Сказки Очарованного Города

Львы

Он шел по тускнеющей улице неспеша, как бы нехотя, лучшим способом нахмурив черты лица и пиная носком ботинка камешек, выуженный превратностями судьбы из придорожной канавы. Судьба любит пинать придорожные камни. Как, впрочем, не только их.

Улицы были почти пустынны – развлекательные центры, магазины и офисы уже закрыты, а чего же ещё нормальному человеку может понадобиться вдалеке от родного гнезда, вдалеке от сопровождающих его средств по усыплению беспокойства, волнения, мыслей. В тёмное время суток.

По началу, он принял звук за продукт жизнедеятельности никогда не спящей центральной улицы, на которую привели его камешек и тротуар. Сочетание машин, рекламных сюжетов по радио, музыки. Прочей муравьиной возни, которую так любят называть жизнью большого города. Но это … Островок чего-то, выходящего из ряда вон, посреди нисходящих сумерек повседневности. На самом-то деле, всё это – тоже часть повседневности. Иначе не случалось бы где-нибудь каждый день. Так?

Провожая глазами печально покатившийся волею судьбы под колёса автомобилей камешек, он спросил:

– Почему ты ревешь?

– Я не реву, – девчушка насупилась и поскорее вытерла нос, красный и распухший от слёз, – Я Шери.

Губа её снова предательски задрожала…

– Ты ревёшь. Но если хочешь, я пройду тут заново, и ты будешь Шери.

Похоже, эта идея пришлась ей по душе, и малышка, забыв о слезах, с энтузиазмом закивала головой. Про себя ему стало даже интересно, с насколько большей силой надо трясти, чтобы голова отвалилась. Он чувствовал, что занимается несусветной ерундой, когда второй раз проходил от начала квартала мимо пустых, как соты без мёда, прилавков крытого торгового павильона.

До конца не дождавшись его, девчушка выпалила:

– Я Шери!

Он вздохнул. Совершенно логично, словно подтверждая его теорию о досуге нормального человечества, она спросила:

– Почему ты не дома? Уже темно.

– У меня нет дома.

– Где же ты живёшь? – удивилась Шери. Шери. От чего это производное? Шерил? Шарлотта? Шер... Черт с ним.

– В клетке. Большой каменной клетке, – ответил он, вглядываясь в номерной знак проезжающей мимо машины.

– Ты, что же львёнок?

Иронично.

Но это ему понравилось. С усмешкой он согласился:

– Большой, сердитый, уставший лев. Не думаю, что смог бы поймать антилопу, если бы меня выпустили.

Он подумал о воротничках белых блузок, раскосых глазах, подведённых черным, и аккуратных ножках в тёмных колготках.

– У меня есть такая игра, в которой львы едят тыквы. Их не надо ловить.

– Какие ещё тыквы? Что это тогда за львы? Они тебе не суслики.

– А кто такие сусики?

– Пушистые таксы с длинными зубами, – ответил он саркастически, обнажая зубы. Почти пугающе. Возможно, он даже хотел напугать её, чтобы диалог перестал быть таким…пугающе дружелюбным. Он не знал точно, едят ли суслики тыквы. Вообще слабо представлял, кто ест тыквы в дикой природе, но суслики весьма неплохо подходили на эту роль. Он редко объяснял себе причины своих поступков, не любил тратить время на что-либо, что ему не нравилось, и ужасно любил заниматься ерундой, за неимением большого количества других вещей, которые нравились бы ему. То, что сейчас происходило, весьма неплохо подходило под определение «ерунда».

Отчего-то, она не пугалась. Должно быть, была ещё слишком мала.

– Нет. Мои львы – не сусики. Они волшебные. И рычат, и золотистые. И ещё они едят тыквы.

Едва заметно уголок его рта взметнулся вверх по косой линии.

– А я, может быть, не хочу есть тыквы.

– А что - хочешь?

Ответ уже был готов сорваться с его языка, но внезапно сам, по своей сути сорвался. Он был таким очевидным до автоматизма, что переставал быть настоящим ответом. Хотел ли он, как любой другой олень, антилопу? Кокетливый стук каблучков, чёрные папки, острые, как улыбки, трубчатые рога… Хах. Никогда.

Вдруг – ещё одно заурядное происшествие из разряда необычного – появилась пушистая мама девчушки с рыжими волосами. Пышными, густыми, с золотистым отливом. Шери на седьмом небе. Слёзы. Сопли. Объятья. Ему было однозначно пора идти.

Разворачиваясь в сторону, противоположную Шери с её львиной мамочкой, он услышал детский голос:

– Ты куда, лев?

– Что, хочешь собрать себе прайд? – спросил он, кинув насмешливый взгляд на волосы девушки, оказавшейся рядом с Шери.

– Ррр-а-хха-ха, – со смехом, переходящим на визг, Шери перекочевала с земли на руки девушки, имевшей тонко подмеченное сходство со львицей. Она была удивительно молода для мамочки. Глаза поймали взгляд её бойких, спокойных, проницательных глаз.

– Не надоедай людям, Шери. Ты, львёнок, умеешь найти проблемы! – грозно сказала она, сражаясь с улыбкой и продолжая щекотать девочку, – Ты знаешь, что в джунглях тебя бы уже давным-давно съели?

– Разве её не защитил бы ваш папа-лев? – озадаченно спросил он, бессознательно, по инерции шагая вдоль улицы наравне с ними.

Девушка отвлеклась от Шери.

– Наш папа-лев… Оказался папой-шакалом. Он сбежал, – ответила она, заменяя слот для выражения лица на "праведный гнев", а для голоса - на "настойчивый", словно бы бросающего вызов чему-то между строк. Таким же она могла бы предложить ему сыграть в шахматы, чтобы доказать, что играет лучше него.

Львица поставила Шери на землю.

– С дамами-антилопами мне тоже никогда не везло, – подумав, он решил ответить откровенностью на откровенность, – Они слишком нежные. И всегда убегают.

– Может, антилопы были недостаточными для льва? – предположила девушка.

– А может, лев был слишком для антилоп.

– Ты же хотел их съесть, – озабоченно пискнула Шери, справа нападая на его ногу.

– Да не хотел я их есть. Но они не очень об этом знали.

– А тыквы?

– И тыквы не хотел.

– Чего же тогда хотел? Умереть с голоду? – засмеялась взрослая львица.

– Не знаю, – упрямо фыркнув, чтобы спрятать улыбку, он посмотрел на звёзды. Разговор что с одной, что с обеими, что с самим собой неизбежно приводил к этому вопросу.

С минуту они молча шли, сопровождаемые лишь неуклюжей вознёй Шери-львёнка, которая освободилась из кольца материнских лап. Девчушка таранила ладонью в фиолетовой варежке сосульки, что образовались на козырьках нижнего ряда окон жилых домов.

– Я знаю, – искорки тихого веселья вдруг зажглись в глазах взрослой львицы, – Я знаю, что любят львы. Они точно любят ромашковый чай. Верно, львёнок?

– Дааа! – оповестила не менее чем район мокрая из-за талой воды Шери.

– Не знаю, – он повёл плечами, – Никогда не пробовал ромашковый чай отдельно от бурбона.

– Я предпочитаю не отделять его от белого вина. Но, мне кажется, с этим можно сделать что-то. Мир зимы не кончается на глинтвейне.

– Я нарисую тебе усыы! – Шери всеми десятью пальцами изобразила нечто, смахивающее на щупальца морды крота, – У меня есть много фломастеров.

– Никаких фломастеров. Мне завтра на работу.

– Не недооценивай богатства Львиного Прайда, – гордо заявила львица, – У меня есть ацетон.

– Это работает?

– Не знаю. Я никогда не пробовала, – она засмеялась, обрекая на провал все его попытки сдержать улыбку.

Он не знал, любили ли, в самом деле, львы ромашковый чай. Но, похоже, он точно знал, что сам его, непременно полюбит.

***

Шерали – имя персидского происхождения. В переводе означает «Великий лев».

Муза

Опустевший зал походил на коробку фокусника изнутри: чёрный, бархатный и квадратный, весь покрытый сохранившимися от показанного фокуса остатками чуда. Пушистый хвостик кролика. Разбитые и рассыпавшиеся палетки блестящих теней для век, бумажные стаканчики, шарфы и билеты с оторванным «контролем».

Он сидел на краю сцены и болтал ногами, глядя на всё это, пока некие специально выдуманные для такой цели люди отключали аппаратуру, сматывали провода, коротко говоря, выполняли за него его работу. Его и других музыкантов, которые сейчас этой самой работой и были заняты вместе с выдуманным местными организаторами персоналом, в то время как он сидел на краю сцены, болтал ногами и выглядел до невозможности беспечно. Музой его была Неудержимость, но сейчас он вовсе не чувствовал себя неудержимым. В голове крутились одни и те же мысли, запуская щупальца осьминожьих чернил в искрящееся волшебство пост-концертного настроения. Он не мог не думать об этом в такой день. В последнее время всё блекло и мрачнело для него за считанные секунды, концерты были чем-то вроде недолгодействующего лекарства, но… Эти песни написала Эллин. Десять лет прошло в ожидании и бесплодных попытках приставить имеющийся ноль к палочке возможного решения задачи, и сегодня его мысли больше не могли подчиняться или принадлежать ему.

Погруженный в свои мысли, он всё же заметил краем глаза нечто изменившееся у входа на сцену. Светловолосый юноша, выглядевший гораздо старше положенных ему на данный момент человеческих лет, впрочем, для него всегда это было нормальным, выбрался на сцену из-за кулис, очевидно, за оставленной им гитарой. Очевидным также являлось то, что он рад был освободиться от излишней суетливости того места, откуда только что пришел, пусть прямо там об этом сейчас никто и не догадывался. Заметив его на краю сцены, юноша помедлил с секунду, поднял гитару и направился прямо к единственному движущемуся объекту во всём пустующем зале. Приблизившись, он с минуту стоял, молча глядя вместе с другом на ряды необитаемых квадратных метров, покрытых потерянными вещами, выдернутыми совершенно случайно из чужих жизней, собранных вместе здесь таким необычным способом. Затем он присел на корточки и, облокотившись о свою гитару так, что одна рука свисала над темнеющим пространством зала, контуры которого тонули в сумраке (всё освещение после выступления отключалось, кроме центрального прожектора над сценой), другую же он положил на плечо вокалиста группы и произнес:

— Скажи это. Ты будешь думать, сколько тебе не говори. Просто сделай это вслух. Спешу напомнить о том, что ты прекрасно знаешь: всё, что произойдет зависит от нас.

— Я не знаю, когда это произойдёт. И произойдет ли вообще. Я не могу не задавать себе этот вопрос, — он прервался на мрачную усмешку, передразнивая гитариста, — Спешу напомнить, что вы все тоже себе его задаете, но, наверное, слегка более успешно. Уже десять лет, — Это вполне звучало логическим завершением фразы, но…— Для чего?... — полушепотом закончил он, запуская пальцы во взлохмаченные темные волосы.

Гитарист убрал руку с его плеча, повернулся прямо к собеседнику, глядя на него в упор:

— Ты помнишь наши времена «Queen»? Рождение «Ковент-Гарден»? Весенний Белтейн? «Русскую пятёрку» и «Священников лютни»?

Он коснулся кончиками пальцев предплечья второго музыканта, повторяя узор расположенной там татуировки:

— Чувствуешь? — затем крепко перехватил поперёк запястья и вывернул ту же руку, проводя ею по струнам электрогитары. Достаточно сильно и без излишней жалости, так, чтобы даже от открытых, не подключенных к усилителю струн раздался достаточно громкий звук:

— Слышишь? — Он твёрдо, но мягко ударил сидящего в грудь, отчего тот, почти не сопротивляясь, упал назад, прямо на ворох электрических проводов; его черные волосы совершенно сливались с покоящимися прямо под ними чёрно-серыми змейками. Освещающий сцену прожектор был направлен своим лучом точно в это место; его свет: ослепительный, весь наполненный танцующими искорками пылинок и живой в ту минуту — стал всем, что составляло видимый мир.

— Видишь? — спросил голос гитариста откуда-то далеко, справа, извне, но точно не из этого крохотного мира чистого сияния. Чьи-то руки вытащили его из оглушающего восприятие, мерцающего столпа света, и уже видимый теперь гитарист сказал:

— Вот, что имеет значение. Ты сейчас можешь это. Ты можешь дать это другим. Не смей больше задавать этот вопрос.

На мгновение он остановился, обводя взглядом зал:

— Я видел, что нам давно было пора поговорить. Посмотри туда, на этом месте были тысячи, миллионы людей. Знаешь, скольких из них сейчас держит только наша музыка? Понимаешь, сколько из них приходят сюда на нуле, и сколько из них уже скоро совсем никуда больше бы не пришло? В этом чертовом «современном мире»?

— Не хочу я этого сейчас понимать, — тихо откликнулся первый юноша, — у них есть сотни других, таких как мы. Музыкантов.

— Музыкантов. Но не таких как мы. Ты сам знаешь, что это не одно и то же. У всех, кроме нас и десятка других носителей нет Муз, это накладывает определенную ответственность. Хочешь ты того или нет.

— К черту ответственность. У меня больше нет Музы, она не проявлялась уже десять лет, так что я ничем не отличаюсь от них, — он закрыл глаза, отводя голову в сторону, позволяя длинной челке упасть на лицо.

Гитарист вслед за ним прикрыл глаза в знак солидарности, но и сам он при этом стал выглядеть гораздо более отстраненным, печальным и… как будто бы стал выглядеть моложе.

— Я тоже скучаю по Эллин. Но не она твоя Муза. Твоя Муза – Неудержимость. Используй её, ты не сможешь помочь, пребывая в подобном состоянии.

— Думаешь, я не знаю?! — его собеседник со злостью ударил кулаком по полой поверхности сцены. Гулкое эхо пронеслось и погасло где-то вдали, в пустоте. Даже эта злость в его исполнении смотрелась тягучей и вялой, будто на руке юноши висело, по меньшей мере, с десяток стокилограммовых гирь.

— Тогда ты сможешь прекратить это, — гитарист наклонил голову вправо; свет прожектора отражался звездами в его до краев наполненных какой-то неоспоримой, неподвижной истиной глазах. Неудержимый никогда не мог понять, как он живет со всем этим внутри своих глаз и внутри своего сердца. Неудержимость не была сложной Музой для сожительства, она обладала своими угнетающими носителя качествами, была спусковым крючком, сдерживающим выстрел, опустошала, но только непонимаемой, бездонной, ни в какой степени, она не была. В отличие от…

— Тебе легко сказать такое. В твоем арсенале, помимо прочих, Муза Уверенности.

— Я сейчас ещё больше похож на уверенного, чем ты – на неудержимого.

— То есть, ни черта не похож.

— То есть, ни черта, — согласился гитарист, устало опуская голову и едва заметно, так свойственно ему, минорно улыбнулся.

Они оставались сидеть неподвижными, вглядываясь в поисках ответов каждый на свой вопрос, куда-то вглубь матовых теней помещения. Один и тот же вопрос, если написать его обезличенными словами. До тех пор, пока сцену не наводнили люди в служебных костюмах.

—Нам пора. Самолёт взлетает ровно через три часа — заметил гитарист. Юноша с черными волосами встал, отряхивая колени, и мрачно бросил:

— Вперёд, ковбой.

***

Юноша с Музой Неудержимости в сердце не любил большого количества разговоров или возни, но любил путешествия, туры и аэропорты. Они были лучшими изобретениями человечества за последние, должно быть, лет тысячу (Не смотря на специфику своей жизни с отсутствием смерти, он не был слишком уж хорош в истории или измерении времени). Чемоданы, киоски, движущиеся трапы, гудящие на взлетной полосе самолёты — всё это побуждало думать о них, как о крохотных городах, а не об обыкновенных зданиях необыкновенных масштабов. То же самое работало для него с вокзалами, причалами - всеми отправными точками для больших подвигов, идей и мыслей. Так о подобном когда-то говорила Эллин. Сегодня самолет собирался умчать его вместе с группой прямо к ней, но он не знал, чего ждать, и потому не хотел ждать чего-либо вообще. Возможно, им солгали, тогда сегодня совсем ничего не изменится, как и за последние десять лет. Но возможно…

Эллин была лицом группы, чаще всего вокалисткой – пусть петь и играть на чём угодно и умели все – а ещё хранила в себе две Музы – Свободу и Счастье. Сложно ли представить, что за человеком она была? На протяжении всей истории их совместной работы именно она составляла идею и сущность, не смотря на то, что в команде не было вожака, главного, лидера. Только четыре человека, составляющие пазл из четыре отдельных империй на цельном континенте. Коллектив на данный момент включал в себя только их четверых - тех, кто стабильно обладал Музами. Пусть так было и не всегда: Музы распределялись сами по себе как того желали – могли переродиться одновременно в одном из них и в ком-то смертном, могли делиться на части, формируя из носителей целый оркестр. Носители рождались с ними и всегда неизменно находили своих. Но сейчас было только четверо: сам он, рассуждающий про себя вокалист; гитарист или барабанщик по необходимости, преспокойно носящий в XXI веке имя Хиларайон; кудрявая клавишница Софи, добавлявшая в звучание своих песен из альбома стиль кантри. И Эллин.

Каждый век неизменно влиял на специфику получавшейся у них музыки. XXI век, в свою очередь, откровенно отдавал индивидуализмом. Каждый из вышедших четырех альбомов посвящался одному из участников, перенимая у того характерные тексты, набор музыкальных инструментов и звучание, смешивая его с оригинальным «Alternative» (достаточно абстрактное понятие, которым можно прикрывать совершенно любую музыку); так Эллин примешивала к их игре поп, а Хиларайон – нотки блюза, сам Неудержимый не скрывал пристрастия к отсутствию лишних слов и присутствию тяжести металла. Музы значительно влияли на восприятие каждым из них мира вокруг, человеческой действительности, каждый из них нес свой крест и имел свои крылья за спиной.

Музы. То, как это работало, казалось ему забавным. Они представляли собой вспышки всего, чего могло не хватать людям целого мира в одном единственном человеке. Муз было десять, из них две принадлежали Эллин, две Софи, одна сильнейшая Муза Неудержимости неизменно существовала внутри него и целых пять – внутри Хиларайона. Никому из них это не казалось справедливым, кроме самого Хиларайона. Его крест был самым тяжелым, но он никогда не бывал недоволен этим, возможно, оттого, что у него были и самые большие крылья.

Его Музы: Уверенность, Истина, Сила Воли, Великодушие и Гениальность делали его фундаментом всего существования квартета. Во все времена, как он справедливо заметил чуть раньше у сцены. Если кто-то и мог бы быть лидером здесь, если бы таковой был нужен, так это он. Музы испокон веков распределялись между ними именно в таком порядке, кем бы и когда они ни рождались, но только он был способен по-настоящему выдерживать груз Времени, сохраняя опыт всех предыдущих прожитых им часов, дней и лет. Остальные предпочитали забывать, проходить игру заново, равно как и сам юноша с тёмными волосами, глядящий на отдаляющуюся Землю через стекло круглого, как луна, иллюминатора. Софи владела Музами Познания и Вдохновения. Эллин спала уже десять лет.

Это случилось десять лет назад, на одном из концертов в городе N. Рекордные рейтинги, рекордная громкость и рекордное количество зрителей – фестиваль называли теперь одним из самых ярких событий в истории современной музыки. Но только такое прозвище было дано ему вовсе не из-за большого количества мирных оваций, плюшевых тигров или милых щенят в конце выступления. На этом концерте, если, конечно, нечто подобное можно называть таким маленьким и непримечательным словом, группе отчаянно трезвых идиотов взбрело в голову устроить баталию под открытым небом прямо посреди толпы: простые крики, кулаки, а затем стекла, биты, коктейли Молотова… Взрыв. Хаос, госпитали, огонь и, конечно же, жертвы. Ни один человек не погиб в тот день под ликование СМИ, но Музы Эллин покинули её тело, из-за выброса абсолютно всей своей энергетики. Самым отвратительным было то, что она успела раньше всех. Что другие не успели разделить силу. Что она жива. Жива, но совершенно недоступна для них – Эллин могла находиться совсем рядом, возможно, прямо сейчас здесь, в этом самолёте, но никто из них никогда бы об этом так и не догадался.

Всё это время они отчаянно искали способ вернуть Эллин обратно в сознание, её тело пребывало в коме на острове близ берегов Ирландии. Месте, священном для Муз. Однако до недавнего времени все попытки их были тщетны – как на уровне докторов и новейшей медицины, так и на уровне медиумов и спиритических сеансов. Пару лет назад от, на первый взгляд, ничем не выдающейся, но известной своими способностями среди людских масс ведуньи они услышали об особенном Дне, на который раз в десять лет приходится ослабление границы между миром материи и духа. Именно это помогло Эллин совершить тогда то, что она совершила, и теперь именно сегодня этот День наступает снова. Это означало, что Эллин могла вернуться.

Он скользил взглядом по белым, пушистым, похожим на лучший сорт взбитых сливок и перья горлицы облакам, но мысли его парили далеко от происходящего; так же далеко, как парил самолёт над поверхностью Земли. Сколько лет пролетело так же быстро, как проносятся километры сейчас там, под крылом, под его ногами и ногами нескольких тысяч других людей, летящих в самолетах над твердью Земного шара? Мир не капельки не изменился. По мнению Неудержимого, мир людей всегда сочетал в себе до неправдоподобного контрастные сочетания человеческой сути и того, как она в конечном итоге проявляется, пройдя сквозь все фильтры эпохи, морали и разума. Новый этап – новые причуды: быть всё время близким к людям, но никого из них по-настоящему не впускать за стену, ведь никто другой за свою тебя впускать и не собирается. Пытаться быть добрым, но равнодушным для чужих глаз, чтобы не казаться уязвимым. Верить в людей, но никому из них не доверять, слишком сильно боясь за сохранность собственного сердца. Любить мир, себя и близких, но кривиться при виде бездомных, или зеркал, или отвернувшись от нежеланного собеседника, встреченного улыбкой. Кричать во все стороны о любви, чтобы отвести глаза от существующей ненависти, быть необычным, но только не проявлять настоящую свою суть, призывать к истине, не видя её, чтить правила, которых нет, жить ради мира, в сущности, в разы худшего войны. Потому что сраженные тела вполне благородно горят, а не гниют изнутри. Все ради мифического состояния дзен, комфорта и процветания. Спокойствия малыша, закрывшего глаза перед пламенем подожженной случайно занавески, и радующегося, что огонь исчез на одну секунду до того, как пламя охватило целый дом. Так вели себя все они на протяжении многих столетий, они были несчастливы, ожидая момента, когда наступит счастье, словно бы какого-то временного периода, когда могли бы быть счастливы все просто априори, оттого что время настало счастливое. Но зачем? Ради чего? Ради новых людей, что подхватят эстафету ожидания, гонки за счастьем? Или оттого, что привычка верить в то, что хорошее может быть только где-то далеко за горизонтом, потому что… вот на этом месте ответ расходился на два пути. Потому что оно, вообще-то, прямо здесь, пред тобой, как ему однажды сказали, или оттого, что его просто… нет? Именно так и думал он раньше, пока не случилась Эллин. Существо, бывшее Счастьем, не могло иметь проблем со счастьем, как реально было бы догадаться, но, в конечном счёте, счастье, найденное Неудержимым, оказалось не в ней самой. Это открытие было настолько банальным и очевидным, что невольно хотелось зааплодировать той колоссальной силе само- и просто обмана, применяемого для того, чтобы всё это скрыть. Счастье было в… Счастье просто Было. Не в богатстве, не в любви, не в семье, славе или котятах, не в новых впечатлениях, знаниях или родственных душах. Всё это было только сосудами, в которые каждый мог Счастье поместить. А Счастье Было. Было и только. До тех пор, пока существовала вера в него. Этим оно было сродни Богу, а быть может, тогда оно и было Бог.

Но люди страдали от безысходности. Сам он страдал от безысходности, потому что из его жизни как-то незаметно ушла вместе с Эллин и вера. Ушел тот вариант сосуда, что содержал в себе его Счастье, а на то, чтобы искать новый у него не хватило желания быть счастливым по-другому. На самом деле, он понимал других людей. Их вера ушла потому, что им нечего делать, потому что им не хватает зарплаты, у них оторвалась пуговица и потому, что «в жизни так не бывает».. Хуже, если разные тростинки не ломаются под давлением разных порывов ветра, а если они просто высыхают, продолжая стоять на солнце обезжизненными.

Он понимал, что происходит. Каждый раз в его жизни с разной периодичностью случалось такое время, когда мир переставал быть пригодным к существованию в нём. Или он переставал быть пригодным для существования в этом мире. Просто побочный эффект нахождения в его сердце Музы Неудержимости и не более. Чтобы прекратить это, нужно было запустить действие пистолета, сорвать спусковой крючок силой нажатия пальца и вот тогда всё снова вставало на свои места, краски вновь оживали. Достаточным могло быть что угодно: прыжок с парашютом, солнечный закат, пение песни или вкусный кофе. Но обычно это была Эллин, потому что со временем для него она стала всем вышеперечисленным. Наверное, так и работает любовь – вместо того, чтобы помещать счастье в кофе или банкноты, в закат или жизненную цель, ты помещаешь его в другого человека. Однако нельзя не поместить своё счастье в кого-либо или что-либо, оно, ровным счетом также, как гнев, уничтожит тебя изнутри за то время, что ты будешь держать его в себе. Но какое только это было бы время. Если бы он не знал, какого это, поместить своё счастье в другого человека, он готов был бы попробовать. Но он не был отшельником, разного рода людьми, не живущими в связи с этим миром и его «счастьем». Он не был. Он знал. Но Эллин не знала.

Для неё Счастье было во всём, и она была всем, потому ей просто некуда было помещать своё счастье. Потому она совершила то, что она совершила. Его вопрос «Зачем?» был гораздо более глубокого содержания, чем «Зачем жить?». Он не знал наверняка, понимают ли сущность его «Зачем?» Хиларайон или Софи… или кто-нибудь… «Зачем жить ради счастья, если даже оно само, в конечном счете, не может жить из-за самого себя и своей силы, но и не может жить без самого себя тоже?» Всё это походило на шутку. Каламбур. Ребус. Или шараду. Задачку-стишок, вроде «Налево пойдёшь – смысл потеряешь, направо пойдешь, друга потеряешь, а прямо пойдешь – потеряешь себя…» Но так всё и было. Только это была не загадка, а жизнь.

Лишь спустя несколько долгих секунд он понял, что отвлекло его от глубоко философских мыслей о сущности мира. Хиларайон, должно быть, счастливчик, раз всё это понимает. Самолет заходил на посадку. Взлётная полоса готовилась встретить своими асфальтовыми объятьями новоприбывшие шасси.

***

Девушка на каменном постаменте, покрытом полупрозрачным материалом оливкового цвета, была похожа на Спящую красавицу. Только она была куда красивее Авроры. Эллин выглядела так, будто бы достаточно лишь коснуться её плеча и она проснётся, но стоило ли говорить, насколько это ощущение было неправдоподобным? Если бы юноша-Неудержимый был художником, то ему наверняка захотелось бы нарисовать завитки плюща, взбирающиеся по решётке за её спиной и цветы, кое-где прораставшие прямо из узорчатой зелени, и величественные колонны, подпирающие покрытый лепниной свод каменной беседки, и фонтан для птиц посреди неё, искрящийся в полумраке разноцветными светлячками капель. Зеленоватую дымку, витающую в воздухе, словно вне времени и пространства… Достойное фоновое сопровождение для исполнителя, как она. Это могла бы быть столь идиллическая картина, если бы не…

Софи и Хиларайон, после двух часов безмолвного совместного ожидания, покинули беседку, дабы сообщить о надвигающейся задержке организаторам их поездки обратно на континент. Связь с трудом нащупывалась лишь на расстоянии полукилометра от берегов острова, потому ожидать их возвращения в ближайшее время уж точно не представлялось возможным. На самом деле, Неудержимый был уверен, что они сдались. Они больше не думали, что Эллин проснется сегодня и решили дать ему шанс побыть с ней наедине перед тем, как покинуть остров, скорее всего, уже навсегда. Но к чему ему этот чертов шанс, если Эллин была не живее камня, на котором лежала? Это ощущалось так же, как помахивание прямо перед носом во сне чудесной мелодией, а потом незамедлительным её забыванием вместе с рассветом. В твоих мыслях всё ещё витают отголоски того чудного сочетания звуков и нот, но ты уже никогда не сможешь их воспроизвести.

Темнело. Из-за угасающего солнечного света беседка казалась ещё более дымчатой и загадочной, чем была она днём. Сам собой вспыхнул фонарь у входа, в струйках фонтана заиграли светлячки новых красок, тонов и оттенков. Неудержимый продолжал ждать.

Ветер прошелестел мимо него в листьях плюща, будто живой, и ему послышалось в нём какое-то тихое отзвучие. Смех. Голоса. Золотистые искорки сопровождали потоки крохотного вихря, срывающего листья и цветы с растений, поднимающего с земли многовековую пыль, баламутящего поверхность воды в фонтане, ему начинало казаться, что он заснул, и всё это – чудный волшебный сон о забавах маленьких фей, но порыв зачарованного ветра коснулся его щеки, растрепал и без того много раз растрепанные им самим волосы, засмеялся звоном переливчатых ручейков прямо ему на ухо, и вот уже тело Эллин парило над своим каменным пристанищем, всё еще безжизненное, в развевающихся вокруг него невесомых одеждах, но стремящееся расправить невидимые крылья вверх, вверх! Пальцы дрогнули на её руках, спина выпрямилась, осанка приобрела былое неосознаваемое ею величие… Она улыбалась, безмолвно, не открывая глаз, подставляя лицо овевавшему её ветру. Это не было каноном красоты идиллической салонной живописи, в крайнем случае - страница из скандинавской сказки, далекой от хэппи эндов. Это просто было.

Спустя секунду руки Эллин уже обхватывали его шею, а его мысли потерли всякую логику и опору. Он просто рухнул на колени на вытоптанный тысячей ног прошлых носителей Муз пол, сам он не помнил, когда успел подняться, а Эллин смеялась каким-то новым, незнакомым ему оттенком смеха. Смех, как и песня, был её любимым способом самовыражения, что устраивало Неудержимого, не любившего слов, даже более всего. Этот смех был печальным, радостным, тихим, но сияющим, обо всём, что она могла захотеть рассказать … а ещё, как всегда, её смех был счастливым. Он впервые за десять лет улыбнулся ей в плечо.

Эллин шепнула:

— У меня мало времени. Когда солнце взойдёт, я снова исчезну.

— Что я могу сделать? — спросил Неудержимый, избавляя их от излишних словесных конструкций.

— Можешь перестать выглядеть так, будто десять лет прожил страшным занудой, — снова рассмеялась Свободная.

— Так лучше?— он зачерпнул рукой светлячковой воды из фонтана и обрызгал её лицо, — Тебя явно пора умыться. Десять лет в постели – что за лентяйка.

— Кошмарно…— со смехом отряхивая капли с ресниц ужаснулась она, — Я уже десять лет по-настоящему не пела!

Вместе с тем, как её голос усиливался, сливаясь с льющейся из неё мелодией, личико Эллин меняло своё выражение с заводного, щебечущего на лебединое, живое (!), но величавое, как её осанка, особенно в моменты исполнения, новая песня, какой прежде не было в их репертуаре ни в один из веков, ни в один другой раз…

Но раньше так и не бывало.

Когда она закончила, послышались хлопки многих рук, радостный визг Софи, эхо шагов спешащего Хиларайона, смех, чьи-то руки, волосы, потревоженная снова прозрачная пыль…

— Боже мой, я уже не надеялась ждать…

— Эта песня шикарна. Как и всегда …

— Боже мой, боже мой…!

Всё это перемежалось со смехом Эллин, всеобщим смехом, и его собственным смехом, и смехом, который никому из них лично уже не принадлежал, потому что был соединенным из всех. Они просто распространились по полу беседки, откуда-то появились бумага, ручки, скомканные записи нот или текстов… будто бы не прошло этих трёх тысяч шестисот с лишним дней. Странно было заниматься всем этим сейчас, но они просто старались убежать от нового главного вопроса, «Что же утром?..» и Неудержимый не мешал им. Он убегал вместе с ними, швыряясь в Софи бумажным самолётиком и мешая Эллин записывать на бумаге ноты, водружая свою головув место ручки на поверхность бумаги цвета слоновой кости.

— Я хотела бы столько всего рассказать, если б вы знали, где я была! Этот мир в сотни раз превосходит все остальные, хотя я почти не помню прошедшие, но в нём столько всего, что любой может сделать! Вы когда-нибудь видели китоглава? Я гуляла по Золотой Улочке, купалась в Средиземном море у берегов Менорки, слушала уличных музыкантов в Дрездене, каталась на Лондон-Ай, была как новая принцесса с детьми в Диснейленде, рисовала граффити с художниками Эль Сальвадора! Я сначала была везде просто так, без особого смысла, но потом стала следовать за шансами. Это было просто.. идеей, фильтром вариаций. Вы бы просто не поверили, сколько всего можно сделать, просто выйдя из дома, ногами и по сети, просто сорвать листовку, просто заполнить анкету, просто переступить порог дома, издательства, агентства или продюсерского центра, кабинета профессора или кухни известного шеф-повара. Решив заработать, перетаскивая коробки на палубе корабля, записывая отчеты за экспедицией экологов или подкармливая гастролирующих тигров, помогая перетаскивать декорации и готовить костюмы в театрах, снимая видео-дневники для музыкальных групп в турах, проверяя билеты на входе в концертный зал, сэкономив по крохотной сумме на обедах всего месяц-два! Они такие всемогущие, совершенно без магии! Мыслимо ли такое было всего пару веков назад? Как, должно быть, счастливы эти люди…

Новая принцесса из сказки о трёх слезинках королевны с розовыми стёклами на её окнах. Неудержимый улыбнулся. Он знал, что в её замке нет розовых стекол, прожив столько тысяч жизней, сколько прожили они, невозможно было бы иметь подобные. Но она хорошо научилась видеть то, что действительно нужно. И он улыбался тому, что они четверо понимали это. Тому, что она была именно такой. Рассказы Эллин неслись потоками звонких ручейков, её слова были смехом, и её смех был словами для него. Это была история, фотография или песня.

Небо над горизонтом, едва видимое сквозь отверстия в изгороди стенок беседки, начало мерцать — близился восход непреклонного Светила. Исчезло пламя внутри фонаря-привратника, огоньки оранжевых светлячков на искрящихся струйках фонтана сменили свой цвет, исчезла тяжесть из загадочности клубящееся у земли дымки. Эллин понемногу переставала щебетать, становясь всё больше и больше похожей на эту дымку — дунешь неаккуратно, и она раствориться среди поросли обновленного за ночь плюща. Свежие цветы распускались на нём, отбирая секунды их хрустального счастья.

— У меня есть множество текстов для вас, непременно придумайте аранжировку, как только вернётесь, — наставляла Эллин, покачивая указательным пальчиком в такт интонации. Она протянула хохлатую пачку бумаги Хиларайону, который, приняв презент, просто выдал:

— Иди сюда, — заключая девушку в кольцо своих рук, которые сменились маленькими, тонкими ручками Софи; её зелёный вязаный свитер кое-где уже промок от закапавших слёз, смешанных с ещё одним видом смеха – предвещающим печаль в тот момент, пока господствует ещё радость.

— Мы пойдём отшвартовывать лодку. Не засни вместе с ней, мистер Неудержимый, — грусть, как всегда, обитала лишь в глубине бездонных глаз Хиларайона. Напоследок помахав рукой, Софи вслед за ним исчезла за никогда не скрипящей резной калиткой.

Эллин вспорхнула на свой каменный постамент, по-русалочьи сложив ноги, он присел рядом и почувствовал, как она опускается на его плечо.

— Я обязательно что-нибудь придумаю. Мы обязательно что-нибудь придумаем, — проговорил Неудержимый.

— У вас есть ещё целых десять лет, — мягко коснулась улыбка её губ.

У них было ещё несколько минут до того, как гигантские часы в центе заброшенного парка, что представлял собою остров, пробили час Рассвета.

***

Хиларайон развязывал крепкие узлы, собственноручно сооруженные им здесь несколько столь далеких часов назад, чтобы отделить лодку от острова, а троих музыкантов от того, что осталось между ними в беседке. Слезы Софи на рубашке всё еще жгли его плечо. Неудержимый, избегавший использования своего настоящего имени, вышел из зарослей уползавшей в века, одичалой растительности. Его печальное лицо светилось изнутри, как бывало в моменты пробуждения его Музы:

— Знаешь, — произнёс он, — Я опять понял.

Хиларайон улыбнулся меланхоличной улыбкой.

Ключ

–Эй, куда, а ну стойте! А ну стоять, кому сказано! – грозным голосом окликал их старый завхоз, продолжая упрямо бежать следом уже второй квартал, – Вот скажу директору, мало вам не покажется. А ну стой, лови их!

Самым забавным здесь было то, что этот завхоз и их настоящий директор не были даже представителями рабочего персонала одной школы, а потому угроза злобного дяденьки изначально была ужасно бесперспективна. Но дело в том, что когда ты завхоз и уже в который раз обнаруживаешь на крыше своей родной и любимой обители знаний неизвестных тебе детей до кошмарного криминальной наружности (на одном порваны кеды, на другом порваны джинсы, а на третьем всё цело, но надеты солнечные очки), а они тянутся туда, будто бы им мёдом намазано, ты наверняка рассердишься. Потому что так положено поступить в такой ситуации. Ведь не станешь же ты выяснять, для чего им упрямо таскаться на крышу школы, несмотря на солидную необычность в выборе пристанища юного криминала.

– Ух, настырный же тип! – пропыхтел на бегу Парень-Рваные-Кеды, озираясь на бегущего позади завхоза и присоединившуюся к нему по пути пару охранников.

– Ты, наверное, умаялся? – светским тоном осведомился Рваные Джинсы.

– Такими темпами даже в случае чуда, если б вы молчали, к примеру, он нас скоро догонит, – а Очки пребывал, как всегда, в сумрачном настроении.

– Быть не может, он рискует стать первым в истории этой Галактики. Может, он совсем не завхоз, а колдун, но шифруется, чтобы спастись от армии ищущих его демонов? – выдвинул предположение Джинсы.

Кеды тоже не отставал от темы:

– Не забудь спросить, когда он тебя схватит.

– Эй, сюда, неудачники! – вдруг откуда-то сбоку открылась подъездная дверь, и оттуда появилось лицо девушки с голубыми волосами. Откровенно говоря, голубыми были только крайние передние пряди, но именно они и дали имя всему украшенному ими существу.

–Мы раз в жизни услышали тебя верно с первого раза, лови момент, – выдохнул Джинсы и первым скользнул в подъезд. Два других его спутника не заставили себя долго ждать, и дверь, не умевшая запираться, всё ещё болталась на петлях, пока они четверо рысью считали крутые ступеньки. На последнем пролёте, пятый этаж, когда все из них поравнялись с теперешней провожатой и остановились перед тяжелым люком в стене, перед тем, как впустить беглецов на дорогу к спасению, девушка вдруг остановилась в пол оборота и, усмехнувшись, шепнула:

– Каждый раз. Всегда слышишь с первого раза. Ты, ты и ты, - а затем резко навалилась на дверцу и распахнула её внутрь перехода.

Она забралась в недра люка первой, Кеды, имея должность наиболее ответственного, ждал, пока пройдут остальные, чтобы закрыть проход. Внизу раздался скрип распахнувшейся двери подъезда, и голос завхоза всё так же грозно и неубедительно воскликнул «Стой!»… Но круглая дверца захлопнулась, металл прилегал к металлической раме плотно, будто влитой – кульминация! – щелчок, и они уже далеко.

Переходы были, на деле, давним устройством, знакомым всем ребятам уличных кланов уже не один десяток лет. Возможно, в них скрывались от погони ещё ваши собственные родители, может быть, проводили в них сверхсекретные собрания и устраивали тайники для хранения особенно важной информации. А возможно, ваши родители целый день сидели дома и вышивали крестиком, этого нам, конечно, знать не дано… Но эти четверо бежали, и бежали так, будто сейчас от этого зависела их лишенная крестиков жизнь.

Старые дома рядком нахохлившихся наседок-пятиэтажек выстроились вдоль узкой дороги с трещинами на тротуарах. Именно сквозь такие трещины должна прорастать трава, чтобы выглядеть поэтично, чтобы выглядеть исключительно и именно самой собой… Точно так же обстояло дело с домами: они не были бы собой без совсем не заметных обычному глазу трещинок тайны.

Все куры сидят на жердочках, это, без сомнений, понятно, но вот на чём сидят куроподобные дома, расставленные по своим местам человеком, разумеется, понятно не всем. Особенно же непонятно тем, кто никогда не залезал выше чердака хохлатых пятиэтажек. Даже изменившие скучной привычке не-влезать-ни-во-что-необычное счастливчики, побывавшие на своём чердаке, были уверены в том, что те самые чердаки – это верх не только их мироздания, но и самый верх конструкции дома, потому что потолок этих чердаков завершался острым коньком. Им и в голову не приходило, что коньков у крыши может быть два, да и зачем, ведь порой самим хранителям секрета сей аспект не был понятен. Но они едва ли заботились об этом. Переходы были лишь малой частью Тайны; кроме того, дома-курицы на жердочках на проверку оказывались лишь перепёлками, нанизанными на шампур сквозь соединённые вместе балками крыши домов, и это занимало юных клановых гораздо больше.

Центральная балка, скреплявшая вместе концы двух скатов (к слову, вы когда-нибудь замечали, что крыши высотных домов плоские, а не сделанные коньком, наподобие обыкновенных домов? Каждый догадывается об этом, но ведь, будь у вас чердак, вы бы не увидели ничего странного в крыше коньком, даже если снаружи она абсолютно плоская и напоминает трапецию?) была не более полуметра в ширину, к тому же, передвигаться по ней требовалось быстро и тихо. Четверо ребят ухитрялись спустя годы практики сочетать скорость и бесшумность достаточно эффективно. Так, Девушка с голубыми волосами, голубыми у которых были только крайние пряди, практически всё время обитала в переходах, увлечённая Поиском. Это вселяло в клановых особое уважение.

Если бы вы оказались здесь в первый раз, вы давно потеряли бы уже счёт пройденным переходами крышам, но они совсем скоро остановились, узнав ту самую. Джинсы вычислил место открывания ещё одного люка и, распахнув его, спустил вниз верёвочную лестницу. Она, потемневшая от дождей, крепилась за башенку от, возможно, отопительно-вентиляционной системы (она нагревалась, и из неё дуло). Выбравшись наверх, все четверо улыбнулись по-своему и завалились на спины, тяжело дыша.

Солнце светило им прямо в глаза, пересекаемое тёмными ветками близстоящих деревьев. Парню в рваных джинсах оно казалось особенно сверкающим и ярким, в кустах чирикали воробьи, а где-то в космосе, наверное, в миллионах тысяч световых лет отсюда точно такое же Солнце взрывалось, став Красным Гигантом, а ещё где-то лежал ключ от Двери с заглавной буквы «Д», а на этой крыше лежали они, и Джинсы знал, им всем тоже казалось, что всё это происходит так близко…

– Ну что? – спросила девушка. Она лежала, запрокинув голову назад, а ноги закинув друг на друга, и закрывала то один, то другой глаз, чтобы следить, как поменяется от этого угол обзора на нависшую над ней ветку.

– Что… Опять попались, – достаточно весело сообщил Очки. У него вообще было не много режимов работы, одним из них являлся вечный сумрак, а другим – веселье, не слишком мощное, но граничившее с маниакальным, отчего общение с ним становилось особенно интересным.

– Это я заметила, три девицы без окна. Вы тайник нашли?

– Неа… – выдохнул Кеды.

– Но зато завхоз – колдун, – радостно докладывал Джинсы.

– Почему я не удивлена? – девушка встала и взобралась на отопительно-вентиляционную башенку. Она подняла глаза к небу, голубому, как крайние пряди её волос, и стала следить за полётом стрижей высоко-высоко. Весь смысл в стрижах. Везёт им, она думала, они знают, чего хотят, знают, зачем живут: вылупляются, учатся летать, строят гнездо, находят пару и выводят птенцов, а затем умирают, и у них не возникает вопроса: а зачем? Почему и для чего даны им именно крылья, где кончается небо, жжется ли солнце, если к нему прикоснуться, и что будет, если не улететь зимой вместе со всеми на Юг… Потому что им кажется, будто они знают ответы. Они не хотят, нет, не могут знать другой, слишком сложной для них правды. Интересно, а могла бы птица покрасить пёрышки в голубой?

– Как глава клана Крылатых, официально нарекаю вас... –

Понизив до полушепота голос, Джинсовый парень изобразил звуки цензуры из телевизионных передач.

– … официально нарекаю каждого из вас вполне цензурным именем «серенький козлик», – она послала убийственную улыбочку Джинсам.

– Так не честно, – фыркнул тот.

Девушка снова отвернулась от них.

– Слушай, не дуйся.

– Мы честно старались.

Оба: и Очки, и Кеды – не выглядели уверенными в том, что их слова хоть сколько-нибудь убедят её. Но всё же, Кеды решил продолжить:

– Мне кажется, едва ли мы там что-нибудь найдём. Зато однажды этот завхоз (– Колдун!!! – донесся голос с края крыши) устроит нам настоящую засаду.

– С ружьями и винтовками, – добавил Очки.

– Дымовыми шашками и гранатами! – чтобы сказать это, Джинсы снова подошёл ближе к башенке, так как успел уже отойти с целью чуть не упасть с края крыши. Впрочем, он так часто это проделывал, что подобное давно никого не беспокоило. Не падение, попытки, разумеется, поэтому Голубые волосы самым краем глаза следила за ним, так, что никто этого даже не замечал, а Кеды совершенно откровенно выглядел так, будто готов был бы сходу сцапать Джинсового за шкирку и уволочь подальше от края, будь на то его воля. Что же до Очков, втайне он бы сам был не прочь вместе с Джинсовым попадать с крыши, но на то он и был в очках, чтоб никто об этом не догадался. Он вообще не был уверен, был бы ли Джинсы рад, если б он захотел спасать его, к примеру, а потому, как всегда, занимал вооружённый нейтралитет.

Девушка перестала следить за птицами. Она резко спрыгнула с башенки, целясь прямо на парня в кедах, и, приземлившись в паре сантиметров перед ним, сказала, хватая за воротник рубашки:

– Даже если есть крохотный, крохотный шанс, что он там, мы должны искать, понятно? Если мне придётся идти самой, я пойду и сейчас же! – осознав, что она, возможно, слишком резко обошлась с Кедами, а именно он заслуживал этого меньше кого бы то ни было и вот уж точно меньше Джинсов, она отпустила его рубашку и тихо сказала, отходя к краю крыши:

– Вы ничего не обязаны делать. Но я не брошу.

– Знаем. Но мы ищем там уже месяц, – резонно заметил Очки.

– Значит, будем искать два, – она подняла камешек с покрытой шифером крыши и швырнула им в Джинсы.

– Эй, за что?!

– Прекрати пытаться упасть. Я тоже хочу, и это отвлекает.

– Я вам попадаю! – возмутился Кеды.

– Спокойно, милый, тебя я тоже научу, – заявил Джинсы, и Очки добавил, коварно ухмыляясь:

– Это не сложно, – так, как будто уже придумал, как именно будет происходить такое действо.

– Эй. Мы вовсе не собирались отступать, – Кеды сменил тон, зная, что для Девушки с голубыми волосами не было ничего важнее. Сейчас и всегда, – Но, может быть, что-то не так в расчетах? Может быть, мы просто ошиблись крышей. Или школой?

– Ты слишком оптимистичен, – вид Очков говорил: «Хочешь, сбрось меня с крыши, но это то, что я скажу», – Уже пес знает, сколько лет никто не может найти этот Ключ, почему ты думаешь, что найдёшь его? Мы вечно молчим об этом, но даже так реальности не изменишь.

– Я не думаю. Я знаю, что найду его, – голубоволосая оглянулась через плечо, и этот вид говорил: «Ну, давай, попытайся сбросить меня с крыши», и ни у кого не возникало сомнений в том, насколько это у кого-либо выйдет.

– Она была первой, кто нашёл Послание. Сколько лет существуют четыре клана, и все, все соревновались в Поиске, но до нас никто уже кот знает, сколько лет ничего не находил, – сказал Джинсы. – Она найдёт Ключ.

– Если только кто-нибудь вообще его найдет, – дойдя до стадии, максимально близкой к согласию из возможных, проговорил Очки. Он всё ещё не отвёл из-под тёмных стёкол взгляда от глаз Главы клана Крылатых. Она тоже не отводила взгляд.

Кеды смотрел на них и понимал, что всё это давно уже стало для него слишком привычным, чтобы вызывать беспокойство, хотя он и беспокоился всегда, просто на всякий случай. Потому что среди этих голубоволосых, сереньких и не очень сереньких козликов беспокоиться о других больше было некому. Глядя на них, на эту крышу, небо и солнце, на Главу Клана, он осознавал, что здесь каждый из них не только часть клана, но, по-своему, сам немного часть и Глава целого мира, оттого как они слились в этом Поиске. Пускай каждый и искал совершенно отличную от других вещь.

Он живой кинолентой видел историю, будто снова смотрел фильм на классном часе. Четыре клана без конца стремились найти Ключ - загадочное явление, нужное для того, чтобы открыть капсулу Времени. Сообщение чего-то, и чего-то очень важного. Или не важного совсем. Она хранилась в городе и была когда-то заложена под печать самими его Основателями. Вместе с капсулой они создали эти порядки, игру, безо всякого принуждения заставляя подростков каждого поколения вновь и вновь, сменяя друг друга, искать, заведовать лабиринтами Переходов, скатами городских крыш, а затем, разочаровавшись поражением, вырастать, передавать эстафету другим и забывать об этом, как о и многих других «детских штучках», не имеющих иных оснований, кроме как «проделки юношеских гормонов». Были и те чудаки, кто не оставлял Поиска до конца своих дней, находились сумасшедшие историки, собирались консилиумы из важных шишек в костюмах, после чего был однажды вынесен окончательный вердикт: Ключа нет, капсулу когда-нибудь можно будет открыть мощным взрывом, и придумана эта глупая шутка только на забаву детишкам. Капсула – исторический памятник, что однажды откроют, уничтожив, когда появится безопасная технология. Но только не для неё.

Только не для девушки с голубыми волосами, голубыми у которых были лишь крайние пряди, Главы клана Крылатых, чья жизнь, потеряв в одночасье иные смыслы, превратилась в Поиск Ключа. Она ощущала это превращение так, как, скорее всего, ощущает себя сера бенгальского огня, когда превращается в разноцветные искры. Бенгальский огонь. В конце он сгорает…

Кеды никогда не стремился к особенно высоким целям в отличие от остальных из четвёрки, его цели были вполне земными. Но ему было достаточно и того, что стремились они, для того, чтобы всегда идти вместе с ними. К тому же, он едва ли мог сказать, к чему именно, в конце концов, тут шёл каждый, но ему нравилось идти здесь, и поэтому его цель была для него предельно ясна. Даже если причина - не до конца понятна.

Краешек губ девушки с голубыми волосами дрогнул в улыбке, и она снова подняла глаза к небу. Да, она нашла Первое Письмо, подсказку Основателей. Да, для неё это стоило того, чтобы бросить весь остальной огромный, огромный мир. И…

– Да. Я найду его.

Кошка

Она шла по улице, глядя вперёд – чётко и прямо. Ей всегда казалось, что когда идёшь по улице смотреть надо именно так.

Осенние густо-жёлтые листья, переплетённые с каплями срывающейся мороси, носились вокруг, словно всадники её личной версии Дикой охоты. То и дело они застывали на месте - резко и неожиданно, должно быть, нарочно натягивали поводья порывов ветра, чтобы отвлечь. Каблуки выстукивали по тротуару ровный и ковкий, льющийся не переставая ритм, что напоминал о запахе влажных шерстяных перчаток, тени, которая падает на дорогу из-за фонарей, о вкусе кофе и мокром асфальте, а крохотные лужицы разбивались на тысячи драгоценных самоцветов, стоило только наступить на них носком сапога.

Почему-то другие люди никогда не смотрели прямо. Они предпочитали смотреть себе под ноги или под нос, или в телефоны, или на часы, или в никуда, в лучшем случае, друг на друга, но отчего-то совсем никогда не хотели смотреть прямо вперёд. Она подняла глаза к небу – прямо на солнце – и слегка сощурилась. Не смотря на дождь, совсем не помешали бы солнечые очки. Однако, сегодня она собиралась «читать», а потому они обязательно сыграли бы только роль ненужной помехи.

Автобус подходил для того, чтобы заниматься «чтением», лучше всего: меньше людей, чем на площадях или рынках, но больше, чем в маршрутных такси. Остановка покатой спиною вынырнувшего из глубины тротуара кита возвышалась чуть поодаль, по левую руку от неё. Автобусы приходили и уходили, она всё ещё ждала Тот; подходил бы любой, на самом деле, просто одни подходили чуть более, чем другие.

Она вскочила на ступеньку, покрытую узором из множества выпуклых кружочков; говорят, такие нужны для того, чтобы люди не падали в особенно слякотную погоду. Проскользнув мимо столпившихся у входа пассажиров, она оказалась возле самого окна и схватилась рукой в тоненькой перчатке за поручень. Мысли людей окружали её, она ощущала их присутствие так же, как могла бы ощущать вялое копошение целого роя уставших пчёл. Пчёл, но не мух, мухи тоже могли копошиться усталым роем, но едва ли они принесли бы этим хоть какую-то пользу, в отличие от других, желто-полосатых, насекомых.

Она отвернулась, сделав вид, что смотрит в никуда в окне, так же, как это делают остальные. Когда она сама делала это, то смотрела туда именно для того, чтобы смотреть. Очень полная женщина в невысоких сапожках, бежевом пальто и плотно прилегающей к голове квадратной шапке стояла рядом с ней с усталым и печальным выражением на беззлобном лице. Автобус тряхнуло, и рука, уже без перчатки, совсем слегка задела морщинистое запястье на поручне рядом. Извините.

… Дорога. Дымок, вылетающий из выхлопных труб. Прилавок и потрескивающая касса. Чеки. Курящие посетители, не обращающие внимания на таблички у дверей магазина, сын, что никак не устроится на работу, усталость и давно оставивший её одной в этом мире супруг. И кот под прилавком. И утро. Кружево солнечных бликов, пробирающихся сквозь крупные листья. Цветы и поющие птицы. Дом, что уже давно стоит на берегу реки, так далеко, до него только надо добраться. Когда-нибудь. Позже, сейчас разве можно? Никак. Сейчас пыль и дорога. Дорога…

Отдельные люди начали продвигаться к выходу – остановка и переместившийся ближе к дверям по соседству парень в капюшоне, накинутом до самого кончика носа. Мало кто мог бы с первого взгляда понять, что он там слышит, в наушниках, но она вполне бы могла. Рукава тёплой спортивной куртки доходят до края ладоней, целиком запрятанных в карманы. И всё-таки линия неприкрытой кожи вдоль границы рукава и кармана пока не исчезла от движения по проходу. У тебя на руке листок, она снимет его. Он похож на смородиновый. Ты не знаешь, но её карманы полны таких.

… Кофе. Красные глаза. Утро, наступившее слишком быстро. Неподготовленный к сроку доклад. Что вообще происходит в этом мире? Зачем, если жить вообще стоит только ради того, к чему можно возвращаться лишь тогда, когда не занят всей этой мутью? Так, сказано, надо. Экран компьютера. Злобный преподаватель. Плевать. Чат. Сегодня мы сделаем их. Ты просто чёртов придурок, как можно так тупить! Хах, давай, приезжай из своего тагила и научи меня. Чья бы омская птичка щебетала, ты вообще уверен, что это именно то, о чём мы должны переписываться за час до подъёма? О да, более чем уверен. Это именно то, о чём должны переписываться лучшие друзья, даже если один из их живёт в Омске, а другой – в Нижнем Тагиле. Но завтра зачёт. Что бы ни происходило сейчас, скоро всё закончится. Они снова будут гудеть о том, что значит быть ни на что не годным человеком, хотя ничего не знают. Кажется, когда-нибудь не думать о том, что они действительно могут быть правы, станет уже невозможно...

Автобус ехал дальше и дальше, девушка, на вязанной крупным стежком шапке и варежках которой осели жемчужные капли дождя, неуклюже опустилась в объятия потёртого сиденья. Она присядет рядом, ведь ей ехать ещё так долго. Почему же автобус так качает, она случайно зацепила тебя за руку, что уже не укрыта надёжно в одной из промокших варежек?

…Дела, самые обыкновенные дела. Люди, и их так много. Их так много, но почему они все такие чужие? Холодно. Я, наверное, никогда не решусь с ним заговорить по-настоящему. Грустно. А те книги, что он мне советует в книжном из-за прилавка такие волшебные. Чай и плед. Сколько же всего в этих историях! Вот бы можно было, как в той цитате, насовсем заблудиться в них. Моя жизнь… ведь совсем не такая как у Элизы. Я и могла бы, но.. Какой сильный дождь. Скоро же будет тот праздник. Наверное, не пойду. Зачем, вдруг я испорчу то, чего успела добиться с таким трудом? Хотела бы я быть как она, от главы к главе она кажется мне всё прекраснее, сильнее, добрее, женственее, сострадательнее, смелее!.. Сегодня с утра снова ужасно хотелось навсегда остаться под одеялом, как же хочется, иногда …

К выходу насточиво пробирается молодая женщина с волосами, стянутыми в тугой пучок. Она держит в руках тонкий и белый телефон. Много правильного, чересчур напоминающего маску макияжа, провод от наушника прячется где-то в глубине пушистого воротника. Недовольно раздвигая пассажиров аккуратными локотками, она, сама того не ведая, дотронулась до её руки.

… Звонок. Скоро они должны позвонить. Бумаги. Часы. Ненавижу этого водилу, и какие у него могли быть проблемы, чтобы вдруг не забрать меня? Сегодня массаж. Блаженство. Уж что точно будет так, как должно быть. Новое кружевное бельё. Ммм. И тот тренер в спортзале. Безусловно, можно его заполучить. Потом бросить. Все его заботы, это чушь. Разве он не понимал, с кем связался? Всё равно. Наверное. А если посмотреть на это с точки зрения дела? Его родители - владельцы крупной сети фитнес клубов, это то, что должно действительно волновать. Возможно, поэтому надо побыть с ним подольше, уж совсем не потому, что этого могло бы где-то в параллельной Вселенной хотеться мне, так? И да, те бумаги...

Скоро темнеет, фонари зажглись вдоль обочин, и юркие вспышки огоньков заскакали вокруг, сопровождая автобус. Они смеялись и подмигивали ей, звали поиграть с ними, потому что она могла. Автобус всё продолжал колесить по знакомому ему с самого рождения пути сквозь ряды огромных, как великаны, зданий. Уже поздно, и, пожалуй, она «прочла» достаточно. Как много у людей мыслей. Они все стремятся к чему-то, но зачем-то заменяют это другим, абсолютно уверенные, что это именно то, к чему они и стремятся на самом деле. Иногда они делают вид, что совсем ни к чему не стремятся, и, что самое страшное, даже иногда верят в это. Огоньки, птицы, капли дождя и всадники на ветру тоже всегда стремительны, но когда они хотят, они играют, бегут, несутся, сверкают ярко и тормошат её за воротник пальто. Интересно, что стали бы они делать, если бы были людьми?

Она встала со своего сиденья и мягко прошла сквозь салон автобуса к самым дверям. Там стоял человек: мужчина, чёрное пальто из гладкого, короткошёрстного материала, с большими пуговицами и не до конца застёгнутоё из-за вечной транспортной духоты. Очки с прямоугольными стёклами, поношенный портфель и давно не встречавшиеся с водой и шампунем кудрявые волосы. Он смотрел в окно всё тем же самым знакомым ей отсутствующим, усталым взглядом, что лишь изредка цеплялся за жизнь, натыкаясь на бегущие за стеклом фонарные столбы. Она так долго смотрела на него, что тот заметил. Он медленно перевёл свой взгляд прямо ей в глаза, потому что именно это и показалось самым естественным в тот момент, и застыл. Она видела, знала, миллионы и бури мыслей пробегают там, за стёклами его очков. Автобус дёрнулся и затормозил, продолжая бурчать низким, бугристым голосом; никакой другой ни за что не подошёл бы к клубам дыма из его выхлопной трубы. Она выскочила из шумящей машины, огоньки, капли и дымки тумана окружили её со всех сторон, а её волосы тут же подхватили крохотные, задиристые Всадники.

Он стоял посреди салона автобуса и никак не мог понять, что же он тут делает. Вроде бы как, и было всё как обычно, только что-то неуловимое, будто даже и не в автобусе, в чём-то, где-то внутри и вокруг изменилось. Он крикнул ей: «Подожди!» Девочка? Девушка? Женщина? Конечно же, нет… Он подался вперёд и даже почти успел схватить её за руку… Он взглянул на площадку перед остановкой. Разумеется, там её не было. Да разве и могло быть? Он не знал. То, что он теперь точно знал, это то, что он никогда больше не вернётся в свой офис. И он знал, что где-то на чердаке должны были сохраниться его чертежи, его схемы, те проекты зданий, что он забросил ещё много, много лет тому назад, когда ему сказали, что они не нужны никому в XXI веке, ими он никогда не смог бы заработать ни-че-го… И его жена больше… он совсем не забыл, только там в компьютере нужно дописать отчёты… Но зачем они? «Чего ты хочешь?» - спросил в его голове тихий голос, прохладный и мягкий, мурчание кошки. На ладони осталась только перчатка, одна тонкая чёрная перчатка. Он разжал ладонь, чтобы посмотреть; из руки посыпались покрасневшие от осенних морозов крошечные листья смородины, только и осталась лежать по центру ладони деревянная фигурка. Кошка. Он стиснул кусочек дерева в кулаке, и почувствовал, как тепло разливается по его телу, проникая сквозь руку и распространяясь всё дальше и дальше, будто золотистыми потоками чар доброй феи, что живут исключительно в сказках. Только это была не фея.

Кошка…

Она провожала глазами автобус до тех пор, пока он не скрылся из виду, уезжая навстречу следующему дню таких же людей, машин, дождей и мыслей. Другие будут недовольны, что Она опять уходила «читать». Они говорят, люди уже пропали, Мы переживём это всё, потому что Мы можем Жить, но людей уже не спасти. Они сами создали для себя мир. Мы не можем изменить их решений, сколько бы Ты не находила настоящих мыслей в их головах, остальных всегда будет больше. Но Она никогда Им не верила. У людей ещё есть надежда. Когда Она соберёт достаточно, Она сможет показать Им всё, а в особенности, что произошло с тем, последним, и быть может, Они тоже поймут, почему Она снова пришла сюда.

Она отвернулась от остановки, прижимая к груди оставшуюся без перчатки руку – ветряные Всадники с лёгким укором кружили вокруг, так привычно сопровождая, на земле оставались уже следы крохотных кошачьих лап – а потом исчезла за поворотом.