Сказки добрые и не очень
Белый танец
«Говорили же мне не соваться! Нет, я, как всегда, самый умный, я все предусмотрел. Ну вот и получай, предусмотрительный. Такая метель может продолжаться еще неделю. С зимой, знаешь ли, не шутят. И, разумеется, ты свой маршрут никому не сообщал, так? Это же просто лыжная прогулка. По целине. Дебил. Идиот. Придурок. И ладно бы один замерзал, так еще и брата потащил. Ему-то все это за что? Он за тобой и в Антарктиду пойдет, понятно. Кажется, он все-таки заснул. Может быть, не заметит ничего. Говорят, когда замерзаешь совсем, становится тепло…».
Димка не спал – он помнил, что спать нельзя. Конечно, он понимал, что они заблудились, и видел безнадежно-тоскливый взгляд брата. Но ему было двенадцать лет, а в этом возрасте не умирают, разве что понарошку. Все обязательно будет хорошо. Если бы еще только не было так холодно… И если бы так не хотелось спать…
- Сон, снежный сон, тихий льдистый перезвон, закружу-заворожу, спать под снегом уложу… Сон, сон, снежный сон, ты не бойся, вот и он…
- Не хочу спать, - упрямо сказал Димка. Кому? Они одни во всем лесу, брат обессиленно прислонился к стволу сосны, глядя в одну точку… Из снежной пыли выступила высокая тонкая фигура. Ее одежда искрилась серебром, так что болели глаза, и без того уставшие от снега. Такими же ослепительно-белыми были и ее длинные волосы, а на фарфоровом лице выделялись лишь ярко-синие глаза. От них веяло ледяным холодом, но отвести взгляд было невозможно.
- Ты… красивая, - сказал Димка и почувствовал, что краснеет, хотя, казалось бы, его кровь давно застыла от холода. Он никогда еще не говорил девчонкам таких слов – впрочем, она и не была похожа на знакомых ему девчонок с их косичками, хихиканьем и глупыми журналами. И на взрослых женщин тоже – те всегда куда-то спешили, от чего-то уставали и были чем-то очень заняты. А она просто шла к нему и улыбалась, и ее белоснежные волосы струились по плечам, как белый шелк. И Димка влюбился.
- Мне давно никто не говорил такого, - она негромко засмеялась, и в ее смехе слышался перезвон льдинок. – Хочешь потанцевать со мной?
- Белый танец – дамы приглашают кавалеров, - вспомнил Димка фразу, услышанную на каком-то взрослом празднике. Она снова засмеялась:
- Да, белый танец – это по мне. Так хочешь?
- Хочу! – выпалил Димка, забыв, что он не то что танцевать – идти уже давно не в состоянии. Но странное дело – он легко поднялся и шагнул навстречу, и даже поклонился, как учили на танцах. Вообще Димка умел и любил танцевать, правда, он скорее умер бы, чем признался в этом друзьям. Впрочем, их тут не было.
Димка был уверен, что сильнее замерзнуть уже невозможно – но стоило ему коснуться тонких пальцев, унизанных серебряными перстнями, как он словно весь обратился в лед. Но почти сразу же холод исчез, и ему стало тепло и хорошо. Они закружились по снегу – или уже над снегом? Все слилось в белом сиянии. В танце вела она, и это совсем не было стыдно, потому что так было надо. К тому же она танцевала лучше любой из девчонок в секции. Она снова тихо запела:
- Сон, снежный сон, серебристый перезвон, засыпай, забывай, за метелью улетай… Сон укроет с головой, ты забудешь, что живой…
Димка почувствовал, что его веки тяжелеют. Склониться на ее плечо и уснуть, и пусть будет только мягкий белый снег, а холода уже никогда не будет… Но он упрямо вскинул голову и взглянул ей в глаза:
- Не хочу спать. Я хочу танцевать с тобой еще. Ты… ты мне нравишься.
В синих глазах мелькнуло удивление.
- Ты первый, кто сопротивляется мне так долго. Еще никто не пережил танца со мной, даже если устоял перед моей песней, и тем более не говорил, что я ему нравлюсь. Ты знаешь, кто я такая?
- Нет, - честно сказал Димка. – Ты похожа на Снежную Королеву. Только красивее.
Тихий перезвон льдинок – смех.
- Можно назвать меня и так. Только я забираю туда, откуда уже нет возврата. Какие слова ни складывай.
Димка хотел уже сказать, что это неважно, что ему все равно, лишь бы быть рядом с ней – но он впервые вспомнил о старшем брате. Нельзя же оставлять его здесь…
Помолчав, она заговорила снова:
- Знаешь, ты тоже мне нравишься. Так что, пожалуй, я позволю тебе вернуться.
- И брату тоже.
- Что? – Димку вновь обдало холодом, но он продолжал:
- У меня есть старший брат. Серега. Мы вместе заблудились. Я хочу, чтобы он тоже смог вернуться.
- А ты смелый, - казалось, ее изучающий взгляд видит Димку насквозь. – Знаешь, кто я, и все же споришь со мной? Я люблю таких. Что ж, пусть будет по-твоему. Вы оба вернетесь домой.
Но что-то мешало Димке обрадоваться. Да, они с Серегой будут живы, они вернутся из этого леса… но это значит, что она сейчас уйдет? Навсегда? И больше не станцует с ним в снежном вихре?
- А ты… ты уйдешь? Насовсем уйдешь?
- Уйду. Но не насовсем. Если встретился со мной и остался жив – значит, я всегда буду рядом. Ты дал мне свое тепло, ты танцевал со мной, и теперь мы с тобой связаны.
- Как рыцарь и дама сердца, - сказал начитанный Димка.
- Осторожнее с такими словами, мальчик. Я ничего не забываю.
- А я серьезно говорю. Можно я буду твоим рыцарем?
И он даже опустился на одно колено, совсем как в кино. Больше всего он боялся, что она откажет. Но она тихо проговорила:
- Пусть будет так.
И она сама подняла его на ноги и улыбнулась, и Димка понял, что сказал сущую правду – она будет его дамой сердца, она и только она, потому что красивее нет никого на свете, и он сделает все, что она попросит, и даже больше… И словно со стороны он услышал собственный голос:
- Что мне сделать для тебя?
Вместо ответа она подошла так близко, что Димке пришлось запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть ей в глаза. А потом обвила его плечи рукой и поцеловала прямо в губы, как взрослого, и это тоже совсем не было стыдно. Недавно на дне рождения Димке пришлось целоваться с одноклассницей, и они оба краснели и смущались, и не знали, куда себя девать, ее губы были влажные и пахли какой-то приторной карамелью. Димка еще удивился – что только взрослые в этом находят? Но теперь он понимал. Он даже набрался смелости и сам обнял ее за тонкую талию, не как в танце, а по-настоящему.
- Живи, - тихо сказала она. – Я всегда буду рядом с тобой… мой рыцарь. Сегодня я не взяла твою жизнь, но я всегда получаю свое. Однажды я вернусь насовсем.
- Я буду ждать.
- Ты будешь ждать, - эхом повторила она. – Моя песня останется с тобой. Те, кто заснет под нее, отдадут свое тепло мне. Ты подаришь мне тепло, мой рыцарь?
- Да.
- Слово сказано. Живи.
Она взмахнула рукавом, и Димка зажмурился от ослепительного сияния снежной пыли… Он знал, что, когда откроет глаза – ее уже не будет. И он не хотел открывать глаза. Но она ведь сказала «Живи»…
- Не спать! Димка, не спать! Нас нашли! Димка, мы живы!
Серега чуть не разревелся, как маленький – не то от счастья, что их нашли, не то от отчаяния, что брат никак не приходит в себя. Совсем недавно он сам желал им обоим заснуть и уже не просыпаться, но ведь теперь их нашли! И нельзя же вот так, в последний момент…
- Да не сплю я, - проговорил Димка, поднимаясь на ноги.
- Живой! – Серега стиснул брата в объятиях. Тот улыбался, словно все так и должно было случиться, и как раз сейчас по сценарию должен был появиться этот лесник, до которого они, оказывается, не дошли совсем немного. В двенадцать лет верить в чудеса получается гораздо лучше…
Через некоторое время они уже сидели в тепле, а лесник возился с горячим чаем и удивлялся вслух, как это их понесло в лес в такую метель и как никто ничего себе не отморозил. Димка все так же безмятежно улыбался и охотно рассказывал про себя и про брата, а Серега не мог отделаться от мысли, что с ним что-то не так. Но тут Димка откинул со лба волосы, чтобы не лезли в глаза, и брат понял.
Светло-русые волосы Димки стали белоснежными.
О лыжном походе в семье не вспоминали. Оба брата вернулись живыми, и это главное, а что до волос Димки – после такого немудрено поседеть. Хотя внимательный взгляд мог заметить, что их цвет – не серебристая полупрозрачная седина, а плотный белый шелк. Впрочем, какие только чудеса ни случаются, получилось даже красиво. А Димка, разумеется, никому не говорил ни слова о встрече в метели и о своем обещании. И вообще стал гораздо молчаливее. Зато и все подростковые кризисы как будто обошли его стороной – всегда спокоен и рассудителен, никаких гулянок до утра, никаких проверок родителей на прочность. Правда, запрещать ему что-либо тоже было бесполезно – он просто молча делал по-своему, и обычно оказывалось, что он был прав. Словно бы за тот зимний день он сразу стал взрослым.
Пожалуй, единственное, что беспокоило родных – его одиночество. От школьных приятелей он постепенно отдалился, ему было с ними неинтересно. Новых друзей у него не было. Врагов, впрочем, тоже, хотя его многие недолюбливали – за погруженность в книги, за холодное спокойствие, словно он считал себя выше остальных, за необычный цвет волос. Но открыто враждовать никто не решался – что-то в его взгляде и поведении сразу давало понять, что обычной мальчишеской потасовкой тут дело не кончится. Так что самая отъявленная шпана предпочитала держаться от него подальше, а некоторые и вовсе считали психом, который убьет и не заметит. Димка спокойно улыбался. До своей репутации ему было мало дела.
Серега уже окончил университет, женился и уехал. Братья виделись очень редко, и Димка понимал – что бы Серега ни говорил о делах и семейной жизни, настоящая причина – он сам. Конечно, Серега никогда не признался бы брату, что боится холода, навсегда поселившегося в его глазах, но Димка все видел и чувствовал. И не настаивал. Когда-то они были очень дружны, но все же Серега ничего не поймет. И не надо.
Возраст противостояния мальчишек и девчонок остался позади, одноклассники вовсю влюблялись, бегали на свидания, расставались и снова сходились – но только не Димка. Хотя одноклассницам он нравился, при всей своей странности. Многие надеялись, что уж на них-то этот замкнутый беловолосый парень обязательно обратит внимание, и вообще, все это так романтично! Безуспешно. Димка лишь презрительно усмехался – ну кто из них, с их ярким румянцем и громким смехом, мог сравниться с ее ледяной красотой? Кто мог целовать так, как она? И на танцы он больше не ходил, хотя его уже прочили на фестивали и соревнования. Он просто не мог подумать о том, чтобы заключить в объятия кого-то еще. Не говоря уже о том, что никто в группе не умел так танцевать. Но, оставшись один, он часто кружился в танце под музыку, которую слышал только он – под мелодию ее песни.
Но на бесконечные вопросы о девушках надо было что-то отвечать, и Димка придумал некую Снежану, с которой будто бы познакомился в лыжном походе. Снежана старше его на несколько лет – и вовсе не старая, это вы ничего не понимаете! Тут следовало сделать многозначительное выражение лица, намекая, что со Снежаной он познал куда больше и, возможно, даже достиг самого главного. Нет, фотографии показывать он не будет, это вы, как петухи, трофеями хвастаетесь, а он просто ждет ее возвращения. Потому что Снежана уехала учиться в Финляндию. Или в Норвегию. Ничего он не путает, просто она изучает снег и лед, есть такая специальность, и поэтому много путешествует. Вернется нескоро, но обязательно вернется. И да, она очень, очень красивая. Вы и представить не можете, насколько. Одноклассники верили и завидовали, а Димка мысленно смеялся своей выдумке, и ему отвечал тихий перезвон льдинок - даже самым жарким летом. Она действительно всегда была рядом.
И все же Димка тосковал по ней. Он слышал ее смех, он видел ее тонкий силуэт в метели и в утреннем тумане, он помнил ее напев, но этого было недостаточно. Ему хотелось еще раз коснуться ее рук, еще раз закружиться с ней в танце, еще раз ощутить на своих губах ее поцелуй, а может быть – от этой мысли кружилась голова – и в самом деле быть с ней… Ведь Димка становился старше. И он желал ее, как его ровесник желал бы земную женщину – но он не хотел быть завоевателем. Пусть она позовет его и поведет за собой, как вела в танце – и он пойдет. Но она не звала. Порой хотелось выбежать из дома в метель, затеряться в ней, пусть даже замерзнуть насмерть – и тогда встретиться с ней. Но это было бы нечестно. Слово надо держать. Только вот как? Уже не раз и не два Димка едва останавливал себя, чтобы не броситься на своих школьных недоброжелателей с обломком кирпича или ножом (подарок брата) – пусть их тепло достанется ей… Именно в эти моменты от него шарахалась районная шпана. Нет. Так нельзя. Ничем хорошим это не кончится, да и некрасиво. Надо придумать другой способ. Димка записался в секцию рукопашного боя и протоптал дорожку в тир, впрочем, до окончания школы применять полученные навыки ему так и не пришлось. «Этого отмороженного» и так не рисковали задевать.
В университете Димка остался таким же, каким был в школе. Все тот же рассудительный отличник, спокойный до равнодушия, покидающий библиотеку разве что ради спортзала – редкое сочетание для студента – и по-прежнему одинокий. Хотя симпатичный мальчик превратился в юношу редкой красоты, к тому же единственного в группе. Впрочем, на факультете девушки были все же больше заняты учебой, чем личной жизнью, и даже история про Снежану не пригодилась. Димке предсказывали большое научное будущее, причем, скорее всего, за границей. Он не подтверждал и не опровергал эти предположения – у него возникла идея.
На четвертом курсе Димка вместе с еще несколькими студентами уехал на стажировку во Францию. Они вернулись, он – нет. Семья получила письмо с просьбой не искать и с туманными объяснениями, что иначе он поступить не мог и такова его судьба. Поскольку Димка уже давно делал что хотел, не оглядываясь ни на кого, все решили, что чего-то подобного следовало ожидать. Тем более что это письмо было так непохоже на обычные Димкины рассуждения. Может быть, он наконец нашел себе кого-то или воссоединился со своей Снежаной, в которую, правда, родственники не слишком верили – но, зная скрытность младшего сына, уже были готовы поверить во что угодно.
А тем временем в казармах Иностранного Легиона под Обанью объявился новобранец по имени Димитри Леблан. Димка недолго думал над своей новой фамилией – он уже давно придумывал себе псевдонимы, связанные с белым цветом, снегом или льдом. Почему бы не стать просто Белым. Разумеется, в ее честь.
В Легионе на новобранца поначалу смотрели скептически. Ну что здесь забыл этот невысокий худощавый юноша с тонким лицом русского аристократа? Однако «Маленький Принц», как его прозвали было в насмешку, оказался совсем не похож на наивного искателя приключений, просящегося домой к маме после первых же трудностей. Он молча шел, куда надо, и делал, что приказывают, не боялся ни жары, ни холода, а по физической подготовке, как оказалось, превосходил куда более атлетически выглядящих товарищей. Словом, идеальный солдат, тренированный и исполнительный, как будто всю жизнь готовился к службе в рядах Легиона. Впрочем, о прошлом здесь не слишком спрашивали, а рядовой Леблан не рассказывал. Он вообще мало с кем разговаривал. Сначала те, кто пытался с ним подружиться, обижались за высокомерие, но, поскольку он так держался абсолютно со всеми, к его характеру просто привыкли. Вот этот – весельчак, этот – задира, а рядовой Леблан – нелюдимый молчун. Зато стреляет, как никто другой. И «Маленький Принц» вскоре сменился куда более уважительным «Стрелком». Хотя Леблану было, кажется, все равно, как его называют.
Потому что он был счастлив. Он мог наконец исполнить свое обещание. Его выстрелы забирали чье-то тепло, чтобы отдать ей. Она будет рада. Командование знало: сержант – уже сержант – Димитри Леблан не промахивается. Похоже, он вообще не знает этого слова. Правда, слова «взять живым» или «обойтись без жертв» он тоже не знает, и к таким заданиям его лучше не подпускать. Ну что ж, каждый хорош на своем месте. А Леблан был не просто хорош, а великолепен. Словно он находился не в самом центре боевых действий, а где-то на учебном полигоне – так спокойно он улыбался, видя, что снова попал в цель. Правда, от этой улыбки пробирало холодом даже своих. А он ловил в прицел следующую мишень и беззвучно шептал: «Сон укроет с головой, ты забудешь, что живой…». И ему вторил ее напев.
И когда его все же настигла автоматная очередь, где-то на косовской земле – впрочем, ему давно было неважно, куда на этот раз ведет дорога Легиона – она пришла к нему. Теперь она была не смутным видением и не голосом из метели – она склонилась над ним и бережно провела рукой по его груди, стирая кровь и раны. Затем отступила на шаг и с улыбкой произнесла:
- Белый танец – дамы приглашают кавалеров.
И сержант Димитри Леблан – да нет, просто мальчик Димка – счастливо рассмеялся, поднялся на ноги и поклонился ей. Она протянула руку, и они закружились в танце среди ослепительно-белой метели.
- Ты вернулась.
- Ты сдержал слово.
- Мы будем вместе.
- Мы будем вместе.
На последних словах их губы соприкоснулись, и Димка сбился с такта и прижал ее к груди, и белое одеяние соскользнуло с ее плеч и окутало их обоих снежным облаком. Больше не осталось ничего – ни слов, ни мыслей, ни воспоминаний. И, засыпая в ее объятиях, Димка слышал льдистый перезвон ее смеха.
В старых гаражах
Николай Петрович открыл гараж и ласково погладил капот синей «Победы». Заходящее солнце красиво сверкнуло в фарах – как будто машина приветственно подмигнула хозяину. Они были неразлучны уже много лет, и «Победа» ни разу не подвела. Вот только правое переднее колесо опять спускает, надо бы подкачать. Привычно возясь с насосом, Николай Петрович любовался прозрачным весенним вечером. Здесь, в старых гаражах, заросших кашкой и чертополохом, всегда было тихо и безлюдно. Где-то совсем рядом шумел Кутузовский проспект, за рекой высились зеркальные небоскребы Москва-Сити, а здесь время словно остановилось. Николай Петрович вдруг вспомнил, что сегодня Первое Мая. Странно, что его так и не поздравил завод, на котором он работал с самой войны, Николая Петровича там любили и уважали, и его фотография часто висела на доске почета… А впрочем, ничего странного – этого завода уже давно не было на свете. Как и самого Николая Петровича.
Николай Петрович умер больше сорока лет назад. Умер тихо, как и жил – просто однажды утром прихватило сердце, он прилег на диван и больше уже не встал. А потом, к собственному удивлению, обнаружил, что не растворился в небытии, а продолжает существовать, хотя и вне тела. Ни в рай, ни в ад Николай Петрович при жизни не верил и не видел смысла начинать верить после смерти. А потому остался в этом мире и поселился в старых гаражах, вместе со своей верной «Победой» - ведь о ней больше некому было заботиться. Жена всегда только подшучивала над его страстью возиться с машиной, дети давно разъехались, а внук Сережка еще учился в школе. И теперь Николай Петрович каждый вечер приходил в свой гараж, протирал машину тряпочкой и разговаривал с ней. Больше все равно было не с кем. Когда-то у него был приятель, Семеныч – такой же призрачный автолюбитель, не нашедший лучшего пристанища. Они провели немало вечеров, рассказывая друг другу о своей жизни, но Семеныч в какой-то момент вдруг стал верующим и однажды просто исчез. Атеист Николай Петрович остался один, если не считать синей «Победы». Впрочем, такое общество его вполне устраивало.
Подкачав колесо, Николай Петрович сел на камень перед гаражом и достал припрятанную еще при жизни бутылку водки и стакан. Привычно чокнулся с блестящей решеткой радиатора и выпил – тоже скорее по привычке, потому что захмелеть он теперь явно не мог. Впрочем, Николай Петрович и раньше пил немного. Он отставил стакан и стал смотреть на город. Небоскребы и эстакада Третьего кольца казались декорациями к какому-нибудь фильму про будущее, и обтекаемые силуэты машин скользили, как инопланетные летательные аппараты. Конечно, Николай Петрович знал, что за последние годы многое изменилось – он слышал обрывки радиопередач из машин и читал газеты, занесенные ветром в гаражи. Он знал, что в стране не один раз сменилась власть, да и сама страна уже называлась иначе, что его родной завод закрылся вместе с многими другими, что внук Сережка давно вырос и стал успешным бизнесменом – Николай Петрович однажды услышал его имя в новостях. Может быть, именно он сейчас проехал в сверкающем «Лексусе» по набережной… Но все это казалось каким-то нереальным. Для Николая Петровича время остановилось в тот летний день, и Сережка навсегда остался школьником с вечно непослушными вихрами и расстегнутой пряжкой на ранце, завод все так же исправно сверлил, штамповал и вытачивал, а Советский Союз продолжал существовать. Николай Петрович развернул старую газетную вырезку с заметкой, где его назвали передовиком производства и поместили его фотографию за станком, и улыбнулся своим воспоминаниям.
Между гаражами послышались шаги. Странно, обычно здесь никто не ходил – место совсем глухое. Николай Петрович увидел худощавого юношу лет двадцати с волосами до плеч, что-то напевавшего на ходу. «Интересно, он меня видит?».
- Ой, - юноша остановился и поморгал, не веря своим глазам. Перед открытым гаражом, в котором стояла синяя «Победа», сидел пожилой человек в клетчатой рубашке и серых брюках. Вроде бы обычная картина, мало ли пенсионеров, уже не садясь за руль, все равно навещают свои машины в гаражах? Только вот силуэт пенсионера был полупрозрачным.
- Что, в привидений не веришь? Я вот раньше тоже не верил.
- Ой, - повторил юноша. – Нет, я даже, пожалуй, верю, но чтобы так…
- Да ты не бойся, подходи. Я ж давным-давно ни одной живой души не видел. Да и неживой тоже. Соскучился. Тебя как звать-то?
- Петр.
- Как мой младший, значит. А я Николай Петрович. Можно дядя Коля. Ну что – будем знакомы?
Петр с опаской пожал протянутую руку. Он ожидал, что его пальцы пройдут насквозь или будет еще что-нибудь в том же роде, но ничего подобного не случилось. Обычная рука пожилого человека, жесткая и теплая, с узловатыми крепкими пальцами. Если бы еще сквозь него не был виден радиатор «Победы»…
- А ты-то как сюда забрел? – поинтересовался Николай Петрович. – Здесь же никто не ходит…
- Да с репетиции возвращаюсь, решил другой дорогой пойти. Я музыкант.
- Музыкант? Уважаю. На чем играешь?
- Я не играю, я пою, - Петр чуть прикрыл глаза, откинул голову назад: - Now I'm leaving my worries behind, feeling free of my body and mind, I am starting my journey, I'm drifting away, with the wind I go…
Не знающий английского Николай Петрович ничего не понял, но высокий звонкий голос юноши ему понравился. Он одобрительно улыбнулся. И от этой улыбки Петру вдруг стало очень спокойно. Как будто он просто зашел похвастаться своими успехами родному деду, хотя на самом деле своего деда Петр никогда не видел. И вообще все происходящее начало казаться совершенно естественным, и даже силуэт Николая Петровича как будто стал более материальным.
- Слушай, музыкант, а ты водку пьешь?
- Ну… иногда.
Николай Петрович снова наполнил стакан и жестом предложил Петру сесть рядом. Они выпили за знакомство, потом за Первое Мая, потом просто так. Содержимое бутылки не убывало, но на вкус водка была самой настоящей. И, кстати, очень хорошей. Впрочем, Петр уже почти перестал удивляться. Даже мелькнула мысль: «А что, три года уже пою про всякую мистику – чем-нибудь таким это и должно было кончиться! Между прочим, не худший вариант – кого-нибудь из нашей последней песни я бы точно встретить не хотел!».
- А про что песня-то? – спросил Николай Петрович. Петр вздрогнул от неожиданности – неужели последнюю фразу он сказал вслух?
- Да нет, не вслух. Но я же мысли тоже слышу. Про что песня-то?
- Ой, да страшилки всякие. Вампиры, привидения и прочая нечисть, в готическом духе. Часть текста я написал, и партию вокала тоже, - Петр гордо вскинул голову. Николай Петрович снова улыбнулся.
- Жалко, мой внук совсем маленьким был тогда… - вздохнул он. Петр не стал переспрашивать, о каком «тогда» идет речь. – А то был бы, как ты… Сидели бы, разговаривали… Сережка ни за что не поверит, что я здесь – он теперь большой человек, в газетах про него пишут. Не до того…
- А хотите… я буду к вам приходить? – голос Петра чуть дрогнул. – Я здесь часто бываю, мне не трудно. Хотите?
Николай Петрович лишь молча положил руку юноше на плечо. Закат почти погас, а они все сидели и смотрели на город. В сумерках все контуры стали зыбкими, и порой казалось, что единственный настоящий местный житель – вот этот пенсионер в клетчатой рубашке со своей «Победой», а все остальное - небоскребы за рекой, не утихающий даже ночью поток машин и сидящий у гаражей юноша – просто призраки весеннего вечера…
С реки потянуло холодом, и Петр невольно поежился.
- Так, на метро я, кажется, не успею, - проговорил он, ни к кому не обращаясь, просто для себя. – Ну, не первый раз.
- А далеко ты живешь?
- В Отрадном. Это на севере. Вы, наверное, не знаете – его построили уже после… - Петр осекся.
- После моей смерти, договаривай уж, раз начал, - Николай Петрович усмехнулся. – Мне самому странно, но раз уж так вышло… На самом деле, я много про что знаю, чего уже не застал. Правда, мне все кажется, что это я какое-то кино про будущее смотрю. Ну да я не о том. Хочешь, подвезу?
- Конечно! – выпалил Петр не задумываясь.
Николай Петрович сам удивился, насколько легко возникла эта идея. Ведь за все прошедшие сорок лет он ни разу не покидал своего пристанища в гаражах. И дело было не в почтенном возрасте синей «Победы». Машина не подведет его никогда, он был в ней уверен, как в самом себе. Просто ни разу не возникало мысли уехать. Но этот юный музыкант, так непохожий на всех, кого раньше видел Николай Петрович, как будто принес частичку жизни в заброшенные гаражи. У него были непривычно длинные волосы и надпись «Stratovarius» на черной футболке, он улыбался, его глаза горели любопытством, и рядом с ним Николай Петрович сам почувствовал себя почти живым. Просто он допоздна засиделся в гараже, а сейчас к нему зашел, скажем, внучатый племянник. Странно – он уже думал об этом юноше как о родственнике, хотя они и были знакомы всего один вечер. Может быть, потому, что за сорок лет Петр был единственным из мира живых, кто проявил к нему интерес…
Старый мотор послушно заурчал, повинуясь хозяину. Впервые за сорок лет синяя «Победа» выбралась из гаража. Петр устроился на переднем сиденье, пошарил рукой в поисках ремня безопасности и сам посмеялся над собой. С реки поднялся туман, и даже в свете фар Петр не видел ни небоскребов, ни Третьего кольца. И припаркованных машин как будто стало меньше – может быть, все уехали за город в честь праздников?
Николай Петрович вел машину уверенно, хотя и неторопливо по современным меркам. Впрочем, торопиться было некуда и незачем. Они выехали на Кутузовский проспект – и Петр не смог сдержать изумленного возгласа. За окнами машины была, несомненно, Москва – но какая-то другая. На улицах не было машин, не переливались огнями многочисленные вывески, не стояло огромных рекламных щитов у Третьего кольца – да и его самого не было. Как и небоскребов за рекой. Монументальные стены сталинской застройки – только сейчас Петр по-настоящему разглядел эти здания, мимо которых столько раз проходил по пути на репетицию – были украшены тяжелыми красными знаменами, а транспарант над проспектом не рекламировал очередной престижный автомобиль и не звал на показ мод, а поздравлял москвичей с Первым Мая. Петр украдкой посмотрел на календарь в своих часах – нет, время не повернуло назад, на дворе по-прежнему стоял две тысячи восьмой год. Но, видимо, только для него.
Николай Петрович ласково погладил руль «Победы».
- Помнит… она все помнит… как и я.
За окном мелькала Москва из старых фильмов – почти безлюдная ночью, отмытая до блеска весенним дождем, одевшаяся в красное по случаю праздника. На стенах и крышах – лозунги из советских времен, на указателях – названия, которые исчезли, когда Петр еще не научился читать, на улицах – редкие машины, похожие на декорации к старому кино… «Мне все кажется, что это я какое-то кино про будущее смотрю», - сказал Николай Петрович. А Петр сейчас смотрел кино про прошлое. А может быть, это он был персонажем какого-то фильма, случайно шагнувшим по ту сторону экрана. Петр уже не был уверен ни в чем.
Николай Петрович улыбался. Он уже почти забыл, каково это – снова сесть за руль. А ведь он всегда был отличным водителем. Верная «Победа» повиновалась ему безупречно – недаром он так тщательно ухаживал за ней! Николай Петрович смотрел вперед и вспоминал. И по мере того, как в его памяти вставали новые картины, пейзаж вокруг машины менялся. Пятиэтажки и сталинские колоннады сменялись еще довоенными постройками, появлялись и исчезали названия улиц, небо прорезали тревожные лучи прожекторов, превращающиеся в залпы салюта, и вновь весенний город расцветал флагами и транспарантами…
- Это… вы это всё видели? – прошептал Петр. Николай Петрович молча кивнул, захваченный нахлынувшими воспоминаниями. Всё это было с ним и в нем – и ожило, стоило лишь завести мотор старой «Победы». И сам он менялся – Петр видел то крепкого мужчину средних лет, то веснушчатого парня примерно своего возраста, то пожилого человека с обветренным лицом. И снова транспаранты, прожектора, хриплый репродуктор и праздничные знамена…
И вдруг мир снова обрел привычные очертания. Синяя «Победа» остановилась, и в предутреннем сумраке Петр узнал свой район. Те же бело-голубые многоэтажки, те же вывески магазинов, те же многочисленные машины – все как всегда.
- Спасибо вам, - севшим от волнения голосом проговорит Петр.
- Тебе спасибо. Без тебя я бы еще сто лет сидел. Ты приходи еще.
- Обязательно!
Николай Петрович пожал юноше руку и повернул машину назад, в сторону родных гаражей. А Петр зашагал домой. Он шел по медленно просыпающемуся городу, такому знакомому и привычному, но перед глазами стояла совсем другая Москва. «Я обязательно приду еще».
Две Тамары
- Тяф!
Тамара Николаевна изумленно всплеснула руками – из подарочной коробки выбрался крошечный беленький щенок в розовом ошейнике с бантиком.
- Тяф! – повторил он, на случай, если в первый раз кто-то не расслышал, и направился изучать комнату.
- Самостоятельный какой!
- Это она. Самостоятельная, - поправила дочь.
- Вест-хайленд-уайт-терьер! – то ли зять хотел подчеркнуть, что щенок не какой-нибудь, а породистый, то ли радовался, что смог это запомнить.
- Вест… хай… ну и название, длиннее собаки! – засмеялась Тамара Николаевна.
- Вот, компания тебе будет, - дочь смущенно отвела глаза. Ей было неловко, что она так редко заходит в гости к матери. Впрочем, Тамара Николаевна была не в обиде. У детей своя жизнь, к тому же зятю предложили работу в Европе, а значит, не за горами их отъезд. И она действительно обрадовалась маленькому компаньону.
К щенку прилагался пакет специального корма, несколько разных ошейников и лежанка. А вот имени у него еще не было.
- Ну и как мне тебя звать? – спросила Тамара Николаевна, когда дочь с зятем ушли. – Я и не знаю, как вас таких называть положено. Не Жучкой же.
Щенок смотрел круглыми черными глазами и всем видом показывал, что на Жучку не похож. Тамара Николаевна вспомнила еще несколько расхожих собачьих имен, но все они подходили скорее дворовым псам, а не этому беленькому комочку.
- Ладно, потом придумаю. А пока привыкай. Будем с тобой вместе жить. Будем на прогулку ходить… мы с Тамарой ходим парой, да-да…
- Тяф! Тяф! Тяф! – щенок радостно запрыгал вокруг хозяйки.
Так и получилось, что Тамара Николаевна назвала щенка своим именем.
Тамара.
Томка.
Во дворе их так и прозвали – «две Тамары». Они и вправду были чем-то похожи – маленькая седая Тамара Николаевна и маленькая беленькая Томка. Обе садились на лавочку и с интересом оглядывали двор. Тамара Николаевна чинно складывала руки на коленях – и Томка так же аккуратно складывала крошечные лапки, ложась рядом.
- Что, детей вырастили, теперь собачку воспитываете? – спрашивала соседка.
- Тяф! – отвечала Томка, а Тамара Николаевна только улыбалась.
Она действительно нянчилась с Томкой, как с ребенком. Разговаривала с ней, читала ей детские книжки, оставшиеся с тех времен, когда ее дочь была маленькой. Потом Томка подросла, и Тамара Николаевна стала читать ей свои любимые книги, слушать вместе с ней музыку и смотреть кино. Современные фильмы, особенно боевики, Томке не нравились – она начинала скулить, и Тамара Николаевна переключала канал, приговаривая: «Ну вот, напугали маленькую… Не будем мы с тобой такое смотреть!». Зато старое кино она смотрела с удовольствием.
Порой Тамара Николаевна даже на людях продолжала разговаривать с Томкой вслух:
- Ну что, маленькая, пойдем домой? Скоро кино начнется, хорошее, ты такое любишь.
- Тамарка, ты что? – удивлялась ее подруга. – Это ж собака, не человек. Она ж не понимает.
Едва ли не впервые в жизни тихая Тамара Николаевна рассердилась.
- Да моя Томка побольше вашего понимает! Только вам не скажет.
В самом деле, что с того, что Томка не отвечает словами? Она смотрела выразительными черными глазами, трогала за руку маленькой лапкой, и Тамара Николаевна прекрасно ее понимала. А по ночам ей снилось, что Томка говорит с ней, как человек. «Я и так могу, - объясняла она смешным девчоночьим голоском, - только не хочу. А то будут все глазеть, как в цирке. Глупости».
- Правильно, маленькая, - улыбалась утром Тамара Николаевна. – Глупости это все. Нам с тобой и так хорошо, правда?
Зять получил работу в Европе, и дочь уехала с ним. Тамара Николаевна немного погрустила – им теперь станет совсем не до нее. Но, в конце концов, им там хорошо. А у нее есть Томка.
Тамара Николаевна поймала себя на том, что даже в мыслях не называет Томку собакой. Собаки – это те, кто бегает на поводке и выполняет команды, а Томка… это Томка. Тамара Николаевна уже не могла представить, что когда-то ее не было. И тем более даже близко не подпускала мысль, что однажды Томки не станет. Потому что тогда, наверное, не станет и ее самой.
У Томки всегда был лучший корм и витамины, хотя сама Тамара Николаевна привыкла довольствоваться простой пищей. Ветеринары не могли нарадоваться, как аккуратно «две Тамары» приходят на все положенные осмотры, и ставили их в пример другим хозяевам. Но все же иногда и Томке случалось заболеть. Тогда Тамара Николаевна ночами сидела над крошечной лежанкой, утешала Томку и пела ей колыбельные. А порой вдруг вставала и грозила кулаком куда-то в окно:
- Никто мою Томку не заберет! Поняли? Никому не отдам!
И Томка благодарно виляла хвостом, успокаивалась и засыпала.
Однажды Тамара Николаевна проснулась среди ночи от того, что не могла вздохнуть. Сердце пошаливало уже давно, но сейчас, кажется, дела стали совсем плохи. Телефон в соседней комнате, а встать не хватит сил… Но думала Тамара Николаевна даже не о себе, а о Томке – как же она останется одна? И странно, что ее сейчас нет рядом – она всегда приходила, когда Тамаре Николаевне нездоровилось…
- Ррргав! Гав! Рррр! Гав!
Тамара Николаевна не поверила своим ушам – маленькая Томка сидела у двери и заходилась яростным лаем, глядя куда-то в темноту. И внезапно боль отступила, снова стало можно дышать, а Томка замолчала, запрыгнула на кровать и села рядом. Так повторилось еще несколько раз, а потом приступы ушли безвозвратно. И Тамара Николаевна знала – это Томка прогнала болезнь.
Время словно забыло о «двух Тамарах». Год за годом они выходили во двор, наблюдали за играющими детьми, вдвоем читали книги. Волосы Тамары Николаевны стали совсем белыми, как шерсть Томки, и она смеялась: «Теперь мы совсем похожи». Из прежних ее соседок не осталось почти никого, а новые жильцы с улыбкой говорили, что Тамара Николаевна была здесь всегда. Иногда она и сама начинала так думать. Ее поздравляли с днем рождения, а она уже не помнила, сколько ей лет. Может быть, девяносто, может быть, и все сто. Да и Томка уже пережила все мыслимые для собаки рубежи, но об этом тоже как-то все забыли. Они просто были всегда.
И все же Тамара Николаевна чувствовала, что устала. Ей стало трудно выходить во двор, страницы любимых книг плыли перед глазами, музыка уже не приносила прежней радости. Томка, как могла, охраняла ее от времени – стерегла дверь, ложилась рядом, прикасалась лапкой. Но даже ее силы были не безграничны.
Однажды Тамара Николаевна позвала Томку и сказала:
- Знаешь, Томка… не надо больше. Устали мы с тобой.
Томка лишь подняла голову и долго смотрела ей в лицо, а потом ушла на свою лежанку.
Ночью Тамара Николаевна проснулась от знакомого прикосновения маленькой лапки. Она поняла: им пора. Она встала и надела любимое синее платье, которое берегла для особых случаев. И впервые не во сне, а наяву раздался детский голосок:
- Пойдем. Я покажу дорогу.
И Тамара Николаевна радостно засмеялась – она так давно этого ждала. Они закрыли за собой дверь и вышли на улицу, в ночной город. Оказалось, это так красиво… Только сейчас Тамара Николаевна осознала, что давно не выходила за пределы родного двора и не видела ночи – как многие пожилые люди, она привыкла ложиться очень рано. И сейчас она шла по городу, в котором родилась и прожила всю жизнь, словно в первый раз.
А потом сквозь огни города вдруг стали видны звезды, но Тамара Николаевна не узнала ни одного знакомого созвездия. И одна звезда оказалась совсем близко, и маленькая Томка запрыгнула на нее и позвала хозяйку за собой. Идти по звездам оказалось очень просто – ведь рядом была Томка. Она всегда была здесь. И будет всегда.
Детские игры
- Умри, злобный ситх!
Сергей привычным движением развернулся на голос и даже потянулся к бокену в чехле за плечом, но тут же рассмеялся сам над собой. Кто-кто, а этот светловолосый мальчик на противника точно не тянул. Вооружившись ножкой от табуретки, обмотанной ядовито-синей изолентой, он увлеченно гонял по пустырю невидимого врага. Сергей даже заметил кое-какие знакомые стойки. "А неплохо, кстати, двигается! Его бы к нам через пару-тройку лет...". Наконец "злобный ситх" был, судя по всему, повержен, и только тогда мальчик заметил, что за ним наблюдают.
- Я джедай! - гордо отрекомендовался он. - Хочешь со мной играть? Будешь злобным ситхом!
"Звездные войны" Сергей помнил не особенно хорошо, но, в конце концов, когда они с друзьями играли в наших и немцев, историей Великой Отечественной войны они не слишком заморачивались. А тут, значит, джедаи и ситхи, почему бы и нет, в общем-то. А если кто считает, что в двадцать лет в детские игры играть не пристало - ну так бокеном махать вроде как тоже не пристало, однако же Сергей им махал уже два года и бросать не собирался.
- Ну давай, - улыбнулся он.
- А меч у тебя есть?
- Есть, - Сергей вытащил свой бокен.
- У тебя не такой!
- Ну да, не световой. А если так? - он снял с шеи красную бандану и обернул клинок. Хватило, конечно, не на всю длину, но мальчик пришел в восторг:
- Вот теперь ты настоящий ситх! И я тебя буду побеждать!
- А это мы еще посмотрим, - ухмыльнулся Сергей. И, вспомнив старую шутку, заговорщическим тоном произнес: - Переходи на Темную сторону. У нас есть печеньки.
- Тебе не убедить меня, злобный ситх! Защищайся!
Разумеется, у Сергея и в мыслях не было драться в полную силу. Немного чести победить неопытного противника, да и обижать ребенка не хотелось. Впрочем, Сергей вскоре с удивлением заметил, что совсем уж бессовестно поддаваться не приходится. Техники у парнишки, конечно, не было никакой, зато энтузиазма хоть отбавляй, а новичок с энтузиазмом - страшное дело, от таких и более опытным бойцам может влететь. О контроле клинка "джедай", понятно, тоже никогда не слышал, так что пропущенный удар по правому локтю оказался весьма ощутимым. Сергей чуть поморщился - больше даже от досады на себя, чем от боли, ибо атаку банально проворонил - и перебросил бокен в левую руку.
- Нечестно! - возмутился мальчик.
- Это почему же?
- У тебя руки нет, ты не можешь сражаться!
- Ха! Запомни, юный джедай: если воина ведет ярость, он будет драться, пока в нем есть хоть капля жизни! - Сергей начал входить в образ. Скорчив гримасу пострашнее, он бросился в атаку - впрочем, так, чтобы противник точно успел ее отбить.
Драться левой рукой было непривычно - так уж сложилось, что в далекой Японии мастера боевых искусств левшей в расчет не брали и технику под них не адаптировали. Да и по жизни Сергей был правшой. В общем, его "ранение" не то чтобы уравняло шансы, но сделало игру куда интереснее. Он уже не чувствовал себя взрослым, снизошедшим до ребенка - ему всерьез приходилось просчитывать свои действия. А "джедай" был счастлив, что игра пошла так увлекательно, и энтузиазм, заменявший ему технику, теперь и вовсе зашкаливал. Так что вскоре Сергей снова пропустил удар, на сей раз в ногу, и опустился на одно колено. Мальчик хотел было что-то сказать по этому поводу, но явно вспомнил пафосный ответ "злобного ситха" и промолчал. Сергей усмехнулся про себя: "Ну вот, пришел и научил маленького джедая плохому".
Вот теперь все стало практически всерьез. Без возможности передвигаться техническое преимущество не очень помогало, и третий удар, уже в грудь, не заставил себя ждать. Как было принято на тренировках, Сергей склонил голову, обозначая свое поражение. Мальчик понял его правильно - провозгласил: "Умри, злобный ситх!" и опустил на его шею свой самодельный клинок. Разумеется, опять безо всякого контроля, впрочем, собранные в хвост длинные волосы смягчили удар - в секции смеялись, что именно для таких случаев он хвост и отрастил. Сергей картинно осел на траву и подниматься не спешил - надо же дать противнику насладиться триумфом. Да и просто ему было хорошо. Детская игра неожиданно обернулась довольно интересным поединком.
- Антон! - с мягкой укоризной произнес женский голос. - Ты что тут творишь?
- Я победил злобного ситха!
- Ты неисправим. Молодой человек, он вас не слишком замучил?
- Он меня героически прикончил, - улыбнулся Сергей, вставая и отряхиваясь. - Вполне достойный противник, между прочим.
"Джедай" просиял. Его мать (они были настолько похожи, что сомнений не оставалось) только вздохнула:
- Антон совсем с ума сошел с этими "Звездными войнами". В квартире у нас планета Таттуин, папина машина у нас космический истребитель... - она пыталась говорить строго, но глаза смеялись. - Ладно, герой, прощайся и пойдем ужинать.
Сергей помахал рукой:
- До встречи, юный джедай!
- Пока, злобный ситх! - крикнул Антон. - Погоди... а как тебя зовут?
- Сергей. Для тебя - Дарт Серж.
- Круто! Пока, Дарт Серж!
Всю дорогу до дома Сергей улыбался. И только ночью вспомнил, что так и не позвал Антона заниматься у них. Конечно, "джедай" еще маленький - едва ли ему больше двенадцати, а в секцию брали только с четырнадцати лет. Но что-то подсказывало Сергею, что Антон бы дождался и пришел в свое время. А может, для него бы и исключение сделали - не каждый его ровесник может так держаться против взрослого. Сергей отнюдь не считал себя мастером, но все же техникой немного владел, а на стороне "джедая" был только азарт и подсмотренные в фильмах моменты. Нет, мальчик определенно далеко пойдет. При следующей встрече обязательно надо будет позвать.
Следующая встреча не состоялась. Сергей специально ходил с тренировок через этот пустырь, хотя его обычный маршрут был короче, но Антон не появлялся. Летом дети разъехались из города, а осенью был следующий курс института и новые тренировки, и Сергей перестал искать. Но все же, склоняя голову в конце учебного поединка, он слышал торжествующий голос маленького "джедая" и улыбался сам себе. А на форуме факультета он стал подписываться Darth Serge. И полюбил пересматривать "Звездные войны".
Время шло. Институт давно остался в прошлом, теперь Сергей был довольно известным в своих кругах архитектором и подумывал об издании тематического журнала. Его тренировочная форма украсилась черным поясом, и год назад он сам открыл клуб боевых искусств. Ученики обращались к нему "сенсей", коллеги по цеху прозвали "самураем". В волосах, собранных в неизменный хвост, появилась первая седина.
Очередной новый бизнес-центр, очередное торжественное открытие, очередной фуршет. Старые и новые знакомства, визитки переходят из рук в руки, "не желаете ли вина?", "на неделе могу подъехать к вам и обсудить проект", "хочу пригласить вас на круглый стол", "корзиночки с грибами?". Улыбки, рукопожатия, короткие записи в ежедневнике...
- Дарт Серж!
Сергей замер. С тех пор, как форум факультета перестал существовать, так его назвать мог только один человек. Он обернулся.
- Антон! Джедай!
Маленький "джедай" теперь был едва ли не выше Сергея ростом, но не узнать его было невозможно. Та же мальчишеская улыбка, та же кошачья манера двигаться, только глаза стали серьезнее - так ведь сколько лет прошло. Волосы собраны в хвост, как и у Сергея, через плечо - кофр с фотоаппаратурой.
- Вспомнил, вспомнил! Я тебя долго искал... Ничего, что я на "ты"? Ты же теперь человек серьезный...
- Ой, да какой я серьезный! Конечно, на "ты". И здравствуй, в конце концов!
Для приветствия Антон протянул левую руку.
- Доигрался в джедаев до полного сходства, - невесело усмехнулся он на секундное замешательство Сергея. - Рука-то на месте, да толку... Хотя мне еще повезло. Адреналина, называется, не хватало, полез на "черную" трассу, хотя едва научился на доске стоять. Идиот, сам знаю. Как я летел - легко мог шею свернуть, отделался сломанной рукой.
Он помолчал.
- Сказали - нерв поврежден, функции не восстановятся. Разве что очень нескоро и очень немногие. Я тогда чуть в окно не вышел. Считай, в двадцать лет без руки остался. А потом я вспомнил тебя.
- Меня? Наш с тобой поединок века?
- Ну да. Помнишь, когда я тебе по правой руке попал? "Если воина ведет ярость, он будет драться, пока в нем есть хоть капля жизни"... Ты как-то очень по-настоящему это сказал. И вообще момент был такой... настоящий.
Сергей молча кивнул.
- В общем, я вспомнил тебя и разозлился. По-хорошему так разозлился. Ну да, я теперь левша, так что - не жить? Вот, фотографировать научился, даже, говорят, неплохо. У меня даже своя выставка была.
- Выставка - это хорошо. Я, кстати, фотографа ищу, так что это мы с тобой отдельно обсудим, - Сергей резко сменил тон и хитро прищурился: - Но помнишь ли ты, юный джедай, что гнев есть путь на Темную сторону?
- Злобный ситх! - рассмеялся Антон и совершенно по-детски показал язык. - А я ведь тренировался все это время. По видео, по книжкам - понятно, что в моем исполнении это не совсем похоже на исходник, но все же...
- Это что, вызов? Учти, у меня в багажнике, по случаю переезда, половина оружия клуба, а места на парковке много, - Сергей подмигнул. - Думаю, без нас тут некоторое время обойдутся. Рискнешь, юный джедай?
Они спустились на парковку, и Сергей извлек из багажника два бокена - свой, уже изрядно измочаленный, и совсем новый, из тех, которые он держал про запас на случай новичков.
- Защищайся!
Со стороны, наверное, картина была забавная - двое серьезных взрослых мужчин увлеченно гоняют друг друга по подземной парковке бизнес-центра. Впрочем, их это мало беспокоило. Это были уже не детские игры на пустыре, поддаваться и бить вполсилы никто не собирался. Бокены со свистом рассекали воздух, останавливаясь в миллиметре от цели, попаданий противники давно не считали. Для самоучки Антон держался очень хорошо, да еще его леворукость, пусть и вынужденная... Если бы не травма - цены бы ему в клубе не было, да и сейчас он оказался действительно достойным противником. Но на стороне Сергея был опыт и отточенная техника, и в этом поединке, кажется, у "джедая" было мало шансов. Стремительная атака загнала его в тупик, и Сергей уже готовился сбить в сторону его руку с клинком и нанести последний удар - но его бокен, встретив жесткий блок, не выдержал и разлетелся на две неравные части.
- Умри, злобный ситх! - прозвенел торжествующий голос Антона. Сергей склонил голову под добивающий удар, улыбаясь до ушей.
В зал они вернулись, сияя, как два новых пятака. В кармане у Сергея лежала визитка со всеми координатами Антона - еще раз терять "джедая" из вида он не собирался. И точно таким же голосом, как тогда на пустыре, Сергей проговорил:
- Переходи на Темную сторону, юный джедай.
Он обвел рукой стол с десертами и добавил:
- У нас есть печеньки.
Дорога, которая не свернула
Анна родилась в машине на трассе. Так получилось. Ее родители были отнюдь не дикарями и не цыганами, просто они очень любили путешествовать, а по всем расчетам Анне еще полагалось тихо сидеть внутри матери и даже не думать о выходе наружу. Поэтому ее мать и слышать не хотела о том, чтобы оставаться дома. Но то ли врачи где-то ошиблись, то ли машину растрясло на отличной, но холмистой дороге - в общем, Анна решила родиться точно посередине между Иркутском и Листвянкой. "Чтобы мы уже точно никуда не успели", - говорил впоследствии отец. И если правда, что новорожденные младенцы способны видеть и помнить, то в памяти Анны отпечаталась золотая осень на берегу Ангары и уходящая за горизонт дорога.
Ей не было еще и месяца, когда семья снова отправилась в путь. Знакомые крутили пальцем у виска, а мать отвечала, что дома с маленькой Анной сложнее - ничто так не успокаивало ее, как шум мотора и мелькающие за окном пейзажи. Ползать Анна научилась, когда ей купили коврик с изображением дороги со светофорами и парковками. А впервые пошла - от подъезда к машине. Когда ее ровесники изнывали от скуки на заднем сиденье, и родители не знали, как скрасить чадам дорогу, Анна часами могла просто смотреть в окно и слушать шум мотора. Расстраивало ее только одно - любая дорога рано или поздно кончалась. Маленькая Анна плакала, когда машина сворачивала с трассы, став постарше, она лишь грустно вздыхала. Родители знали, в чем дело, и часто изыскивали маршрут подлиннее, чтобы порадовать дочь. Но рано или поздно все же приходилось сворачивать.
Анна едва дождалась совершеннолетия, чтобы наконец получить права - водить машину она уже умела. На своем маленьком Матизе она объехала пол-России, друзья смеялись: "К черту подробности, ты на каком конце страны?". Сегодня она ругала московские пробки, завтра - питерские разбитые дороги, через неделю застряла в сервисе на Урале, через две - любовалась золотой осенью на той самой трассе, где появилась на свет.
Трасса была ее настоящей родиной и ее домом. Только здесь Анна чувствовала себя на месте. Ровно гудит мотор, под колеса ложится километр за километром, никуда не надо спешить, никто не пытается доказать свое водительское мастерство, как это бывает в городах. А еще Анну завораживали огромные фуры, которые катились через всю страну, словно мигрирующие динозавры. И она решилась: забрала документы с четвертого курса надоевшего института и отправилась учиться на дальнобойщика.
Разумеется, на женщину в такой профессии смотрели скептически. Но невысокая светловолосая Анна оказалась почти по-мужски сильной и крепкой, быстро научилась управлять многотонными гигантами и как будто бы вовсе не знала усталости за рулем. Она уходила в рейс без сменщика, проходила огромные перегоны, а на вопросы, не боится ли она и не выматывают ли ее такие рейсы, лишь недоуменно пожимала плечами. В кабине своей Скании она отдыхала. И только, как в детстве, недовольно хмурилась, когда приближался съезд с трассы.
С Сергеем она познакомилась в огромном заторе на горной дороге – оползень заблокировал трассу, и фуры встали на три дня. Анна была, пожалуй, единственной, кто сохранял веселое расположение духа все время, пока дорогу не расчистили. Это и привлекло внимание Сергея. Красавицей Анна не была, да и профессия наложила свой отпечаток: коротко остриженные волосы, мужская рубашка, потертые камуфляжные штаны со множеством карманов – не всякий с первого взгляда распознавал в ней женщину. А из тех, кто распознал, только Сергей не стал ни подшучивать, ни приставать в первые же минуты. Они просто разговорились о своих рейсах, о машинах, о том, скоро ли откроют дорогу, а потом и просто обо всем на свете. А ночью уединились в кабине Скании. И предложение исходило от Анны.
Они так и не поженились и даже не стали съезжаться – какой в этом прок двум дальнобойщикам, почти все время проводящим в рейсах? Но те редкие моменты, когда оба были свободны, принадлежали только им двоим. Они не признавались друг другу в любви, не устраивали романтических глупостей, на людях держались скорее как собратья по профессии – но Анна улыбалась, думая о том, что где-то по России едет Фрейтлайнер Сергея, а Сергей с такой же улыбкой вспоминал о ее Скании. А потом они снова встречались и снова не могли оторваться друг от друга, но вскоре их ждали новые рейсы. «Иду изменять тебе с трассой», - со смехом говорила Анна. «А может, ты изменяешь трассе со мной?» - парировал Сергей. Анна не отвечала. В этой странной семье их и правда было трое.
Сергей погиб на той же горной дороге, которая познакомила их. Все прогнозы обещали снег и гололед, но он понадеялся, что успеет пройти опасный участок. Не успел. Он не справился с управлением, и огромный Фрейтлайнер, не вписавшись в очередной поворот, рухнул с обрыва. Тело Сергея так и не нашли. Анна не плакала о нем. Она все так же выходила в рейсы, не боясь ни длинных перегонов, ни опасных участков. И пусть в ее светлых волосах все сильнее пробивалась седина – Анна знала, что будет ездить, пока жива. Только на трассе она могла представить, что Фрейтлайнер все так же катится по какой-то другой дороге. Той, которая не стала сворачивать.
И однажды, возвращаясь из дальнего рейса, Анна увидела, как трасса вместо очередного поворота разворачивается по прямой за горизонт. Больше не было съездов и проселков и не было пункта назначения. Детская мечта о дороге, с которой никогда не надо съезжать, наконец сбылась. Анна рассмеялась и направила машину вперед, прямо в золотое сияние заката. Мощный двигатель взревел, набирая обороты, и Скания полетела по новой дороге. И Фрейтлайнер приветственно прогудел с соседней полосы.
Жажда эмоций
Дэн вытянулся во весь рост на парапете и стал смотреть на небо, в котором догорал закат. Рядом журчал фонтан, и ветер иногда приносил прохладные брызги, но после жаркого дня это было даже приятно. И вообще Дэну было хорошо. Сейчас стемнеет, он заведет свой мотоцикл и уедет куда глаза глядят – он любил кататься по городу ночью. Может быть, заглянет в какой-нибудь клуб, а может быть, просто будет гонять по улицам до утра под бешеный ритм электрогитары. А потом вернется домой, нальет себе пива (Дэн мечтательно прикрыл глаза) и будет смотреть, как просыпается город. У него есть мотоцикл, дорога и любимая музыка. Так выглядит счастье.
Уже стемнело, но Дэн не торопился вставать с парапета, нагретого за день летним солнцем. Он лежал на теплом камне, смотрел в небо и мурлыкал себе под нос какую-то мелодию – он и сам не мог бы сказать, какая из множества любимых песен сейчас пришла ему в голову. И вдруг он ясно почувствовал, что рядом кто-то есть. Дэн повернул голову – и невольно схватился за сердце.
Незваный гость хотел было отступить обратно в сумерки между деревьями, но понял, что его заметили, и остался на месте. На вид он мог быть ровесником Дэна, если бы не глаза – в двадцать пять лет не бывает такого бездонного взгляда. Бледное лицо, небрежно собранные в хвост светло-русые волосы, потертая джинсовка… и странная улыбка-гримаса, открывающая явные клыки.
Дэн рванулся вскочить, но тело внезапно отказалось повиноваться. Почему-то он сразу понял – это не маскарад, не кино и не галлюцинация. Худощавая фигура в джинсовке подошла ближе.
- Ты… за мной? – хрипло проговорил Дэн. Парень в джинсовке уступал ему и ростом и сложением, но от него исходила какая-то непонятная сила, и Дэн с ужасом понимал, что не может даже пошевелиться – взгляд внимательных серых глаз словно пригвоздил его к камню. В голове пронеслись все сюжеты о вампирах, которые когда-либо доводилось читать или смотреть. Дэн любил мистику – но теперь, кажется, она сама пришла к нему, и это было уже не так занимательно.
- В некотором роде да, - ответил парень в джинсовке. Он говорил очень тихо, и от этого полушепота пробирал озноб. Дэн вздохнул:
- Ну что же… Мне с тобой не справиться.
- Ты не понял, - вероятно, это следовало считать улыбкой. – Сейчас я не возьму твою жизнь.
- Тогда что же… я стану… таким, как ты?
Снова подобие улыбки.
- Попадись ты одному из моих сородичей – очень может быть. Впрочем, тогда ты бы уже был мертв. Только вот я, скажем так, неправильный вампир. Я сам не знаю, как так получилось – может, звезды не так встали, может, какой-нибудь экзорцист мимо пробегал, но при моем обращении реальность как-то странно свернуло. В результате выгляжу я так же, как все мои сородичи, но питаюсь не кровью, а жизненными силами и эмоциями. Так вот вышло.
- Ну, это, по крайней мере, не смертельно, - облегченно улыбнулся Дэн.
- Не все так просто, - вздохнул вампир. – Хочешь испытать на себе, как это бывает? Я не возьму много, обещаю.
Тихий шелестящий голос по-прежнему внушал страх – но вместе с тем и непреодолимое желание довериться, подчиниться этому худощавому юноше с бездонными глазами… Дэн подался вперед, и длинные пальцы легли ему на плечи.
Дэн вскрикнул от боли и попытался вырваться, но не мог даже свободно вздохнуть. Казалось, его сердце вот-вот остановится… Через мгновение вампир убрал руки, и Дэн рухнул на парапет, с трудом переводя дыхание.
- Теперь ты понимаешь, - серые глаза смотрели все так же спокойно, но в голосе звучала грусть. – А ведь для меня это жалкие крохи. Я не пью кровь – но я могу убить. Собственно, я и убивал. Если я возьму столько, сколько мне действительно нужно, у человека просто не выдержит сердце. Или психика.
Дэна передернуло. Секунду назад этот парень в буквальном смысле держал в руках его жизнь и легко мог забрать ее. Дэн был в полной его власти. И понимал, что не сможет ему сопротивляться.
- Но почему тогда ты… отпустил меня? – с трудом выговорил он. – Тебе ведь нужны мои силы… почему ты не взял?
Вампир сел рядом и тронул Дэна за плечо. Дэн сжался, ожидая нового приступа боли, но ничего не произошло. Рука как рука, необычно тонкая – но он слишком хорошо помнил, какая в ней может быть сила.
- Знаешь, - все тот же завораживающий тихий голос, - пришел я именно за этим. Ты не должен был ничего заметить, но я, похоже, иногда теряю осторожность.
- Я все равно с места сдвинуться не мог…
- И сейчас не сможешь, если будет нужно. Только вот я очень не люблю убивать.
Дэн пытался понять, издевается над ним вампир или действительно говорит правду. Но холодные серые глаза по-прежнему ничего не выражали. Может быть, он просто решил подольше поиграть со своей жертвой. Может быть, нет. Как бы то ни было, Дэн перед ним беспомощен.
- Я не люблю убивать, - повторил вампир, не сводя с Дэна пристального взгляда. – Это звучит, как фраза из глупого фильма, но у меня есть свои принципы. Когда ты заговорил со мной, я понял, что не смогу тебя убить. Видимо, я совсем неправильный вампир – у меня еще остались эмоции. Впрочем, я еще очень молод. Может быть, со временем я стану равнодушным, как любой из моих сородичей, но пока… я не могу.
На его лице появилась горькая усмешка.
- Вампир с тонкой чувствительной натурой – смешно, правда? А я ничего не могу с собой поделать. Не хочу причинять боль. Мои сородичи забирают чужие жизни, но их жертвы уходят, не успев ничего почувствовать. А я… ты видел, что я могу сделать. Ты едва выдержал мое прикосновение, а ведь ты сильный, в тебе много жизни. Более слабого я в лучшем случае убью, и такой смерти не позавидуешь. А чаще всего остается пустая оболочка без личности. Потому что я забираю все.
Дэн поежился. Вампир говорил очень спокойно, но от его слов веяло ледяным холодом. Он снова положил руку Дэну на плечо:
- Я не причиню тебе вреда. Иначе я не тратил бы время на разговоры.
Впервые в серых глазах появилось что-то похожее на человеческие эмоции. Дэн почувствовал, что страх отступает. В конце концов, этот парень действительно уже сто раз мог его убить. И сейчас одно мгновение – и тонкие пальцы снова обретут невероятную силу, ледяной взгляд парализует и лишит воли… Дэну не хотелось об этом думать. Он набрался смелости и спросил:
- Но послушай… если ты питаешься эмоциями… почему для этого надо убивать? Даже люди могут брать чужие эмоции…
- Этого слишком мало, - коротко ответил вампир.
Помолчав, он продолжил:
- Когда я осознал, кем я стал, я тоже думал, что мне хватит тех эмоций, которыми наполнен город. Но мне нужна еще и вложенная в них сила. Ее я могу получить, только выпив личность до дна. Я ненавижу убивать, я выхожу охотиться, только когда понимаю, что иначе перестану владеть собой. И то, как видишь, не могу решиться. Может быть, лучшим выходом было бы просто дождаться рассвета… но я, наверное, слишком слаб.
Дэн был потрясен. Вместо зловещего порождения ночи на него смотрел некто очень уставший и очень измученный. Даже гипнотизирующий блеск серых глаз померк. Дэн по-прежнему сознавал, что его собеседник много сильнее и все так же способен подчинить его себе, но к страху все больше примешивалось сочувствие.
- Слушай, - вдруг спросил Дэн, - а как тебя зовут? Не вампиром же тебя называть.
- Станислав… Стас. А тебя?
На мгновение промелькнула мысль – не опасно ли назвать вампиру свое имя? Впрочем, вряд ли это даст ему большую власть, чем уже есть…
- Денис. Можно просто Дэн, - и он первым протянул руку.
- Что, уже не боишься? – слегка усмехнулся Стас, отвечая на рукопожатие.
- Боюсь, - честно признался Дэн. – Но я почему-то тебе верю. С другой стороны, а что мне еще остается?
- Резонно. Впрочем, я дал тебе обещание. И не настолько голоден, чтобы утратить разум. По счастью, продержаться я могу долго.
Он замолчал, погрузившись в свои невеселые мысли. Дэн смотрел на него и с удивлением понимал, что ощущает даже что-то вроде симпатии. Стасу хватило бы одного прикосновения, чтобы завершить начатое, напиться той силы, которая ему так нужна. И все же он не сделал этого.
Дэн не без усилия отвел глаза от фигуры в джинсовке и словно впервые увидел свой мотоцикл, стоявший у бордюра. Он ведь собирался сегодня покататься по городу… Ему ясно представились все его поездки – и внезапно его осенило.
- Слушай, Стас, - окликнул он вампира, - а я, кажется, могу кое-что для тебя сделать. Не уверен, что тебе это сильно поможет, но… Ты на мотоцикле ездил когда-нибудь?
- Нет, - чуть удивленно ответил Стас.
- А хочешь?
- Почему нет. Ночь еще долгая.
Дэн невольно вздрогнул, когда Стас, устроившись позади него, обхватил его за пояс – все-таки даже простое прикосновение вампира пробирало холодом. Но мотоцикл набрал скорость – и Дэн забыл о своем страхе, как забывал обо всем, стоило лишь оказаться в седле. Ночь, дорога, скорость – больше нет ничего. И еще музыка. Вероятно, половина города уже многократно прокляла мощные динамики Дэна, но он любил ездить именно так – чтобы музыка заполняла пространство и сплеталась с ревом мотора, да еще он сам часто подпевал, отчаянно фальшивя и перевирая английские тексты. А впрочем, кому какое дело? Ему просто было хорошо.
Стас тронул его за плечо, показывая, что хочет что-то сказать. Дэн сбросил скорость и остановился около удачно подвернувшейся заправки – бензина осталось немного. Сняв шлем, он обернулся к Стасу – тот улыбался. Не прежней хищной гримасой, а почти что обычной человеческой улыбкой, и даже клыки уже не так бросались в глаза. И лицо уже не казалось белее мела – просто бледная кожа, как у многих городских жителей… Но голос был все тем же шелестящим полушепотом:
- Я должен был догадаться раньше… Это же чистая эмоция, в которую вложена частица жизни… Дэн, ты сам не знаешь, что ты сейчас для меня сделал. Это же источник силы, ради которой не нужно причинять боль…
Он взял обе руки Дэна в свои и взглянул ему в глаза:
- Я благодарен тебе. Ты практически возвращаешь мне жизнь… насколько это слово ко мне применимо.
- Достойный обмен на мою? – усмехнулся в ответ Дэн. Странное дело – ни взгляд, ни голос вампира не изменились, но от недавнего парализующего страха не осталось и следа. Стас отозвался едва слышно:
- Я уже сказал – я не трону тебя. Никогда. Тем более что сейчас мне долго не понадобится охотиться. Хотя и этого не вполне достаточно.
Дэн на секунду задумался и вдруг широко улыбнулся:
- Так! Кажется, я знаю, чем тебе помочь. Тут неподалеку есть один клуб, а в нем как раз сейчас большой концерт. На всю ночь. Думаю, тебе понравится. Я там много кого знаю, тебя проведу без проблем. Если только ты там ничего не устроишь.
- Обижаешь. Если бы я был способен что-то устроить, у меня бы проблем было гораздо меньше.
- Да я так, на всякий случай. Сейчас заправлюсь и поедем.
В полутемном клубе на Стаса никто не обратил внимания – длинные волосы и джинсовка делали его почти неотличимым от толпы, а смотреть в глаза он избегал. Дэн пробился к сцене и сумел расчистить место для них двоих. Стас встал рядом с ним и замер, не сводя взгляда со сцены. Всегда спокойные серые глаза сияли.
- Ну что, нравится? – крикнул Дэн ему на ухо.
- Да… - беззвучно выдохнул Стас. Впрочем, Дэну не нужно было его слышать, чтобы понять. Он улыбнулся и нырнул в привычную атмосферу – подпевал, только что не перекрикивая динамики, тянул руки к вокалисту, попытался залезть на сцену, получил пинок от охранника и не обиделся. Обычное дело.
А Стас стоял неподвижно, словно застыв в экстазе – впрочем, отчасти так оно и было. Он пил взахлеб эту живую силу, которую музыканты щедро отдавали залу – только протянуть руку и взять. Может быть, наутро группа, покидая клуб, будет чувствовать, что особенно выложилась этой ночью – но для них это будет значить лишь то, что концерт прошел особенно хорошо. И вряд ли кто-то вспомнит внимательный взгляд серых глаз из первого ряда…
Неправильный вампир был абсолютно счастлив.
Цветок и облако
- Мама, можно пойти гулять?
- Иди, Ханако. Только если дождь – сразу домой!
- Хорошо, мама!
Маленькая Ханако выскользнула за дверь. Мать проводила ее взглядом и вздохнула. Младшая дочь не любила играть, редко улыбалась, не разговаривала с другими детьми – многие до сих пор думали, что Ханако не умеет говорить. Если мать или сестры звали ее – она приходила, если просили помочь – делала все, что нужно, но очень редко обращалась к ним сама. Зато при каждой возможности Ханако убегала в поле, начинавшееся сразу же за домом, и возвращалась только к вечеру. Мать много раз пыталась занять ее чем-нибудь другим, поговорить с ней, развеселить, но каждый раз ей казалось, что Ханако слушает только из вежливости. «Да, мама», «Хорошо, мама», «Я попробую, мама»… а серьезные черные глаза смотрели куда-то в пространство, словно искали что-то вдали. И мать махнула рукой. Ханако еще совсем ребенок, пусть подрастет – может быть, со временем она перестанет всех дичиться…
Едва за ней закрылась дверь, Ханако преобразилась. Всегда серьезное лицо расцвело улыбкой, и она со всех ног бросилась по знакомой тропинке через высокие травы. Ее голубое платье намокло от росы, высыхавшей только к полудню, волосы растрепались, но маленькой Ханако не было до этого никакого дела. Она добежала до берега реки, упала в траву и счастливо рассмеялась. Ханако была такой маленькой и легкой, что трава держала ее, словно гамак, и ей нравилось думать, что она – это не она, а яркий цветок, расцветший на стебле. Ее ведь и звали Ханако – Цветок. На подол ее платья села бабочка. «Ну вот, я и правда цветок», - засмеялась Ханако. Как хорошо, что сюда не ходят другие дети! Мать все время хочет, чтобы она с ними играла, но это же так неинтересно! Ханако пыталась им объяснить, как это – быть цветком, а они только смеялись. Ну и пусть играют своими глупыми куклами и мячиками! А у нее есть целое поле и река, и еще облака в небе. Вот облако-корабль, вот облако-замок, вот птица, вот монах в шляпе. А вот большая-большая собака.
Трава зашевелилась, и Ханако услышала шумное дыхание. Над ней появился огромный белый пес, больше ее самой и лохматый, как растрепанное ветром облако. Ханако еще никогда не видела таких больших собак, но ничуть не испугалась – у пса была очень добрая морда. Он высунул большой розовый язык и лизнул Ханако руку.
- Здравствуй, - сказала Ханако.
- Здравствуй, - сказал пес. Ханако захлопала в ладоши:
- Ты умеешь говорить! А я думала, собаки говорят только в сказках. А как тебя зовут?
Пес явно смутился.
- Меня никак не зовут.
- Так не бывает. У всех собак есть имя. Давай я буду звать тебя Ину. Ты будешь собакой по имени Собака.
- Согласен, - кивнул теперь уже Ину. – А у тебя тоже есть имя?
- Конечно. Меня зовут Ханако.
- Красивое имя.
- Мне тоже нравится. Я здесь играю, как будто я цветок. Я расту в поле, на меня садятся бабочки, а надо мной плывут облака. Я похожа на цветок?
- Очень. Я даже сначала так и подумал.
Ханако засмеялась:
- Мне нравится с тобой играть. Ты надо мной не смеешься. А давай теперь я буду лепестком, а ты большим белым облаком, и ветер унесет нас далеко-далеко!
- Давай! – Ину лег на землю, чтобы маленькой Ханако было легче на него взобраться. Она прыгнула на лохматую собачью спину, и пес понесся через траву, так что даже ветер засвистел в ушах. Ханако взвизгнула от восторга и вцепилась в теплый мех. Ину мчался огромными прыжками, как будто не касаясь земли, казалось, еще немного – и белый пес с маленькой наездницей поднимется в воздух… Но тут поле закончилось.
- Ну как, понравилось? – спросил Ину.
- Ага! А теперь обратно!
- Тогда держись крепче!
На этот раз Ханако пришлось почти лечь на пса – иначе ее бы сбросило ветром. Ни одна собака на свете не умела так быстро бегать. А Ину летел по полю, ловя ветер раскрытой пастью и гордо подняв пушистый хвост. Прыжок, еще прыжок… и Ханако с псом плюхнулись в реку.
- Я же не умею плавать! – испуганно закричала Ханако.
- Не бойся, зато я умею, - ответил Ину. – Держись!
И он заработал лапами, направляясь к берегу. Течение здесь было очень быстрым, но большой сильный пес без труда выбрался на сушу. Ханако спрыгнула с его спины. С платья ручьями текла вода.
- Ну вот, я совсем мокрая. Мама будет ругаться. А потом я заболею.
- Не заболеешь, - уверенно сказал Ину. – Я тебя высушу.
Он повернулся и завилял хвостом, как будто опахалом. Голубое платье высыхало на глазах. Ханако радостно засмеялась и обняла пса. Странно – он ведь только что вылез из реки, но белый мех был совершенно сухим. Ханако серьезно оглядела Ину и заявила:
- Ты не просто собака.
- Я облачный пес.
- Облачный? Как это? Я видела облако, похожее на собаку. Это был ты? А теперь стал псом?
- Не совсем. Я был собакой, - Ину подчеркнул слово «был». – Рассказать тебе? Только это грустно.
- Расскажи. Ты мне нравишься, я хочу с тобой дружить. И хочу все про тебя знать, - Ханако уселась на траву и приготовилась слушать.
- Ну хорошо, - Ину лег рядом. – Знаешь, собаки живут недолго. Меньше людей. Через десять-пятнадцать лет на земле мы уходим и становимся тенями в лесу или облаками на небе. Но если человек любил свою собаку – она может к нему вернуться. В другом облике. И в щенке другой породы или бродячем псе он вдруг узнает ту собаку, что жила с ним раньше. Потому что мы верны хозяину и не хотим с ним расставаться. Только вот люди не всегда помнят о нас…
- О тебе забыли? – со слезами на глазах спросила Ханако.
- Видимо, да. Я долго искал своего хозяина – ведь теперь мне открыты все миры, и если бы он хоть раз меня позвал, где бы он ни был – я бы тотчас же пришел. Но я так и не нашел его. Значит, он больше не думает обо мне. И я стал облачным псом – я плыл в небе, забывая свое имя, свою земную жизнь, даже своего хозяина… Там, наверху, хорошо и спокойно – и все же меня тянуло назад, хотя я уже почти не помню, как это – жить на земле. Ты первый человек, кого я встретил, когда снова стал собакой.
Ханако плакала.
- Я расстроил тебя, - виновато сказал Ину. – Прости.
Он подошел к ней и стал аккуратно слизывать слезы. Ханако обняла его за шею:
- Ину… Я буду твоей хозяйкой, Ину. Я никогда-никогда про тебя не забуду. Только не становись опять облаком. Ину, ты хочешь быть моей собакой?
Ину молча склонил большую голову. Ханако улыбнулась сквозь слезы, но тут же снова посерьезнела:
- Только как же мне привести тебя домой? Ты такой большой… И мама не любит собак.
- Я же не просто пес. Я могу жить здесь, на берегу, а ты будешь ко мне приходить. И никто лишний меня не увидит.
- И никто не будет знать, что у меня есть большая-пребольшая собака! Это будет наш с тобой секрет! – Ханако запрыгала вокруг Ину, хлопая в ладоши. Пес радостно застучал хвостом.
Небо стало темнеть. Надвигалась туча.
- Ой, дождь! Мне пора домой! До завтра, Ину!
- До завтра, хозяйка, - Ину скрылся под корнями большого дерева, а Ханако побежала домой.
Теперь маленькой Ханако уже не приходилось играть одной – достаточно было выйти в поле и позвать «Ину!», как огромный белый пес уже летел к ней сквозь густую траву, виляя хвостом. Ханако зарывалась лицом в мех, а Ину садился и чинно подавал лапу, как настоящая домашняя собака. Ханако смеялась, вскакивала на пса верхом, и он снова нес ее по полю. Или она приносила из дома гребень, Ину ложился у ее ног, и она старательно расчесывала его густой мех. А иногда они просто сидели на траве и молча глядели на облака, такие же белоснежные, как Ину. И Ханако тихо спрашивала: «Ты ведь не уйдешь – без меня?». А Ину отвечал: «Я всегда буду с тобой». Тогда Ханако снова улыбалась и забиралась на лохматую спину пса. И никто на свете им был не нужен.
- Послушай, Ину, - иногда говорила Ханако, - а тебе не тяжело меня катать?
- Что ты! Ты ведь совсем легкая.
- Это я еще маленькая. Но я ведь вырасту. Не хочу расти. Чтобы тебе было легче.
- Все люди растут, - рассудительно говорил Ину. – А я могу нести даже взрослого.
- Не хочу расти! – упрямо повторяла Ханако. – И не буду!
И маленькая Ханако действительно перестала расти. Мать смотрела на нее с тревогой, но Ханако говорила: «У меня все хорошо, мама» - и уходила. Сестры приносили ей разные лакомства, чтобы она скорее выросла – Ханако принимала угощения, благодарила сестер, но не становилась выше даже на самую малость, хотя все остальные дети росли на глазах. Шли недели и месяцы, а она оставалась все такой же маленькой и хрупкой, словно полевой цветок. Только черные глаза становились все серьезнее. Из города приехал врач, долго смотрел на Ханако, а потом сказал, что такое иногда бывает, и, без сомнения, она подрастет чуть позже. И мать снова успокоилась. А Ханако смеялась про себя: она-то знала, что никогда не вырастет! Еще не хватало превращаться в скучную большую девчонку и ходить в эту глупую школу! У нее есть поле, река и Ину, и больше ей ничего не надо. А Ину теперь всегда будет легко ее носить – она будет такой маленькой, что он и не почувствует ее веса, словно на него упал лепесток. Ину большой и очень сильный, но Ханако не хотела его утруждать – ведь они же друзья. И хотя пес качал огромной головой и повторял, что все люди растут, и Ханако тоже однажды вырастет, она видела, что Ину очень доволен.
Никто из взрослых ни разу не видел Ину – он появлялся из своего укрытия только на зов Ханако. Однажды кто-то из мальчишек увидел, как Ханако ездит на псе верхом, но ему не поверили – ведь Ханако никогда ни с кем не играла. К тому же она такая маленькая – она просто испугалась бы такого огромного пса! Все решили, что Ханако сочинила себе воображаемого друга, а мальчишка поверил и теперь думает, что это было на самом деле. На всякий случай сестра спросила:
- Ханако, так во что ты играешь там в поле?
- В цветок. Я там расту. А потом ветер уносит меня на большое белое облако, - и Ханако закружилась на месте, так что ее платье и правда стало похоже на чашечку цветка. Это сестра слышала уже много раз и больше ни о чем спрашивать не стала. У всех маленьких детей бывают воображаемые друзья, тем более у таких одиноких, как Ханако. Ничего, она подрастет и станет дружить с настоящими детьми. А Ханако снова смеялась: никто не раскрыл их секрета.
Но однажды маленькая Ханако пришла в поле очень грустная. «Ину…» - тихо прошептала она. Разумеется, пес тут же появился рядом.
- Что с тобой, хозяйка? – спросил он.
- Ину… меня хотят увезти в город… чтобы я там пошла в школу… Ину, я не хочу! Не хочу расти, не хочу дружить с этими глупыми девчонками, они ничего не понимают! Ину, я же обещала, что всегда буду с тобой! Ведь ты без меня опять станешь облаком… Не хочу!
Ханако обняла пса и расплакалась. Ину сидел молча и только иногда касался ее щеки большим мокрым носом. Наконец Ханако успокоилась, вытерла глаза и решительно сказала:
- Забери меня отсюда. Я знаю, ты можешь.
В этот момент она совсем не выглядела маленьким ребенком. Пусть со времени знакомства с Ину она не выросла, но черные глаза стали гораздо старше, чем бывают у детей ее возраста. Ину неуверенно проговорил:
- Но Ханако… Я сделаю все, что ты мне скажешь – ведь я твоя собака. Но ведь у тебя есть семья…
- Да ну их! – Ханако досадливо тряхнула головой. – Они только и хотят, чтобы я была как все. Чтобы играла в куклы, училась в школе и поменьше попадалась им на глаза. Они меня стесняются. Ну и пожалуйста, вот возьму и уйду. И никогда не вырасту. Видишь, Ину, я обещала тебе не расти – я сдержала слово! Я всегда буду маленькой, и ты всегда будешь меня носить. Только забери меня отсюда. Пожалуйста.
- Ты твердо решила? – тихо спросил Ину.
- Да!
- Ну что же… тогда садись на меня.
Ханако рассмеялась и забралась на спину псу, как во все их прошлые встречи. Но на этот раз Ину не мчался по полю, а неспешно трусил сквозь траву. Только сейчас Ханако заметила, что пес не оставляет следов. Но тут же забыла об этом, залюбовавшись полем, облаками и рекой. Вот сейчас они уйдут далеко-далеко, и, может быть, она уже не увидит этих мест. Зато теперь у нее будут все поля, все реки и все облака на свете! «Обязательно будут», - сказал Ину и завилял хвостом.
Они вышли на высокий берег реки – тот самый, с которого при первой встрече слетели в воду. День был совсем таким же, как тогда – то же ярко-синее небо и большие пушистые белоснежные облака. Только одно из них сошло вниз и обернулось псом по имени Ину. И Ханако была благодарна облакам.
Поднялся ветер. Река покрылась рябью, а по полю словно побежали волны. И облака летели все быстрее и быстрее.
- Ханако, ты не боишься высоты? – спросил Ину.
- С тобой я ничего не боюсь!
- Тогда держись крепче!
Еще несколько секунд он стоял на краю, выжидая, а потом мощным прыжком взвился в воздух. Ветер подхватил пса и его маленькую всадницу, и берег остался где-то далеко внизу. Ханако вскрикнула от удивления и восторга – они действительно летели! Соседские ребятишки, наверное, умерли бы от зависти, если бы узнали! Только они ничего не узнают – ведь это секрет.
- У меня самая лучшая собака на свете! – прокричала Ханако, перекрывая шум ветра в ушах. – У меня собака, которая умеет летать!
- А у меня лучшая на свете хозяйка, - ответил Ину. – Хочешь еще выше?
- Давай!
Ину оттолкнулся от ветра, словно от твердой земли, и поднялся до самых облаков – можно было даже дотронуться. Но облака были холодные и мокрые, а Ину теплый и пушистый. Поэтому Ханако просто крепче обняла пса и улыбнулась ему. Теперь они будут вместе. Всегда. Девочка, похожая на цветок, и пес, который был облаком.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге