Шестеренки жизни

Господин фон Хунд

Августовское солнце, пробиваясь сквозь ветви столетних кленов, золотыми осколками рассыпалось на присыпанные мраморной крошкой парковые дорожки, беленые поребрики и старые советские скамейки с чугунными опорами. Оно лежало желтыми опавшими листьями на еще зеленой траве и звездами рудбекии в увядающих клумбах. Лучи его отогрели шмелей, и они сонно танцевали над цветами. Люди редко забредали в эту часть парка. Мамаши с детьми и шумные подростки в обеденный час толпились у лотков с кукурузой и хот-догами перед главным входом или штурмовали аттракционы. Здесь же, под сенью старых деревьев, было тихо. Лишь беспокойные чайки кричали над рекой, неспешно катившей тёмно-зелёные воды по гранитному ложу.

На зелёной скамейке сидел, развалившись, пожилой мужчина. Воротник его ослепительно-белой рубашки, что выглядывал из треугольной горловины тонкого свитера глубокого ультрамаринового цвета, был расстегнут, обнажая полную загорелую шею. Кожаный ремень, державший модные “ливайсы”, коричневым полозом обвивал полный живот. В тон ремню были подобраны кожаные туфли и ремешок часов, выглядывающих из-под кромки рукава. В руках мужчина держал потрепанный книжный томик, твердая обложка которого была скрыта за самодельной, газетной. Щурясь на солнце, что отражаясь от мелованной бумаги, слепило сквозь узкие стекла очков, он неторопливо читал. Взгляд его улиткой полз по страницам, складывая из букв слова, из слов - предложения, а из предложений - историю.

Под скамейкой, положив острые морды на лапы, лежали два холёных бультерьера: белый и рыжий. Собаки тяжело дышали, пачкая слюнями массивные кожаные намордники. Если на дорожке появлялся бегун или одинокая мамочка с коляской, они синхронно поднимали головы и провожали незнакомцев грустным взглядом до тех пор, пока фигуры не скрывались за кустами сирени. Концы их поводков терялись под небрежно брошенной на скамейку курткой, на рукаве которой сидел крупный махаон. Уходящее лето дарило последние теплые деньки, и бабочка нежилась в лучах солнца, расправив желто-черные крылья. Внезапно комок грязи, ударившись о крашеные доски, испачкал светлую кожу. Вздрогнув, бабочка взвилась в воздух.

- Улятела, заляза!

Мужчина оторвал взгляд от книжных страниц. Перед ним стоял худой мальчишка в кепочке, клетчатой рубашке и джинсовом комбинезоне. В перепачканной ладони юного хулигана была зажата рогатка. Бросив взгляд на пятно, на мужчину, снова на пятно, он заревел, не думая прятать орудие преступления. Из-за кустов сирени тут же появилась пара: полный мужчина в джинсах, сандалиях на босу ногу и майке с Микки Маусом, и блондинка в цветастом платье. В руках мужчина держал початую банку “клинского”, а женщина - розовую в тон туфелькам сумочку микроскопических размеров. Завидев новые лица, псы вскочили, но, услышав строгое “Sitz!”, грустно вернулись под скамейку. Мамаша тем временем огромной бабочкой порхала вокруг ревущего отпрыска.

- Хорошие собачки, - начал разговор отец семейства, отхлёбывая пиво.

- Бойцовые, - кивнул седой головой мужчина, убирая очки в карман.

- У меня у соседа такая в деревне жила. Одним укусом перегрызала руку, - продолжал мужик. - Курей душила только так. Кошек гоняла, а одну даже порвала.

- Всё зависит от воспитания. С собакой, как с ребёнком, нужно заниматься, следить за здоровьем, прививать, воспитывать.

- Ну выгуливать надо, - хохотнул мужик, покосившись на супругу.

- Не только. Характер и привычки щенка закладываются в детстве. Для того, чтобы собака выросла послушной и социализированной, важно вовремя объяснить ей что можно, а что нет. Иначе пес растёт избалованным и неуправляемым, доставляя хлопоты окружающим.

- А там самосознание... право на личное мнение.... свобода самовыражения...

- Молодой человек, свобода одного существа заканчивается там, где начинается свобода другого.

Пацан тем временем успокаивался. Он дежурно всхлипывал, и, отбиваясь от заботливой матери, осматривал окрестности в поиске новой жертвы. Наконец взгляд его голубых глаз остановился на псах.

- Ой, собачки, - грубо оттолкнув мать, прогундел мальчишка.

Псы рявкнули, и пацан тут же спрятался за блондинку.

- Не бойся милый, - проворковала женщина, поправил кепочку. - Иди погладь. Видишь, какие чистенькие. Тебе какая нравится: рыженькая или беленькая?

- Извините, но собак гладить нельзя, - строго заметил хозяин.

- Мужик, да ладно тебе, - отмахнулся отец. - Сам же сказал, что они привиты и спокойны. Пусть погладит, ребёнок же.

- Нет.

- Те жалко что ли? Мы б сами завели что-нибудь, но у нас животинка долго не живет. Даже хомяк сдох на прошлой неделе... Третий за месяц.

- Уберите ребенка от собак!

- И чо ты сделаешь? Снимешь ошейник? Тронешь пацана, я те зубы выбью и заяву в ментуру накатаю! Сыночка гладь, папка сейчас тебя снимать будет, - проговорил мужик, доставая сотовый.

Пацан тем временем наступал. Собаки, тихо рыча, забивались все дальше под скамью.

- Gib Laut! - Гаркнул мужчина.

Пацан замер. Камень, зажатый в детской ладошке, выпал. Губы его задрожали. Детский рёв, перекрывая собачий лай, волной прокатился по аллее.

- Идём отсюда, милый! Это злой дядя, и злые собачки. - Блондинка схватила сына за руку и потянула прочь от заливающихся от лая псов. - А ты куда смотришь? Чучело безглазое! - Накинулась она на мужа. Мужик сник и поплёлся за женой и голосящим сыном. - Придурок, - по прощанье бросила женщина, обернувшись.

Когда троица скрылась за поворотом, мужчина встал со скамейки и отряхнул пиджак. Пятно заискрилось в лучах солнца и исчезло, словно его и не было.

- Ну что ж, если бог берётся чистить нужник, пусть не думает, что у него будут чистые пальцы… - Он аккуратно снял с собак поводки и намордники и, ласково потрепав за холки, скомандовал, - Spazier!

Собаки попятились, медленно увеличиваясь в размерах, пока не превратились в двух стоящих на четвереньках парней. На них были одинаковые серые спортивные костюмы, золотые “нью балансы” с толстой подошвой и вязаные шапочки, из-под которых у одного торчали белые вихры, а у другого - рыжие.

- Вы свободны, молодые люди. Думаю мой урок надолго отучит вас портить окрестные дома. Мой вам совет, если и далее хотите радовать людей своим творчеством, купите ватман и запишитесь в художественную школу. Рисуете вы преотвратительно.

Мужчина щелкнул пальцами, и перед парнями появились два открытых рюкзака из которых торчали баллончики с чёрной краской. Подхватив выданное добро, парни рванули прочь, перескакивая через клумбы. Проводив глазами, стремительно удалявшихся художников, мужчина сунул под мышку книгу и прогулочным шагом пошёл по аллее в сторону, куда удалилась беспокойная троица. В руке его было зажато три комплекта собачей амуниции.

Чумные котики

Настырный Йоль лез изо всех щелей, словно дымок из-под мокрых веток занимающегося костра. Он трепал алые ленты на еловых венках и гирляндах, коими горожане украшали двери. Он звенел детским смехом, стучал ножам по разделочным досками на кухнях, бурлил похлёбкой в котелках и трещал поленьями в очагах. Его терпкий запах щипал нос ароматом корицы и яблок. Он драл нёбо горячим глинтвейном и растекался по языку жирком с куска жареного мяса.

Портовый трактир в Нижней части города был полон, словно бочка сельди. Городские оборванцы, гулящие девки, рабочие, торговцы, грузчики, ремесленники, попрошайки с храмовой площади набились в душный зал, заняв лавки, а те, кому не хватило мебели, просто притащили ящики, дабы скоротать праздничную ночь в тесной компании. Ведь, как говорится, “как встретишь йольскую ночь, так ее и проведешь”. И уж точно приятнее сидеть в тёплом кабаке в обнимку с красоткой (пусть дама “не первой свежести... даже не второй”) и горланить непристойные песни под лютню пьяного барда, сдабривая каждый куплет глотком вина, чем мерзнуть в ночлежке или слоняться по пустым улицам. А, надо заметить, вино у Нэнны “Приюте Русалки” всегда было хорошее, в меру кислое, в меру сладкое, и самое главное: доставалось хозяйке трактира практически даром, так как поставлялось контрабандой из приграничных земель, как, впрочем, и любой товар в этом славном городе. В отличие от магистрата, свое золото Нэнна “Русалка” получала всегда.

- Платить будешь, Митар?

Дородная хозяйка трактира хлопнула по плечу здоровяка, прикорнувшего за барной стойкой. В честь праздника женщина надела белую блузу и зелёную клетчатую юбку, а в перевязанные алой лентой толстые седые косы вплела веточки лиственницы и остролиста. Трактир был полон, и хозяйка сама встала за стойку. Крутясь, словно белка, она ловко подавала подносы с грязной посудой на кухню, а полные снеди - в зал, наливала вино и пиво, сыпала шутками, гоняла девок, что решили подзаработать в праздничную ночь, но при этом не забывала брать деньги.

- Митар! - Рявкнула женщина, перекрикивая гул пьяного зала. Она быстро протерла пару глиняных кружек, прежде, чем налить в них вина. (Бронзовые кубки в “Русалке” выдавали лишь благородных господам, то есть тем, у кого в кармане пряталось хотя бы пять золотых. - Митаааар!

Здоровяк не обращал на неё ни малейшего внимания. Положив голову на заросшие курчавой шерстью руки, он дремал, укрывшись коричневой засаленной курткой, словно одеялом. Сон его был глубок, но беспокоен. Из-за густых бровей было заметно, как дрожат веки, прикрывая движения глаз, словно у зверя, убегавшего во сне от погони. На коленях мужчины лежал потертый кожаный мешок, в которых поденщики таскали инструменты.

- Митааар!

Мужчина приподнял голову. Смуглое, обветренное лицо раскраснелось то ли от духоты, то ли от начинавшейся лихорадки, колечки каштановых волос прилипли к потному лбу. Многодневная пьянка смягчила рубленые черты, окрасила алыми венками белки глаз, покрыла щеки жесткой щетиной. Мутный взгляд мужчины едва фокусировался на трактирщице, не поднимаясь выше прикрытой кружевной тканью пышной груди. Нащупав стоящую рядом кружку, он сделал глоток и, уронив голову, снова захрапел.

- Да проснись же ты, пьяная скотина! Плати или проваливай! - Рявкнула трактирщица, нагибаясь к самому уху спящего. Заметив за поясам мужчины нож, она кивнула сидящим у входа охранникам. Да Митар был незлобив, но одни боги ведают, что может взбрести в голову пьяному человеку!

Митар поднялся и, придерживая рюкзак и сползавшую куртку, попытался сесть прямо. Он был из “звериной породы”: высокий, на голову выше всех сидящих рядом, широкоплечий, поросший коричневыми волосами, с крепкими ногтями и зубами. Здоровяку едва стукнуло тридцати лет, но каждодневная пьянка изрезала лицо морщинами и согнула широкую спину, сделав похожим на зверя из ярмарочного балагана... на старого пьяного медведя, бродячими шутами обряженного в человеческую одежду. Когда здоровяку, наконец удалось выпрямиться, он принялся шарить в карманах потертых штанов. Вытащив медный грош, он кинул монетку хозяйке.

- Это за прошлое, - фыркнула трактирщица ловя на лету медяк. - Хочешь снова выпить - плати, а нет - проваливай! Я не монахи: бесплатно не кормлю.

- Гонишь в йольскую ночь, Нэнна? - Подмигнул здоровяк, заправляя рубашку в штаны.

- Митар, тебе один хрен: что йольская, что не йольская…. Ты пьешь уже второй год без выходных и праздников!

- А ты мне не указывай, хозяйка! Хочу пить, и пью!

- Всё же пропил, окаянный! Совесть, наверное, и ту за кружку пива заложил!

- А тебе какое дело? На свои пью, не на чужие! - Справившись с рубашкой, мужчина вытащил ещё монетку и положил перед хозяйкой. - Обновку вот жене и дочке купил, - похвастался Митар, сидящему слева рябому рыжебородому мужику в зелёной куртке.

Путаясь пальцами в узлах шнурка, Митар развязал мешок и вытащил два свертка. Стараясь не касаться грязной стойки, он бережно развернул обертку, показываю рыжему две пары шерстяных варежек: одни из пряжи лазурного цвета, связанные на тонкую женскую ладонь, а вторые - алые, детские.

- Красивые… - Заметил “рябой”, отхлебнув вина из треснутой кружки.

- Из лучшей шерсти! - Хвастался здоровяк подарками. - Целый золотой отвалил!

- Да, хороша обновка! Им теперь сам йольский кот не страшен, - усмехнулся собеседник.

-Тссс…. - Погрозил рыжему сидящий справа от Митара белобрысый парнишка в серых одеждах послушника. - Накличешь еще беду.

- Да сказки всё это, - рассмеялся первый собеседник. - Страшилки для глупых детишек. У меня тёща дочку пугает, когда та ленится за спицами сидеть. Придет, говорит, за тобой кот, если к празднику обновки не свяжешь, горло перегрызет, и утащит к себе в логово! И как хорошо рассказывает, старая, я порою сам начинаю верить в её сказки!

- Это не сказки! Слухи ходят, что объявился у города зверь, - настаивал послушник.- Ребятишки из соседней деревни за хворостом пошли… а на следующий день дровосеки нашли два тела: глотки перегрызены, кровь выпита, одежда когтями изодрана, и вся поляна в кошачьих следах.

- Враки всё это! - Махнул рукой “рыжий”.- Зима стоит суровая: живность в лесу попряталась. Волки из-за голодухи к людским селеньям стали выходить, вот и задрали детей.

-Истину тебе говорю: сам на храмовой площади слышал. Чтобы зря в праздники народ не пугать, скрывают все городские власти, - настраивал молоденький послушник. - Вот те знак богини милосердия!

- Да мало ли что городские клуши на рынке судачат! Придумали тоже! Зачем коту шерсть? Гнездо своим детишкам вить? Больше слушай баб, они и не такое расскажут… Бабы это же... - Рыжий хотел продолжить, но, почувствовав суровый взгляд хозяйки трактира, лишь добавил. - Еще одну кружечку, Нэнна.

- Пей, пей, да не заговаривайся, - буркнула женщина, наливая вино. - А ты, Митар, сходил бы завтра к жрицам богини милосердия: совсем выглядишь не важно, да и мокрый, словно в лихорадке.

- Как тебе мои обновки, Нэнна? - Улыбнулся Митар.- Хороши?

- И впрямь бредишь, - покачала седой головой трактирщица. - Митар, не вернешь жену варежками… Ушла она… Совсем ушла...

Митар замер, словно подстреленный. Затем резко встал, и, сунув в мешок подарки, ломанулся к выходу. На ходу натягивая куртку, он плечом раздвигал попадавшихся на пути людей, словно медведь кусты малинника. Пьянка, состарив, не лишила силы дикого зверя.

- Митар, ты не взял вина! - Крикнула вдогонку трактирщица, но дверь уже хлопнула за спиной. Лишь морозное облачко впорхнув в душный зал, каплями осело на дверном косяке.

- Зря Вы так, - покачал головой послушник.

- Ишь какой обидчивый,- поджала губы женщина.- А вы что, ему потакаете, словно ребенку: пьете с ним, поддакиваете... - набросилась она на белобрысого и рыжего. - Что, только у него одного чума в тот проклятый год родных забрала ? Нет, не только у него! Но кто-то живет дальше: дела делает, живым помогает, а кто-то пьет, как свинья. Два года уже прошло…

- Нет в Вас ни капли милосердия! - Опустил глаза парнишка.

- Хочешь милосердия, ступай обратно к себе в храм! А у меня только девки и вино!

Тем временем, Митар побродив по улицам Нижнего города, оказался в проулках Верхнего города, где жили обеспеченные горожане и ремесленники. Сколько лет он не был в этой части города? Месяц? Два? Год? Больше года… с тех пор, как продал пекарню. И было это осенью… А сейчас стояла зима, и холодный ветер гнал позёмку по покрытой коркой льда брусчатке. Его холодные пальцы забирались под куртку, царапали кожу под рубахой, и серебрили инеем вспотевшие волосы. Чувствуя, что замерзает и трезвеет, Митар становился у фонтана на храмовой площади. Не снимая рваных перчаток с покрасневших рук, он достал из-за пазухи флягу и, облизав потрескавшиеся губы, сделал глоток. Теплое вино смочило глотку, и мужчина закашлял. Кашель был затяжной, сухой и резкий. Он выворачивал нутро и вызывал на глазах слезы: видимо права был Нэнна гнавшая к лекарям. Когда кашель наконец прекратился, Митар открыл глаза и заметил разноцветных рыбок. Укрытые панцирем льда, они наблюдали за мужчиной из глубины мраморной чаши, едва шевеля хвостами. Когда-то у этого самого фонтана он познакомился с женой: кареглазая девушка кормила алых рыбок куском пирога, а рядом стояла корзинка с лекарственными травами. Митар замычав попятился, и развернувшись бросился прочь, а жестокая память подбрасывала новые картинки: вот скверик(в нем Митара бьют палками нанятые будущим свекром наемники), вот фиалка на вывеске(жена так любила эти лесные цветы), вот висящий на двери еловый венок(жена сама мастерила такие на зимние праздники), а вот обронённая детская туфелька(точно такие же Митар купил дочке на трехлетие). Картинки всплывали из глубины памяти, словно утопленники по весне. Всё, от чего он бежал все эти годы, призрачными видениями вставало пред его глазами.

Митар не заметил, как оказался за городом. Что спрашивала городская стража, и что врал в ответ, Митар тоже не помнил. Погребальный холм был безлюден. Лишь на обелиске колыхались яркие ленты. Зеленые, жёлтые, синие, красные, они оплетали вбитые в черный гранит бронзовые кольца. Умерших от той чумы не хоронили. Изувеченные болезнью тела сжигали, а пепел зарывали в землю там, где ныне пред обелиском лежала пустая гранитная плита. Поговаивали, что в здешней почве праха больше, чем самой почвы… Врали, наверное. Но если бы живые действительно захотели высечь имена унесенных чумой, то ни на камне, ни на обелиске не хватило бы места. Желая хоть как-то почить память умерших, жители города зажгли негасимый огонь на гранитной плите. И с тех пор цветок магического пламени пылал на продуваемом всеми ветрами холме. Еще осенью глупые люди принесли лаванду и бессмертник, и теперь пламя лизало сухие пучки, отражаясь на полированном граните. Но что магический огонь мёртвым цветам! В венке, что городской магистрат возложил в канун Йоля, Митар заметил чёрного кота. Защищённое от ветра еловыми лапами, животное дремало, свернувшись калачиком, словно в гнездышке.

- Путников караулишь, скотина, - зло буркнул Миран. - Да ты, братец, не очень умный: в городе полно детей, а ты кладбище околачиваешься.

Животное зевнуло, обнажив желтые клыки, и прищурило янтарные глаза

- За душами пришел? Так зря пришел. Тут уже давно никого не хоронят. Или ты за этим пришел?

Митар развязал потрепанный мешок и вытащил варежки. Развернув свертки, он бережно положил вязаные обновки на гранитную плиту. Покосившись на “подарки”, кот встал с налёжанного места, затем потянулся, зевнул, прижав уши к морде, и, развернувшись, спрыгнул с плиты. Ночная мгла скрыла фигурку.

- Вали, вали, тёмная скотина. Не получишь ты душ в йольскую ночь.

Мужчина снова достал фляжку. С неудовольствием заметив, что вина осталось не так много, он сделал глоток. Спрятав флягу, Митар прикрыл глаза, и дремота навалилась на плечи. Ему много дней снился один и тот же сон. Утреннее солнце сквозь покрытые морозным узором окна освещает его старую лавку в переулке пекарей. В глубине печи весело пляшет пламя. На горячих кирпичах стоят деревянные противни, на которых, под льняными полотенцами лежит горячий хлеб. Пахнет выпечкой, корицей и малиной. Жена в светлом домашнем платье стоит у прилавка. Её длинные каштановые волосы заплетены в тугую косу и прикрыты косынкой. Закатав рукава, женщина раскладывает по корзинам и корзиночкам белый хлеб и пироги: выпечка должна попасть важным господам к завтраку. Женщина смеётся, вытирая испачканные сахарной пудрой пальцы о передник, и отпивает чай из пузатой кружки. Рядом крутятся племянники. Похватав корзинки со свежим хлебом, подростки исчезают в дверях. Последний придерживает дверь перед старой уродливой нищенкой. Старуха, проковыляв к прилавку, просит подаяние. Получив кусок свежего хлеба, нищенка благодарит добрую хозяйку, заходясь кашлем. Сыпь медленно покрывает лицо жены, словно насекомые расползаясь по телу. Красные бугорки медленно наливаются гноем, превращаясь в безобразные нарывы, и лопаются, оставляя на коже кровоточащие язвы. Тем временем губы несчастной белеют, кожа сохнет, белки глаз желтеют. Митар кричит, видя как жена заживо превращается в мертвеца. Наконец она, цепляясь за прилавок оседает на пол. Ведьма всё хохочет, держа на руках появившийся из неоткуда детский трупик.

Лампадка на домашним алтаре горела плохо. Она то чадила, окутывая чёрной дымкой фигурки богов, фрукты и сладости, а то и вовсе гасла, погружая комнату в темноту. Нэнна ругалась на масло, купленное вчера на храмовой площади, но замена не помогла: фитилек лампадки тлел, едва освещая вырезанные из кости божественные лики. Тяжело вздохнув, женщина достала свечи, припасенные на Имболк, но и они едва разогнали полумрак. Нэнна торопилась: закрутившись, она итак припозднилась с праздничным ритуалом, а тут ещё это масло... На городской ратуше пробило одиннадцать, когда Нэнна закончив возиться со свечами, взяла свиток. Не успела трактирщица развернуть пергамент, как дверь в комнату распахнулась, и на пороге показалась помощница с какой-то пустяковой просьбой. Вместе с ней в тихую светёлку ворвались крики, гам, пьяный женский смех и весёлая песня, нарушая торжественную тишину молельни. Получив ответ, женщина скрылась, громко хлопнув дверью, а пламя, испуганно заметавшись, погасло. Мысленно побранив служанку за прерванный ритуал, Нэнна вновь зажгла свечи. Когда огоньки повисли над воском, Нэнна снова развернула испещренную синими знаками воловью кожу, но стоило только прошептать пару слов, как её снова прервали: служанки забыли, где лежит ключ от погреба… а затем снова и снова... Сначала девушки потеряли свиной окорок, потом грохнули бутыль с самогоном, после закончилась корица для глинтвейна... Стоило только Нэнне прочесть абзац, как дверь снова отворялась, и вместе с шумом трактира в комнату вваливался кто-то из прислуги с чепухой, отвлекая Нэнну от йольского ритуала. Словно боги отказывались слушать бедную женщину, придумывая сто и один способ прервать молитву. Испугавшись, трактищица начала гадать, чем же она успела разгневать богов. “Ну, поругалась с соседкой, ну обсчитала мельника, ну всыпала коту, сожравшему сметану, ну чуть-чуть разбавила пиво, ну продала несвежих пирогов. Ну не святая я...,” причитала женщина. Ветер скрипнул ставней. Мышь, испугавшись, шмыгнула за ларь. “Пашу, как крестьянская лошадь: дочку, внуков поддерживаю, как могу. Если обидела кого-то, так простите ради йоля: не со зла!” Нэнна винилась, просила прощения за старые проступки и давал обещания не совершать новых. Тихий шепот лился в полутемной комнате. Свечи потрескивали, сжигая грехи, но дары оставались нетронутыми, всё больше расстраивая хозяйку трактира. Наконец, она задумалась и, помолчав, добавила: “И ты, Митар, прости. Если доживешь до утра, прости…” Свечи факелами полыхнули, на мгновенье полностью освещая молельную. После дары в сиянии магического огня исчезли с алтаря, и комната снова погрузилась во мрак.

Из кошмара Митара вырвал скрип снега под подошвой сапог. Открыв глаза, он нащупал за поясом нож, и, дождавшись когда незваный гость подойдет ближе, резко обернулся. Позади стояла невысокая женщина в шерстяном бирюзовым плаще, что носят послушницы из храма богини милосердия. Ветер трепал белесые пряди, выбивающиеся из-под капюшона. В руках незнакомка сжимала букет нарциссов.

- Извините, я не ожидала кого-либо встретить на погребальном холме в Йоль, - прошептала незнакомка подходя ближе.

Митар кивнул, убирая руку с рукояти ножа.

- Ещё раз простите, что напугала. Сюда мало, кто ходит. Люди не очень любят вспоминать былое горе, тем более, в праздник.

- А вы сами не боитесь?

- Я? - Женщина захохотала, обнажая ровные белые зубы. - Боятся те, кому есть, что терять, а у меня ничего нет: всех забрала “костлявая”… Отца… матушку… дядьку… всех тёток… братьев и сестер… родных... троюродных… четвероюродных… их детей… сватьей и сватов... Меня вот почему-то оставила, - хохотала женщина. - А Вы, наверное, к своим пришли с подарочками?

От смеха незнакомки Митару стало не по себе: блондинка определенно спятила. Безумцы и юродивые всегда болтались в городе попрошайничая, гадая, проповедуя, воруя или пьянствуя. Иногда они работали в храмах, за еду и кров выполняя грязную работу. Однако на известных Митару городских сумасшедших женщина походила мало: одежда незнакомки была чиста и опрятна, а шерстяной плащ, скрепленный на груди бронзовой фибулой, что Митар принял за послушнический, был скроен из дорогой шерстяной ткани. Да и белые сапожки с кожаными перчатками были не из дешевых. Скорее он, Митар, в потертой куртке, стоптанных сапогах, в линялой рубахе под штопанным вязаным жилетом, да с мешком через плечо, небритый, пропахший перегаром и рыбой выглядел как нищий… безумец, потративший последние деньги на подарки покойникам.

- Кто у Вас там?

- Жена… и дочка… Выпить хотите? - Поежившись, Митар, протянул флягу женщине.

- Я не представилась. - Блондинка сделала глоток. - Любава…

- Митар…

- Хорошее вино. Мой отец держал трактир в Нижним городе, рядом с веселыми кварталами. Торговцы привозили такое вино из южных земель: хорошо оно шло, а на йоль мы варили из него глинтвейн. А сегодня я… я выставила на продажу трактирчик. Завтра придут первые покупатели.

Вино развязывало язык. Любава говорила долго: рассказывала про детство, про друзей, про большую дружную семью. Она рассказывала про прошлое, словно не было настоящего, не было двух лет прошедших с чумы, не было повозок с трупами, погребальных костров, не было мёртвых улиц и заколоченных домов, не было докторов в страшных масках, напоминавших птичьи клювы, и черных магов, не было отчаянья и глухой тоски. Рассказывал про мёртвых, словно они были живы, словно её близкие уехали на праздники погостить к родственникам в соседний город и к утру вернутся. Обязательно вернутся. Но в рассказах Любавы уехали они, когда цвели нарциссы, а сейчас снег укрывал склоны.

Митар молчал. Слышал ли он то, что говорила Любава? Отчасти. Женский голос лился, сплетаясь с заунывной песней ветра, убаюкивал, вгоняя в дремоту почище вина. И вот уже пекарня, жена и нищенка ядовитым мороком вставали пред глазами. Прервал кошмар колокольный звон, раздавшийся со стороны города.

- Вот и Йоль, - улыбнулась безумной улыбкой женщина. - С новым годом, Митар. Говорят, пока бьют колокола на храмовой площади, можно загадать желание, и оно обязательно сбудется.

- Бред…- Отрезал Митар.

- Люди любят чудеса. Вот что бы Вы загадали, Митар, если бы это было правдой?

- Я? - Спросил Митар, зажмурившись. Колокольный звон тяжелым гулом отдавал в голове. - Сдохнуть. Я бы хотел сдохнуть.

- Вам повезло, Митар, Ваше желание скоро исполнится. Слышите, как скрипит снег? За нами пришли, Митар.

В подтверждение её слов, два изумрудных глаза зажглись рядом с обелиском. После в круге магического огня показалась, огромная, размером с лошадиную голову, острая кошачья морда, увенчанная непропорционально большими ушами. Кот был абсолютно лыс, словно коленка блудницы. Дыхание, вырывавшееся из пасти, инеем оседало на черной коже, но мороз не смущал диковинного зверя. Прижав уши, животное оскалилось, зашипело и приготовилось к прыжку.

Митар попятился и бросился прочь. У подножья холма мужчина остановился, дабы перевести дыхание. Сердце бешено колотилось, грозя вырваться из груди, а колени тряслись. Мужчина прислушался: лишь стук крови отдававший в виски, да свист ветра. Митар обернулся: с вершины тянулась только одна цепочка следов. Одна проклятая цепочка шла по припорошенной снегом тропинке. Других человеческих следов не было, как не было иных троп от обелиска к ведущей в город дороге. Женщина осталась на холме. Да, Митар был пьяницей, слабым зверем, запутавшимся в паутине жизни, медведем, попавшим в хитрый капкан, расставленный охотницей-смертью, но Митар никогда не был трусом. Он пошарил за пазухой: фляга осталась у блондинки. Вздохнув, он вытащил нож, и пошёл обратно.

На вершине холма ветер гнал снежную пыль по площадке перед обелиском. На снегу Митар обнаружил крупные, с человеческую ладонь, кошачьи следы и кровь… Кровь была повсюду: она пятнами лежала на снегу, гранатовыми каплями блестела на граните и кристаллами замерзала на засохшей лаванде. Пропитанная отвратительным сладковатым запахом, поземка принимала очертания человеческих фигур. Мертвые вставали из сугробов. Появляясь у края площадки, они ползли к центру, где у плиты скрючившись лежала Любава. Женщина зажимала рукой разодранное платье, а её плащ лазурными крыльями распластался на снегу. Митар подошёл ближе и присел рядом с Любавой. Отложив нож, он начал ощупывать рану, пачкая пальцы сукровицей: когти глубоко вошли в живот, но органы были не тронуты. Вены и артерии тоже были не задеты, так откуда же столько крови? “Эх, видно придётся по завету трактирной ведьмы отправиться к лекарям! Вот же накаркала… Русалка престарелая!”, бурчал мужчина. Других ран за исключением синяков и многочисленных ссадин, Митар не обнаружил, но и той раны хватит, чтобы присоединиться к упокоенным здесь. Треклятый холм вместо того, чтобы стать для смерти могильным камнем, стал ее форпостом в мире живых. Митар обернулся. Мертвецы, сжимая кольцо, подходили ближе: молодые и старые, дети, женщины, мужчины… Огонь погребального костра вернул прежние черты лицам, стерев струпья. Ученые и жрецы, благородные горожанки и публичные девки, оборванцы и богатые купцы… Чем больше крови теряла Любава, тем четче становились лики.

- Уходи, он уже забрал, что хотел. Если йольский зверь почует тебя, он вернется,- прошептала женщина едва шевеля пухлыми губами.

Тихий утробный рык послышался за спиной. Митар схватил нож и, вскочив на ноги, развернулся. Зверь скалил зубы. Кончик лысого хвоста подёргивался, утрамбовывая снег. Силуэты призраков мерцающей стеной отгораживали зверя от Митара, подсвечивая мощную грудь и мускулистые лапы кота. За спиной чудовища мужчина разглядел два кожаных крыла. Рядом с ожившими мертвецами, йольский зверь выглядел слугой самой смерти, посланцем, отправленным за душами забытыми два года назад.

- Нет, “костлявая”, просто так не дамся! Всех забрала, а мною подавишься!

Перехватив нож, Митар пошёл вперед. Кот прыгнул, перемахнув через кольцо призраков. Приземлившись рядом с мужчиной, чудовище обняло Митара, и навалившись всей своей тушей, уронило мужчину на снег. Митар увернулся, и зверь, промахнувшись, вцепился в ворот куртки. Закрывай левым предплечьем лицо, мужчина ударил, целясь область сердца, но нож лишь чиркнул по дубленой коже. Зверь взревел от обиды и сильнее сжал объятья, стараясь дотянуться зубами до шеи. Митар ударил снова, а затем ещё и еще. Зубы все ближе подбирались к человеческой плоти, но нож оставлял царапины, не способный пробить толстую шкуру. От клацающей пасти лицо и шею отделял лишь локоть со свисающими клочьями одежды. Митар вздохнул готовясь проститься с жизнью. Внезапно кот взвыл и обернулся. Позади зверя, зажимая левой рукой живот, стояла Любава. Женщина колотила по лысым кошачьим бокам вязанным шарфом.

- Уходи, - шипела блондинка. - Вот его дар ... Вот его шерсть.

Потеряв интерес к Митару, зверь развернулся и подошел к женщине.

- Бери и уходи, - потребовала Любава, сжав от боли зубы.

Зверь фыркнул и, бережно взяв зубами пестрый шарф, взмыл в небо.

Любава, шатаясь, подошла к Митару.

- Живой?

- Вроде бы да, - прохрипел Митар, открывая глаза.

- Он ушел и забрал твои варежки и мой шарф, а нас вот оставил… вдвоем… живыми… Идти сможешь?

Митар кивнул и сел. Его снова душил затяжной кашель. Казалось, легкие готовы были вырваться из грудной клетки, и только сломанные ребра не давали им оказаться снаружи. Когда кашель, наконец, утих, мужчина поднялся. Опираясь друг на друга они побрели к городу, сопровождаемые караулом мёртвых. Вереница призраков оставила их лишь у ограды. Не мигая, мертвые смотрели вслед живым, вырвавшимся из лап смерти. На прощание Митар обернулся: по ту строну ворот стояла кареглазая женщина, держащую девочку. На руках жены и дочери Митар заметил новые варежки.

Славен город Скревен. За золотую монетку, здесь ворота открываются даже ночью, за две - жрецы из госпиталя при храме богини милосердия сами выезжают, чтобы помочь больному, а за три - можно поднять с постели лучшего врача в городе даже в йольскую ночь. Не прошло и месяца, как ворча на мешавшие двигаться повязки, пропахший лекарствами, а не перегаром, Митар, прибивал новую вывеску к отцовскому трактиру Любавы, а сама Любава, осипшая после простуды, из-за ран передвигавшаяся только с посохом, выбивала лучшую цену на вино и свиные окорока.

Стремясь забыть прошлое, Любава и Митар никогда не рассказывали где и как познакомились, а когда любопытные совсем донимали расспросами, врала, что встретились в храме богини милосердия и даже что-то плела про нарциссы, хотя какие, к лешему, цветы в йоль! Ведь даже дети знают, что зимой в здешних лесах можно встретить только волков, и иногда йольского кота.

От Автора. Любава и Митар являются второстепенными персонажами "Легенды о Мантикоре". ( https://author.today/work/39221/ )

Йольские гастроли адского цирка

Людская жизнь похожа на колесо старой арбы: крутится, подпрыгивая на кочках, скрипит, но после оборота, каждый гвоздь, вбитый в деревянный обод, возвращается в исходное место.

Сумерки накрыли поросшие леском холмы, поля, дремлющие под снегом, обновлённою за день колею. Зимний день короток: не успело скупое солнце показаться над одним краем неба, как тут же скрывалось за другим, даже не стараясь отогреть замерзшую землю. Чем ближе была макушка зимы, тем меньше небесное светило проводило на небосклоне, а в канун йоля оно и вовсе отказывалось показываться из-за облаков.

Кочевая кибитка по-стариковски кряхтела, проваливаясь в колдобины. Ведро, притороченное к деревянному боку, ударяясь о борт, звенело в такт колокольчикам на еловом венке, что мохнатой змеей оплетал каркас навеса. На облучке сидела женщина в потертом овчинном полушубке, надетом поверх длинного тёмного платья, вышитого по подолу алыми цветами. Черные с проседью волосы возницы были за плетены в две толстые косы и убраны под платок. Не вынимая трубки изо рта, женщина ловко правила двумя гнедыми лошадками, что резво тащили кибитку по мерзлой колее. Рядом с возницей, положив подушку под тощий зад, сидел горбун в темно-зеленом дорожном костюме и шерстяной шапочке. Горбун кутался в большой, не по размеру, шерстяной плащ, стонал и жаловался. Его раздражало всё: звон колокольчиков и трепыхание лент, вплетенных в еловые ветви, запах табака, стук треклятого ведра, морозец, что щипал обветренные смуглые щеки, опустившиеся сумерки, остывший чай во фляге, гаснущий фонарь в руках.

- Эльва, на кой ляд мы поперлись из Килморы в Клэр, да еще через болота? Столько времени проторчали в пути! - Ныл горбун, пытаясь зажечь фонарь, но покрасневшие пальцы плохо слушались.

- Брэди, перестань: всего-то два дня дороге, а ты сам извелся и других достал своим нытьем. Мог бы порадоваться, что сейчас зима, и болота замерзли. Было бы лето, мы б неделю плутали по местному захолустью.

- Два дня! Целых два дня моей жизни потрачено зря! Мы до конца зимы могли ездить по деревням вокруг Килморы, днем давая представления детишкам, а вечером возвращаясь в трактир к теплой постели, кружке глинтвейна и миске чечевичного супчика. Ах, какой хозяйка варила супчик: с картошечкой и овощами, с кусочками баранинки и листиками петрушки! Пальчики оближешь! Но нет же ж, повели мозги у дурной бабы, мы уже два дня таскаемся по кочкам, давая представления болотным тварям!

- Не “повели мозги”, а “карты подсказали”.

- У тебя размалёванные картонки давно заменили ум!

- Ну, ум не ум, а карты не раз нас выручали: вспомни, как помогли нам попасть на свадьбу к старосте, а как вывели через отмели пока прилив не затопил побережье вместе с островами, а как помогли попасть к господину дракону, а как избавили от мертвой госпожи, а как помогли сбежать от черных пиратов…

- Замолчи, у меня голова болит от твоей болтовни.

- И вообще, много ли ты заработаешь на крестьянских детях! - Ухмыльнулась женщина, выпуская из трубки колечки дыма. - Килмора - деревня, где единственное приличное место - местный трактир, а Клэр - крупный город с ратушей, замком, храмами, портом и воскресным базаром. На йольские праздники в город гостей, наверное, тьма понаехала, и все богатые, при деньгах. А какие праздники без циркачей?! Эх, зря ты, старый, клоунов выгнал. Милые же были ребята!

- Отвратительные, - фыркнул горбун. - Только и могли, что пиво жрать и противные рожи строить.

- А что ты хотел от бродячих клоунов?

- Я? Ничего, вот и выгнал. Хватит с меня паяцов в этой жизни! Скажи своим клячам, чтобы поторопились: к огню хочу, горячую похлебку и глинтвейна. Вот где уже сидят твои болота! - Полоснул себя по горлу ладонью горбун.

- Огоньку, говоришь, старый хрыч? – Хохотнула женщина. - Ина! - Крикнула она девушке, идущей за повозкой. - Выдай огоньку старому, да так, чтоб портки загорелись!

- Ступай к йольскому коту, ведьма! - Горбун демонстративно завернулся в плащ и отвернулся.

За кибиткой шла девушка в дорожной одежде болотного цвета, словно торчавшие по обочинам пучки сорной травы. Невысокая, худенькая, она легко перескакивала колдобины. Услышав окрик, девушка прибавила шаг и, не прошло и нескольких минут, она поравнялась с сидящими на облучке Эльвой и Брэди.

-Тут кое-кто огонька просил, - усмехнулась Эльва. - Не зажжешь нам фонарик, красавица?

Девушка сняла перчатку с правой руки, щелкнула пальцами, и огонек зажегся на кончиках коротко стриженых ногтей. Под порывом ветра он плясал, освещая покрытое россыпью веснушек бледное лицо, бликами отражаясь в девичьих глазах цвета раухтопаза. Когда горбун протянул фонарь, она легонько коснулась приоткрытой дверцы, и пламя, спрыгнув с руки, рыжей белкой заметалось внутри, оставляя на стеклах сажу.

- Кибитку, не спали, чертовка! - Буркнул горбун, забирая фонарь.

- Далеко ли до города? - Спросила девушка, поправляя капюшон куртки. Из-под полосатого шерстяного шарфа, что обвивал тонкую девичью шею, появилось острая крысиная мордочка, но, не обнаружив ни еды, ни опасности, зверек скрылся под многослойной одеждой.

- Еще часа два. Не помнишь разве? - Огрызнулся горбун.

- Где же ей помнить, - отмахнулась Эльва.- Когда Ина в первый и последний раз была в Клэр, ей было от роду дня два. Даже малышка Алана сейчас взрослее будет.

- Дети….- Фыркнул горбун, грея озябшие пальцы о фонарь.- Эльва, вот какого демона, ты подобрала этих бездельников? А теперь они дитём обзавелись!

- Ну, ты, родной, здоров махать после драки кулаками! Ишь чо вспомнил! Мы их когда встретили? Года три как прошло! Крошке Алане-то уже год как стукнуло. К тому же нам грех жаловаться: Киран и Кира хорошие гимнасты! Публика их любит и щедро платит за выступления! Да, если бы они сегодня попались на пути, я бы снова взяла их в труппу, как, впрочем, и Ину, и тебя, каким бы старым занудой ты не был! Мне вот только клоунов жаль.

- Нашла о ком жалеть! В городе на убогоньких насмотришься! Их зимой много на храмовой площади болтается, только кошелек береги.

- Вижу огни на горизонте, - улыбнулась женщина - Иди, старый, оденься в “человеческое”.

Горбун брезгливо скрючился, и, передав фонарь девушке, нырнул за шерстяное одеяло, закрывавшим вход в кибитку.

Путники опоздали: несмотря на йольские праздники, ворота в город закрывались раньше. К несчастью, у Брэди разыгралась не только мигрень, но и приступ скупости, и горбун отказался выдать денег на трактир, и циркачи устроили привал на обочине дороги: распрягли и накормили лошадей, развели костер. По старой традиции кашеварил Киран. Гимнаст как-то умудрялся из крупы, перемороженных овощей, куска сала, растопленного снега и пучка пряных трав приготовить сытную похлебку, а уж если день заносил в силки зайца или куропатку, приготовленное блюдо становилось поистине королевским. Увы, в тот день зайцы на огонек не заглядывали, и путникам пришлось довольствоваться подстреленным голубем. В то время как Киран размешивал большой деревянной ложкой ароматное варево, бурлившее в котелке, Кира, его жена, качала малютку дочь, мурлыкая колыбельную, словно кошка. Кира вообще редко говорила. Даже с мужем они общались лишь взглядами, понимая друг друга с полуслова. Зато, Брэди говорил “и за себя, и за того парня”. Грея озябшее нутро бульоном, он жаловался на жизнь, проклинал зиму и дорогу, закрытые ворота и снег. Эльва подсмеивалась над гундящим горбуном. Достав из одного из сваленных в кибитке тюков кофе, гадалка подначивала циркача, похлебывая полными губами из треснутой кружки терпкий напиток. Карие глаза ее блестели в свете костра, а щеки раскраснелись от горячего кофе с пряностями. Сколько ей было лет? Морщинки на смуглом лице с резкими чертами, словно вырезанными из дерева, заговорщически шептали, что женщина не молода, но задору циркачки могла позавидовать любая восемнадцатилетняя дева.

Убаюканная беседой, Ина дремала, облокотившись на корзину со скарбом. Крыс, получивший кусок сыра и зерна, посапывал за пазухой, уткнувшись горячей мордочкой в грудь. Зверька лихорадило с самого отъезда из Килморы: шустрый в другое время, Кассий всю дорогу лежал во внутреннем кармане куртки, выползая наружу только, чтобы поесть или облегчиться. Иногда его потрясывало от судорог. В такие моменты зверек прижимался к хозяйке, и Ина, нашептывая ласковые слова, чесала крыса за ушком. С каждым часом зверьку становилось все хуже: отвар, приготовленный Эльвой этим утром, уже не сбивал жар. “Клэр большой город, значит, там есть врачи, и Кассию помогут. Да, возьмут денег, но что значат деньги, когда на кону жизнь дорогого существа… даже если существо - крыса, а деньги отложены на мечту. Леший с ней, этой мечтой: не видела родителей, ну и ладно! Прожила же как-то восемнадцать лет без них, и дальше проживу”, размышляла сквозь дрему девушка. Вот как прожить без Кассия, если маленький зверек не переживет болезнь, Ина не представляла. Девушка была сиротой. Как рассказывала Эльва, подкидыша сунул ей восемнадцать лет назад в оплату давнего долга знакомый, служивавший в библиотеке... Сигерт, так звали того жреца. Кем были ее настоящие родители? Как оказалась в корзинке на храмовых ступенях? Почему ее принесли в обитель богини огня, когда каждый в этих землях знал, что подкидышами, сирыми и убогими занимается богиня милосердия? Как она оказалась у библиотекаря? Как в девичьем сердце зажглось демоническое пламя? Сотни разных вопросов, ответить на которые мог только Сигерт. Да, просто так жрец ничего не скажет, но у Ины были весомые доводы, которые могли развязать самый ленивый язык... сотня аргументов в кожаном мешочке, перетянутом плетеным шнурком. Жрецы тоже люди: опаленные милостью богини, связанные храмовыми клятвами, посвятившие жизнь служению, но все-таки люди, а, значит, тоже любили вкусно поесть и хорошо выпить, одежду из шелковых тканей с золотыми пуговицами, удобные туфли, четки из сердолика, и перстни с каменьями, словом всё, что можно купить за звонкую монету. В обмен Ина хотела лишь ответы на мучающие вопросы, узнать, кто же является настоящими родителями Да, гадалку и горбуна тоже можно было назвать в некотором роде семьей: Эльва заботилась, кормила, шила одежду, лечила от простуды, обучала нехитрой магической премудрости, а вечно недовольный Брэди защищал, научил читать и писать. Да и “Кассия”, или “Касю” Ине подарил именно Брэди. Ворча, что “зверушка мелкая, жрет немного и все равно долго не протянет”, он вручил девчушке на семилетие серый комок пищащий, задыхающийся от алой ленты на шее. Но где-то в этом мире жили ее настоящие родители, те, с которыми ее разлучили холодной йольской ночью, отдав клэрским жрецам богини огня. Всю свою короткую жизнь Ина мечтала их найти и обнять, но Кассий болен, а она… она подождет: чем больше времени пройдет, тем жарче будут объятья при встрече.

Девушку разбудил хлопок по плечу. Открыв глаза, она увидела склонившуюся над ней Эльву.

- Вставай, девочка. Работа не волк - в лес не убежит.

Ина резко вскочила, отчего Кассий заворочался во внутреннем кармане. Взяв протянутую женщиной метлу, девушка пошла в сторону от дороги, по колено проваливаясь в снег. Эльва шла чуть поодаль, наблюдая за ученицей. Отойдя метров на сто от лагеря, девушка вдруг замерла и прислушалась: звуки лагеря, далекий звериный вой, что доносился со стороны леса, звон городских колоколов и перелив колокольчиков со стороны замерзших болот. Вдохнув, девушка откинула капюшон, засучила рукава и покрепче обхватила метлу. Прочитав на выдохе заклинание, она ткнула концом палки в сугроб. Под ней, выжигая на снегу рунический узор, появилась рыжая, словно огонь, пентаграмма, обрамленная кольцом. Вспыхнув в сумерках магические знаки исчезли, оставив пепельный след. Пройдя еще сто двадцать пять метров в сторону, девушка вновь прочитала заклинание, а затем снова и снова... пока пять пентаграмм, заняв предназначенное место, не очертили на мгновение круг вокруг лагеря.

Все время, пока девушка творила свое “колдунство” вкладывая в знаки частичку внутреннего огня, Эльва, подобрав юбку, тенью следовала за ней. Она, словно черная болотная птица, грациозно вышагивала по сугробам.

- Хорошая работа, чистая, - похвалила она ученицу, когда дело было сделано. - Теперь никакое зверьё не сунется, а если из людей кто заглянет, так мы уже сами разберемся.

- Жгутся, - поморщилась Ина, - поправляя шарф. Искра проскакивала по черным татуировкам на шее и запястьях, изнутри подсвечивая тонкую бледную кожу.

- Потерпи, девочка. Еще немного осталось. Доберемся до города, что-нибудь придумаю.

Ина кивнула и побрела обратно к лагерю. Снежинки оседали на ежике рыжих волос, куртке, таяли на пунцовых щеках.

- Как Кася?

- Совсем плохо. Отпустишь меня в обед в переулок лекарей?

- Да, не волнуйся... А если старый попробует зажать золота, выцарапаю ему глаза, - пошутила Эльва. Порывшись в карманах тулупа, она достала мандарин и протянула Ине. - На, угости сладеньким “болезного”.

Знала ли Эльва, что два дня назад в Килморе пока они с Брэди обыгрывали легковерных селян в придорожном трактире, Ина пробралась к старой ведьме, живущей в землянке на окраине килморских болот? Что, заплатив золотой и стакан собственной крови, девушка просила колдунью помочь встретить настоящих родителей, тех, кто холодной йольской ночью бросили ее на ступенях храма богини огня в надежде, что девочка умрет до рассвета. Жрецы нашли младенца раньше, чем мороз остановил сердце, а йольский кот забрал невинную душу. Но толи виноват волшебный йоль, толи переписчик свитков перепутал текст заклинания, толи жрец переусердствовал с ритуалом посвящения, но огня в Ине оказалось много… слишком много для человека. Испугавшись, жрец начертал на шее и руках руны, что кандалами сдерживали горящее в сердце Ины пламя, и сплавили неудавшегося адепта в гастролирующий цирк, показывать огненные фокусы на потеху честному народу. Полудемон, получеловек, полужрица…. Болотная ведьма вдоволь насмеялась, пересказывая Ине эту часть ее истории. Когда девушка попросила поведать, кто же ее настоящие родители, женщина предложила за дополнительный золотой увидеть их самой до конца йольских праздников. Конечно, Ина не раздумывая согласилась. “Ну что ж теперь каждый получит свое!” захохотала ведьма и плеснула водой, облив выскочившего из-под шарфа Кассия. Знала ли об этом Эльва? Определенно нет, уж слишком они с Брэди были увлечены игрой, но то, что в тот проклятый вечер что-то пошло не так, определенно догадывалась. Каждую стоянку по дороге из Килморы в Клэр женщина бросала карты и хмурилась, пыхтя трубкой. Что показывали карты, Эльва молчала.

Добравшись до лагеря, девушка вернулась к костру. Кинув под голову мешок с вещами, она разлеглась на циновке, протянув к огню ноги, и начала снимать с мандаринки шкурку. Мандарин был маленький, подмороженный, чуть подгнивший с боку, но для Кассия, обожавшего цитрусы в любом виде, фрукт был настоящим лакомством. Почуяв любимый запах, крыс выполз из-под шарфа. Вытащив из рук хозяйки дольку, Кассий принялся медленно грызть мандаринку, обхватив передними лапками “подарок”. Расправившись с первым куском, крыс потянулся за вторым.

- Ничего, Кася. Завтра будем в городе, - улыбнулась Ина, протягивая зверьку угощение. - Купим тебе лекарства и мандаринок. Сейчас Йоль, а к Йолю их всегда привозят торговцы с востока вместе с корицей, пряностями и шоколадными зернами.

Выдав крысу еще пару кусков, Ина отдала оставшиеся малышке Алане, что с интересом наблюдала за зверьком с материнских рук. Себе девушка оставила лишь целые, не тронутые плесенью, кусочки ярко-оранжевой шкурки. Не то чтобы, она не любила мандаринки…. Мандарины всегда были частью йольского праздника, состоящего из еловых веток, украшенных алыми лентами, шоколадного палена, страшилок про йольского кота, глинтвейна, подарков и семейного ужина, всего того, что у Ины никогда не было. Раньше, будучи ребенком, она завидовала городским детям, мечтала, что когда-нибудь у нее будут и посиделки у камина, и подарки в ярких шуршащих обертках, и йольские венки с позолоченными шишками. Повзрослев, она смерилась, что у нее никогда не будет настоящего, домашнего праздника. Теперь она просто дарила маленьким циркачам частичку йоля, единственное, что боги послали ей к празднику… мандариновые дольки.

С зари у городских ворот было шумно и людно. Зевающие стражники медленно осматривали подорожные документы и телеги, осматривая товар и дородных торговок. Торговцы, что торопились на рынок, ворчали и ругались на нерасторопную охрану, устроившую досмотр. Деревенские, приехавшие на йольские праздники в город повидать родных и закупиться на ярмарке, жаловались на торгашей, задравших цены, и возросшую плату за проезд через городские ворота. Рядом с телегами вертелись псы, норовившие стянуть кусок солонины, баранью ногу, клетку с курицей или, на худой конец, завернутый в тряпицу бутерброд. Горожане, возвращавшиеся домой, бранились на тех, на других и на третьих, превративших рядовую процедуру в форменный балаган.

- Что, красавица, может ну ее, эту работу…. Приходи вечерком, золотой дам. - Улыбался, лопоухий парнишка-охранник, лично ощупывая Ину в поисках запрещенных зелий или свитков. Пальцы его ползали по куртке, норовя пробраться внутрь, поближе к девичьему телу.

- Руки убери, - прошипела Ина.

- А ты ж, скотина! - Выругался парень, резко отдергивая ладони. На прокушенном пальце набухала алая капля. Высунувшийся было, Кассий юркнул обратно под куртку.

- Ты что возишься, Юсси. Крыс что ли не видел, так давай завтра отправлю с патрулем в бедняцкие кварталы. Там этих тварей, что нечисти в килморских болотах.- Хохотнул усатый капитан, хлопая по плечу подчиненного. От крепкого удара щуплый парень пошатнулся, чуть ли не наваливаясь на Ину.

- Цапнула, тварь мелкая! - Пожаловался парнишка, облизывая палец.

- Настойкой можжевеловой обработай.

- Ну еще! Продукт переводить! Я, господин капитан, лучше внутрь. Так оно сподручнее будет. Да, и господа лекаря говорят, что впитывается быстрее.

- Можно, но только после дежурства. Я вас, паскуд, знаю: нажретесь в кабаке и на второй день болеете, хоть самому в дозор выходи. Это кто? - Кивнул капитан.

- Циркачи, мы господин капитан, - кокетливо подмигнула Эльва, протягивая документы. - На праздники приехали, порадовать благородную публику представлением.

- Эко ж! - Улыбнулся циркачке капитан. - Сами проходите, а телегу оставьте за городом.

- Это почему же, благородный господин? - Алые губы Эльвы расплылись в улыбке. - У нас тут и реквизит, и одежда. Может быть, договоримся?

- Личный приказ начальника городской стражи господина Брокка Барсука,- покачал головой капитан. - Брокк перед Йолем ходил к ведьмам из храма богини судьбы. Треклятые бабы ему какую-то дрянь нагадали. Что конкретно - хрен знает, но мы после этого из дозоров не вылазим. Я вот десяток новых рекрутов нанял, а все не справляемся. Но ты, красавица, не волнуйся, у тебя с личным реквизитом все хорошо, - подмигнул Эльве усатый капитан.

Циркачка зарделась, кокетливо поправив шнуровку платья. Несмотря на морозное утро, женщине было жарко, отчего она невзначай расстегнула пуговицы полушубка, и из-под него выглядывал лиф платья, охватывавший пышную грудь, так и норовившую выпрыгнуть из выреза. Действуя на стражу гипнотически, вырез не первый раз служил пропуском, позволяя проникнуть в город быстрее, чем документы или взятка. Поправив платье, Эльва бросила взгляд на стоящего рядом мужчину в дорожной одежде. Высокий, выше ее на две головы, плечистый, он горой возвышался над толпой желавших попасть в город. Снежинки, кружась в морозном воздухе, оседали на загорелом черепе. Уродливый шрам разрезал правую бровь, и через щеку тянулся к самому квадратному подбородку.

- Идите, - разрешил Брэди, а это был именно он. - Я посижу с Аланой. Только постарайтесь к вечеру вернуться. Не хочу куковать в чистом поле в компании кляч.

- С Розочкой и Бубенчиком,- поправила его Эльва. - Не волнуйся, родной, мы вернемся до заката.

Снег падал, бриллиантами сверкая на солнце. Он мягко ложился на брусчатку, сверкающим одеялом укрывал крышу городской ратуши, крошкой оседал на еловых венках и алых флажках, карнизах и пустых цветочницах. На главной площади из-за раннего утра было немноголюдно: приличные горожане ещё завтракали, лишь нищие пили горячее вино в ожидании субботней подачки от жрецов богини милосердия, да торговцы устанавливали палатки для йольского базара.

Очертив круг на припорошенной снежной пылью брусчатке, Эльва встала в центр. Достав маленький бубен, она громко прокричала приветствие и хлопнула ладонью по пятнистой козьей шкуре, отчего вставленные в пазы медные тарелочки зазвенели, пугая ворковавших неподалеку голубей, а потом ещё и ещё, и веселая мелодия зазвучала на сонной площади, привлекая зевак. Напевая старую песенку, Эльва кружилась в танце. Подол юбки взметался черной птицей, обнажая стройные ноги в ботиночках. Колокольчики на запястьях и лодыжках звенели в такт ударам бубна. Чуть позже к ней присоединились Киран и Кира. Под звонкую песню Эльвы, Кира взлетала в воздух, словно серебристая рыбка. Сделав сальто, она замирала в причудливой позе на руках мужа. Привлеченные представлением, люди окружили артистов. Эльва едва успела выгонять любопытных за нарисованную на снегу черту. Детвора восхищенно охала, когда Киран ловил гимнастку чуть ли не у самой брусчатки. Мужчины заглядывались на гибкую фигурку женщины, затянутую в серебристый, расшитый стеклярусом, шелк. Когда Кира и Киран закончили, Эльва перешла к сольному номеру. В руках гадалки замелькали карты. Она гадала и показывала фокусы, смеша малышей. Иногда она колдовала иллюзии, делая воздушные копии зрителей или угадывая их желания. В лежащий на брусчатке бубен полетели мелкие монетки, Наконец, устала и она, и пришел черед Ины развлекать зрителей. Достав из сумки пои, девушка уложила внутрь Кассия, заботливо завернув крыса в шарф, будто в кокон. Затем она медленно сняла куртку и прошлась, давая публике рассмотреть татуировки. Когда шепот прекратился, Ина встала в центр и замерла, закрыв глаза. Люди перешептывались, с любопытством разглядывая циркачку. Взмах ресниц, и вспыхнули пои на концах длинных цепочек, зажатых в ладонях девушки, а там, где перед выступлением Эльва очертила границу, языки пламени взметнулись над камнями мостовой. Люди восхищенно зааплодировали. Улыбнувшись, Ина открыла глаза, и шары с гудением взлетели в воздух. Описывая замысловатые пируэты, они огненными кометами стали носиться вокруг девушки, едва не касаясь одежды и ежика рыжих волос. В один момент, они разделились на десяток мелких сфер и огненным роем окружили девушку. То приближаясь, то удаляясь, огни рисовали в воздухе геометрические узоры. Взмах рыжих ресниц, и все пропало: лишь раскаленные пои на длинных цепочках висели поникшими цветами. Ина поклонилась и, кувыркнувшись, оказалась у самой кромки огненной стены. Взяв протянутые Эльвой стальные веера, она, кувыркнувшись через спину, вернулась в центр. Девушка щелкнула пальцами, и огонь, сорвавшись ногтей, зажег притороченные к пластинам факелы. Веера горящими бабочками вспыхнули, наполняя морозный воздух запахом горящей смолы.

Толпа тем часом росла. Глядя на хлопающих жителей города, Эльва в уме подсчитывала гонорар, но видимо карты не врали, и судьба вместо золота готовила иное вознаграждение. Когда Кира с алым мешочком пошла собирать деньги за выступление, за ней увязался подросток. Стоило гимнастке отвлечься, благодаря щедрую женщину с ребенком, что бросила аж целый серебряный, парень попытался вырвать из рук гимнастки мешочек. Но Кира была бы не Кирой, если бы позволила забрать заработанное. Женщина ногтями впилась в руку воришки, отчего тот взвыл и, размахнувшись, залепил пощечину. Киран, защищая жену, ввязался в потасовку, но обидчик тоже был не один. Никто не помнил, что возникло раньше: стилет в руке одного из нападавших или огненный шар Ины, но прибежавшая на крики стража забрала всех.

Неудачливого воришку и его подельников быстро отпустили. Тюремная стража ещё не успела соскучиться по шустрому малому. Только во вторник убегая, со стащенным у крикливой торговки жирным гусем, он попал прямо в руки патрулю. Да, неудачная выдалась у парня неделька, но грех не простить старого знакомого за пару золотых, свои же люди, да и йольские праздники на дворе. Вот циркачей было решено допросить по всей строгости, дабы порадовать рапортом самого господина Брокка: не каждый день на городской площади буянят новые лица.

Следователь старался из всех сил. Вызывая в соседнюю комнатку по одному, он подробно расспрашивал: кто и что делал весь прошлый год. Если ответы не устраивали господина следователя и его помощников, под ногти несчастным загонялись покрытые рыжим налетом иглы, в ход шла дубинка или камера для допросов наполнялась запахом паленой кожи. Когда пришло время обеда, и оставалась только Ина, уставшего служителя богини правосудия сменил другой следователя. Когда-то он служил в храме богини огня, но был выгнан толи за пьянку, толи напортачив в каком-то простом ритуале, толи за пьянку после того, как провалил ритуал. Что же там, действительно произошло, знали лишь жрецы, но и они, и Сигерт молчали, словно карпы, обитавшие в королевском фонтане.

Сбагрив девчонку бывшему жрецу, следователь отправился на обед, оставив в помощь палача и писаря.

- Там тебе подарок остался. Как раз по твоей части, - улыбнулся следователь на прощание во все свои четыре зуба. - Как закончишь, отпусти ребят. И не затягивай с допросом: с утра с этим блядским цирком возимся.

Урчаньем в животе, мальчишка писарь полностью поддержал слова следователя.

- Потерпи немного, - ободрил парнишку Сигерт. - Тут ненадолго. Имущество подозреваемой осматривали?

Писарь отрицательно мотнул лысой головой и снова заурчал животом.

- А в чем я подозреваюсь? Это у нас украли кошелек, господин следователь, - пробовала возразить Ина.

- Молчать! - Рявкнул Сигерт. - Опись вещей. Точка, - флегматично начал диктовать мужчина. - “Точка”, я сказал.

Сигерт был обучен грамоте явно лучше писаря, ибо за спиной Сигерта были сорок лет службы в храме и сотни переписанных и прочитанных манускриптов. Да Сигерт и сейчас бы служил огненной богине, к сему дню дослужившись до должности архивариуса в храмовой библиотеке или старшого жреца, если бы не тот злосчастный ритуал. Ох, если бы откатить время назад и исправить ошибку! Сигерт каждый день молил пламенную покровительницу о втором шансе! Всю йольскую ночь он провел на коленях перед ее мраморной статуей, но божество оказалось глухо к просьбам накосячившего адепта, и единственное, что мог сейчас исправлять Сигерт, были грамматические ошибки писаря: малой закончил всего четыре класса школы при храме богини милосердия, где сердобольные жрецы бесплатно учат азам грамотности детей городской бедноты. Хвала богам, что второй следователь и палач вовсе не умели писать!

- Железные веера... две штуки, - тем временем продолжал Сигерт. - “Не виера”, а “веера”, бестолочь! Цепи с чугунными шарами две штуки. Чугунный с двумя “нн”! Пиши ровно: буковка к буковке. Опять нацарапал, как курица лапой!

- Господин следователь, перо затупилось.

-Так заточи, бездельник! И не набирай столько чернил, они нынче дороги!

Мальчишка обиженно хлюпнул носом и продолжил медленно выводить на воловьей шкуре крохотные буквы (на пергаменте строгий Сигерт тоже заставлял экономить.)

- Сумка... одна штука. Сумку осматривали?

Стоящий у печи, палач отрицательно покачал головой. Подперев дымоход очага могучим плечом, здоровяк наблюдал за допросом, грызя соломинку. В комнате было натоплено, кирпичи приятно грели сквозь намокшую от пота рубашку, и к обеду палача разморило от жары и выпитого с утра вина. Однако мастер дыбы, веревки и топора оставался мастером всегда: щипцы были накалены до определённой температуры, веревки крепки, иголки, покрытые тонюсеньким слоем ржавчины, остры, а “браслеты” для заключенных, вымочены в особом растворе, отчего кожа под ними покрывалась сыпью, а ссадины воспалялись сильнее. Свое дело палач знал и любил: усердно трудился, заботился об инструменте, время от времени выезжал в другие города понабраться нового опыту у коллег, а что палач не умел писать, так то не его работа, пусть господа следователи да писарь корпят над документами! Свою же работу палач делал превосходно!

- Я ни в чем не виновата, - начала оправдываться Ина, сидящая посреди комнаты на деревянном табурете. Руки девушки были скованы за спиной и соединены короткой цепью с кандалами на ногах, отчего суставы оказались вывернуты и ныли.

- Молчать! Разрешу, будешь говорить! - Рявкнул Сигерт. - Так, вскрываем сумку. Что там? Да фу, что там за мерзость какая! - Закричал следователь, роняя сумку. Выскочивший Кассий, заметался по комнате.

- Кася, беги, - заорала Ина, пытаясь встать, но палач знал свое дело: длины цепи была достаточно, чтобы сидеть и недостаточно, чтобы стоять. Выгнувшись, Ина рухнула на табурет.

Тем временем крыс зигзагами носился под комнате, уворачиваясь от поленьев, которые в него метал писарь. Взобравшийся на стол Сигерт визжал, оглушая больного зверька, и грозил раздать плетей и девушке, и крысу. Ина в ответ сыпала проклятьями, обещая спалить тюрьму и Сигерта, если питомец пострадает. Лишь палач спокойно стоял, глядя на этот балаган, следя лишь за тем, чтобы коллеги не перевернули жаровню с пыточным инструментом. Наконец, едва увернувшись от брошенного табурета, крыс шмыгнул в дверную щель.

- Ушел! - Флегматично заметил палач, покусывая соломинку.

- Мерзкое животное! - Фыркнул Сигерт. Он достал из кармана батистовой платочек и судорожно вытирал им тонкие пальцы. Запах спирта и трав тут же наполнил крохотную комнатку. - Я только сумку открыл, а он как прыгнет! Адская тварь!

- На себя посмотри, богомол вишневый, - огрызнулась Ина.

Писарь прыснул со смеху: худой, длинный, облаченный послушническую хламиду цвета гнилой вишни, которую бывший жрец носил даже несмотря на изгнание из храма, Сигерт и вправду был похож на диковинное насекомое. Тень улыбки, которую следователь заметил на губах палача, намекала на то, что обидное прозвище надолго приклеится к нему. Коллеги разнесут его по замку, откуда прозвище просочится на улицы, и не пройдет и недели, как каждый знакомый мальчишка будет звать Сигерта не иначе как “вишневый богомол”.

- Рот закрой, - рявкнул в ответ Сигерт. - Дочь шлюхи и бродяги, - добавил мужчина, кинув взгляд лист допроса, где в графе “родители” стоял жирный прочерк.

- А может быть и твоя дочь, а, богомол? - Сверкнула глазами Ина. - Может это ты мой папочка? Не зря ж тебя из храма выперли!

- Так, кто болтал при подозреваемом? - Строго спросил коллег Сигерт.

Мальчишка писарь густо покраснел и втянул голову в плечи.

- Не обращайте на нее внимание, господин следователь, - проговорил палач, не отлипая от стены. - Я ошейник туго затянул, вот и бесится.

- Какой ошейник? - Заинтересованно переспросил Сигерт.

- Мы до Вас ее осматривали и обнаружили татуировки с заклятием “кандалы сдерживания демонов” на шее и запястьях, - проговорил палач. - Правда татуировки старые, хлипенькие, детские (чуток еще подрастет чертовка, снимет вмиг), да и изъяном: магическое заклятие сильное, а вот сами знаки рисовал какой-то послушник(линии кривые, руны мелковаты). Я сегодня, чтобы беспокойства нам не доставляла, казенные магические кандалы из запасников вытащил. И вы же понимаете, господин Сиргет, с демонами разбираться - это не воришек у позорного столба пороть. Вы это в отчете господину Брокку укажите, пусть подкинет деньжат за нервную работенку.

- Да, а меня она покусала, - добавил писарь.

- Так не надо было девке под рубашку лезть! - Заметил палач.

- А вдруг мы там тоже что-нибудь бы обнаружили, амулеты там или свитки.

- Какие амулеты у циркачки? У нее денег, наверное, только на похлёбку хватало, да на зерно для крысы.

- Как интересно.

Сигерт подошел ближе и начал придирчиво осматривать девушку.

- Хорошая работа. Кто делал? - спросил он Ину, ощупывая покрытую татуировками шею.

- Мастер из Клэра, - ответила девушка, хрипя. - Кто-то из вашей братии, из храма богини огня.

- Врешь, мерзавка!

- Не вру! Восемнадцать лет назад поставили!

Сигерт надавил на нужную руну: искра пробежала по магическим знакам, и в воздухе запахло жженым белком.

- Да это чeрт-те что такое! - взвизгнул Сигерт, тряся обожжённой рукой. - Так невозможно вести допрос!

- Может пять плетей всыпать? - флегматично предложил палач. - Или язык прижечь? Я тут приспособление новое смастерил по чертежам из столицы, опробовали бы на девчонке. Не каждый день демона ловим!

Как и все хорошие мастера, палач никогда не экономил ни на инструментах, ни на материалах, ни на знаниях.

- Да ни в коем разе! Испортишь шкуру, не смогу работать. Я вам как огненный маг заявляю. Тащите девку в камеру к остальным и идите есть. После продолжим.

- Может попросим ваших бывших коллег из храма богини огня помочь? Огненные существа это же по их части.

- Я сам cправлюсь!

- Ну Вас же, господин Сигерт, как бы это помягче сказать… отстранили...

- Жрецов бывших не бывает! - обиженно поджал губы Сигерт.

Прежде, чем палач что-то успел добавить, желудок писаря огласил комнату громким урчанием. Мальчишка побагровел, извиняясь на ходу, выскочил в коридор. Засмеявшись, палач отбросил соломинку и начал собирать инструмент. Когда пыточные приспособления заняли свои места на вбитых в стену крючках, он легко вскинул девушку на плечо и понес в камеру. Он не заметил, как из ниши в стене, что осталась вместо впавшего кирпича, вылез крыс и крадучись побежал следом.

Естественно Сигерт узнал работу: каждую линию, каждую точку, каждую руну на бледной покрытой веснушками коже. Придурок палач, назвавший его работу “кривой”! Следил бы лучше за своим инструментом! Да, линии не идеальны… да, руны кривоваты... да, кое-где напортачено с орнаментом, а кое-где за восемнадцать лет выцвела краска... да, они искрили... но Сигерт все переделает! Вот только известит господина Брокка и все переделает! Сигерт бы не стал беспокоить начальника городской стражи, но именно Брокк Барсук принес корзинку с малюткой в холодную йольскую ночь. Послушники из храма богини огня давали кров брошенным детям лишь в одном случае: после ритуала дите навсегда оставалось в стенах обители. Если жрецы богини милосердия были милостивы к воспитанникам, позволяя детям самим выбрать уйти или остаться после наступления восемнадцатилетия, жрецы других богов такого не позволяли. Воля павшего в храм младенца навсегда принадлежала богу. Сироты не знали иной жизни, нежели жизни в стенах храма; иного закона, нежели храмового устава; иной семьи, кроме храмовой братии; иного дома, кроме обители богини, и иной судьбы, кроме службы великой богини. Безропотные, работящие, лишенные амбиций и мечт, они выполняли самую грязную работу, не продвигаясь по иерархии выше должности старшего послушника, ибо, чтобы взобраться выше, мало было просто выполнять свою работу. Это Сигерту, выгнанному из храма с должности жреца было известно, как никому другому. Но сначала сирота должен выдержать ритуал посвящения: богиня должна испытать младенца и принять. Ритуал был един для всех. Не все подкидыши выживали после испытания, которое другие служители проходили в зрелом возрасте. Однако недостатка в сиротах в храмах не было никогда: у кого-то родителей уносила болезнь, кого-то холод и голод лишали родственников, кто-то просто родился нежеланным. Когда Брокк, служивший в те времена в королевской конюшне, принес ребенка, никто не удивился. Посмеялись только, что обычно в храм детей все-таки приносили женщины. С тех пор много воды утекло. Старый король помер. Молодой король, муж его единственной дочери, сломал себе шею на охоте. Брокк же сначала получил место главного конюшенного, а через несколько лет и вовсе стал начальником королевской охраны. Боги определенно благоволили ловкому малому. То, что Брокк был отцом малютки, Сигерт мог отдать руку: слишком были схожи обсыпанные веснушками лица. А вот кем была мать девчонки... Прачка, что весенней ночью отдалась рыжему конюху рядом с поилкой для лошадей? Или вдовушка-швея, откликнувшаяся на ласки молодого ухажера? Или невинная дочка аптекаря, поверившая сладким сказкам о большой и светлой любви? Или… Иные мысли Сигерт гнал из головы, как мясник гонит шелудивых псов из лавки, но ходили слухи, что королева-регент, так и не вышедшая замуж, благоволила бывшему конюху больше, чем все боги этих земель. Но то болтовня городских кумушек, у которых, что у змей, язык без костей. Все знают, что они врут. Определенно врут злые тетки! Ибо если слухи были верны, то получалось, что Сигерт не просто испортил ритуал, но и превратил демона царскую дочь, старшую дочь, наследницу престола, так как мальчик, рожденный королевой Бланэт от законного мужа был лишь вторым. Имея за спиной такого отца, как Брокк Барсук, даже будучи бастардом, девчонка могла претендовать на престол. И именно Сигерт превратил девочку в демона и сплавил циркачам. Нет, нет, нет! Сигерт всего лишь испортил ритуал, и будь тысячу раз славна огненная богиня, что позволила исправить ошибку.

Зимний день короток. Ранние сумерки давно скрыли поле, лес, трактир и силуэты городских башен. Брэди давно сварил нехитрую похлебку, покормил Алану, почистил кастрюли, починил сундук, в котором Эльва хранила крупу, проверил полог кибитки, собрал новую метлу, заштопал одежду, принес хворост, вычистил и накормил коней, поспал, смастерил новую игрушку для Аланы… а Эльвы, Ины, Кирана и Киры все не было.

- Что не едут-то, - ворчал Брэди, мешая в медном чайнике травяной чай.

Подкинув еще хворосту в огонь, рослый мужчина снова присел на сундук. Рядом в большой корзинке, завернутая в лоскутное оделяло, сидела малютка Алана. Уставившись в огонь желтыми, словно топазы, глазами, девчушка слюнявила плетеную из лозы погремушку.

- Вот где они болтаются? В кабаке наверное золото пропивают, бездельники! Вечно им деньги карман жгут. Ругаются, что Брэди жмот и скряга, да если бы не я, давно бы по миру пошли! Нет, чтобы придержать монетку: крупы совсем нет, да и овощи закончились, ребенку одежду надо покупать, овса на донышке осталось, а они на дрянное пойло все спустят!

Даже в человеческом облике старый допплер не переставал ворчать. Где вообще Брэди взял этот облик? Об этом знал только сам Брэди и тот человек, который раньше носил эту личину.

Время шло. Вот уже звезды зажглись на темном небосводе, луна поплыла над верхушками сосен, а где-то вдалеке завыли голодные волки. Вместе с протяжной волчьей песней в сердце Брэди стало побираться беспокойство. Нет, не серых хищников испугался Брэди. Что волки старому допплеру, которому за долгую цирковую жизнь приходилось делить ночлег с более опасными тварями! Вот взять, к примеру, тех клоунов. Напрасно Эльва бранилась, что он выгнал из цирка двух забавных малых, способных шутками и ужимками рассмешить любого. Совсем напрасно! Оставь их Брэди до полнолунья, они с удовольствием сожрали бы Алану, как сожрали тех бродяг, что пришли погреться к костру циркачей холодной ночью. Да, клоуны отнекивались и строили обиженные рожицы, но старый допплер явственно чувствовал сладковатый запах крови от пестрых от заплаток стеганых куртках, а, вернувшись днем на ночную стоянку, он и вовсе нашел обрывки одежды: эти размалеванные твари сожрали несчастных прямо с костями! Какие уж тут волки! Да, свои, Ина, Эльва, Киран, Кира и Алана тоже не подарки, но свои - это свои, а чужие - это чужие! Брэди честно предупредил клоунов, что не потерпит подобного в труппе, но недоумки предложили разобраться по-мужски (двое клоунов на одного горбуна) и долго смеялись над отказом от поединка в любом обличьи, называя Брэди трусом... В общем, клоунов сожрали волки. Следующей же ночью сожрали. Сожрали, как положено: вместе с костями.

- Ну где эти подлецы ходят! Может быть, ты мне скажешь, а котенок? - Брэди бережно вял на руки ребенка и коснулся губами лба.

Очи допплера стали золотыми, а перед глазами возник угол комнаты. Тусклый свет факела, что пробирался через квадратное окошко в деревянной двери, едва освещал тесное помещение без окон. То, что это было тюремная камера, сложно было усомниться. Присмотревшись, Брэди заметил Кирана, сидящего на мешке с соломой. Руки и ноги гимнаста были закованы в кандалы, соединенные короткой цепью. Да, Кирану здорово досталось днем. Нос мужчины был разбит, левый глаз заплыл, а серая шелковая рубашка для выступлений была порвана на груди, и вместо разноцветного стекляруса, что Кира неделю пришивала к одежде любимого, торчали нитки. Штаны гимнаста были в таком же плачевном состоянии. Рядом, прижавшись к мужскому плечу, сидела Эльва. Закрыв глаза женщина что-то шептала, едва шевеля губами. Молилась ли она, или произносила заклинание разобрать было сложно: видение не передавало звуки и запахи. Зато оно придавало все, что чувствовала Кира: боль сломанных ребер, жжение ссадин и горящую от пощечины щеку, а еще Брэди почувствовал ее страх, но страх не за себя, а за малютку Алану и закованного в кандалы мужа.

Внезапно Киран открыл глаза: маленькое семейство оборотней не только понимало друг друга с полуслова, но и видимо чувствовало. Глаза мужчины гневно сверкнули в темноте, и видение пропало.

- Плохо дело, котенок, - покачал головой Брэди, приходя в себя. Усадив ребенка в корзинку, мужчина заботливо укутал девочку потеплее, и занес в кибитку. - Алана, ты же умная девочка, посидишь полчасика одна. - Проговорил он, задергивая полог.

Подхватив стоящую у порога сумку, мужчина пошел к городу. Остановившись за сто метров от лагеря, Брэди обернулся и начертил в воздухе охранный знак, накрывая лошадей и кибитку прозрачным куполом. Не только женщины в этом адском цирке баловались магией. За долгую жизнь допплер тоже научился кое-каким фокусам.

Вечер в камере тянулся медленно: потрескивал факел за дверью, Киран дремал в углу, Кира что-то мурлыкала себе под нос, Эльва “колдовала” над магическим ошейником лежащей на боку Ины. Конечно стража досмотрела женщину, но сколько всего может прятаться в платье у гадалки, что фокусами и картами зарабатывала себе кусок хлеба, да так, что хватало и на масло, и на рыбку, и на кусок ветчины. По правде говоря, отмычки были самой невинной штукой, скрывавшейся под подкладкой лифа. Пока Ина тихо лежала, Эльва шепча под нос заклинания, ковырялась внутри магического механизма, что сдерживал волшебные звенья. Выкованные в последнюю лунную ночь из звёздного металла в пламени, разведенном на костях дракона, кандалы должны были стать превосходным артефактом, что сможет сдержать любое порождение демонического пламени. Попав в руки к палачу, они должны были стать украшением пыточного арсенала, жемчужиной коллекции, если бы не одно “но”, о котором, маг продавший их умолчал. Заклинание в кандалы закладывал сам Сигерт, а единственное, что мог делать Сигерт хорошо, править грамматические ошибки.

Наконец, искра прошлась по стальным звеньям, в глубине замка раздался щелчок и половинки ошейника распались, словно створки устрицы, обнажая покрытую татуировками покрасневшую шею.

- Готово! Ты только не снимай! Снимешь, новые наденут, - прошептала Эльва, аккуратно связывая створки ошейника бечевой: настолько тонкой чтобы Ина смогла их разорвать и настолько прочным, чтобы не слетали при ходьбе.

- А татуировки? Я не знаю, что этот жрец сделал с ними, но они жгутся, словно их обмазали острым перцем.

- Радуйся, дочка. Этот бездарь сломал магическую защиту: к утру они сами исчезнут с твоей шеи.

- Главное, чтобы не с кожей.

- Да если бы и с кожей, - фыркнула Эльва, пряча отмычку. - Зарастет, как на кошке. Хвала всем богам, что у Сигерта руки растут из задницы! Если бы кандалы делал нормальный жрец, ты бы даже пошевелиться не смогла, а тут... полчаса, поломанная шпилька и готово. Твои татуировки тоже накладывал он, вот только заклинание писал другой жрец, и держаться бы им еще долго, если бы Сигерт своими “кудрявыми” лапами снова не полез. Удивительный талант, портить все к чему прикасается! Ты бы видела какие он делал огнива ! А амулет защиты от огня, который искрил при активации?! А жезл с фейерверками, чуть не спаливший полгорода! А чудо-свитки вызывающие огненный столб на место призывающего вместо огненных шаров на головы противников. А свитки заклинаний, самовоспламеняющиеся в руках читающего!? Он еще умудрялся клеймо ставить на своей работе! Так что считай, что нам повезло.

- Ребра болят.

- А не стоило дерзить палачу. Он в этой богадельне единственный мастер своего дела. Он даже тебя отделал не оставляя синяков. Как Кассий?

- Спит.

- Не доставай его пока. Похоже твой огонь глушит заразу, и крысику легче. Как только татуировки сойдут, можем попробовать совсем выгнать болезнь, а пока пусть поспит.

- Брэди был здесь, - заметил Киран. - Еще до того, как принесли Ину.

- Хорошо, - кивнула Эльва.

- Я сотни раз ему говорил, чтобы он не лез в голову к моей жене! - Угрожающе бросил Киран.

- Не злись, родной. Нам нужна любая помощь. Как твои руки?

- В порядке, - мужчина показал, как кандалы легко снялись с запястий и лодыжек, и снова вернул оковы на место.

- Кира?

Женщина легко скинула наручники, а затем одела.

- Замечательно, как только появится следователь и палач, действуем по плану.

- Они обещали продолжить после обеда, а сейчас наверное уже вечер, - простонала Ина, аккуратно переваливаясь на другой бок.

- Зашли попустить кружечку пива, а где одна, там и две, и три - отмахнулась Эльва. - Не волнуйся, явятся, как миленькие, еще до вечерней молитвы.

В подтверждение ее слов в коридоре послышался стук каблуков по каменному полу. Ключ заскрипел в замочной скважине, но когда дверь открылась, вместо служителей богини правосудия в тесную комнату ввалилось шестеро стражников: высокие ладные, в зеленых шерстяных коттах поверх кольчуги с вышитым золотом королевским гербом. Они заполнили камеру, оттеснив заключенных к стенам. Последним протиснулся командир. Не удостоив заключенных даже взглядом, мужчина жестом приказал забирать лежащую на полу девушку и вышел.

- Я ничего не делала! - Застонала Ина, когда, подхватив под мышки, ее выволокли из камеры.

- Ради богини милосердия, куда вы ее? - бросилась к одному из стражников Эльва.

- Приказ господина Брокка, - ответил мужчина, стряхнув Эльву, словно волкодав надоедливую собачонку.

“Приказ господина Брокка”, был единственным ответом на любую просьбу, мольбу или вопрос Ины. Девушка попробовала вырваться, протестовать, но куда тягаться мелкой заклинательнице огня с ребятами из личной охраны самой королевы: получив под дых, девушка прекратила брыкаться и повисла, влекомая под локти дюжими охранниками. Между тем узкие коридоры замковой тюрьмы сменились внутренними переходами, лестницами, коридорами и галереями, соединяющими хозяйственные помещения, комнаты и коморки. Попадавшиеся по пути люди благоразумно расступались. Ина чувствовала спиной любопытные взгляды: замковым обитателям будет, что обсудить за ужином. Наконец они казались на галерее, что каменной змеей обвивала последний этаж. Остановившись у одной из массивных дверей, командир отдал приказ охранять девушку, а сам с двумя подчиненными скрылся во внутреннем помещении. Ребро садило, и Ина сползла пол и свернулась калачиком. Холод от терракотовой плитки мягкой ледяной лапой поглаживал щеку, и девушке становилось легче. Сквозь ажурные розетки, вырезанные в парапете галереи, Ина видел противоположные башни и кусок внутреннего двора: зеленую крышу, чуть припорошенную снежком, темный силуэт флюгера с драконом на фоне зведного неба, закрытые ставни на окнах нижних этажей и голые стриженые деревья. Уже давно стемнело. Сквозь щели в ставнях пробивался тусклый свет, и слуги зажгли алые фонари, что словно большие яблоки висели на деревьях.

Внезапно на лестнице, по которой девушка и ее сопровождавшие ранее поднялись на галерею, послышались голоса: звонкий детский голос яростно спорил с голосом женским.

- Отстань! Я не буду его есть! Я уже съел три штуки сегодня!

- Витаминчики, господин. Доктор сказал вам нужно укреплять здоровье. Господин, не прыгайте по лестнице, расшибете коленку!

- Могу прыгать и буду! Вот видишь! Я прыгаю! Прыг! Прыг! Прыг! Ой!

Послышался детский рев, и на галерее появилась дородная женщина в шелковом платье цвета дубовых листьев и мальчик лет семи в камзоле и бирюзовом бархатном берете.

- Надо слушать старших, - занудно заметила женщина, утирая батистовым платком пунцовое детское лицо. В сумерках платок показался Ине особенно белоснежным.

- Отстань! Отстань! Отстань! - Ревел мальчик, отпихивая руки няньки. Слезы оставляли темные следы на шелковой ткани юбки, замерзали на бардовом бархатном камзоле, расшитом крупном речным жемчугом и затканных серебром рукавах рубашки.

- Ну не плачьте, господин…

- Отстань!

- Хотите апельсин? Смотрите, какой он красивый! - Женщина протянула мальчику ярко-оранжевый фрукт.

- Не нужен мне твой апельсин! Это он во всем виноват!

Мальчишка выхватил апельсин из рук женщины и, размахнувшись, бросил об пол. Бок спелого фрукта треснул от удара, и апельсин покатился в сторону Ины, оставляя за собой капли сока. Тонкий сладковатый цитрусовый аромат разлился в морозном ночном воздухе. Крыс под одеждой завертелся. Стоило фрукту коснуться сапога девушки, как он, выскочив из-под полов куртки, проскочив по ноге и подбежал к апельсину. Апельсин был спел и огромен. Не веря своему счастью, зверек замер перед фруктом. Апельсин! Целый апельсин! Маленькое крысиное сердце затрепетало. Кассий, насколько хватило звериных лапок обнял фрукт и обернувшись, заглянул в глаза хозяйки. Это же мне? Можно? Ведь можно?

- Крыса! Здесь крыса! - Взвизгнула нянька, закрывая собой ребенка. От женского крика ребенок снова зарыдал. В то же мгновение лезвие меча, пронзив зверька, чиркнуло по мрамору.

- Не волнуйтесь, госпожа,- усмехнулся стражник, вытирая испачканный кровью меч о сапог. - Будущему королю ничего не угрожает.

Мужчина ловко пнул серый трупик, и то, что несколько секунд назад было ручным зверьком, проскользив по плиткам, слетело с галереи, словно грязная, мокрая тряпочка, чтобы ударившись о решетку водостока исчезнуть в канализации.

- Кася…. - прошептала Ина, едва шевеля разбитыми губами. - Кася…

Все происходящее от прыгающего мячиком апельсина до промелькнувшего узорах решетки трупика казалось ей сном, страшной фантасмагорией. “Кася…”.- словно безумная, шептала девушка. “Кася…. Кася… Кася…” Мозг отказывался понимать что, существа одиннадцать лет копошившегося за пазухой, делившего с ней радости, горести и последнюю краюху хлеба больше нет. Что тонкая ниточка крысиной жизни перерезана одним ударом. Что серой безжизненный трупик лежит среди нечистот, старых листьев и луковой шелухи, а частички крови остались грязными пятнами на коже армейского сапога. “Кася… Кася… Кася...”, повторяла девушка обхватив голову ладонями. Ее тонкие пальцы впивались в жёстки, коротко стриженые волосы. Она не слышала, что объясняла женщина ребенку, и что бубнил в ответ мальчишка, сморкаясь в платок, не слышала шуток стражников, скучавших в ожидании начальника. Наконец дверь отварилась, и в галерее появился командир отряда.

- У господина Брокка появилось пять минут на разговор. Заносите,- скомандовал он. - О, Ваше величество. Гуляете перед сном? - Мужчина учтиво поклонился ребенку.

-В замке развелись крысы, - недовольно поджала пухлые губы нянька.

-Развелись, говорите, - хитро прищурился командир. - Замечательно. Я никогда не верил в их отношения. Заявление о разводе пусть подадут в городской магистрат, но не раньше пятницы. До пятницы магистрат отдыхает. Праздники.

Охранявшие Ину стражники по-молодецки заржали. Их смех тысячью колоколов зазвучал в голове девушки, раскалывая сознание на осколки... множество огненных осколков.

- Кассий… Не крыса…. Не смейте называть его крысой!

Ина медленно поднялась. Развалившиеся кандалы с глухим стуком упали на пол.

- Сядь. Никто не давал разрешения встать,- рявкнул охранник, кладя большую ладонь на хрупкое плечико, чтобы одернуть обожженную руку. Отскочив, он попытался сбить пламя, но кожаная перчатка пылала, словно облитая горючим маслом.

- Он был моим другом… - продолжала Ина. - Может быть, единственным другом в этом мире...

Татуировки на ее шее и запястьях искрили и трещали, словно фейерверк. Черные руны скользили по коже и, превращаясь в пепел, серой пылью пачкая одежду.

- Не дури, девочка…. - пробасил командир, вынимая меч.

Стража, быстро выстроившись полукругом, медленно отступала за его спиной, прикрывая будущего короля и перепуганную няньку.

Ина протянула руку и зашептала. Откуда девушка, выросшая в цирковой кибитке, не причитавшая за свою жизнь ни одной магической книги, знала, как сделать правильный жест и какие говорить слова? Пламя, горящее внутри, подсказало нужное заклинание, а пальцы сами начертили правильный знак, и воздушная ладонь, схватив командира за горло, приподняла к крыше и швырнула в угол, где он затих, сломанной куклой.

-- А вы… вы его убили… просто так… на потеху….

Последний магический символ исчез, и пламя взяло в тройное кольцо стражу, мальчика и няньку, отрезая путь. Крик заметался в перекрытиях. То кричала женщина, на противоположном конце галереи. Сквозь стену огня Ина видела ее красивое бледное лицо. Такое красивое. Такое испуганное…. Такое знакомое.

- Ина ? - послышался за спиной мужской голос.

Девушка обернулась. Позади стоял, вскинув арбалет, статный рыжебородый мужчина в форме стражника. Вышитый единорог золотом сиял на изумрудной котте во всполохах магического кольца.

- Ина? - повторил свой вопрос мужчина.

Девушка вскинула руку, мысленно читая заклинание, но арбалет всегда быстрее заклинания: болт, побив куртку, застрял в плече. Девушка замерла и, словно подкошенная, рухнула на пол. Последнее, что она видела, теряя сознание, было лицо болотной ведьмы. “Ну что ж теперь каждый получит свое!”, хохотала женщина.

Дверь тюремной камеры распахнулась, и Сигерт кубарем влетел внутрь. Затем в дверях возникла фигура Брэди. В людском обличьи допплер едва помещался в дверном проеме.

- Вот вы где, бездельники. Я тут бегаю, вас ищу, а вы, значит, прохлаждаетесь. Все живы?

- Стражники забрали Ину!

- Куда?

- Наверное, повели на допрос к Брокку Барсуку, - прошамкал Сигерт, сплевывая кровь. Под правым глазом бывшего жреца наливался синяк. Сам глаз уже заплыл, превратившись в щель.

- Так веди к Брокку, скотина! - Приказал Брэди, за шкирку поднимая неудачливого служителя огненной богини,

- Пойдете к господину Брокку, живым не выберетесь.

- Перестань языком молоть, сказал “веди”, значит веди! Когда это Брэди бросал своих в заварушке! А если надумаешь обмануть, у меня остались парочка твоих огнив: мигом затолкаю в тощую задницу.

Здоровяк бросил на пол мешок из которого торчали два арбалета и меч.

- Разбирайте, я для вас кое-что прихватил у местных. А ты что застыл, словно голем, шевелись, - рявкнул он, пинком выталкивая в коридор бывшего жреца.

Едва удержавшись на ногах, Сигерт побежал по коридору. Остальные похватав оружие рванули за ним. У первого же поворота беглецы наткнулись на тюремную стражу, с дозором обходящую камеры. Несчастные увидели лишь серебряные вспышки, переливающиеся в свете коридорных факелов, облако, превратившее кровавое месиво их тела.

У каждого из адского цирка были свои скелеты в сундуках, где вместе с реквизитом и костюмами всегда хранились склянки с запрещенными зельями, магические свитки неизвестного происхождения, бутылка контрабандного вина или завернутый в тряпицу ритуальный нож. Эльва никогда не спрашивала, где Кира научилась обращаться с арбалетом, а Киран резать глотки, но и сама не рассказывала, почему ее карты превращались в облако лезвий. Как не интересовалась у Брэди, где он берет новую личину, руководствуясь старым правилом “меньше знаешь, крепче сон”. У каждого, из маленькой адской труппы, были свои тайны и каждый уважал тайны другого. Вот только у окружающих вечно были вопросы к циркачам.

В караулке их ждали. Открыв дверь, беглецы увидели возвышавшуюся в центре круглой комнаты баррикаду, собранную из перевернутого обеденного стола и лавок, из-за которой виднелись шлемы стражников. Брэди едав успел захлопнуть дверь, как по оббитым железными пластинам доскам застучали арбалетные болты.

- Есть другой выход? - Спросил Брэди, задвигая засов.

- Нет, - покачал головой Сигерт. - Остальные выходы замуровали еще перед праздниками. - Господин Брокк нынче развил бурную деятельность.

- Значит придется прорываться. Стучите, стучите, дятлы, - пробубнил Брэди, словно стража его слышала. - Больше стучите, меньше стрел.

Обстрел тем временем прекратился, и из-за двери стали доносится голоса, басом читающие заклинание. Огонь, заключенный в факелах, разгорелся ярче, заливая полутемный коридор светом.

- Откуда в страже маги?

- Перед Йолем набрали. Господин Брокк приказал усилить городскую охрану и закупиться свитками.

- Они колдуют метеоры, - прошептала Эльва. - Метеоры вынесут дверь. Следом запустят огненную стену.

- Так сделай что-нибудь, женщина! - проревел Брэди. - Кто здесь ведьма: ты или я?!

- Мы в ловушке. Нам остается только молиться, - прошептал Сигерт.

- Так стой и молись. Ребята, отходим, пока нас дверью не пришибло, - скомандовал Брэди.

В коридоре громыхнуло. Дверь, вылетев с петель, вместе с засовом, пролетев через весь коридор разбилась у противоположной стены. Но вместо стены огня, пытающий столб рухнул на баррикаду, мгновенно сжигая охранников и жрецов. Кто ж знал, что в стопке свитков, которые маги взяли с утра, оказался свиток написанный Сигертом.

Когда пыль чуть рассеялась, в дверном проеме появился рыжебородый мужчина в зеленой котте. Он бережно прижимал к груди, завернутую в плащ девушку.

- Господин Брокк, как хорошо что мы вас нашли…. - Радостно затараторил Сигерт.

- Это кто? - Кивнул головой рыжебородый в сторону циркачей, не удостоив Сигерта приветствием.

- Семья Ины, - угрожающе прорычал Брэди.

Вздохнув, Брокк бережно передал девушку Брэди.

- Кто такой Кассий?

- Это ее ручная крыса,- ответила Эльва. - А что?

- Он мертв. Я сожалею.

- Богиня милосердия, - всплеснула руками женщина.

- Нет времени на молитву. - Мужчина вытащил из-за пазухи бумаги и передал Эльве.- Тут подорожные на новые имена. Я послал за жрицами огня. У вас час, прежде, чем они во всем разберутся и бросятся в погоню. Постарайтесь добраться до границ королевства и спрятаться насколько глубоко, насколько сможете. Королева будет вас искать она перевернет каждый камень в королевстве, но за его пределами, она бессильна. Как только Бланэт успокоится и снимет гнев на милость, я постараюсь вас найти. Ина моя дочь, моя кровь, единственный родной мне человек на этой земле. И еще. - Он протянул пузырек. - Ине был очень дорог ее зверек. Его смерть пробудило в ней, то, что сдерживали руны. Никто не знает, каком обличьи она очнется. Если она проснется не человеком...

-Твоя душа такая же ржавая, как и твоя бороденка, - прорычал Брэди. - Опять загребаешь жар чужими руками.

- Брэди… - Осекла его Эльва.

- Все мы знаем, что в том пузырьке.

- Бегите до конюшни, затем через караулку попадете в город. Караулка пуста: часть стражи охраняет королеву, часть - обходит с дозором стены, а самые невезучие остались здесь, - Брокк мотнул головой в сторону сожженной баррикады. - Как окажетесь в городе, бегите к храмовой площади. В центре, у фонтана найдет трикветр: активируйте портал(портальный свиток среди бумаг, которые я дал) и окажетесь в любом месте за воротами, но не дальше одного дня пути. Я задержу погоню, - проговорил Брокк.

Сигерт друг захрипел и задергался. Он завалился на Броккак, словно пытаясь обнять, пачкая изумрудную котту кровью, уткнулся в плечо.

- Бегите же, - приказал Брокк.Брэди кивнул, и выйдя боком в дверной проем побежал.

Двери караулки были выворочены огнем и магией. Тонкий слой жирной антрацитовой сажи покрывал стены, пол и потолок. Огненный столб сломал, разрушил, разметал все, что было в помещении, оставив после себя обугленное дерево, поломанную мебель, разбитую посуду, валяющиеся алебарды, и обгоревшие тела, чуть покрытые обрывками пергамента. Раскаленный пепел мелкими хлопьями кружил в комнате в тусклом свете факелов, что едва разгоняли полумрак, грозя вот-вот потухнуть. Оставляя цепочку следов, Брэди пересёк комнату и скрылся в коридоре. Стараясь не смотреть на развороченную баррикаду, циркачи последовали за ним.

Вытащив нож, Брокк уложил Сигерта и, прикрыв глядящие в потолок стеклянные глаза, пошел прочь.

С высоты последнего этажа донжона Клэр казался игрушечным. Казалось, протяни руку и дотронешься до крошечных городских домиков. Мелкие, словно пена на морском берегу, подсвеченные россыпью огней, они заполняли пространство от замковых стен до стен городских, за которыми простирались поля, омываемые темным морем лесов, где-то у горизонта переходящим в килморские болота. Крыши домиков то едва отрывали от земли на три-четыре этажа, то вдруг взлетали шпилями ратуши или начинали пузыриться куполами храмов. Колокола только-только пробили полночь, и жрецы готовились к ночной службе, зажигая в окнах храмов магические огни: фиолетовые, алые, голубые, зеленые… ещё больше превращая город в сказочный берег. Если бы в кабинете был бард, он бы написал куплет, а художник - этюд, но стоящей у окна королеве было не до подобных глупостей. Этажом ниже спал сын. Перепуганный ребенок только что заснул в окружении нянек и лекарей. Нянька, выводившая принца на прогулку, до сих пор пила выписанные лекарем успокоительные, мешая порошки и валериановую настойку. Бедняжку трясло при одном взгляде на пламя.

Здесь, у окна, королева поймала себя на мысли, что завидует той женщине. В отличие от няньки, Бланэт не могла себе позволить порыдать в темной комнате или напиться до болотных чертей, а ведь ей тоже было страшно на той галерее… Может быть впервые за всю жизнь… О таких, как Бланэт, в народе говорили, что они не боятся, ни богов, ни демонов, ни кары, ни благословения. Ей действительно не было страшно, когда их с Брокком застал отец, вернувшись раньше обычного в замок; когда покупала у болотной ведьмы яд, чтобы подмешать в отцовское вино; когда травила собаками ведьму, что продала отравленное зелье; когда, скрыв беременность от всех, рожала на сеновале девочку; когда просила любимого перерезать подпругу перед последней охотой мужа. Впервые Бланэт из Клэр испугалась тогда на галереи. Ибо, в безумных глазах циркачки, она вдруг видела все, что натворила за свою жизнь, словно тени прошлого воскресли в сполохах огня, словно не магическое пламя угрожало ее сыну, а прошлое грозило сожрать ее будущее. И королеве Бланэт вдруг стало страшно, действительно страшно. Даже сейчас в кабинете на вершине замковой башни, с дежурящими за бронированной дверью стражей, рядом с Брокком, ужас сжимал ее сердце, напоминая о том, что где-то внизу, в темных проулках спящего города скрывается рыжая девушка.

- Не волнуйся, Бланэт. Жрецы огня нагонят их завтра к обеду. Жрецы плохие ищейки, но я дал лучших людей и лошадей. Так что должны справиться к обеду.

- Госпожа Бланэт, - поправила его королева.

- Мы их найдем, королева Бланэт.

- Сигерт?

- Мертв. Он помог подельникам циркачки бежать. Моим людям пришлось убить его.

- Хорошо, - устала кивнула королева. - Это все?

- Да, моя королева.

- Хорошо. Ты свободен, Брокк.

- Может мне остаться?

-Не стоит. Я хочу побыть одной.

Брокк кивнул. В дверях мужчина замешкался.

- Бланэт, один вопрос. Она же твоя дочь. Наша единственная дочь. Плоть от плоти, кровь от крови.

- Нет, Брокк, у меня только один сын. А наша дочь… умерла при рождении. То, что мы видели сегодня - не человек.

- Но она же жива, Бланэт. Да, покалечена, но жива. Безумие временно, его можно остановить заклинаниями, травами.

- А что прикажешь делать с ее демонической сущностью?

- Мы что-нибудь придумаем. С твоими возможностями…

- Нет никаких мы. Есть ты и я.

Брокк молчал. Даже став любовником королевы, он оставался лишь удачливым конюхом, оказавшимся на вершине замкового донжона, прихотью судьбы. Увы, иным при рождении давалось больше чем другим, и целой жизни не хватало, чтобы преодолеть эту пропасть.

- Я королева, Брокк, - сказал наконец женщина. - У меня есть обязанности. Одной из обязанностей является забота о подданных моего королевства, об их благополучии, а она... она несет угрозу моим людям.

- Несет угрозу тебе.

- Всем нам, хочешь ты это признавать или нет.

- Я могу идти?

- Да.

Мужчина кивнул и вышел.

Бубенчик и Ягодка взрывали копытами свежий снег, унося кибитку прочь из негостеприимного Клэра. Очертания города давно скрылись в ночи, а хлыст все плясал над взмыленными лошадиными спинами. Его щелчки выстрелами радовались в лесу, пугая ночных птиц. Колеса кибитки вертелись и скрипели, грозя слететь с оси. На развилке кибитка едва разминулась с всадником, спешащим в город несмотря на полночный час.

В сумке гонца, притороченной к седлу, лежало письмо с дурной вестью: в Килморе уже вторую неделю бушевала чума. Зараза выкосила окрестные деревень, а уже добралась до города, наполняя погосты трупами Одни говорили, что всему виной проклятье, другие, что крысы разносят заразу. Правду знала лишь болотная ведьма, чьё истлевшее, покрытое язвами, тело найдут намного позже. Только она могла, заливаясь хохотом, рассказать про заклинание желания: про то, что каждый в те йольские праздники получил свое: одни - долгожданную встречу, другие расплату за злодеяния, третьи - награду за молитвы, четвертые - золото, пятые - избавление от обетов, шестые - жизнь, а седьмые - смерть. Никого не обидели боги, каждый получил желаемое.

Жизнь - похожа на колесо старой арбы. Подскочив на кочке, едва не разлетевшись от удара, оно пошло на новый круг.