Школяр. Книга первая.

Пролог Конец цитадели

Затерявшийся в древних, заросшими густым лесом горах, городишко, в котором едва можно было насчитать тысяч пять жителей, окружала высокая, метров в 30, каменная стена. Над стеной возвышались облепленные серо-зеленым мхом башни с многочисленными узкими бойницами.

С виду город-крепость выглядел достаточно грозно, но, увы, жить ему совсем немного. Со всех сторон крепость окружали многочисленные войска кочевников, заполонившие все окрестности.

Впереди, перед тридцатиметровыми стенами из древнего камня, толпой стояли хищные тиры – громадные плотоядные ящерицы-драконы с метровой пастью, передвигающиеся на задних лапах. Кочевники выпускали их на врага первой волной – как таран, чтобы смять своей массой, раздавить, разорвать. Шкура у тиров была толстой, копьем или стрелой так просто не пробьешь. А зубы, передние – длинные и острые, задние – крепкие и массивные, легко сминали и пробивали любые доспехи, даже из зачарованного железа. Хищный тир – зверь-одиночка, в дикой природе не терпел никого: ни своих собратьев, ни других зверей или людей, рассматривая окружающих исключительно с гастрономической точки зрения. Только во время гона, в период спаривания, всего один раз в году, ранней весной тир мог подружиться с самкой.

Здесь же ящеры стояли единым войском, выдрессированные колдовством, не проявляя друг к другу ни малейшего признака агрессии.

За толпой тиров небольшими группами и поодиночке ожидали своего часа в звериных масках степные колдуны-шаманы, управляющие этими хищными тварями с помощью своих заклинаний-камланий. Каждый заклинатель держал под контролем своего зверя.

За шаманами нестройными толпами-группами, в ожидании команды на штурм, сгрудились рослые загорелые копейщики в легких доспехах из кожи. Поодаль стояли полки воинов-сабельщиков в легких доспехах, с кривыми длинными саблями и небольшими круглыми щитами.

Над крепостью, нагнетая страх на защитников, кружили всадники-заклинатели на крылатых драконах-птерах. Зубастые птеры, больше похожие на гигантских летучих мышей, чем на птиц, крутились в воздухе над едва заметным защитным куполом, накрывавшим город-крепость.

Крепость была последним оплотом Империи – единственным, не разоренным кочевниками из более, чем полутысячи городов. Самым северным городом великой Империи, когда-то огромной, в полконтинента страны, чья история насчитывала не одну сотню тысяч лет.

Здесь размещалась Академия магии Земли.

Вся жизнь Империи опиралась на магию. С помощью магии выращивали богатые урожаи, строили, лечили, воевали. Поэтому в каждом даже небольшом городке были Общие магические школы, куда принимали всех без исключения, детей с малейшими признаками к магическим способностям.

Закончив Общую магическую школу, в зависимости от уровня развития своего дара и выявленных способностей, адепты-маги направлялись для дальнейшего обучения в имперские Академии магии стихий – Воздуха, Воды, Земли, Огня, которые традиционно находились в безлюдных местах, на максимально возможном отдалении от городов – прежде всего, конечно, в целях безопасности жителей.

И только единственная из магических Академий – Академия магии Жизни – находилась на привилегированном положении, располагаясь близ столицы Империи. В ней постигали науку будущие магистры-целители, маги Разума и некроманты (впрочем, таких было немного, считанные единицы).

Пять лет назад с юга континента из мертвых пустынь на земли Империи вторглась орда кочевников. Одним за другим превращались в руины цветущие города. Дороги на север стали забиты ищущими спасения беженцами. Кочевники не щадили никого. Им не нужны были ни богатства, ни золото, ни драгоценные камни, ни рабы. Даже магические книги и свитки не вызывали какого-либо интереса у шаманов-колдунов, верховодившими Ордой. Из трофеев их интересовали только еда и железо – оружие, доспехи, домашняя утварь, если таковые были выкована из неблагородного металла.

Всех захваченных пленников, включая сдавшихся добровольно и перебежчиков, кочевники убивали и скармливали своим хищным ящерам.

За короткий срок цветущий материк превратился в пустыню, а от многомиллионного населения остались небольшие группы, спрятавшиеся в непроходимых лесах или горах.

Невозможно оказалось понять целей захватчиков. Кочевники упрямо не шли ни на какие переговоры, ни один из парламентеров-переговорщиков не вернулся назад. А те из кочевников, которых все-таки удавалось захватить, упрямо молчали, под пытками что-то орали на своем языке да сходили с ума, когда в процесс допроса вмешивались маги Разума.

Никто из купцов с кочевниками торговлю не вел, поэтому заслать разведчиков под видом торговцев в орду оказалось невозможно. Были ли шпионы орды в Империи, выяснить так и не удалось. По всей видимости, всё же были: информация о переброске войск, передвижении караванов с беженцами и обозов с помощью и припасами к осажденным городам каким-то образом становилась известна шаманам. Караваны с беженцами вырезались подчистую, без всякой жалости – и старики, и женщины, и дети. Из обозов с припасами и помощью ни один не добрался до цели.

Непобедимые, казалось бы, легионы Империи с воинами-магами вместе терпели поражения одно за другим. Непонятное имперским магам по своей природе камлание-волшба шаманов отличалось от магии Империи и оказалось на порядок сильнее и эффективнее.

В центральном огромном зале Академии Земли, рассчитанном на пару сотен адептов-студентов, за столом возле статуи Первого императора основателя Империи верховного Архонта магии Жизни Оккума сидели 9 магов во главе с ректором Архонтом Земли – 8 преподавателей учебного заведения, которые остались в крепости с начала войны, да курьер, магистр магии Жизни, успевший вырваться из погибающей столицы и добравшийся сюда с вестью о поражении. За закрытыми дверями зала в коридоре в ожидании стояли оставшиеся студенты Академии.

- Мы можем держать защиту еще два часа, - не вставая, устало сообщил один из магов. – Потом Купол рухнет.

- Атаки идут постоянно по всей площади! – поддержал его слова другой маг. – Воздействия неизвестной природы, как будто трут тёркой по всему Куполу сразу.

- Таким образом, часа через три всё закончится, – угрюмо подытожил Архонт. – Наш город – последний, который остался.

- М-да, - кивнул один из преподавателей. – Пока держалась столица, можно было на что-то надеяться.

Все молчали. Только маг Жизни, чему-то улыбаясь, отхлебывал вино из кубка.

- По последнему велению Императора я скастовал и запустил Конструкт Звездного Притяжения, - не поднимая глаз, сообщил Архонт. – Использовал весь запас скопленной магической силы Академии. Мы уйдем достойно…

Никто не возразил. Два дня назад кочевники подогнали к центральным воротам города фургон, доверху груженый головами жителей города – детей, женщин, стариков, пытавшихся уйти караваном к побережью с месяц назад с расчетом найти корабль и переправиться на другой материк. Кочевники не пощадили никого.

Впрочем, и сама идея была изначально неосуществимо гиблой – еще никому не удалось пересечь океан, в избытке населенный чудовищными ящерами и гигантскими акулами.

Но повозка с отрубленными головами… После этого даже самые отчаянные сторонники переговоров с кочевниками заткнулись.

- Думаешь, сработает заклинание? – развязно, благо кубок с вином был далеко не первым, поинтересовался курьер, сидевший наособицу. – При штурме столицы я видел, что шаманы легко гасили заклинания.

- Магическая конструкция активирована, - ответил Архонт. – У меня получилось. Малая луна сошла с орбиты, и её теперь не остановить никакому шаману! Через полтора, может, два часа она рухнет на планету. Мы погибнем вместе со всем миром. Орда будет уничтожена.

Курьер встряхнул ярко желтой копной волос, отличительным признаком магов Жизни, отсалютовав Архонту поднятым кубком.

Архонт не ошибся. Через полтора часа земля дрогнула. Порыв шквального ветра угрожающе ударил в стены крепости. Камни, скрепленные магией, выдержали. Следующая ударная волна легко, как спички, смяла и сломала немногочисленные деревья. Кочевники – и люди, и звери – кто под порывами ветра повалился на землю, кто взлетел в воздух. Кого-то распластало о древние стены крепости.

Земля снова содрогнулась, на этот раз намного сильнее, пошла трещинами.

За стенами города старый шаман, привстав на колени, поднял руку ко лбу, заслоняя глаза от пыли, и проговорил:

- Пророчество сбылось!

Глава 1. На больничной кровати. Больница скорой медицинской помощи. Детское хирургическое отделение

Я очнулся от боли, заполнившей, казалось, весь организм – от макушки до кончиков пальцев на руках и ногах. Ломило, корчило и при этом чесалось всё тело: голова, руки, ребра, ноги. Хотя, нет. Ноги не болели. Их я не чуял совсем. Я попытался открыть глаза и не смог. Не получилось. Ослеп? Меня охватила жуткая паника. Сделал еще одну попытку открыть глаза. И опять не получилось. Веки не открывались. Я попытался пошевелиться головой – чуть-чуть, как в детстве, шевелил ушами, двигая кожей на голове. Оказалось, что всю голову от затылка до глаз шлемом-каской стягивала плотная повязка. Захотелось её потрогать, поправить – голова под повязкой тоже жутко чесалась. Правую руку не получилось даже поднять: в сгиб локтя больно укололо иглой, пришлось сразу отказаться от этой попытки.

«Капельница!» - догадался я. Пошевелил левой рукой, чуть-чуть пальцами, почувствовал ткань поверх тела. Простыня? И жуткая жажда. Во рту всё пересохло.

- Пить! – попросил я. Из горла вырвался один лишь неразборчивый хрип.

- Ого! Очнулся! – раздался рядом звонкий женский голос. – Доктор! Больной Ковалёв очнулся!

Кто-то взял моё левое запястье, не приподнимая руку, чуть нажал мягкими прохладными пальцами.

- Да пора бы! – сказал кто-то рядом мужским голосом. – После операции уж неделя прошла. А он всё лежит. Так, пульс стабильный, ровный. Наполнение хорошее.

- Больно, - прохрипел я. – И пить дайте.

- Сейчас, сейчас! – отозвался на этот раз женский голос. Да, плохо, когда без глаз-то. Кто поднес к губам что-то узкое, похожее на носик чайника.

- Пей!

Я присосался. Вода, обычная, простая вода, но такая вкусная, наполнила рот, скользнула в горло. Я сделал несколько глотков, поперхнулся, закашлялся.

- Тише, мальчик, тише!

Я сделал еще пару глотков.

- Спасибо! – вот и голос окреп. И вдруг я испугался. Я вспомнил. Вспомнил!

Maman, уходя на работу, оставила записку сходить в магазин, купить сметаны, молока и хлеба. Идти надо было с утра – молочку с утра привозили в 8.00. До 12.00 её практически разбирали всю. Я решил ехать на велосипеде – и быстрее, и веселей. В принципе, по поселку ехать особо-то и недалеко, с полкилометра, не больше. Повернул к магазину, во двор. Вдруг сзади меня что-то сильно ударило в спину, швырнуло вперед. Я перелетел через руль, приложился головой, кажется, об бордюр… и всё… Дальше только боль и темнота.

- А глаза? Глаза целы? – спросил я.

- Целы, целы! - меня успокоил мужской голос. - Повязка у тебя на голове. Сегодня или завтра её снимем, всё будет нормально.

- Голова болит, сил нет, - пожаловался я. – И ребра тоже. И руки… И всё чешется…

- Татьяна! – скомандовал мужчина. – Сделайте юноше укол: димедрол, анальгин, папаверин!

- Хорошо, Сергей Николаевич! – отозвалась девушка. Минут через пять с меня сдернули простыню – повеяло прохладой. Меня повернули на бок. Кажется, укололи. Через минуты две боль отступила. И я опять провалился в темноту.

На этот раз я проснулся от жуткого желания немедленно сходить в туалет.

- Эй, кто-нибудь!

Глаза опять открыть не получилось – повязка. Есть кто-то рядом, нет – не определить.

- Чего тебе? – спросил рядом звонкий детский голосок.

- Позови кого-нибудь, пожалуйста, - попросил я. – Медсестру или нянечку. Мне в туалет надо!

- Сейчас позову! – следом раздались шлепки босых ног по полу. Хлопнула дверь. В коридоре этот же детский голосок закричал:

- Тётя Валя! Мой сосед в туалет просится. Который всё время спит и ходить не может!

- Иду, иду! – ответил старческий неприятный скрипучий голос. – Уж и потерпеть не может. Насрет под себя, морду говном измажу.

- Атас! – подхватил кто-то громко в коридоре. – Баба-Яга идёт!

Хлопнула дверь. Чьи-то цепкие руки больно ухватили меня за плечо и бок, бесцеремонно повернули. Под задницу подпихнули холодную железную посудину. Оказалось, что я в постели лежал без трусов в одной футболке. Потом так же резко уложили обратно на спину.

- Ссы давай! – визгливо скомандовала старушенция. – Или сри! Что ты там надумал сотворить?

Я попытался присесть, сгибая ноги в коленях. Не получилось. Зато раздался очередной вопль бабки:

- Да не ёрзай ты! Опрокинешь судно, всю постелю себе изгваздаешь! Мой потом тебя! Делать мне больше нечего!

Ну, в туалет кое-как мне сходить удалось. И «по-большому», и «по-маленькому». Уходя, бабка проворчала:

- Ишь ты! А доктора-то говорили, парализовало его, позвоночник поломало. Мол, ноги теперь на всю жизнь отнялись. А сам-то ишь, как ножками сучит!

Тут я вдруг осознал, что у меня: во-первых, исчезла трубка из носа, во-вторых, в вене на сгибе локтя не торчала капельница, и, самое главное, у меня ничего не болело. Ничего – ни руки, ни голова, ни бока! И, наконец, я осознал, что жутко хочу есть. И не просто есть, а жрать. Жрать! Организм требовал пищи и, желательно, много. Да так, что кишки с желудком винтом крутило, выворачивая наизнанку.

- Пацаны, - сказал я в никуда. – А тут вообще кормить будут, нет? Есть охота, сил нет!

- Завтрак уже был, - ответил мальчишеский голос. – А твою кашу и хлеб с маслом Баба-Яга утащила. Вон, только чай и остался. Ты ж без сознания лежал. Или спал.

- Баба-Яга – это санитарка здесь что ли? – поинтересовался я.

- Ага. Нянечка. Злющая. И всё ворует. Мне вон родители пряники принесли. Так она их упёрла. Не положено, мол, говорит. 20 копеек в тумбочку положил. Думал, потом булочку в буфете купить. Опять кто-то спёр. Точно, она! Больше некому.

- Ну, дай тогда хоть чай, - попросил я. Мне в руки сунули стакан. Я сделал глоток. М-да. В чае сахаром совсем не пахло. Видимо, Баба-Яга и сладкое любит. Мне в руки ткнули что-то колючее. Хлеб!

- На, пожуй! – продолжил тот же мальчишеский голос. – Я от завтрака хлеб заныкал. Только никому не говори. А то ругаются.

Я сунул кусок хлеба в рот, прожевал, проглотил. Есть захотелось еще больше.

- Ну, показывайте, где наш больной! – раздался голос доктора. Ко мне подошли. Рядом скрипнул стул.

- Ну, как себя чувствуешь? – пальцы обхватили моё запястье. – Нормальный пульс. Что где болит, рассказывай!

- Ничего не болит, - ответил я. – Есть хочу, аж кишки в трубочку сводит.

- Сейчас разберемся, - сказал доктор. – Ну-ка, пошевели пальчиками!

Я пошевелил.

- Ноги в коленях можем согнуть?

Я согнул. Что ж не согнуть-то, если сгибаются?

- Ладно, - доктор почему-то вздохнул и кому-то скомандовал. – Давайте его в процедурную. Будем менять повязку!

Моя кровать оказалась на колесиках. Прямо на ней меня и повезли. В коридоре я немного замерз – из одежды только футболка, а вместо одеяла простыня. Да и в процедурной тоже было прохладно. Хоть и май на дворе. Очевидно недавно проветривали кабинет.

Меня усадили. Если точнее, то подняли спинку кровати-каталки, в результате чего я сел. Около виска ощутил холод металла. Щелкнули ножницы, разрезая бинты. Вскоре повязка покинула мою наголо обритую голову (я потянулся потрогать своё темечко и сразу же легонько получил по руке):

- Не лезь!

- М-да, - снова задумчиво подал голос доктор. – Это называется открытая черепно-мозговая травма…

Я рискнул открыть сначала один глаз, потом другой. Яркий свет неприятно резанул по глазам. Я тут же поспешно зажмурился.

- Ну, и как ты себя чувствуешь, молодой человек? – опять поинтересовался доктор.

- Нормально, - отозвался я, щурясь. – Есть хочу.

- Да, да, - задумчиво кивнул доктор. – Чуть-чуть потерпи. Накормят тебя. Только рану обработают…

- Зина! – он скомандовал медсестре. – Обработайте эти… ммм… швы, и обратно его отвезите в палату.

И почему-то уж очень поспешно вышел. Тем временем медсестра Зина, крупная дамочка в возрасте ближе к 40-ка годам, ловко помазала мне голову зеленкой, осмотрела со всех сторон, вздохнула:

- Ладно, поехали, больной! – слово «больной» она произнесла как-то то ли презрительно, то ли иронично-саркастически.

Я, укрытый простыней по самую шею, с любопытством осматривался, пока медсестра Зина без труда катила мою каталку из процедурной в палату. Ничего особенного. Обычная больница. Стены до половины крашеные унылой тускло-серой масляной краской. На стенах редкие плакаты, типа «не ешь немытые фрукты», «чистота – залог здоровья» и т.д. Хорошо, хоть не «чище руки – твёрже кал!» По коридору встретили пару ребят: одного на костылях, другого с забинтованным торсом. Еще навстречу прошмыгнула какая-то мелкая пигалица в пижамке, лет 5-6, с забинтованной головой.

Наша палата оказалась двухместной. На обычной кровати слева от окна сидел белобрысый тощий пацан. Судя по голосу, тот самый, что меня кормил хлебом. Он сразу вскочил, подбежал к нам, попытался помочь Зине придвинуть каталку к стене. Она цыкнула на него, мальчишка отошел, сел на свою кровать.

Медсестра вышла. Пацан подошел ко мне.

- Тебя как зовут?

- Антон, - я осторожно сел на кровати, спустил ноги вниз. До пола не достал.

- А меня Коля, мне 9 лет. А сколько тебе лет?

- 15, - ответил я. – Где здесь туалет, знаешь?

- Туалет в коридоре! – мальчик махнул рукой в сторону двери. – А мне аппендицит вырезали. А тебе?

Я усмехнулся его непосредственности. Пацан что-то продолжал тараторить, я его почти не слушал. Думал о своём.

- Одежда моя где, не знаешь?

Он замолчал. Потом собрался с мыслями, ответил:

- Вся одежда на складе у старшей медсестры. А моя в шкафу там.

Он ткнул пальцем в обшарпанную фанерную дверцу в стене – встроенный шкаф. Я встал на ноги. Стою вроде нормально и даже не падаю. Почему тогда старуха-санитарка что-то говорила насчет переломанного позвоночника? Или она кого-нибудь другого имела ввиду? Я подошел к шкафу, открыл дверцу. Обычный двухстворчатый шкаф. Слева вешалки, справа полки. На полке, что повыше, лежала чья-то пижама – больничная серо-коричневая байковая куртка с такого же цвета штанами.

- Это чье? – спросил я. – Моё или твоё?

- Наверное, твоё, - пожал плечами пацан. – Уж точно не моё!

Я влез в штаны, которые оказались мне узковаты и коротковаты, натянул куртку, одел резиновые шлепанцы-сланцы, которые тоже стояли в шкафу.

- А душ или ванная есть?

- Есть! Показать?

Я кивнул.

- Пошли! – я взял с полки большое вафельное полотенце с сизым штампом больницы в углу, кусок хозяйственного мыла с раковины.

Душ располагался в самом конце коридора рядом с туалетом. Я оглянулся. Противоположный конец коридора перегораживали массивные двухстворчатые двери с круглыми, словно иллюминаторы, окошками. Вверху, над ними краснело буквами панно «Реанимация. Не входить!».

Разумеется, в душе горячей воды и в помине не было. На дворе май. Скоро лето. Какая горячая вода? Даже дома горячую воду отключали с наступлением июня и до самого августа, а то и сентября!

Я кое-как обмылся, уделяя особое внимание подмышкам и паховой области.

И всё же – больница, детское отделение. А горячей воды нет!

Осторожно ладошками намылил голову, нащупал пару швов. Наощупь они казались тонкими, даже какими-то старыми. И совершенно никаких болевых ощущений. Сколько ж времени прошло с этой аварии?

Вытерся тело полотенцем. Голову тереть не стал, только аккуратно промокнул.

- Ковалев! – услышал крик из коридора. – Ковалев! Ты где?!

- Тебя ищут! – в душевую заскочил давешний пацаненок. – Слышал?

- Слышал, - отозвался я. Опять напялил узкие штаны, куртку. Запахнулся.

- Ну, пошли, Сусанин юный!

- Это кто?

- Национальный польский проводник!

Только вышел из душевой, как увидел целую процессию – молодого доктора Сергея Николаевича, мужика постарше, и тоже в белом халате, медсестру Зину и санитарку-нянечку тётю Валю по прозвищу «Баба-Яга». Все четверо в ожидании смотрели на меня.

- Кто тебе разрешил вставать?! – злобно проскрипела Баба-Яга. – Сказали лежать, значит, лежи! Куда скачешь?

- Я в душ сходил, - буркнул я. – Весь в грязи. Вон с утра в туалет сходил, все чешется, зудит, свербит…

- Сказал бы тете Вале, - бросил сказал доктор. – Она бы тебя обмыла, протерла.

- Ага, обмоет и протрёт она, - вполголоса заметил Колька. – Она пол в палате помыть не может. Тряпкой возле двери махнет разок и всё. Пока он без сознания лежал, ни разу к нему не подошла. Зато кулек с пряниками из моей тумбочки сразу вытащила. Я всё маме расскажу!

- Какие пряники?! – завопила санитарка. – Что ты врёшь? Ничего я у тебя не брала! Сам их в мусорное ведро выкинул, а я вынесла.

Она замахнулась на паренька тряпкой. Тот отскочил в сторону. Сергей Николаевич перехватил бабкину руку.

- Это что такое? Валентина Ивановна, идите к себе, потом поговорим с вами…

- А вы, - он обратился ко мне и пацану. – Марш в палату!

- Я с тобой еще разберусь… - прошипела Баба-Яга и поковыляла по коридору прочь. А мы все вместе зашли в палату. Коля плюхнулся на свою кровать. В отличие от моей у него была простая панцирная кровать. Не каталка. Я сел на стул возле своей. На кровать-каталку садиться было неудобно – слишком высоко.

Сергей Николаевич встал рядом со мной. К нам подошел второй.

- Это Захар Петрович, заведующий отделением, - представил его Сергей Николаевич. – Давай, Антон, покажи-ка свою головушку буйную…

Я чуть наклонил голову, чтобы врачам было удобнее рассматривать. Захар Петрович едва ощутимо провел пальцами по шрамам.

- Скобы ставили?

- Нет, - ответил Сергей Николаевич. – Нитками зашивали.

- Ну, и где они?

Сергей Николаевич пожал плечами.

- Может, когда снимали повязку, сами соскочили? Не знаю! Даже понятия не имею.

- Ладно, - Захар Петрович отошел в сторонку, вздохнул, потом спросил у меня. – Как себя чувствуешь? Что болит? Какие-нибудь жалобы есть?

Я пожал плечами. Прислушался к организму. Организм требовал еды. Настойчиво и упрямо.

- Есть хочу! Живот крутит, - сообщил я.

- А самочувствие как?

- Нормально.

- Ноги не подгибаются? Поясница не болит?

- Не болит, - я пожал плечами, прислушиваясь к своим ощущениям. – Всё нормально вроде.

Захар Петрович кивнул, повернулся к медсестре:

- Зина, пожалуйста, покормите ребенка. На кухню зайдите, может, там бутерброды какие есть, каша осталась?

- Тетя Валя всё из палаты вынесла, - вставил очередную «шпильку» Коля. – Даже сахар унесла. Стакан с чаем оставила, а сахар его унесла.

Захар Петрович нахмурился.

- Ладно, разберемся.

Они вышли. Мы остались вдвоём с Колькой. Я улыбался. Он тоже.

- Думаешь, вернет Баба-Яга тебе пряники?

Он засмеялся.

- Она по тумбочкам у всех шарит. Конфеты, пряники, печеньки – всё забирает. Прям на глазах у всех. И орёт – не положено. Тараканов, мол, развели. И никто ей ничего сделать не может.

В палату вошла миловидная повариха с подносом. Выставила на тумбочку тарелку пшенной молочной каши с алюминиевой ложкой, стакан чая. Положила два тоненьких кусочка белого хлеба и яйцо.

- Поешь, принесешь в столовую посуду, - сказала она. – Понял?

Я кивнул. Холодная каша «улетела» за милую душу, как и яйцо. Запил холодным чаем с хлебом. Желудок вроде успокоился. Отнес посуду. На кухне у мойки сидела Баба-Яга и что-то злобно объясняла поварихе. Увидев меня, замолчала, потом бросила:

- Вот ходишь, ходишь за ними, жопу им моешь, а они тебе в лицо плюют! Никакой благодарности!

Я сделал вид, что её не услышал и ушел.

***

Захар Петрович зашел в кабинет, прошел к окну, открыл форточку, повернулся, взял со стола пачку сигарет.

- Садись, что встал? – бросил он Сергею Николаевичу. Тот сел, положив перед собой на стол толстую историю болезни.

- Ну, что? – хмуро поинтересовался молодой врач. – Убедился? Если не веришь, вот!

Он двинул к заведующему отделением историю болезни.

- Тут и рентгеновские снимки, и описание операции, анализы. Не мог я ошибиться! Повреждение позвоночника, позвоночного нерва, открытая черепно-мозговая травма. Сам не помнишь? Там же кости черепа из мозга торчали!

Захар Петрович достал из пачки сигарету, чиркнул спичкой.

- Я просто не знаю, как это объяснить, - продолжал Сергей Николаевич. Он помолчал, потом вдруг шепотом добавил. – Может, чудо какое?

Захар Петрович стряхнул пепел в пепельницу, открыл нижний ящик стола, вытащил бутылку коньяка «Белый аист», блюдечко с нарезанным лимоном, два стакана. Плеснул «на палец» в каждый.

- Бери!

- Да… - замешкался Сергей Николаевич.

- Бери, говорю! – повысил голос Захар Петрович. – Пей!

После того, как они выпили, зажевав коньяк лимоном, заведующий отделением сказал:

- Значит так. Состояние этого пацана после ДТП я прекрасно помню. И то, что ты отличный хирург, всем хорошо известно. Поэтому спорить об ошибках в диагностике смысла нет. А вот дальше… Ты видел другого пацана, его соседа по палате?

Он на минуту глянул в таблицу на столе:

- Воронцов Николай 9 лет, аппендицит, прооперирован три дня назад. Видел его?

- Ну, видел, - ответил Сергей Николаевич. – Аппендицит у него был, сам же сказал.

- Так вот, - Захар Петрович выдержал паузу. – У него ДЦП с самого рождения. Спастическая гиплегия. А ты видел, как он сегодня по палате носился?

- Блин! – с чувством сказал Сергей Николаевич. – Не может быть!

- Вот! Вчера еле-еле ковылял, а сегодня бегает. Бегает! За этой Бабой-Ягой вприпрыжку побежал. Я чуть язык себе не откусил, когда это увидел.

- Ничего не понимаю.

- Вот и я тоже…

- Главврачу сообщил? – Сергей Николаевич потянулся к пачке сигарет.

- С ума сошел? – Захар Петрович подвинул ему пачку поближе. – Что я ему сообщу? ДЦПшник у нас в отделении побежал? А потерпевшего в ДТП с открытой ЧМТ и переломанным позвоночником домой выписываем в связи с полным выздоровлением? И шрамы у него на голове годовалой давности?

- И что делать? – Сергей Николаевич затянулся, закашлялся.

- Понятия не имею! – Захар Петрович покрутил головой, разминая шею. - Думать надо.

Захар Петрович плеснул коньяка по стаканам еще на глоток.

- У меня уже никаких мыслей в голове не осталось! – буркнул он. – В бога чуть ли не поверил. Осталось только воскреснуть кому-нибудь в нашем отделении.

- Тьфу, тьфу, тьфу! – Сергей Николаевич развернулся, символически сплевывая через левое плечо, постучал по столу. – Только у нас летальных случаев не хватало! В этом году пока ни одного.

- Не дай бог! – согласился Захар Петрович. – В общем так, больного Воронцова я на тебя перепишу. Ты за ними обоими понаблюдай. Пару дней Воронцов еще полежит. Ковалева можно дня три потянуть. Проведешь комплексное обследование. Рентген, анализы – всё! Гастроскопию, ЭКГ – всё по максимуму. Направления на обследования в другие отделения мне занесешь сам, лично. И не надо кого-нибудь еще в известность ставить. Займись прямо сегодня.

- Понял!

- А к главному я сам схожу, - Захар Петрович вздохнул. – Поговорю тет-а-тет. Только, пожалуйста, рот на замок. И чтоб Зина тоже ни гугу. А то у баб язык, что помело…

***

Сразу же после обеда того же дня для меня с Колькой начались «веселые» дни. Не успели мы вернуться из столовой, как за нами пришла уже знакомая нам медсестра Зина:

- Так, мальчики, пойдемте-ка рентген вам сделаем!

Минут двадцать в рентген-кабинете на столе и в аппарате крутили сначала меня. «Просветили» всю спину – от головы до самой задницы.

Потом еще полчаса я сидел в коридоре и ждал, когда выпустят Кольку. Вернулись в палату – обнаружили по паре баночек на тумбочке у каждого – для анализов. Только легли (тихий час, вроде бы еще не кончился!), как снова пришла «тётя» Зина:

- Мальчики, завтра с утра ничего не есть – будете анализы сдавать натощак! А потом на гастроскопию.

- А это что такое? – я впервые услышал о такой процедуре.

- Узнаете! – отрезала медсестра. – И в коридор поменьше ходите. Постарайтесь сегодня-завтра из палаты не выходить! Ясно?

- А можно книги какие-нибудь? – спросил я. – Скучно валяться целый день!

- И мне! И мне! – сразу закричал Колька. – Мне тоже скучно.

- Ладно, принесу что-нибудь вам!

Она ушла. А мы остались лежать. Тихий час же. Николай повернулся набок лицом к окну и уснул. Незаметно для себя я тоже задремал. Словно провалился в темноту.

Пробуждение было неприятным. Жутко болела голова. Словно кто-то воткнул в затылок острую раскаленную иглу. Я открыл глаза. Но вот увидеть что-нибудь не удалось. Вокруг стояла мутная темно-зеленая пелена. Как будто я нырнул в пруд с открытыми глазами.

При этом меня безжалостно трясли за плечо и при этом раздражающе орали:

- Вставай! Просыпайся! Градусник возьми!

Я встряхнул головой. Пелена с глаз вроде спала. Рядом стояла медсестра. Другая, не Зина. Она протягивала термометр:

- Давай, меряй быстрей температуру.

Я взял его, сунул в подмышку. Откинулся на подушку.

- Вы мне сделали больно, - сообщил я. Медсестра только фыркнула в ответ и отошла к Кольке. Тот уже проснулся и, тем самым, избежал неприятной процедуры бесцеремонной побудки.

- Блин! - буркнул я, когда она вышла. – Голова раскалывается! Да еще она со своим градусником. Хорошо, хоть по голове не стукнула.

- А ты таблетку попроси! – посоветовал Колька, улыбнулся и сообщил. – Сейчас полдник будет. Молоко, булки сладкие. А потом ко мне мамка придет.

Он виновато посмотрел на меня и добавил:

- К тебе тоже мамка ходила, пока ты после операции без сознания лежал. Сидела возле тебя, всё время плакала. Каждый день ходила.

- Значит, и сегодня придет, - ответил я и отвернулся. Я не хотел, чтобы Колька видел, как у меня на глаза навернулись слёзы.

Мы с maman (так я звал свою мать) жили вдвоем в однокомнатной блочной малосемейке в поселке Химикна окраине города. Ей было 38. Она работала на местном химзаводе лаборантом, да плюс на полставки уборщицей в той же лаборатории. Жили не бедно, но и особо не шиковали. Цветной телевизор, холодильник, стиральная машина имелись.

Отец исправно платил алименты. Зарплата у него была хорошая, благо работал он старшим мастером на том же заводе. Года четыре, может, пять лет назад родители развелись, отец ушел к другой, кстати, тоже работнице завода. Но квартиру-малосемейку разменивать не стал. И, насколько я знал, до сих пор ютился с «молодой» женой в гостинке. Иногда я их – отца и его новую жену – встречал на улице и в магазине. Жили-то мы все в одном поселке, где химзавод для своих рабочих построил несколько домов и общежитий, а также школу и детсад.

Полдник был в тему. Только улеглась головная боль, сразу проснулся зверский аппетит. Стакан теплого молока со сладкой булочкой хоть немного, но уняли тянущее чувство голода.

После полдника к Николаю пришла мама. Причем не одна, а в сопровождение моего врача Сергея Николаевича. Кстати, раньше у Кольки был другой врач – женщина лет под 50. На утреннем обходе, после того, как меня осмотрел Сергей Николаевич, она подходила к Николаю, помяла его живот, спросила про температуру, кивнула и ушла.

Сначала взрослые у кровати моего соседа что-то недолго вполголоса обсуждали, потом врач ушел. Перед тем, как покинуть палату, он подошел ко мне и попросил:

- Когда к тебе родители придут, попроси их зайти ко мне. Ладно?

- Да ко мне только мать ходит, - сообщил я.

- Вот пусть мать зайдет!

- Ладно, - пожал я плечами.

Колькина мать села на кровать к сыну, обняла его, что-то стала быстро-быстро говорить и при этом утирать глаза. Вроде, как заплакала. Странно. Колька выздоравливал и готовился на выписку. Что реветь-то?

Я вышел из палаты, чтобы их не смущать, прошел по коридору на пост. В отсеке, где размещался пост, стоял диван, черно-белый телевизор «Каскад», который никто не видел включенным, журнальный столик с газетами и журналами. Газеты все были «взрослыми» - «Труд», «Правда», «Медицинская газета» - как, собственно, и журналы – «Работница», «Здоровье», «Крестьянка», еще какие-то…

Я по-быстрому пролистал, глядя, в основном, на картинки, «Здоровье», несколько номеров «Работницы», не найдя для себя ничего интересного. Телевизор включать до ужина не разрешалось. Да и что там смотреть? «Сельский час» с «Международной панорамой»?

Медсестра на посту на меня внимания не обращала, заполняла журналы, какие-то таблицы, сверяясь с записной книжкой. Перед ней на столе стоял деревянный лоток с ячейками и картонными закладками, на которых были написаны карандашом фамилии, – раскладка для таблеток.

Сидеть здесь мне быстро наскучило. Я встал…

- Сходи в игровую! – вдруг предложила медсестра. – Все ходячие сейчас там. Там воспитатели, поиграешь …

Мысль «поиграть» меня не прельщала еще больше. Контингент в детском отделении был самый разный: от самых маленьких грудничков, которые лежали вместе с мамами, до 16-летних. Но таких, подходящих мне по возрасту, я не видел. Уж лучше книжку какую почитать.

В коридоре показалась знакомая невысокая худенькая фигура, чисто девчонка-школьница. Я встал навстречу:

- Мама!

Я ее обхватил, прижался.

- Привет! Я соскучился.

Мама изумленно посмотрела на меня:

- Антоша! Ты… Ты ходишь? Тебе сняли бинты?

Она вдруг прижалась ко мне и заревела. Как маленькая, честное слово! Вот ведь! И эта туда же! Ну, что реветь-то? Что случилось? Даже неудобно как-то стало.

Я обнял ее за талию, повел в палату. Мой сосед по палате уже куда-то слинял. Maman села на стул возле моей кровати-каталки, а я встал рядом. Сидеть, когда ноги свисают, не доставая до пола, было неудобно.

- Ма, ну, ты что, в самом деле?

- Сынок! Антошка! – мать всхлипнула.

- Ладно, ма, - я махнул рукой. Хочет плакать, пусть плачет.

- Сергей Николаевич, наш лечащий врач хотел с тобой поговорить, - сразу заявил я, чтобы её отвлечь. Главное ведь в таком случае что? Переключить человека на другую тему. И я с этим угадал. Маман успокоилась, достала из сумочки носовой платок, аккуратно (чтобы не размазать тушь) вытерла слезы.

- Хорошо, - она шмыгнула носом еще раз. – Зайду к нему, как домой пойду уходить.

- Рассказывай, как там дома? – потребовал я.

- Нормально всё, - вздохнула мама. – Хорошо. Только вот ты…

Она опять всплакнула.

- Ну, ты что в конце концов? – возмутился я. – Мне настроение надо хорошее, чтоб побыстрее выздоравливать. А ты пришла, слезы ручьем. У меня настроение плохое, ресурсы организма сразу вниз, выздоровление затягивается…

Я плёл какую-то чушь, пытаясь в очередной раз переключить её внимание. Удалось и на этот раз. Maman успокоилась, попыталась погладить меня по голове, уже руку протянула. Но тут же отдёрнула. Наверное, уж очень устрашающе выглядели узоры из зеленки. Я чисто в воспитательно-успокоительных целях сам провел рукой по своей головушке. Надо же! Темечко-то волосиками покрываться стало! А утром еще гладеньким было.

Maman, глядя на мои действия, протянула свою узкую руку, осторожно прикоснулась ладошкой к моей голове. Я успокаивающе положил свою ладонь на ее кисть, прижал к голове.

- Мам, всё нормально, правда! Да я уже практически здоров. Выпишусь скоро.

Она усмехнулась:

- Врачи говорили, что даже если ты очнешься, всю жизнь в каталке ездить будешь. Ты целую неделю после операции в коме в реанимации лежал. Доктор только руками разводил…

Она всхлипнула.

- А я верила! Верила, что ты поправишься!

Я улыбнулся:

- Ну, видишь, мам, я реально поправился…

И попросил:

- Мам, ты пожрать принесла? Есть хочу, сил нет! Желудок аж крутит!

Она поспешно полезла в сумку:

- Да, да, конечно! Вот яблоки, груши, как ты любишь. Конфеты, печенье.

Я разочарованно вздохнул:

- Мам, а колбаски нету? Котлет, а?

Она удивленно развела руками:

- Ой, а я и не догадалась! Вот, разве что, - она опять полезла в сумку, достала пакет. – Я беляши купила себе на работе в столовой. Будешь?

- Буду! – я впился зубами в пирог, откусил здоровенный кусок. Ммм… Блаженство! Первый беляш я проглотил, почти не жуя. Второй ел, уже не спеша, тщательно прожевывая откушенные кусочки. Смаковал. Желудок вроде успокоился. Тем временем maman что-то рассказывала мне про деда с бабкой, которые меня ждут на каникулы в деревню, про неугомонных соседей, мешающих спать по ночам. Потом вдруг вспомнила про водителя, который меня сшиб на своей грузовой машине. Дескать, приходили его друзья, цыгане местные, прощения просили, деньги совали. Целых 200 рублей. Только лишь бы в милиции сказала, что простила его. Разумеется, она деньги не взяла. И вообще не пустила их на порог. Потому что подозрительно они себя вели, всё высматривали, как бы что-нибудь да украсть. А сам он в КПЗ сидит. Цыгане, что с них взять?

- Ма! – прервал я её. – Принеси мне что-нибудь почитать, а? А то скучно здесь.

- Что тебе принести? – спросила она.

- Принеси Беляева, - вспомнил я про отдельный беленький томик из собрания сочинений писателя-фантаста, неизвестно как затесавшийся к нам на полку. – Или что-нибудь из исторического… Яна, что ли…

- Ладно! – улыбнулась она. – Принесу.

- И пожрать.

- И покушать, - опять согласилась она. – Ладно, поправляйся!

Maman довольно улыбнулась, еще раз осторожно потрогала кончиками пальцев мою выбритую «маковку», встала.

- К врачу сходи! – напомнил я.

- Ага. Ну, пока!

Она вышла. А я остался ждать ужина. Желудок снова требовал пищи и, желательно, побольше.

В столовой почти никого не было. Из двадцати столов пустовали больше двух третей. Да и за остальными сидели (я посчитал) восемь человек. Повариха-раздатчица, неопрятная бабища шарообразного типа, лет сорока, не меньше, отвешивала по тарелкам рис и другой ложкой тут же кидала куски разварившейся рыбы. Порции она тщательно отмеряла поварёшкой. Цепляла горстку на кончик половника, взвешивая в руке, а если вдруг брала больше, то стряхивала обратно в кастрюлю. Может, такие порции были в самый раз какому-нибудь малолетке, но мне этого явно не хватало.

Утром повариха, которая мне кашу приносила, была другой, помоложе, посимпатичнее, поприветливее…

Ужин я проглотил, практически не разжевывая. Под компот смолотил еще три куска хлеба. Под взгляды окружающих прихватил еще несколько кусочков хлеба с другого стола.

Чувство голода стало неприятно навязчивым.

- Куда потащил? – рявкнула повариха-раздатчица. - Тараканов в палате кормить?

Рука непроизвольно дёрнулась положить хлеб на место. Внезапно меня охватило непонятное раздражение, даже злоба. Я повернулся к поварихе и бросил:

- А это чтоб вам поменьше досталось!

- Ах, ты гадёныш! – повариха замахнулась на меня тряпкой.

Я встал перед ней, упёр руки в бока:

- Ты что хотела, тётка? Тебе наших порций стало не хватать? Смотри, не лопни!

Лицо поварихи покраснело от злости. Она размахнулась, чтобы ударить меня тряпкой, но передумала.

- Вон отсюда! Чтоб я тебя больше здесь не видела!

- Да с удовольствием!

Я вышел из столовой. Честно говоря, я совсем не ожидал такой внезапной вспышки злости со своей стороны. В принципе, если подумать, что мне сделала эта повариха, что я на нее так взъелся? В некотором недоумении я ушел к себе в палату, бухнулся на свою кровать-каталку.

Следом в палату вошел Колька.

- Здорово ты её! – восторженно заявил он. – Давно пора!

Что «давно пора», он не уточнил. Но добавил:

- Она сумками домой еду из столовой таскает. Думаешь, почему у нас такие порции маленькие?

Он сел на подоконник, вздохнул, глядя в окно:

- Быстрей бы домой…

- Нам завтра с тобой анализы сдавать, - сообщил я. – Натощак.

- Ага, - согласился Колька. – А наш завтрак повариха домой утащит.

Я залез в тумбочку. Достал груши, конфеты.

- Будешь? – предложил я ему. Колька подошел, взял грушу.

- Спасибо!

Мы съели фрукты. Организм повеселел. Я снова бухнулся в кровать.

- Ты что, спать собрался? – поинтересовался Колька.

- А что еще делать?

- Рано. Еще уколы придут делать! И таблетки принесут.

Я вздохнул. Почему-то хотелось спать. Глаза так и закрывались. Я встал, прошелся до окна, потом вышел из палаты. Сходил на пост, взял пару журналов – «Огонек» и «Работница». Вернулся, лег на кровать, подняв подушку повыше. Пролистал «Работницу». Журнал был красочным, но читать мне его оказалось неинтересно. Статьи-репортажи с фабрик, раскройки одежды, рецепты блюд – всё это вызывало скуку. Ни анекдотов, ни смешных историй. «Огонек» оказался повеселее. Впрочем, читая его я и задремал. И опять как провалился в тьму – без всяких сновидений.

Пробуждение на этот раз было приятным. Я открыл глаза, потянулся, вскочил с кровати, чувствуя себя абсолютно здоровым.

- Ну-ну, не скачи, как горный козел, - благодушно проговорила медсестра, держа в руке шприц иглой вверх. – Заголяй попку.

Я развернулся, спустил штаны. Игла вошла в правую полупопицу практически безболезненно. Так, словно комарик укусил.

- Спасибо! – я потянулся, зевнул.

- Таблетки на тумбочке, не забудь выпить!

Тем временем на кровати напротив взвыл Колька. Ему, видимо, укол достался достаточно болезненный, не то, что мне. Не повезло.

***

Следующий день у меня прошел в суматошном режиме. Сначала, только я поднялся, как в палату заглянула вчерашняя медсестра. Кажется, её имя было Таня.

- Бегом анализы сдавать! – скомандовала она. Мы с Колькой на пару рванули в туалет. Помочились в стеклянные баночки из-под майонеза. А вот для сбора кала дали пузыречки из-под лекарств для уколов – маленькие, палец не пролезет, как туда этот самый кал собрать? Да еще никаких «приборов» для «сбора» этого… анализа. Пришлось отщипнуть щепку от деревянного плинтуса в туалете, подцепить кусочек… анализа, запихать его в пузырек.

Колька внимательно проследил за моими манипуляциями и решил схитрить:

- Антон! Помоги, пожалуйста, а то у меня не получается… Ну, пожалуйста, Антон!

Он попробовал поныть, но я пресек его поползновения, отрезал:

- Сам! Всё сам!

Колька надулся, попыхтел в кабинке, потом вышел, держа пузырёк в вытянутой руке.

- Всё? – поинтересовался я. – Пошли.

Баночки-пузырёчки поставили на столик возле туалета. Только подошли к своей палате, как нас снова перехватила медсестра.

- Пойдемте сдавать кровь! Быстрей, быстрей!

Причина спешки стала ясной сразу – кроме нас у процедурной никого не было, а лаборант здесь была «приходящей». Первым, конечно, в кабинет пошел я. Сначала лаборант, молодая симпатичная девушка, уколола меня в палец, собрала кровь в трубочку, потом еще раз уже другой трубочкой с резиновой грушей на конце, собрала выступившую кровь, слила ее на стеклянную пластину, размазала второй стекляшкой по всей поверхности. Потом усадила меня ближе к столу, вытягивая мою руку и положив ее локоть на подушечку. Перетянула бицепс жгутом.

- Работай кулачком!..

Колька зашел в процедурный после меня, следом за ним медсестра. Из кабинета донесся сначала рёв, потом плач.

Я дождался, пока они выйдут. Колька выскочил первым, зажимая согнутой рукой ватку и вытирая слезы на ходу. Медсестра улыбалась. Колька, не останавливаясь, проскочил мимо меня и быстрым шагом направился в палату.

- Стой! – крикнула ему вслед Татьяна, повернулась ко мне, сообщила. – Нам в гастроэнтерологию надо спуститься. ФГС пройти. Подожди меня возле лестницы.

ФГС я раньше никогда не проходил. Даже что это такое, не представлял. В кабинете меня положили на кушетку на бок, сунули в рот пластмассовое кольцо, влажное от какой-то химии:

- Зажми зубами!

Дебелая дамочка с фигурой борца зажала меня в этой позе, а другая, более худощавого телосложения сунула мне в рот гибкий шланг:

- Глотай!

Из глаз хлынули слёзы.

- Глотай! – прорычала дебелая тетка, прижимая меня к кушетке. Я сделал глотательное движение. Тощая этим воспользовалась, с силой толкнула шланг, который влетел мне в глотку, больно царапая пищевод.

В общем, минут через пять эта процедура, в процессе которой я возненавидел всё, что связано с медициной, закончилась. Я выскочил в коридор, утирая слезы рукавом.

- Больно? – поинтересовался, привставая со стула, Колька.

- Сиди, жди! – скомандовала Татьяна и, крепко держа за руку, пресекая попытку к бегству, повела Кольку в кабинет. Судя по воплям, Кольке процедура тоже не понравилась. Да и возились с ним врачи подольше, чем со мной.

Наконец он выскочил в коридор, размазывая по лицу слезы и сопли. Следом за ним вышла наша медсестра.

- Дорогу обратно найдете? – поинтересовалась она.

- Найдем!

Нам всего-то надо было подняться на два этажа выше.

- Ладно, идите, - кивнула Татьяна. – А я ваши заключения заберу.

Мы вышли на лестницу. Непонятно с чего, но Колька ухватил меня за руку.

- Больно, - прохныкал он. – Всю глотку исцарапали!

- Не хнычь! – ответил я. – Пойдем позавтракаем!

- Думаешь, нам оставили? – сразу успокоился Колька.

Не заходя в палату, мы сразу направились в столовую. На нашем столе в тарелке лежали яйца, два кругляша масла, белый хлеб. Повариха-раздатчица молча навалила нам в тарелки холодной манной каши. Колька смолотил всю порцию. Я ковырнул ложкой раз, другой, третий. Холодная каша была невкусной. Отставил тарелку в сторону, взял яйцо. Повариха так же молча разлила нам холодный чай из чугунного чайника по стаканам. Я попробовал – вкусно, с сахаром.

После завтрака нас ждал обход. Сергей Николаевич уже ждал нас в палате, листая наши истории болезни.

- Пришли? – он встал навстречу. – Анализы сдали? Позавтракали?

Первым доктор осмотрел Кольку. Проверил шов от операции, провел по нему пальцем, хмыкнул.

- Как себя чувствуешь?

Выслушав колькины ответы, кивнул, вздохнул, пересел ко мне, задавая традиционные вопросы:

- Как ты себя чувствуешь? Что болит? Голова кружится? Тошнота есть?

Меня он осмотрел более тщательно, легонько потрогал шрамы на голове. Я постоял на одной ноге, потом на другой. Закрыв глаза, по его команде коснулся указательным пальцем правой руки носа, повторил то же самое левой рукой.

Сергей Николаевич смотрел на мои действия, недоверчиво хмыкал, тяжело вздыхал, а потом вдруг спросил:

- Ты мне ничего не хочешь рассказать?

Я пожал плечами, удивляясь такой постановке вопроса.

- О чём?

- Нет, нет, это я так… - Сергей Николаевич смешался, опустил глаза. – Ладно, отдыхайте.

И стремительно вышел из палаты.

***

Захар Петрович сидел за столом и работал с документами. Именно так он и называл эту ненавистную для него бюрократическую процедуру. Слева возвышалась кипа документов – справки, направления на обследования, запросы на лекарства из категории, относящихся к «особому обороту», заключения. Каждый документ необходимо было рассмотреть, проверить и, в результате, утвердить, подписать или отправить на доработку. Жизнь отучила подписывать такие документы не глядя. Особенно, если это касалось выделения и распределения лекарств, содержащих наркотики. Постепенно кипа слева становилась всё меньше.

Захар Петрович отложил ручку, несколько раз сжал-разжал кулак, помассировал кисть – рука устала.

В кабинет без стука ворвалась врач-хирург отделения Киселева Ольга Павловна, невысокая худенькая женщина неопределенного возраста. Ей одновременно можно было дать как 34, так и 43 года. Плюс еще и очки в пол-лица с затемненными стеклами. Посмотришь на такую, и сразу вспоминается пословица, что маленькая собачка и в старости щенок. Как врач-хирург, она была так, врач-середнячок, звёзд с неба не хватала, но со своими обязанностями справлялась. Всякие фурункулы-грыжи-аппендициты вырезала исправно, летальности практически не было, да и ладно! А с другой стороны, ей и не доверяли проводить особо сложные операции. Зачем рисковать?

Захар Петрович недовольно посмотрел на нее.

- Захар Петрович! – Ольга Павловна упала на стул. – У меня ЧП!

Заведующий отделением тяжело вздохнул. В отделении коллеги называли Ольгу Павловну за глаза «человек-паника». В среднем, пару раз в неделю, а иногда и чаще у нее, с её слов, стабильно возникали ЧП. Правда, потом при проверке чрезвычайным происшествием оказывались или таракан, вылезший в палате во время обхода, или уборщица, не успевшая вымыть пол, или внезапно выскочившая у больного заурядная аллергическая сыпь на какой-нибудь пенициллин.

- Ну, что у вас? – Захар Петрович недовольно привстал навстречу Ольге Павловне.

- ЧП, Захар Петрович! – воскликнула Ольга Павловна еще раз. – У меня в третьей палате все больные девочки внезапно выздоровели! Все!

- Что? – Захар Петрович ошеломленно замер. – Заходите. И дверь прикройте!

Ольга Павловна положила пачку историй болезни на приставной стол, плюхнулась на стул, не спрашивая разрешения.

- Вот, смотрите! – она открыла первую. - Клюквина Люда 10 лет, прободная язва желудка, позавчера прооперирована. Сегодня на обходе обнаружила, что у нее послеоперационный шов выглядит, как шрам годовалой давности, шовный материал весь вылез! Валялся в постели. Девочка его собрала, выложила на тумбочку. Сама она чувствует себя прекрасно, свободно ходит по палате. И ест всё подряд! Без разрешения, конечно…

- Самойлова Таня 11 лет, - продолжила она. – Открытый оскольчатый перелом левого бедра. Поступила и прооперирована три дня назад. Гипс каким-то образом снят, разломан. Девочка свободно ходит, даже бегает по палате. Шрамы выглядят как будто операцию лет десять назад сделали! И не шрамы, а ниточки какие-то!

- И еще Данилова Оксана, тоже 11 лет. Закрытая ЧМТ, сотрясение мозга. Бегает по палате, как ни в чём не бывало!

Ольга Павловна истерично бросила истории болезни на стол, схватилась руками за голову:

- Я ничего не понимаю, Захар Петрович! Так не бывает!

Захар Петрович вздохнул, подошел к Ольге Павловне поближе, аккуратно взял за плечи:

- Значит так, Ольга Павловна! Об этом, - он повернулся к столу, ткнул пальцем в истории болезни, - никому! Понятно? Всех больных завтра же на комплексное обследование! Ясно?

- Но как же так? – вскинулась Ольга Павловна. – Кстати, у Даниловой вообще диабет с детства был. А сейчас никаких признаков. Утром кровь на анализ взяли. Всё в норме!

- Ольга Павловна! – повысил голос Захар Петрович. – Спокойно! Может, у нее просто сахар упал. Завтра всех на анализы и на обследование!

Глава 2. Дом, милый дом.

Меня выписали через день, в пятницу. Объявили об этом в четверг после обеда. Maman сходила к Сергею Николаевичу, благо он на работе почти каждый день сидел допоздна. Потом снова зашла ко мне в палату:

- Завтра тебя выписывают. Я за тобой приду. Пообедаешь, и домой пойдем!

- А работа?

- Отпрошусь ради такого случая!

Разумеется, maman принесла мне одежду – чистое белье, брюки из комплекта школьной формы, рубашку с коротким рукавом, сандалии.

- Ты подрос! – озадаченно сообщила maman на мои потуги застегнуть пуговицы рубашки. – Поправился.

Для меня это тоже стало сюрпризом: рубашка напрочь отказывалась сходиться на груди, просторные брюки мало того оказались коротки (сразу вспомнил сравнение, которое любила повторять бабка в деревне - «за зайцами бегать!»), да еще и стали в обтяжку, как традиционная одежда американских скотоводов – джинсы. Пришлось идти так – брюки в обтяжку, а рубашка нараспашку.

Сергей Николаевич хмыкнул, глядя на меня, когда я зашел к нему в ординаторскую попрощаться. Я лишний раз боялся пошевелиться, вдруг швы на заднице брюках разойдутся? Что-то я разъелся совсем.

Maman с врачом остались побеседовать тет-а-тет, а меня выставили за дверь. В коридоре нарисовался Колька. Сел рядом, болтая ногами.

- А меня в понедельник выписывают! – сообщил он. – А ты где живешь?

- В Химике, - ответил я.

- Ух ты! Далеко… - протянул он. – Я в центре. У меня папка полковник милиции. У тебя телефон есть?

- Нет, - усмехнулся я. Поселок Химик считался самой дальней окраиной города, а телефоны там были установлены только в школе да в поликлинике. Ну, еще, наверное, в опорном пункте милиции. Даже в магазинах и клубе телефоны замыкались на АТС химического завода.

- Нету у меня телефона, - развел руками я.

- Запиши мой домашний! – Колька так и сказал «мой». Я хмыкнул, вытащил из сумки ручку, какую-то газету.

- Диктуй!

- 5-13-33! – сообщил парнишка. – Воронцов Николай, 17-я школа. Ну, пока!

Он махнул рукой и вприпрыжку убежал по коридору. Я даже попрощаться с ним не успел.

До дома мы добирались больше часа. Сначала минут двадцать стояли на остановке, ждали автобуса. Потом тридцать минут тряслись в набитом пассажирами «Икарусе». Чудо венгерского автопрома дымил, как паровоз. Несмотря на настежь открытые форточки и потолочные люки, в салоне стояла невыносимая духота. А во время езды по городу в салон еще и проникали выхлопные газы от вонючей солярки.

Нам с maman повезло – мы садились на конечной, поэтому хоть и не успели сесть, но заняли «козырные места» - на задней площадке возле форточки.

Основная часть пассажиров автобуса ехала до конечной, как и мы. Другой транспорт, кроме «пятёрки», на окраину города не ходил.

Наш поселок построили на окраине города в начале 50-х годов для работников химического завода – предприятия, растянувшегося вдоль трассы на несколько километров.

Первые построенные дома были шлакоблочными, двухэтажными и двухподъездными. Потом для ИТР (инженерно-технических работников) возвели в ряд шесть трехэтажных домов из красного кирпича по «сталинскому проекту». Позднее – с десяток четырехподъездных «хрущевок», потом несколько домов с комнатами «гостиничного типа» и пять общежитий. Одновременно с первыми домами выстроили школу и детсад, чуть позже еще один детсад, клуб и стадион. И тоже оба назвали «Химиками», добавив, впрочем, к названию стадиона слово «Советский».

Вот и получились – поселок «Химик», клуб «Химик» и стадион «Советский химик».

Сам химический завод возводили долго. Уже и поселок обжили, магазины открыли, а предприятие всё строили и строили. Между тем рядом выросли другие предприятия, но уже более мелкие – деревообрабатывающий комбинат, асфальтобетонный завод, автобаза.

По пути домой мы зашли в продовольственный «красный магазин», получивший прозвание по цвету – он был возведен вместе со «сталинками» из красного кирпича. Maman взяла тортик – попить чаю, отметить выписку.

А вот когда домой пришли, меня ждал еще один неприятный сюрприз. Квартира у нас однокомнатная, хоть и «сталинка». Обстановка стандартная, как у большинства – «югославская стенка» во всю стену, софа напротив телевизора. Да еще мебельный трехстворчатый шкаф, отгораживающий закуток комнаты, где стоял мой диванчик.

Я переодеваться при maman не стеснялся. Она же либо уходила либо на кухню, либо выгоняла меня туда.

Пока maman мыла руки, ставила чайник, я попытался переодеться. И обнаружил, что вся одежда стала мне маловата: футболки и майки стали в обтяжку, включая широкие спортивные трико, в которых я ходил и на физкультуру в школе. Брюки дома да еще, и когда за окном солнце пекло, я благоразумно одевать не стал.

- М-да, сынок, - озадаченно заметила maman, глядя на меня, - ты подрос. Сильно подрос…

Я подошел к косяку межкомнатной двери, на котором сначала родители, потом и я черточками отмечал свой рост, прислонился затылком. Maman улыбнулась, взяла карандаш, черканула над самой макушкой. Потом вытащила швейную рулетку. В два захода приставили ленту к косяку.

- 184 сантиметра! – хмыкнула maman и поинтересовалась, ткнув в предыдущую черту в 176 сантиметров. – Когда последний раз рост измерял?

- После нового года, - ответил я.

- Восемь сантиметров за пять месяцев? Акселерат!

Я пожал плечами:

- Расту, мам.

Maman недоверчиво пожала плечами:

- Что-то ты быстро слишком растешь! Тебя в больнице, что, дрожжами кормили?

Я засмеялся:

- Ага, дрожжами. Чуть с голодухи не помер!

Maman тоже засмеялась, а потом сказала:

- Шутки шутками, а завтра придется нам с тобой по магазинам идти, одежду тебе покупать. Ведь всё, абсолютно всё мало стало! Ни брюк, ни белья нет.

Она вздохнула, потом добавила:

- Отец твой заходил, узнал, что ты в больницу попал, сто рублей тебе на гостинцы выделил. Вот и потратим их.

Она взяла из шкафа халат и ушла на кухню. А я продолжил изучение своего гардероба. Да, то, что я вырос за время болезни, это было видно невооруженным глазом. Мало того вырос! У меня мышцы выросли! Я согнул руку. Рукав футболки внатяжку обтянул бицепс. Того и гляди, порвётся по шву! А когда я попытался натянуть трико, ткань угрожающе затрещала в бедрах.

Позже, в ванной я внимательно осмотрел себя в зеркале. На голове ёжик волос ярко соломенного цвета, шрамов уже практически не видно. Но раньше-то у меня были черные волосы! Черные да еще слегка кучерявые, что иногда было поводом для шуток среди одноклассников! Да и глаза, раньше светло-голубые, приобрели неправдоподобно зеленоватый цвет.

Фигура тоже была моя и не моя одновременно. Не скажу, что я был задохликом, но сейчас… Плечи ощутимо стали шире, округлились дельтовидные мышцы. Грудные мышцы выросли, словно у какого-нибудь спортсмена-гребца. Про бицепсы-бедра я уже говорил – руки-ноги стали даже на взгляд мощнее. Кисти рук лопатами, конечно, не стали, но кулачок уже не был совсем не «балалаечным». Мелькнула дурацкая мысль, может, не моё это тело, чужое? Но вот маленький знакомый шрамик на подушечке большого пальца – это я в деревне ходил на рыбалку и порезался осокой. И вот этот шрам у основания большого пальца – результат моего неудачного открывания консервной банки перочинным ножом в походе – тоже на месте.

- Иди чай пить! – позвала меня maman с кухни. - Чайник вскипел.

Maman заварила дефицитный индийский крупнолистовой черный чай. Где она его только ухитрилась найти?

Пока я умывался, она успела даже тортик порезать.

- Антош, может, ты поесть хочешь? – вдруг спросила она. – А то я со своим чаем, а?

- Не, мам, - ответил я. – Я вообще бы отдохнул сейчас. Полежал бы на нормальной кровати. А то на каталке весь хребет отлежал напрочь!

Maman быстро вытерла слезу, улыбнулась.

- Я так рада, что всё так благополучно кончилось, - всхлипнула она. – Что ты выздоровел…

Она порывисто обняла меня. А я отметил, что мама-то на целую голову ниже меня ростом, оказывается. Сели за стол. Maman достала бутылку красного вина, налила себе в чашку. Мне же налила чаю, придвинула тарелку с внушительным куском торта.

- Ну, за здоровье! – она мелкими глоточками опростала чашку, тут же сполоснула ее в раковине, благо далеко ходить не надо, кухонька маленькая, и в нее же налила чай.

- Как же я перепугалась, перенервничала… - она уселась напротив меня.

- Ма, расскажи, наконец, в чём дело-то? – поинтересовался я. – А то врачи в больнице одно бубнили, Баба-Яга, санитарка которая – другое. Колька-пацан, мой сосед по палате – третье...

- Тебя машина сбила, Антошка! – maman опять всплакнула. – У тебя позвоночник повредило, да еще и голову пробило! Мозги, говорили, чуть наружу не вывалились!

Maman вытерла слёзы, несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться, продолжила:

- Врачи сказали, что у тебя шансов выжить практически нет. А если очнешься, то навсегда останешься инвалидом. А ты… Ты поправился, Антошенька!

Она встала, порывисто обняла меня, прижала к себе.

- Да ладно тебе, мам! – я смутился. – Ну, что ты? Ну, всё же хорошо закончилось…

- Да, Тоша, всё хорошо, - она отстранилась от меня, плеснула в чашку еще вина, подняла тост. – За твоё здоровье, сынок!

Я в ответ поднял бокал с чаем. Крепким черным вкусным индийским чаем.

- Ма, а врачи ничего не говорили насчет… - я неопределенно покрутил кистью руки вокруг лба, груди. - Ну, насчет всех этих изменений? Что подрос я, поправился… Вон даже цвет волос поменялся?

Я выжидающе замолчал. Maman пожала плечами:

- Да я и не спрашивала, не интересовалась, - она улыбнулась. – После того, как узнала, что ты на поправку пошел, мне всё остальное стало фиолетово. Сергей Николаевич говорил, что у тебя в организме произошли кое-какие изменения, мол, тебе надо еще понаблюдаться у невропатолога в поликлинике по месту жительства. Направление он выписал. А через пару месяцев позвонить ему.

***

Следующий день, субботу, мы посвятили походам по магазинам. Сначала по традиции пошли в «Детский мир», где мне купили новую школьную форму для старшеклассника – пиджак, брюки, 3 рубашки и «взрослый» галстук, благо из пионерского возраста я уже вышел.

Оказалось, что форму моего размера подобрать совсем не просто. До больницы я носил 46-й размер. А сегодня мы с maman обнаружили, что мне «впритык» аж 48-й размер! Пришлось искать 50-й.

- Вот это ты подрос! – озадаченно заметила maman.

Продавщица нахмурилась, на вешалке в торговом зале этот размер отсутствовал. Она вздохнула и ушла в подсобку.

- У вас уже у мальчика «взрослый» размер, - пояснила она. – А школьную форму покупают не только для школьников. На пиджаке форменные блестящие пуговицы меняют на обычные, и всё… Пиджак можно носить и взрослому. И, главное, совсем недорого.

Форма на мне «сидела» более-менее свободно. Maman удовлетворенно хмыкнула.

- На случай, если к осени еще подрастешь…

- Нынче молодежь растёт быстро! – кивнула продавец. – Акселерация.

Вся эта одежда обошлась нам в 25 рублей. Форму после оплаты на кассе запаковали в серую оберточную бумагу, крест-накрест перевязали шпагатом. В обувном отделе универмага я увидел мягкие кожаные бело-коричневые кроссовки «Старт». Померил и упросил maman разориться и на них. Сначала вроде обувь мы решили не покупать, размер ноги остался прежним. Maman не стала отказывать.

В другом магазине мы купили мне болгарские джинсы «Рила» и осеннюю куртку. Удачно попали, джинсы только завезли – как говорится, «выкинули». Потом мы с maman посидели в кафе «Снежинка», съели по паре шариков мороженного – я с шоколадом, мама с орехами.

Домой вернулись уже под вечер. Поужинали. Я взял в руки томик Беляева, улегся на свой диванчик с намерением отдаться любимому занятию – чтению фантастики. И внезапно обнаружил, что ранее любимый мной Беляев стал вдруг каким-то пресным, совершенно не интересным мне. Взял другую книгу - «Марсианские хроники» Рэя Брэдбэри, открыл, перелистнул пяток страниц и, разочарованно вздохнув, поставил обратно на полку.

- Ты чего? – maman оторвалась от экрана телевизора.

- Не интересно, - пояснил я, ткнув в корешок «Мира приключений», который тоже остался стоять на полке.

На самом деле я вдруг обнаружил, что могу слово в слово, буква в букву рассказать содержание и Беляева, и Брэдбэри, и «Мира приключений», а также всех книг в шкафу, которые я прочел. Более того, я мог бы рассказать, что в «Марсианских хрониках» на 33-й странице загнут угол, на 48-й карандашом нарисован чёртик – и так я мог описать любую страницу в любой книге, и не только из домашней библиотеки, а вообще из всех книг, которые мне довелось прочитать.

Я замер от нахлынувших мыслей, переваривая в себе возникшее вдруг знание.

Неожиданно в руки словно сама прыгнула учебник «Общая биология для поступающих в вузы». Учебник был то ли отца, то ли матери еще со студенческих времен. Я покрутил его в руках, провел пальцами по верхнему обрезу книги, стирая пыль.

Над моим диванчиком в изголовье на стене висел светильник-бра, позволяющий мне читать книги, не тревожа светом ночью maman. Туда я и улёгся поверх покрывала, щелкнув включателем на проводе.

Глава 3. Очевидное-непонятное. Кабинет начальника 5-го отдела Управление КГБ СССР по Переяславской области.

Государственные организации всегда отличались консерватизмом. И если первое место по этому направлению было у партийных органов, то второе, безусловно, занимали органы государственной безопасности – «Контора Глубинного Бурения». Или просто «Контора», как её называли между собой сами сотрудники.

Консерватизм проявлялся во всем: начиная от внешнего облика здания – строгого, сталинского типа, серо-синего цвета, высоких темных тяжелых двухстворчатых дверей (как правило, с одной закрытой намертво створкой); мебели – тоже тяжелой, темной полировки, столами с зеленым сукном поверху, до внешнего вида самих сотрудников – костюмов темных тонов в любую погоду, светлых рубашек и обязательных галстуков.

Начальник 5-го отдела полковник Юрий Вадимович Бурков пришел в органы безопасности с партийной работы по направлению обкома КПСС. Раньше он со спецслужбами никоим образом связан не был, не имел ни малейшего понятия об оперативной работе, всю жизнь проработав в райкоме, затем в обкоме КПСС, закончил высшие курсы при институте марксизма-ленинизма. В общем, идеологически был подкован достаточно, чтобы его назначили, как минимум, начальником отдела.

В областном Управлении КГБ считали иначе, и Буркову пришлось несколько лет проработать секретарем местного парткома, хоть и освобожденным, но в звании подполковника. Лишь после ухода старого начальника Управления на пенсию, да и то по настоятельным просьбам из обкома его назначили начальником «пятого» отдела, и присвоили звание полковника.

«Пятый отдел» занимался противодействием идеологическим диверсиям – всякого рода диссидентами, сектантами и прочими «слушателями голосов «свободного мира». В Управлении к сотрудникам «пятого отдела» с других подразделений относились не то, чтобы презрительно, но с некоторой долей превосходства, дескать, мы, вон, шпионов ловим, коррупцию искореняем, а вы порнографические журналы у молодежи изымаете.

«Агентурное сообщение.

Источнику стало известно, что заведующий Детского хирургического отделения Областной больницы скорой медицинской помощи Булаев З.П., врач-хирург Иванов С.Н. и врач-хирург Киселева О.П. скрывают факты излечения детей-пациентов отделения от болезней, считающихся не излечимыми.

Так:

- Ковалев Антон 15-и лет, поступивший в отделение в начале мая с открытой ЧМТ и повреждением позвоночника, прооперирован и выписан полностью выздоровевшим (хотя до этого неделю находился в коме, поврежден спинномозговой нервный столб – влечет за собой паралич нижних конечностей без каких-либо прогнозов на выздоровление);

- Воронцов Николай 9 лет, поступивший также в начале мая с диагнозом «аппендицит», попутно страдавший ДЦП, выписан полностью выздоровевшим (ДЦП – не может лечиться!).

- Степанова Ирина…

- Болховитина Юлия...

- ….

Всего десять случаев полного выздоровления.

Факты выздоровления от данных болезней, считающихся неизлечимыми, доложены руководству лечебного учреждения, но никаких мер, направленных на выяснение причин происшедшего, а также изучения возможных передовых методов лечения, не предпринято.

Истории болезней сданы в архив. Пояснить случившееся источник не может

Источник Асклепий».

Бурков дочитал документ до конца и мрачно посмотрел на подчиненного – оперуполномоченного старшего лейтенанта Ершова, молодого сотрудника, работавшего в отделе второй год.

Полковник внимательно оглядел его, оценивая внешний вид - темно-синий костюм, белую рубашку, темный однотонный галстук и черные, начищенные до зеркального блеска туфли. Бурков то ли где-то услышал, то ли прочитал, что грязная обувь ботинки являются признаком безалаберности. После этого, у всех его подчиненных в кабинетах сразу появились обувные щетки, крем и тряпки-бархотки для наведения блеска.

- Вам, Игорь Валентинович (как правило, в «конторе глубинного бурения» сотрудники, включая начальство, общались между собой по имени-отчеству), - выдавил он. – Заняться больше нечем? У вас врачи в курируемых организациях перестали слушать «Голос Америки»? Или морально перестали разлагаться? Солженицына бросили читать? Бродского наизусть не учат? Если вы мне… - полковник запнулся, - всякую чушь стали докладывать! Всякие фантазии собирать начали!

- Юрий Вадимович, - подал голос оперуполномоченный. – Источник, автор сообщения, оперативный псевдоним «Асклепий», работает хирургом свыше 20 лет. По его словам, руководство больницы и врачи, кто владеет данной информацией, не знают, что делать. Буквально руками разводят, не находя каких-либо внятных объяснений. Поэтому даже главврач БСМП принял решение сдать истории болезней пациентов в архив, чтобы лишний раз не рисоваться.

- Товарищ старший лейтенант! – в голосе начальника отдела зазвенели металлические нотки. Ершов вздохнул – раз начальство начало называть по званию, жди проблем.

- Товарищ старший лейтенант, - повторил полковник. – Где здесь вы увидели нашу компетенцию?

Ершов понял, что спорить в данном случае себе дороже, и благоразумно лишь пожал плечами. Дескать, как скажите, так и будет!

- Какая здесь усматривается угроза государственной безопасности? – рыкнул еще раз Бурков. – Здесь признаков ни одного преступления не усматривается!

- Ну, врачи сокрыли факты выздоровления… - неуверенно начал Ершов. – Никому не доложили…

- А они обязаны были, - ехидно поинтересовался полковник, - по каждому выздоровлению пациента докладывать? И следующий вопрос – кому?

Ершов пожал плечами.

- Идите, работайте! – отмахнулся Бурков. Оперуполномоченный потянулся за бумагами, намереваясь их забрать. Но начальник отдела отрицательно качнул головой, мол, оставь, я их еще посмотрю. У него уже нарисовалась идея. Ершов, как положено по Уставу, благо Бурков, как всякий начальник, не служивший в армии, это любил, четко развернулся через левое плечо кругом и, шагнув с левой ноги, вышел.

Бурков еще раз перечитал сообщение. С одной стороны, информация выглядела как фантастика, с другой стороны – зачем-то главврач БСПМ приказал истории сдать в архив и забыть о них. И в данной ситуации полковник увидел возможности оказания влияния на этого самого главного врача, да и на остальных сотрудников тоже. Завербовать, в конце концов!

Но это следовало еще и еще раз тщательно обдумать, проверить, посоветоваться… Он набрал по внутреннему телефону номер начальника ведомственной медсанчасти – кто, как ни начмед может дать грамотную консультацию по видам болезней и при этом сохранить разговор в тайне.

- Это Бурков, - сказал он в трубку, как только услышал ответ. – Добрый день, Петр Юрьевич! Консультация нужна по одному казённому вопросу. Ты на доклад к начальнику Управления когда идти собираешься? Завтра с утра? Зайдешь потом ко мне, ладно?

Глава 4. Снова очевидное невероятное и опять непонятное.

Утром меня разбудила maman. Спал я так же как и в больнице – совершенно безо всяких снов, провалился в темноту, как в бездонную пропасть, и вдруг - бац! Утро… Но выспался хорошо. Прямо-таки замечательно.

- Вставай, соня! – растормошила она меня. – Завтрак уже на столе!

Я встал, потянулся и ощутил знакомое чувство голода. Правда, не такого, чтоб живот выворачивало наизнанку, как в больнице, а так, типа, перекусить бы не мешало… желательно побыстрей, конечно…

Не спеша, напялил трико, футболку и прошел на кухню. Плюхнулся на табуретку возле окна. На столе на тарелке меня уже ожидали сосиски с гречневой кашей. Ухватил кусок хлеба, куснул и скривился от внезапной боли в деснах. Вскочил, подбежал к раковине на кухне, выплюнул в ладонь откушенный окровавленный кусок хлеба. Посмотрел… На ладони лежали два выпавших зуба. Два здоровых зуба, которые я вылечил совсем недавно, буквально в конце зимы, выпали вместе с корнями. Черными заплатками выделялись пломбы. Я повернулся к матери, протянул руку, показывая ей лежавший на ладони кусок хлеба вместе с зубами:

- Мам, у меня зубы выпали! Выскочили!

Она осторожно взяла из мешанины с моей ладони один зуб, затем второй, осмотрела:

- Странно, вместе с корнями выпали. Как молочные. А до этого не болели?

Я отрицательно мотнул головой. Нагнулся над мойкой, открыл кран, пуская воду, прополоскал рот. Крови уже почти не было. Я еще набрал воды в рот пару раз, сплюнул. Вроде всё, больше не кровоточило. Но дёсны продолжали ныть.

Я кое-как позавтракал – осторожно, чтобы пища не попала на ранки. Выпил полкружки «советского кофе» – ячменного напитка «Колос», заваренного покруче. Опять прополоскал рот, на этот раз добавив на полстакана воды чайную ложку соды.

«Зубная тема» в нашей семье была наследственной. Maman к 40 годам умудрилась уже заменить аж 6 «родных» зубов на вставные. Отец, насколько я помнил, тоже ходил к протезисту. Чтобы минимизировать мои «зубные потери», родители каждое утро гоняли меня чистить зубы, пока я сам не привык к этой процедуре.

И вот теперь опять нарисовалась эта проблема. Со мной в классе учился Олег Тараскин, у которого два передних зуба были вставными, да к тому же металлическими, железными, блестящими. С младших классов его дразнили то «Зубаном», то «Зубоскалом», то «Грызуном», откровенно издеваясь над ним. Общаться, а тем более дружить с ним, мало, кто изъявлял желание. Девчонки тоже над ним посмеивались. Я мысленно выругался, представляя себя на его месте.

Чуть позже в дверь позвонили. Я сидел у себя в закутке, листая учебник биологии.

- Тоша! – позвала меня maman. – К тебе гости!

В прихожей стояли мои друзья-одноклассники Мишка Савин и Андрюха Комаров. Оба в белых футболках и, что один, что другой, в новеньких не тертых не стиранных еще ни разу джинсах. У Мишки – «Левайс», у Андрюхи – «Вранглеры». Если не знать, ни за что не угадаешь, что штанишки производства фирмы «SamposhiF».

Уже не помню, чья это была идея: моя, Мишкина или Андрюхи?

В городском Доме быта, не свободно, конечно, но часто продавалась джинсовая ткань – настоящий «деним» - и всего по 22 рубля за погонный метр. Мишка был обладателем подольской лицензионной «зингеровской» швейной машинки, на которой его тётка шила раньше себе всякие наряды. Собственно, это она и помогла нам с выкройками фирменных штанов. И наши первые джинсы мы сшили с её помощью.

У Андрея кто-то из родственников работал на складе местной базы вторсырья, куда свозили металлолом, макулатуру и тряпье для последующей отправки на заводы и предприятия по переработке. Периодически мы ходили туда, искали среди тряпья старую джинсу, аккуратно срезали фурнитуру – этикетки, лейблы, пуговицы, заклепки, выпарывали замки-молнии. Потом все эти пуговицы-заклепки осторожно расклепывались, чтобы обрести «вторую жизнь» на новых штанах.

Причем, когда мы разоряли старые джинсы, тщательно фиксировали особенности каждой их модели, начиная от вида швов (тройной у «Монтаны», двойной внутренний у «Ли», внутренний сине-оранжевый у «Левайсов» и т.д.) до рисунка на карманах, количества заклепок и петлей для ремня.

И, надо сказать, что уже третьи самостоятельно сшитые джинсы мало отличались от оригинала. Пробовали шить и юбки. Но уже на продажу. Оказалось, что юбку сшить намного проще, чем джинсы. Правда «навар» оказался не очень большим: 80 рублей на троих минус затраты на ткань. Итого получалось рублей по 8 на брата. Бросили. Впрочем, штаны-«фирму» для себя шить продолжали.

Вот и сейчас Мишка с Андреем красовались в своих «фирменных» штанах.

- Привет! – я, улыбаясь, подошел к ним, пожал руку сначала одному, потом другому. – Проходите, пацаны! Молодцы, что зашли!

Однако проходить ребята не спешили. Стояли в прихожей, не разуваясь, настороженно смотрели на меня и словно чего-то ждали.

- Тоха! Ты что, перекрасился? – наконец выдавил из себя Андрюха.

Я в ответ сморщил нос, отмахнулся рукой и предложил:

- Пошли на кухню! Там поговорим.

Сначала Мишка, потом и Андрюха сняли кроссовки и босиком направились за мной.

- Чай, кофе? – предложил я.

- У тебя и кофе есть? – скептически отозвался Мишаня, усаживаясь на моё – самое удобное – место возле окна.

- «Колос» покруче заварю, ништяк будет!

- Не, давай чаю, - вздохнул Андрюха. – «Колос» не хочу. Есть печеньки какие-нибудь? Пряники?

Андрей с детства болел сахарным диабетом, поэтому во всяких вкусностях и полезностях, типа, конфет и печенья его дома ограничивали. Вот он и отрывался в гостях. А год назад оторвался так, что потом оказался в больнице. Отмечали моё 14-летие. Две бутылки шампанского, купленного тайком от maman, и распитого на троих в березнячке близ поселка, сделали своё дело. У меня и Мишки всё это ограничилось незначительной утренней головной болью. А Андрюха ночью уехал на «скорой» в детскую эндокринологию. Ох, и влетело мне потом!

Некоторое время после этого Андрюха воздерживался от поедания сладкого. Но потом всё равно постепенно «вошел в раж».

- Фигня! Инсулинчику лишнюю дозу вколю и всё будет «хоккей»! – отвечал он на всякого рода замечания.

Maman тактично помахала ручкой из прихожей:

- Я по магазинам, буду через пару часов!

Хлопнула дверь. Мишаня потянулся ко мне, осторожно провёл рукой по моему «ёжику» на голове:

- Пипец, Антоха, ты изменился! Что с тобой?

- Под грузовик попал… Машина в хлам, водила зону топчет, у меня вот шишка на лбу, - пошутил я.

- Да это мы знаем. Говорили, что вообще ты загнулся там, типа, в коме. А если очнешься, то всю жизнь на коляске будешь рассекать.

- Да я и был в коме, - пожал я плечами. - После операции неделю бревном лежал. А потом отходить начал.

- Смотрю, подрос на постельном режиме, - хохотнул Андрей. – Поправился. В смысле, потолстел. Кормили от пуза?

- Врач сказал, что гипофиз повредили во время аварии, - соврал я. – Из-за этого и все изменения…

- Только, пацаны, - попросил я. – Об этом никому, ладно? А то потом пойдут всякие базары гнилые-нехорошие, типа, мозги повредил, туда-сюда…

Мишка пожал плечами, мол, он и не собирался никому говорить. Андрей выжидающе молчал.

- Ладно, - я разлил чай по бокалам, поставил на стол пакет с пряниками, угадав его желание. – Есть сгущенка. Достать?

- Давай! – у Андрюхи загорелись глаза. Сгущенка в наше время была не то, чтобы дефицитом, но на прилавках не залёживалась. Я вытащил из холодильника открытую банку сгущенного молока, завернутую в целлофановый пакет, развернул. Чтобы молоко не подсыхало, maman всегда заворачивала банку в полиэтиленовый пакет. Андрей сразу пододвинул банку к себе, взял в руки чайную ложечку. Мишка отнесся к сгущенке равнодушно. Только чуть усмехнулся.

- А ты в курсе, кто тебя сбил? – поинтересовался он.

- Не-а, - ответил я. – Maman говорила, что какой-то пьяный на «мамазухе» (самосвал «ЗиЛ-130» Мытищинского машиностроительного завода – прим. авт.).

- Ага, пьяный, - усмехнулся Мишка. – Это Гришка, старший брат Саньки Прохорова. Пьяный был в дымину. «Зилок» в столб, он из кабины вывалился, хотел сбежать, а сам на ногах не стоит. Менты рядом были, его вытащили из кабины, а он на них с заточкой. Ну, и скрутили его, сейчас в КПЗ сидит.

- Теперь его точно посадят, - заключил Андрюха. – У него ж еще «условка» за «хулиганку» висит.

- Посадят, - согласился я. – Maman сказала, что к ней уже кто-то из цыган приходил.

- Санька Прохор сказал, что, если братана посадят, он вас на перо поставит, - буркнул Мишка, опуская глаза. – И тебя, и мать.

М-да. А вот это было уже серьезно.

Цыгане в нашем поселке жили уже лет десять. Сначала они поселились в двух квартирах на первом этаже двухэтажного 16-квартирного шлакоблочного дома «сталинской» постройки. Месяца через три они заняли подъезд, оба этажа, а еще через год и весь дом.

Каждый день ближе к обеду их детишки оккупировали конечную остановку автобуса и клянчили мелочь. Цыганские бабы от 16-и и старше выезжали в город, в основном, на центральный рынок на промысел – «погадать», украсть.

Около полугода назад брат Саньки Прохора Гришка, шебутной, как и вся цыганская шпана, где-то в центре города ввязался в драку, помахал ножом, кого-то даже зацепив. Потом был пойман, опознан и препровожден в КПЗ. Затем получил условный срок с обязательным условием трудоустроиться.

Конечно, если бы драка произошла в нашем поселке, где лет 15 царствовал толстомясый местный участковый майор милиции Дубовицкий, относившийся к цыганам крайне лояльно, может быть, Гришку бы и отмазали. Но в самом городе к этой этнической шпане относились по-другому.

- Ирку Ерёмину помнишь? – буркнул Мишка.

Я вздохнул. С Иркой, которая училась в параллельном классе, год назад произошла темная история. Вечером она с подружкой возвращалась из местного клуба с дискотеки. По дороге к ним пристали три молодых цыгана. Подружка убежала, а Ирка не успела. Утром ее истерзанное тело нашли возле дачного кооператива. В числе подозреваемых был Санька Прохор. Виновных так и не нашли. А Иркиным родителям, которые стали жаловаться во все инстанции, кто-то ночью бросил в окно квартиры бутылку с бензином.

- Как же они достали! – в сердцах бросил я и посмотрел на Мишку. Тот сидел за столом, отхлебывал из бокала чай и молчал.

- Ты что, Миш? – удивился я и догадался. – Ты с Прохором уже успел «пообщаться»?

Он вздохнул и мрачно кивнул.

- Прохор тебя вчера с матерью на остановке срисовал, - сообщил Мишка.

- М-да! – деланно испуганно пожал плечами я. – А я думал, вы меня просто пришли проведать, навестить! А вы вон как…

И шутливо добавил:

- Положь сгуху!

- Нет, нет! – с серьезным видом запротестовал Андрей. – Именно проведать! У тебя ж сгущенка есть!

Мы все засмеялись, включая Мишку. Тут я обратил внимание, что у Андрюха на голове какая-то едва заметная серенькая дымка в районе затылка в полсантиметра толщиной, похожая чем-тона еврейскую «кипу».

- Что это у тебя?

- Где?

- На голове!

Андрей провел ладонью по волосам. Рука свободно прошла сквозь дымку. Та даже не тронулась, не сместилась никуда. Так и осталась.

- Видишь, нет? – поинтересовался я у Мишки, показывая на затылок. – На затылке?

Андрей повернулся к нему спиной, нагнул голову. Мишка пожал плечами:

- Что? Ну, постригся Андрюха вчера покороче. На лето.

Я задумался. Похоже, это видел только я. И почему-то совсем этому не удивился.

- А что, неровно что ли? – Андрей хихикнул. – В нашей парикмахерской за 20 копеек по-другому не постригут!

- Ты как себя чувствуешь? – внезапно спросил я.

- Нормально, - Андрей пожал плечами. – С утра, правда, голова трещала, не выспался. Сейчас вроде ничего. Разве что чуть-чуть побаливает, самую малость.

Неожиданно для самого себя левой рукой я потянулся к его затылку, провел над волосами, наблюдая, как «дымка» втянулась в мою ладонь. Ладонь сразу закололо иголками, как будто я её отлежал. Повинуясь непонятному порыву, я сунул руку под кран на кухне, включил холодную воду. Покалывание сразу же пропало, как будто его смыло водой.

- А сейчас?

Андрей замер, посмотрел на меня, на Мишку и воскликнул:

- Блин! Реально всё прошло. Ну, ты – Хоттабыч! А что там было?

- Да нитка к волосам прилипла, - соврал я и пошутил. – С иголкой. А иголка в мозг зашла.

- Через нитку, волос и иголку можно сглаз навести, - подхватил Мишка.

- Ладно, забей, - буркнул я. – Что там в школе нового?

- Да всё так же, - начал Андрей. – Учёба закончилась. Народ к поездке в лагерь труда и отдыха готовится. Пятая трудовая четверть. В этот раз на четыре недели поедем свеклу полоть, потому как выпускной класс. Из нашего класса из ребят только я да Щеглов не поедем, остаемся отрабатывать в школе. Парты со стульями красить. Из девчонок Майка и Верка остаются. Верку, сам догадываешься, мать к себе в библиотеку заберет, типа, работать, порядок наводить, а за Майку родители приходили просить – они путевку на юг взяли в санаторий.

- А ты, значит, едешь? – поинтересовался я у Мишки.

- А куда деваться? – тот только уныло вздохнул. – В этот раз «закосить» не удалось. А у тебя какие планы?

- Завтра в поликлинику собираюсь. Я ж на больничном. Думаю, мне освобождение должны дать.

Я помолчал, собираясь с мыслями, чем заняться летом в сложившихся условиях.

- Может, в деревню поеду? - неуверенно предположил я и отмахнулся. - Там видно будет!

- А мы себе штаны сшили! – похвастался Андрей. – В Дом быта ткань привезли. Успели взять. Настоящий «деним».

Он встал, крутанулся, оттопырил задницу, демонстрируя карманы. Задрал ногу, показывая швы.

- Ну как? Всё по выкройкам шили, как положено. И заклепки с этикетками подобрали.

- Да вижу. Сразу заметил!

Штаны были сшиты добротно, аккуратно. Строчки прошиты ровно. Прямо даже завидно стало.

- Вдвоём? Сами?

- Практически всё сами, - откликнулся Мишка. – Тетя Лида чуть-чуть помогла. Да и то, в основном, «зингер» настроить, нитки подобрать. Даже молнии сами вшивали.

- Здорово! – согласился я и похвастался. – А я вчера в Центральном универмаге болгарскую «Рилу» взял.

- Покажи! – потребовал Мишка. Андрюха его поддержал.

Я принес джинсы. Мишка развернул их, послюнявил спичку, долго тер ею ткань отвороте штанины. Потом отдал мне штаны обратно и разочарованно протянул:

- Нетрущиеся…

- Нормально! – усмехнулся Андрей. – На дискотеке в темноте никто и не заметит!

И заливисто засмеялся. Вот гад!

- А что тебе твои «райфлы» уже не нравятся?

Буквально месяца за два до аварии для меня мы сшили штаны по лекалам итальянских «Райфл».

- «Райфлы» - это парадно-выходные, - ответил я. – А «Рила» для повседневной носки.

Глава 5. Снова врачи

Наутро в понедельник после завтрака maman, пользуясь тем, что я умывался и чистил зубы в ванной, переодевалась на работу.

- Вот незадача-то! – услышал я её восклицание.

- Что случилось? – я заглянул в комнату и, смутившись, поспешно ретировался на кухню: maman стояла перед зеркалом в одном белье. Неудобно как-то…

- Да я, кажется, поправилась, Антош, - громко пояснила она.

- Ма, тебе это только кажется! – крикнул я с кухни. – У вас, женщин, это общий бзик…

- Я серьезно, Антош! – хмыкнула maman. – Ни лифчик, ни трусы не налезают… Зайди, я в халате.

С maman у меня с детства сложились доверительные дружеские отношения. Я её считал прогрессивно мыслящей женщиной. Мы с ней могли потрепаться, посплетничать, поговорить «по душам» на такие темы, какие порой и с закадычным другом не обсудишь. И она тоже, в свою очередь, могла мне «поплакаться в жилетку». Мы вместе слушали и обсуждали «Битллов» и «Машину времени», спорили о всяких смыслах в стихах Визбора и Окуджавы. Периодически maman таскала меня то в театр, то в консерваторию. Мне совершенно не понравились фильмы Тарковского, но я стоически вытерпел их просмотр в кинотеатре. Она приносила мне «самиздатовскую литературу», типа «Мастера и Маргариты» и «Джин Грина». А я иногда «отыгрывался», приглашая её в кино на фильмы, интересные мне.

Вздохнув, я зашел в комнату. Maman крутилась перед зеркалом в халате, тесно обтягивающем рельеф фигуры.

- Ну? – она повернулась ко мне. – Что скажешь?

- Ма, если честно, - ответил я, - то всё у тебя нормально.

И добавил:

- Поправилась чуток, но в нужных местах!

- Уйди с моих глаз на кухню! – кажется, maman рассердилась. – Не зли меня!

В поликлинику я пошел один. Выстоял часовую очередь в регистратуру, а потом еще час стоял в коридоре у кабинета, пока подошла моя очередь к хирургу.

От скуки (взять какую-нибудь книгу я, увы, не догадался) я стал наблюдать за окружающими, стоявшими сначала в очереди в регистратуру, потом в кабинеты по профилю, высматривая так называемую «серую дымку», аналогичную обнаруженной вчера у Андрея. Но, как ни всматривался, ничего подобного не заметил. Зато пару раз нарвался на вопросительно-укоризненные взгляды и одну реплику от какой-то нервной бабульки «Чего вытаращился, а?!», после чего поспешно оставил свое занятие.

Врач-хирург, пожилой старик в возрасте за 60, не меньше, тщательно прочел два листа выписки из истории болезни, осмотрел мой шрам на голове, хмыкнул:

- Быстро у тебя всё зажило. Как на собаке.

И заметил:

- Это по молодости.

Расписал рекомендаций на целых полтора листа в карточке, которую вручил мне, и сказал:

- А теперь дуй к невропатологу. Там вроде очередь маленькая, быстро примет.

Очередь действительно оказалась небольшой, всего два человека. Невропатолог, полная тетенька средних лет, в ослепительно белом тщательно отглаженном халате и шапочке-косынке, тоже прочитала выписку, глянула, что написал в карточку хирург, нахмурилась.

- Как себя чувствуешь? Ходить не больно? Ноги, поясница болит? Ноги в коленях не подкашиваются?

Потом постучала меня резиновым молоточком по коленкам, по пяткам, покрутила им перед глазами.

- В общем, побудешь пока дома. В школу не ходить две недели…

- Да у меня и так каникулы, - вставил я. – Мне бы освобождение от отработки. А то в лагерь, в колхоз, отсылают от школы.

- А, это «Алые паруса», - понимающе кивнула врач. – У меня дочка с тобой вместе в школе учится. Только ты постарше её будешь. Ни в какой тебе лагерь нельзя! Я тебе справку выпишу на освобождение от любого физического труда и физкультуры на три месяца. Понял? Тяжести не поднимать, сумки не таскать! Максимум 3 килограмма в руке. Раз в две недели будешь приходить ко мне на осмотр.

- Ура! – пошутил я. – Посуду тоже можно не мыть!

- Стоя нельзя, - не приняла шутку невропатолог. – Только сидя. И старайся поменьше ходить.

Она инструктировала меня еще минут пятнадцать, не забывая всё это записывать на отдельный листок. Потом передала мне:

- Вот это мои рекомендации. Передашь родителям. Понял?

- Ага, спасибо, - я взял листок.

- Не забудь, передай! – повторила она, взяла в руки маленький календарик, посмотрела на мою карточку и сказала. – Так, я к тебе зайду через два дня. С твоими родителями мне надо будет поговорить. Когда они домой после работы приходят?

Я пожал плечами:

- У меня только мать. Отец в разводе, живет отдельно. Мама с работы после пяти вечера приходит.

Невропатолог еще раз посмотрела на календарь, черканула карандашиком:

- Так! Как раз у меня через два дня будет вторая смена. Тем более вы здесь недалеко живете. В общем, зайду обязательно!

- Хорошо…

Немного озадаченный проявлением такой неожиданной заботы я вышел из поликлиники и направился домой.

Вечером за ужином рассказал матери про свои похождения к врачам, про предстоящий визит невропатолога.

- Да пусть заходит! – отмахнулась maman. – У меня тут идейка одна наклёвывается…

- Что за идейка? – сразу взвился я. – Я за любой кипишь, кроме голодовки, разумеется.

Maman улыбнулась моей шутке, протянула руку, чтобы взлохматить мне волосы, как она это делала раньше, но замерла. Только вот лохматить пока было нечего – волосы только-только стали отрастать.

Она отмахнулась, выключая закипевший чайник.

- Ма, я хотел тебе сказать…

Тут раздался звонок в дверь.

- Блин! – в сердцах сказал я. – Ну, как не вовремя!

Глава 6. Без вины виноватый.

- Тоша! – приказала maman. – Открой, пожалуйста!

Я прошлепал к двери, отодвинул щеколду, открыл дверь. В дверях стоял невысокий пузатый мужик с красным прямо-таки багровым лицом в мятой сине-серой милицейской форме с черной кожаной папкой в руках. Он хмуро поинтересовался:

- Мать дома?

Ответить я не успел. В прихожую из кухни, вытирая руки полотенцем, выглянула maman:

- Кто пришел?

- Здравствуйте, гражданочка! – милиционер зашел в квартиру, отталкивая меня объемным пузом. Я попятился в комнату, иначе бы мы с ним в коридоре прихожей просто бы не разошлись.

- Участковый инспектор майор милиции Дубовицкий, - буркнул он, пытаясь зайти в комнату. На это раз я упёрся в дверях, перегораживая вход. Он было толкнул меня ладонью в грудь, мол, посторонись. Я не посторонился, не пустил, выдерживая его толчок. И предупреждая его дальнейшие попытки, предупредил:

- Поосторожнее, пожалуйста, товарищ участковый. А то у меня еще рёбра болят.

- Что вам надо, товарищ майор милиции Дубовицкий? – поддержала меня maman ехидным голосом. – Вы по какому вопросу?

Майор нахмурился, сначала подозрительно осмотрел с ног до головы меня, потом уставился взглядом в лицо maman. Та, в свою очередь, настолько наивно и безмятежно улыбнулась ему в ответ, что я невольно фыркнул.

- Побеседовать надо, гражданочка, - буркнул майор. – Вам надо кое-какие бумаги подписать…

- Разуваться вы, конечно, не будете, - утверждающе поинтересовалась maman. – Хотя я только полы помыла.

- Где мы можем побеседовать? – упрямо повторил участковый.

- На кухне, - ответила maman. – Тоша, принеси еще один табурет.

Я притащил третий табурет на кухню. Милиционер сел возле окна на моё место, раскрыл папку, достал из нее несколько листов бумаги, отпечатанных на машинке, взял в руки простенькую шариковую ручку. Maman села рядом. Я – напротив.

Майор положил фуражку на обеденный стол, разложил бумаги в известном одному ему порядке, опять посмотрел на меня. Потом на maman:

- Вам надо подписать заявление на имя начальника УВД области.

Он передал один отпечатанный лист maman и продолжил:

- Это в отношении спровоцированного вашим сыном ДТП. Заявление, что вы согласны на примирение и не имеете претензий к водителю грузовика.

- Фуражку на стол не кладите, пожалуйста, - попросила maman с напускной вежливой улыбкой. – Мы всё-таки на нём обедаем. У нас в прихожей вешалка есть. Антон, будь добр, повесь, пожалуйста, фуражку товарища майора милиции на крючок.

- Хорошо, мамочка! – я тоже демонстративно вежливо взял фуражку, отнес ее в прихожую, повесил на крючок, вернулся. – Можете не благодарить.

Это уже было произнесено в адрес участкового. Он не отреагировал.

Maman взяла в руки лист, прочла его, передала мне и, подняв брови, удивленно спросила:

- Это что получается? Мой сын спровоцировал ДТП? Я вас правильно поняла?

- Ваш сын ехал на велосипеде, нарушая правила дорожного движения, - лениво, с чувством превосходства, объяснил участковый. – Выехал на середину проезжей части, угодил под колеса грузовика. Самый лучший выход для вас – это согласиться на примирение, чтобы прекратить уголовное дело. Ваш сын спровоцировал ДТП, в результате которого водитель, чтобы минимизировать ущерб вашему сыну, был вынужден выехать на тротуар, попал в бетонный столб и разбил казенный автотранспорт. Если дальше пойдет разбирательство, то вам придется возмещать ущерб в виде ремонта автомашины. А он стоит очень дорого.

Он криво усмехнулся, протянул ручку.

- Подписывайте! Сначала вы, потом он.

Maman спокойно передала ему лист бумаги обратно:

- А мне в отделе расследования ДТП в областном ГАИ рассказали совсем другую историю. Водитель находился в нетрезвом состоянии. После наезда на моего сына пытался скрыться. При задержании оказал сопротивление сотрудникам милиции, даже кого-то из них ножом ткнул. Даже дали ознакомиться с показаниями свидетелей. Показали результаты экспертизы. Сейчас же вы мне излагаете совершенно противоположную точку зрения, обвиняя в случившемся моего сына. Кстати, разве преступника выпустили из КПЗ?

Она сделала акцент на слове «преступника». В результате багровая одутловатая физиономия майора потемнела еще больше и приобрела фиолетовый оттенок.

- Гражданочка…

- Я вам не гражданочка! – перебила его maman. – У меня есть фамилия, имя, отчество! Извольте обращаться ко мне по имени-отчеству или по фамилии! И мне непонятно, почему вы вмешиваетесь в процесс расследования уголовного дела, находящегося вне вашей компетенции?

Участковый нахмурился, пожал плечами:

- А что вам не нравится, Нина Павловна? Я вас что, оскорбил? Может, обидел чем-нибудь? Я понимаю, что все родители за своих детей заступаются.

Майор говорил с эдаким показным участием, но в его голосе прямо сквозило ехидство. Дескать, как скажу, так и будет.

- Понимаете, мне здесь в поселке ЧП совсем не нужны, - продолжал он. – Поймите, если дело миром не закончить, то развитие ситуации пойдет по другому пути. Оно вам надо?

- Ну-да, ну-да, - встрял в разговор я. – Вон год назад Ирку Еремину изнасиловали и убили. Весь поселок знает, кто это сделал, а преступников так и не нашли.

Участковый развернулся ко мне и сердито ответил:

- Слышь, малой, ты в разговоры взрослых не встревай! Понял?

- А чем он вам помешал? – поддержала меня maman. – В этом деле он самая что ни на есть заинтересованная сторона. Он пострадавший. При этом чуть не погиб.

- Нина Павловна! – проникновенно сказал участковый. – Ну, ведь он не погиб, так ведь? Если мы с вами сейчас этот вопрос не решим, то решать его будут другие люди. И кто знает, как оно обернется.

- Сын у вас – подросток развитый, хулиганистый, - продолжил он. – На дискотеки ходит, покуривает втихаря. Да и винцо потягивает. Что, разве не так?

Я почувствовал, что краснею. Я был просто ошеломлен от такого наглого и, главное, совсем безосновательного вранья. Я никогда в жизни не курил! Насчет спиртного… Ну, выпили мы на мой день рождения шампанского, на Новый год. Ну и всё! А чтобы курить? Да если б мой тренер узнал, мне б в жизни секции не видать!

А участковый продолжал:

- И в школе его соответственно охарактеризовали. Так что, вы, мамаша, повнимательнее за сыночком там приглядывали. Хотя я понимаю, безотцовщина и всё такое…

Я практически потерял дар речи. И maman словно почувствовала моё состояние, обрезала словоизлияния милиционера:

- Мой сын не курит, не пьет, занимается спортом – борьбой самбо. Кстати, занимается у вас, в обществе «Динамо». Знаете, кто у него тренер? Полковник милиции Смирнов Геннадий Николаевич. Странно, что вы этого не знаете.

- И еще, хотелось бы взглянуть на эту характеристику из школы, - продолжила она. – Кто ее вам выдал? Покажите, пожалуйста.

- Я не захватил с собой! – с явной издёвкой улыбнулся участковый.

- Я, пожалуй, завтра в школу схожу, - задумчиво сказала maman.

- Сходите, сходите! – кивнул майор. Он встал.

- Я, пожалуй, тоже пойду, - заявил он. – Очень жаль, что вы не захотели меня понять. Вы понимаете, что в следующий раз к вам не я приду? Не я, а совсем другие люди…

Мы вышли в прихожую вслед за ним. Он снял с крючка фуражку, повернулся ко мне, осклабился:

- Ты это, когда будешь по улице гулять, почаще оглядывайся, самбист недоделанный!

- Засранец! – в бешенстве выдохнул ему в спину я. Интересно, но я вдруг почувствовал, что вместе с выдохом в спину милиционера из меня словно вылетела какая-то незримая субстанция. Как будто я ему в спину плюнул. И вместе с тем мне вдруг сразу стало легче, словно меня покинуло что-то нехорошее.

- Засранец, - повторил я опять едва слышно, практически одними губами. Но maman меня услышала.

- Ага, еще тот засранец! – согласилась она, выглядывая в окно кухни.

- Ушел! – сказала она. – Только как-то странно. Посмотри!

Я присоединился к ней. Майор быстрыми шагами удалялся от подъезда, держа спину неестественно прямо, словно проглотил лом.

Maman скомандовала:

- Собирайся! Мы немедленно едем в Москву!