не делал: когда ты город дай бог на восемьдесят тысяч, принцип «встретил в центре — значит, не местный» становится нерелевантным.

Вообще Выборг шел за кофе. Предпочтительно черным. Предпочтительно в кофейне где-то на Прогонной, откуда потом можно в два счета вырулить на набережную, и, кивнув памятнику отцу-основателю почти машинально, отправиться разгребать дела в замок. Или, если нет ничего безотлагательного, махнуть на все рукой и сбежать в Монрепо: шхеры и гранитные утесы в такую погоду преступно красивы.

До Рыночной площади он дошел минут за семь.

Здесь тоже все было, как обычно. Приземистая белая башня, тьма-тьмущая палаток со всякой сувенирной дребеденью (трети две из которых Выборг полагал полной безвкусицей, но кто вообще спрашивает город, нравится ли ему быть растиражированным на треклятых колокольчиках?) и снова туристы. Сначала с неудовольствием подумалось о том, что «Ласточка», которая увезет все это безобразие обратно в Петербург — туда, где ему и положено ошиваться, — еще нескоро, и что в холодине и дождях предыдущих двух недель было даже неплохо. Потом от воспоминания о непрекращающемся дожде и отвалившейся наконец оконной раме в той развалине на Крепостной заныла поясница. Следом за больной поясницей пришла мысль о том, что где-то тут, вроде как, была скамейка.

Он остановился и огляделся, никем не замечаемый. Рядом какой-то мужик о чем-то оживленно переговаривался с девушкой-бариста в кофейном ларьке: бедолага, правда, куда больше была заинтересована в протирании питчера, чем в непрошеном собеседнике, но что поделаешь. Дальше. Три скульптуры и скамейка — но эта с цепями, не та. Выборг, задумчиво похрустев гранитной крошкой под подошвой, сделал еще несколько шагов, сворачивая к почтамту. Нет, тут абсолютно точно была еще одна скамейка, еще вчера вечером: типичная парковая, с лакированными черными петельками-ушами, похожие на кошачьи. Сломали? Маловероятно, он бы знал. Переставили? Тоже вряд ли, а от возраста и вновь начавшихся работ в центре вполне непризрачно начинала болеть спина, а не развиваться склероз, так что вряд ли Выборг в бреду выдумал себе скамейку там, где ее отродясь не было. Еще метров десять.

Через упомянутые десять метров вместо скамейки обнаружились только четыре аккуратные вмятины в земле с четырьмя дырками для болтов каждая.

Выборг досадливо поморщился. Понятно. Кофе, походу, сегодня не будет.

— Perkele.

— Хенрик! — окликнули его со спины. Он машинально обернулся на имя: к нему по гравийной дорожке бодрым шагом человека, которому слишком мало платят за то, чтобы он выносил все, происходящее в этом городе, приближался мужчина средних лет в светоотражающей жилетке. Стало быть, жилищник. Выборг со все нарастающей досадой подумал, что лицо у него было такое, будто сейчас придется с крайне серьезным видом сообщить своему непосредственному начальству потрясающей махровости глупость, в которую оно, скорее всего, не поверит.

К сожалению, у Выборга были вещественные доказательства, говорящие в пользу того, что поверить стоило бы.

— У нас скамейку сперли! — констатировал коммунальщик без обиняков.

— У меня есть глаза, — сухо отозвался Выборг, не отводя взгляда от следов местопребывания скамейки. — Я бы предпочел какую-нибудь новую информацию сверх того, что я и так вижу.

— Дружище, не поверишь, но я вижу то же, что и ты, и знаю не больше твоего. — крякнул мужчина. — Сперли, скорее всего, ночью, мотивационного письма не оставили, звиняй.

— Кому вообще понадобилась скамейка? Она весит сто с лишним.

— Судя по всему, это не мешает.

— И она прикручена.

— Была.

— Можно вы перестанете констатировать очевидное? — Выборг потер переносицу. — Это бы сильно помогло делу.

— Можно, да только сказать больше нечего. Камеры уже посмотрели, там никого, а скамейка все равно пропала. — он выдержал паузу:

— Мы что-то собираемся с этим делать?

— Не знаю. — Выборг пожал плечами и сунул руки в карманы, оглядываясь по сторонам, будто непутевая скамейка могла оказаться где-то в ближайших кустах. Такое предположение было бы оскорбительно для интеллекта скамейки. — Очевидно, искать.

— Как? — коммунальщик развел руками. — Я тебе что, господь бог? На камерах ни шиша, скамейки нет, а передо мной она отчитаться не изволила. Зуб даю, уже стоит у кого-нибудь на даче, по хозяину которой ментовка плачет, чтоб их! Рыцаря, вон, на проспекте уже цепями приходится привязывать!

— А что, часто уходит? — машинально спросил Выборг. Мужчина посмотрел на него, как на идиота:

— Дурак, что ли? Три раза спереть пытались, один раз по частям!

— А. — да, пожалуй, он правда как-то слишком резво вновь поверил в человечество, какая досада. — И как?

— Латную перчатку с левой руки один раз искали два дня.

— Нашли?

— Да ясен хрен, но где — уржаться. — он выдержал драматичную паузу:

— Нашли на досмотре на вокзале. Безопасники почуяли неладное, когда на сканере ее в чемодане увидели. Ловкач отделался административкой за кражу муниципального имущества, и дело с концом.

— Думаешь, скамейку тоже в чемодане увезли? — Выборг сказал это так сухо, что коммунальщик аж завис секунды на две:

— Хенрик.

— Что. — Выборг не поменялся в лице.

— Ты это типа, ну… пошутил? Мне креститься?

— Креститься надо, когда кажется, а не когда чувство юмора подводит. — сказал он еще суше, но уголок губ предательски дернулся. — Мне объяснить, над чем следовало смеяться — над скамейкой или над чемоданом?

Мужик наконец не выдержал и расхохотался.

— Ну, не знаю, поместится ли она в чемодан, — он перевел дух, — но скамейки тут точно нет, и черт его знает, как ее искать, на кофейной гуще погадать, разве что.

Кофе. Точно. Вот зачем напомнил? Выборгу снова мучительно взгрустнулось по стаканчику черного фильтра без сливок и сахара, потому как и то, и то — от лукавого. А теперь еще скамейка эта дурацкая — не могла к вечеру пропасть, что ли? На ночь кофе не пьют, невелика потеря, так нет, надо было обязательно изгадить утро.

— Я попробую поспрашивать, — наконец отозвался он чуть замедленно, — но ничего не обещаю. Если она все еще в городе, то думаю, найду к вечеру.

— Вот знаешь, Хенрик, — коммунальщик покосился на него недоверчиво, — я бы таки тебе сказал, что ты занимаешься, как бы покультурней выразиться…

— Если вы хотели сказать «херней», — устало посмотрел на него Выборг, — то можете материться, я переживу.

— …вот ей самой, — насупился мужик, — и что вряд ли тебе что обломится, но поскольку я не знаю, каким хреном недели три назад ты с первого раза ткнул пальцем в место, где под мостовой труба почти крянулась, хотя аварийка ее полдня найти не могла, скажу, что на войне все средства хороши. — он перевел взгляд на пустое место:

— Не найдем — придется новую покупать. Бюджет бы поберечь, сам знаешь, копейка…

— …Рубль бережет, да, да, знаю, — Выборг уже отвернулся, щурясь на чаек, — сделаю, что смогу. Иди с миром.

Коммунальщик буркнул еще что-то про туристов, патологическую склонность людей к клептомании, такую-то мамашу и то, что он точно выпьет, если этот светловолосый хрен задолбанного вида каким-то чудом найдет эту чертову скамейку, и исчез в парковой зелени. Выборг проводил его взглядом. Вспомнил историю про рыцаря. Усмехнулся сам себе — и замер. Точно. Рыцари. Стоят же в десяти метрах.

— Вы двое! — обернулся он к скульптурной группе так резко, что спина тут же не вполне вежливо напомнила ему, что он вообще-то не бог, а восьмая сотня лет — так-то почтенный возраст, когда твой город в таком состоянии. — Есть вопрос.

Черная дама и двое рыцарей у скамейки с цепями остались стоять неподвижно, однако любой хоть сколько-нибудь плохонький маг или stadstalare, которых Выборг последний раз видел, даст бог, когда трава была зеленее, столицей Швеции была старуха-Уппсала, а Стокгольм был молодым и борзым, а не душным, как сейчас (эх, хорошее было время — и спина не болела так, как сейчас, и Ленин такой молодой… так, не та карточка!), услышал бы слаженное многоголосое:

— God morgon, герр Выборг.

— Можно без официоза, нет времени, — он чуть раздраженно повел плечом. — Тут скамейка стояла, типовая, парковая. С ушами еще такими дурацкими. — дурацкими их Выборг реально не считал, но какой из него был бы суровый северный феодал, кабы он публично в теплых чувствах к своим скамейкам расписывался? — На кота похожа. Знаете?

— Знаем, герр, — у левого рыцаря, должно быть из-за ведрообразного шлема на голове, голос был и правда, как из ведра.

— Она пропала. Не видели, кто приделал ей ноги и куда?

Какое-то время стояла тишина. Потом дама в черном, обзор у которой очевидно был получше, чем у двух ее незадачливых ухажеров, подала голос:

— Герр Выборг…

— Да, фру.

— Не сочтите за глупость, — продолжила она, — было темно, а освещение тут не особо блестящее…

«Продолжай, и я наконец претворю свою мечту вас всех демонтировать, в жизнь, — не сказал Выборг, — вы трое кого хочешь до инфаркта доведете, если на вас впотьмах наткнуться, не зная, что вы тут»

— …и видно было не очень хорошо, но мне кажется…

— Не могли бы вы быть немного лаконичнее, фру? — устало попросил он.

— Конечно. Мне кажется, — она немного помолчала, — что я видела, что она ну… сама ушла.

Если бы у Выборга оставалось чуть меньше нервных клеток в запасе, он бы просто сел на гранитный поребрик. Или на скамейку между двумя рыцарями, поясница от долгого стояния ныла почти нестерпимо, но он воздержался и, надеясь, что ослышался, повторил:

— Ушла.

— Да, герр.

— Скамейка.

— Да.

— Сама.

— Боюсь, что да.

— Perkele, — выругался Выборг под нос вторично. Счетчик ‘perkele’ за это утро перевалил за единицу, из чего можно сделать вывод, что это самое утро испорчено.

— Спасибо за содействие, — и дальше, в сторону:

— Теперь бы еще придумать, как это недоразумение искать! — и, чертыхнувшись про себя уже на шведском, Выборг зашагал куда-то в сторону рынка.

Без привычной дозы кофеина мозги ворочались туго и неохотно. Он даже хотел зайти в кофейню, но время было упущено, и, едва завидев хвост очереди, выразительно торчавшей из дверей на Прогонной, Выборг злобно свернул во дворы. Не помогло. Туристы, как и чайки, оказались вездесущи, спасибо на том, что не видят.

Решение проблемы так-то было простым, как палка. Ты город. Ты потерял какую-то вещь в городе. Ну так подключись к своему же городу, глянь из всех его окон, камер и дверных проемов — авось, найдется пропажа, тяжело спрятаться от того, кто в своем домене почти всеведущ и, с целым рядом оговорок, почти всемогущ, но.

Выборг, сам не зная, как, вывалился на Крепостную аккурат напротив дома Говинга — и почти тут же глухо простонал сквозь зубы. Поясницу скрутило так, что хоть стой, хоть падай, и на поребрик все-таки пришлось присесть, пока его собственный организм его рано или поздно туда не приземлил принудительно в куда более грубой форме. Дом смотрел на него покосившимися рамами, щербатой кладкой и черными провалами окон с вывалившимися, как гнилые зубы, рамами, и в целом выглядел очень несчастно. Впрочем, как и Выборг, сидящий почти прямо напротив и на данный момент даже слишком хорошо ощущающий последствия почти пятидесятилетней заброшенности на собственной шкуре.

— Перестань убивать мне поясницу, — протирая лицо руками, процедил он уставше, — лучше не станет, а у меня еще эта чертова скамейка нарисовалась не сотрешь.

Дом сочувственно покачал полуотвалившейся рамой. Выборг зашипел — прострелило под ребра.

— И Христа ради, не шевелись. — ставня замерла; боль в боку затихала, смазываясь в липкую болезненную муть. Возвращаясь к скамейке, найти ее и правда было бы легко, но смотреть через город — удовольствие сомнительное; придется открыть собственную суть до конца и чуть отпустить человеческую форму. А где город, там и все его трещины, просевшие перекрытия и поплывшая за прошлую зиму кладка, заняться которой всем недосуг. Невелика радость.

Переведя дыхание, Выборг осторожно высвободил одну руку, уставше прикрыл глаза и положил ладонь на гранитный поребрик. Город признал хозяина сразу — и, как полагается, тут же распахнулся так широко, что на мгновение Выборг едва не поперхнулся воздухом и вообще перестал регистрировать шум Крепостной вокруг. Дворы-колодцы. Брусчатка. Узкие улочки. Люди — господи, какая куча людей, откуда вы беретесь. Камень фундаментов. Обрушившиеся перекрытия. Кладка, которая, вероятно, не выдержит еще одну зиму — и трещины, бесконечные трещины, усталость и чертова ломота в костях. Так, ладно, поплачешься про реставрацию потом, где скамейка? Выборг уже не прочь попилить виновницу торжества на дрова.

Порт. Пустой двор. Крыши. Чайки. Мост. Второй. Мокрый подвал — черт, кажется, труба подтекает. Вывеска, лестница, окно, еще одно, где-то лает собака, на том доме опять отвалилась штукатурка и обрушилась лепнина, боль, боль, боль, АЙ, не то, не то, опять не то.

Сосны. Ветер. Вода. Гранит. Тяжелые чугунные лапы скамейки.

Выборг открыл глаза так резко, что его качнуло и он почти упал с поребрика. Еще несколько секунд он просто сидел, смотря перед собой.

— Нет.

Дом Говинга тихо скрипнул рамой.

— Нет, даже не начинай. — он глянул на него из-под руки:

— Лучше объясни мне, как СКАМЕЙКА из сквера у Рыночной, — дом не двинулся, хотя очевидно хотел, но теперь не решался, раз запретили, — умница, не шевелись, я и так старый, пожалей мои кости, — Выборг устало потер переносицу, — УШЛА в Монрепо ПЕШКОМ. До туда идти почти час! Не то чтобы я ее очень осуждаю, — он согнулся, уперев локти в колени, и повесил голову, пытаясь найти положение, в котором спину тянуло меньше, — сам бы туда сбежал, но сам факт!

— …Пути Господни неисповедимы, герр, — раздалось хрипло со спины.

Выборг рефлекторно подскочил от неожиданности, выматерился по-шведски — спина, — тут же согнулся обратно и с полным сдержанной ненависти лицом глянул через плечо. Сзади, волоча меч по камням, обнаружился Серый монах.

— Доброе утро, герр. — он склонился в безупречно выверенном учтивом поклоне, едва не уронив небольшую корону с головы. Балахон колыхнулся, но лица не открыл — ввиду того, что лица как такового не было.

— Добрым оно быть перестало примерно минут сорок тому назад, — прошипел Выборг, огрызаясь. Выдохнул. Зажмурился. Сжал зубы. Поправился ровным голосом:

— Простите. Плохой день. Доброе утро и вам, герр.

— Это видно. — не слишком дипломатично парировал монах и остановился рядом.

Кабы Выборг располагал большим числом видящих, картина бы вышла концептуальная: худощавый, осунувшегося вида беловолосый швед с почти нулевой контрастностью и монах в полтора человеческих роста в сером балахоне, да еще и с мечом — потому что добро в любом уважающем себя пограничном городе, очевидно, должно быть с кулаками. Выборг немного разваливался, но себя вполне уважал. Отсюда концептуальные монахи.

— Что стряслось, герр? — монах покосился на него сверху вниз. Выборг не поднял головы:

— Скамейка пропала.

— И из-за этого вы так расстроены, герр?

— Я расстроен, — сохранять самообладание доставляло ему все больше проблем, — из-за того, что просто вышел за кофе, а вместо этого уже полчаса мучаюсь от адской боли в спине, вынужден терпеть полчища туристов, контактировать с которыми, строго говоря, сегодня я вообще не планировал, — Выборг, подпирая голову, вяло махнул рукой куда-то в сторону Крепостной, — а теперь еще и заниматься поисками муниципальной собственности, которая решила заняться самоуправством, через город, что удовольствия мне не доставляет, как по мне можно заметить. Надеюсь, теперь причина моего расстройства более очевидна?

— М-м, — монах не шевельнулся, — и как, нашли?

— Да. — он наконец поднял голову на него; шея тут же запротестовала, и он поморщился.

— Где?

— В Монрепо. Ушла искать покоя и умиротворения, видимо.

Монах понимающе хмыкнул еще раз, как Выборгу показалось — почти со смешком. Выборг веселья не разделял.

— Надо же. В Монрепо.

— Я сказал что-то смешное?

— Нет, прошу меня простить, герр, — Серый монах чуть склонился в еще одном поклоне, — просто это весьма далеко отсюда, и я всего лишь хотел удостовериться, что не ослышался.

— Попробуйте удостовериться еще раз, — Выборг отвернулся к улице и раздраженно повел плечом, — и одним Серым монахом в этом городе станет меньше.

Монах задумчиво оперся обеими руками на навершие меча и чуть качнулся взад-вперед.

— Мне кажется, — наконец изрек он задумчиво, — я говорил с ней не так давно.

— Со скамейкой? — он посмотрел на него, как на идиота.

— Да. Знаете, герр, самым привычным предметам нашего окружения часто недостает внимания. Я говорил с ней, — прямо за монахом прошла какая-то супружеская пара, совершенно не заметив ни его, ни самого Выборга, что, пожалуй, полезно для здоровья их нервной системы.

— И о чем вы с ней говорили?

— О жизни, герр. О бренности бытия, — монах задумчиво смотрел вдаль, туда, где за перевалом холма, через который шла улица, находился невидимый отсюда замок.

Выборг медленно выдохнул через нос и закрыл лицо руками.

— О бренности бытия.

— Да, герр.

— Со СКАМЕЙКОЙ.

— Именно.

— Которая после вашей беседы, судя по всему, снялась с креплений и ушла в Монрепо пешком!

— Сомневаюсь, что между этими событиями существует причинно-следственная связь, герр. — вкрадчиво заметил монах, но терпение Выборга стремительно начинало заканчиваться:

— А я вот почему-то думаю, что есть.

— Возможно, мои слова заставили ее несколько переосмыслить свое положение…

— Ее положение было прикручено к земле шестнадцатью болтами не просто так! — он всплеснул руками, но тут же устало согнулся обратно: в особенности без кофе сил как-то особенно возмущаться не было совсем, так что Выборг просто обреченно закрыл глаза. Не потому что успокоился, а потому что если еще хоть несколько секунд будет лицезреть рядом характерную серую рясу, то вспомнит лихую молодость действующего пограничного гарнизона и действительно его убьет ко всем чертям. Короны тот, как минимум, точно лишится. Как там было? Медленный вдох, четыре, задержать дыхание, семь, восемь, выдох. Открыть глаза.

— Что вы ей сказали? — поинтересовался он наконец.

— Ничего необычного, герр. Мы говорили о том, что земное существование преходяще, и что каждому иногда необходимо остановиться и спросить себя, находится ли он там, где желает находиться… — Выборг, поняв, что это начинает съезжать в любимое занятие францисканцев после нищенствования — проповедь, жестом оборвал его:

— При всем уважении, герр, она СКАМЕЙКА. Ее основная функция состоит буквально в том, чтобы находиться там, где ее поставили, и ничего больше!

— Возможно, это и стало причиной кризиса, — веско сказал монах.

— Какого еще кризиса, — тупо переспросил Выборг.

— Онтологического. Экзистенциального.

Повисла обтекаемая тишина. Где-то высоко над домом Говинга проорала чайка — и унеслась куда-то к заливу. Дальнейшие вопросы Выборг где-то на этом месте решил отложить: бог с тем, что средневековый безликий монах с мечом и в короне внезапно решил защищать право городской мебели на самоопределение.

— Почему Монрепо хоть?

— А?

— Я спросил, почему Монрепо. — Выборг не шевелился. — Его ведь ей тоже вы посоветовали, я прав?

— Я не советовал. — монах смягчился. — Я просто упомянул, что там тихо. И гранит располагает к размышлениям о вечном.

Выборг смотрел на него снизу вверх, вглядываясь в пустоту там, где под капюшоном должно было быть лицо, почти с минуту — а потом сказал очень тихо, почти ласково:

— Я вас убью.

— Убийство — грех.

— Господи, — он запрокинул голову к небу, — дай мне сил.

— Могу помолиться за вас, герр. — Серый монах склонил голову, и Выборг замахал на него руками, как на привидение:

— Не надо! — он вскочил на ноги и мгновенно зашипел. — Он уже послал мне скамейку с экзистенциальным кризисом и ногами, я уже боюсь, что он может дальше послать вашими молитвами.

— Я всего лишь посоветовал ей сменить обстановку! Все сущее нуждается в покое!

— Я тоже нуждаюсь! — Выборг, насилу оторвав себя от поребрика, заковылял вверх по улице. У очередной сувенирки он остановился, подумал о чем-то, обернулся и, обернувшись, грозно указал на монаха пальцем:

— Стойте.

— Стою.

— Стойте здесь и никуда не уходите. Я верну эту беглую муниципальную собственность, — дом Говинга все-таки снова покачал ставней, и лицо Выборга закаменело, обесцветившись до цвета асбеста, — а потом вернусь и мы обсудим пастырскую работу среди городских сущностей предметно! — и, отвернувшись обратно, исчез за переломом холма.

— Не гневайтесь, герр! — крикнул ему в спину Серый монах. — Гнев разрушает душу!

Из-за перевала тут же донеслось злое:

— А ваш меч разрушает брусчатку! Поднимите его, ради Христа, руки имеются!

У набережной Выборг сдался и до Монрепо решил ехать на автобусе. За полчаса дороги он почти уснул на сидении, а проснулся от запаха сосен, разогретой смолы и того, что кондуктор стал выгонять пассажиров.

— Мужчина, конечная.

— Вижу, — буркнул он сонно, рассеянно моргая и вслепую нащупывая снятый было джемпер.

— Выходите.

— Да выхожу, выхожу…

На ноги с первой попытки подняться не получилось: спина задеревенела, пришлось схватиться за поручень. Кондуктор, окинув его скептическим взглядом, протянул ему ладонь:

— Вставайте.

Гордость боролась в нем с необходимостью еще полторы секунды. Потом Выборг все же принял руку и поднялся с насиженного места.

— Спасибо. — буркнул он почти смущенно и сошел.

— Всего доброго, — отозвался кондуктор, и дверь автобуса закрылась за спиной. Выборг проводил тот взглядом выцветших голубых глаз и, поведя плечами, сунул руки в карманы и не спеша зашагал в сторону ворот.

Парк Монрепо оправдывал свое название чуть более чем полностью: сосны, залив, солнце, регулярный парк и усадьба, плавно перетекающие в лишь немного облагороженный дикий карельский лес со скалами, спускающимися к самой воде. И то, и другое, и третье Выборг любил так нежно, как можно любить разве что свою малую родину или единственное место, где миру от тебя ничего не надо и наконец ничего не болит.

Залив просто был. Шхеры просто были. Утесы просто были, нагревались на солнце и лежать на них, распластавшись, как ящерица, было, пожалуй, одним из лучших удовольствий, когда ты семисотлетний город, у которого подавляющее большинство времени болит все что можно и нельзя. Бросить все, сбежать сюда, распластаться по горячему рапакиви и не вставать часа четыре. Можно даже без рыбалки. Просто лечь и лежать, пока в голове не останется ничего, кроме сосен, гранита и шума близкой воды.

Выборгу иногда думалось, что, возможно, состояние до того, как он впервые открыл глаза, очнувшись во дворе своего собственного замка, ощущалось именно так. Никакого долга. Никаких целей. Просто — быть. Существовать.

От тепла разморило мгновенно, и Выборг, откинувшись на камень, рассеянно уставился в выгоревшее августовское небо. Высоко-высоко над заливом, раскинув длинные белые крылья, дрожала в потоке воздуха чайка. Он проводил ее взглядом, вздохнул и, чуть поерзав, наконец нашел удобный выступ на скале, на который как влитая легла поясница. Позвоночник, приняв форму изгиба поверхности, наконец расслабился, тепло медленно начало просачиваться в зажатые мышцы, и Выборг, закрывая глаза, с каким-то удивлением даже осознал, что впервые за утро у него почти ничего не болит. Внизу лениво плескалась, вылизывая гранит, Балтика. Ветер с берега принес запах разогретой травы, сосен и дальний отзвук чьего-то смеха; тот тут же утонул в шорохе хвои. Где-то еще дальше проплыла крохотная моторная лодочка — и все стихло.

Выборгу отчего-то вдруг почти захотелось плакать. Господи, а можно просто никуда не вставать и полежать тут, ну, не знаю, часик?.. Или два. Или хотя бы пока тени не сдвинутся и не станут чуть длиннее, а тело не станет совсем тяжелым — чертова скамейка подождет, черт с ней, не развалилась же за ночь, и теперь не развалится.

Глаза закрылись сами. Выгоревшие за лето до почти абсолютной белизны волосы разметались по розовому камню. Рапакиви. «Гнилой камень». Дурацкое название, вон, Исаакий построили, и ничего, стоит до сих пор, как и Александрийский столп треклятый — из его, Выборга, гранита, между прочим. Он погладил камень под собой почти машинально, ощупывая стесанные водой и ветром зерна самыми кончиками пальцев, выдохнул и растекся по шхере белесой лужей спутавшихся волос и легкой светлой рубашки окончательно.

Думалось о всякой чуши. На мгновение вспомнилось, как больше семи веков назад он вот так же сидел на этой самой шхере, будучи еще шкетом, состоящим в основном из свежего камня, амбиций своего королевства и нездоровой страсти к войне с Новгородом, и швырялся в чаек из пращи, потому что они надоели орать. Торгильс, застав его за этим занятием, сначала отчитывал его за войну с ни в чем не повинной кроме громких воплей фауной, а потом подарил новую пращу и сказал, что если тот надеется избавиться от летающих крыс морского разлива, лучше и стрелять их прямо у крепости. Совет, к неудовольствию Выборга, сработал. Чисто назло отцу захотелось переключиться на отдельных солдафонов из гарнизона, прикрываясь тем, что те таскают всякую скрипучую тяжелую дрянь в четыре утра, но тогда свежеподаренной пращей, пожалуй, получил бы уже Выборг, а не чайки, и не в голову, а по заднице.

Из приятного оцепенения, похожего на дрему, его вырвал скрипящий звук чего-то металлического, которое кто-то определенно волок по камню. Звук так напомнил Выборгу скрип кованых дверных петель главных ворот крепости, что он поморщился почти автоматически, но реагировать не стал — лень, даже головы не повернул. Звук повторился, теперь ближе и ритмичнее. Если это садовник так немилосердно тащит по камню грабли какие-нибудь, ему определенно следует перестать; если это Серому монаху вдруг взгрустнулось по обществу местного суверена и он притащился аж в Монрепо, волоча за собой свой сраный меч, ему тем более стоит перестать, пока Выборг его не отобрал к чертям собачьим и не сделал из него подпорку для забора какого-нибудь.

Звук повторился, ближе и настойчивее: железо стукнуло по камню пару раз, проехало по нему же с ужасным скрежетом и затихло.

«Благословенна тишина. — недовольно подумал Выборг, не открывая глаз. — Чего уставился? Людей, лежащих на камнях, никогда не видел, или думаешь, что арт-объект?»

Тишина начала затягиваться. Он очень неохотно, со стоном, полным страдания, попытался заставить себя отодрать от гранита хотя бы верхнюю половину тела. Тело сказало, что он может идти на все четыре стороны и оно будет лежать тут и дальше по причине «здесь тепло, хорошо и поясница подписала заявление на отпуск, живи с этим». После непродолжительных дебатов с собственным организмом Хенрик глубоко вздохнул, с выражением глубочайшего оскорбления разлепил глаза, какое-то время смотря в пространство перед собой, изогнул шею и, прогнувшись в груди, глянул назад, насколько это вообще возможно сделать лежа.

В поле зрения попала высохшая на концах трава, гранит, какое-то количество пыли и две кованые черные ножки.

— …Серьезно. — констатировал Выборг мрачно. — Явилась, не запылилась. — и лег обратно, замолкая. Скамейка вопросительно скрипнула. Очевидно, это значило «ну вообще-то запылилась, если вам интересно».

— Мне не интересно. — он махнул рукой куда-то в направлении спуска, не глядя. — И вообще, брысь. Я не в настроении тебя отчитывать и знать не хочу, как ты сюда влезла.

Скрип-скрип.

— Я понял, что ногами. Это не обьясняет, почему ты решила, что дезертировать со своего места, доведя коммунальщиков до инфаркта своим исчезновением, — в голосе Выборга, и не подумавшего встать, появились раздраженные дребезжащие нотки, — и заставить меня искать тебя — это хорошая идея.

Скри-и-ип.

— Что это все Серый монах, я тоже уже понял, у вас круговая порука. Но своя голова на плечах должна быть?

Скрип.

— Я знаю, что у тебя нет головы, это фигура речи! — Выборг закрыл лицо ладонью и простонал вслух:

— Скройся с глаз моих, пока на дрова не разобрал, ради всего святого. Надоели. Я просто вышел за кофе, а тут вы со своими выкрутасами, — скамейка попыталась встрять очередным скрипом, но он оборвал ее жестом. — Нет, помолчи. Ты уже высказалась, сбежав сюда, потому что тебе, видите ли, хотелось тишины и покоя. Теперь моя очередь говорить, чего мне хочется.

Выборг наконец сел на камне, мятый и растрепанный, и уставился на стоящую в трех метрах скамейку с видом разбуженного днем филина.

— Я спал сегодня часа четыре, и то урывками, потому что ночью какие-то идиоты влезли на территорию дома Говинга и вдоволь там порезвились. Порезвились они, а кости полночи ныли у меня. Я думал, к утру отпустит, в итоге я просыпаюсь и обнаруживаю, что даже нагнуться нормально не могу — поясница. Ладно, думаю я, за восемьсот лет бывало и похуже, и ухожу за кофе, потому что у меня закончилась моя пачка, а единственный нормальный кофе в этом городе делают или в трамвайчике, мир его праху, или на Прогонной. По пути я встречаю Сергеича, — Выборг посмотрел на скамейку так, что та должна была сложиться из принципа, — который говорит мне, что тебя сперли, а потом от коллег Серого монаха я узнаю, что ты, оказывается, погулять изволила! — он раздраженно всплеснул руками:

— И поскольку коммунальщики тебя хрен найдут, искать тебя придется мне! Знаешь, как? — поинтересовался он почти едко. — Конечно не знаешь, вы все всегда думаете только о себе, потому что Выборг старый, Выборг крепость, — передразнил Хенрик, — что ему сделается? Мне пришлось искать тебя через город. — голос осел:

— Мне будто все кости вывернули и вставили обратно в неправильном порядке при температуре тридцать девять. И все ради чего? Правильно! Чтобы найти тебя! И еще час добираться до сраного Монрепо, гд…

Скамейка скрипнула еще раз, но уже возмущенно; Выборг осекся — и спрятал лицо в руки, подтягивая ноги к себе.

— Ладно. Справедливо. Монрепо не сраный. Погорячился.

Скрип-скрип, теперь довольный. Выборг досадливо поморщился и отвернулся обратно к воде.

— Не беси меня, — упавшим голосом констатировал он. — Я устал. — он медленно опустил голову на колени, и белые волосы, выбившиеся из хвостика на затылке, упали на лицо:

— Господи, как же я устал…

Повисла обтекаемая тишина, нарушаемая только плеском воды и шелестом ветра в соснах, который рассеянно шевелил его волосы.

Скрип. Тут кто угодно понял бы и без перевода: «Прости».

Выборг отмахнулся почти раздраженно, но плечи впервые за день чуть опустились.

— Ладно. — спустя минуту или две он с кряхтением поднялся наконец. — Пошли домой.

Протестующий скрип-скрип.

— В смысле «не пойдем»? — Выборг нахмурился, потирая поясницу. — Мы тут что, ночевать собираемся? Не борзей, то, что я тут перед тобой расчувствовался, еще не значит, что я разрешал тебе остаться.

Скамейка чуть встряхнулась почти по-собачьи, переступила с ноги на ногу и, потоптавшись немного, опустилась прямо перед ним, мол, «садись». Выборг тупо воззрился на нее так, будто ему только что предложили в его восемьсот лет покататься на лошадке-качалке.

— …Нет. — растерянно моргнул он. Скамейка возмущенно заскрипела и ткнулась в его колени. — Я вешу черте сколько, — на этом месте вредная лавка заскрипела снова, и в скрипе отчетливо читалось «весит он, сдыхоть», — Слышь! Не обзывайся!

Скрип-скрип-скрип!

— Не надо мне рассказывать, сколько ты каждый день выдерживаешь туристов!

…Через пять минут Выборг благодарил всех богов, каких знал, за то, что выучился колдовать в свое время: скамейка, резво бегущая по парку, с ним на борту, вызвала бы у широкой публики массу вопросов! У человеческой — не напекло ли им голову, у потусторонней — что за КВН происходит в нашем славном городе В. с утра пораньше, вроде еще не пятница.

Закрывая глаза на полную абсурдность ситуации, во-первых, скамейке следовало отдать должное: она довольно быстро приноровилась к плитке, получив пару-другую матюков от седока, наконец осознала, что трясти человека с отваливающейся спиной — так себе идея, и припустила иноходью. Во-вторых (и Выборг унесет эту информацию с собой в могилу, если когда-нибудь придется умереть), дорога на автобусе занимала полчаса в общей сложности; скамейка, будь она неладна, управилась за пятнадцать с небольшим минут.

— Тормози! — он вцепился в спинку, и скамейка с удовольствием проехалась по тротуарной плитке Пионерской; и откуда у всех такая ненависть к дорожному покрытию? — Я тебе что, кавалерист?!

Выборг стек с сиденья и, обмахиваясь рукой, принялся стряхивать с одежды пыль. Скамейка, ужасно довольная собой, тоже встряхнулась, боднула его в колено, едва не уронив, и зацокала к следам собственного местопребывания на тротуаре. Потопталась там, как кот, устраивающийся на своем привычном месте, и наконец замерла так, будто вообще никогда отсюда не сходила.

— Вот. — Выборг оперся руками о колени и шумно выдохнул, пытаясь сдуть челку с лица; получилось плохо, и он раздраженно потянулся перевязать хвост. — Вот! Там и стой. И ради всего святого, без самодеятельности больше. Мне одного раза хватило.

Скамейка тут же прикинулась слепой и глухой. Выборг, мрачно смотрящий на нее и пытающийся собрать обратно в кучу остатки достоинства, невольно задумался, может ли прикинуться слепым и глухим то, у чего никогда не было ни глаз, ни ушей. От онтологического кризиса его спас крик с заднего плана:

— О! Хенрик! Здорово! — коммунальщик остановился рядом. Окинул его вопросительным взглядом. Каким-то глубинным чутьем понял, что лучше не спрашивать — и переключился на скамейку:

— Гляди-ка! И впрямь нашел, хрен ворчливый. Как ты это делаешь?

— Секрет фирмы, — завязав хвост наконец, буркнул Выборг мрачно.

— А где была хоть? — мужчина попинал крепления, достал из кармана заботливо припасенные шурупы и принялся прикручивать скамейку обратно. Он, наблюдая за этим, фыркнул в прядь:

— В Монрепо.

— Каво?! — тот аж от работы оторвался. — Дак до туда ж как до Луны!

— Ну, положим, поближе…

— Не цепляйся к словам! — одну ножку уже прикрутили.

— Не знаю. — соврал Выборг, не моргнув и глазом. — Может, ее по ошибке увезли. Мало ли.

Коммунальщик посмотрел на него взглядом, в котором отчетливо читалось, что до этого Хенрик занимался вот этим самым, на букву х, а теперь решил продолжить традицию и начать эту самую букву х втирать, но сказать ничего не успел; Выборг уже отвернулся и, махнув рукой, зашагал куда-то к Прогонной.

— Все! — он дернул плечом. — Нашел, как и обещал, хватит с меня на сегодня. Бывайте!

— Колдун хренов! — крикнул ему в спину мужик. — Как есть колдун!

Выборг против воли прыснул, но шага не замедлил. Колдун, как же. Если б вы знали.

— Кстати, Хенрик! — окликнули его через пару секунд.

— А? — Выборг остановился и все же полуобернулся. — Что, еще скамейка пропала за тридцать секунд?

— Типун тебе на язык! — чертыхнулся коммунальщик. — Нет, слава богу. Я спросить хотел: ты куда? Я говорил, что выпью, если ты справишься, хотел тебя позвать.

— За кофе, конечно, — он обернулся и посмотрел на него, как на идиота, — куда же еще? А что до выпивки, — Выборг ухмыльнулся:

— Выпей за мое здоровье без меня, милейший! Мне последнее время пить здоровье не позволяет. — и, рассмеявшись, зашагал прочь по теплой мостовой.