Сестра

Глава 1

В неоновой толпе танцующих я заметила пластичный силуэт. Она танцевала хуже всех. Именно поэтому я решила к ней присоединиться. На самом деле ее движения были не ужасные. Но для обычного человека это был точно не танец. Она двигалась крючковато. Как скелет, восставший из мертвых спустя века. Позабывший о том, как двигаются люди. Ее худые руки поднимались и опускались, изгибаясь в разные стороны. Кисти вертелись словно на механических шарнирах. Это было что-то вроде ритуального танца на современный манер. Как если бы робот очутился в первобытном мире.

Пританцовывая в общем ритме, я подошла ближе. На ней была белая майка и широкие черные штаны, волнами покачивающиеся в такт ее движениям. Через грудь была перекинута черная сумка-банан. Мерцающий голубой свет открывал детали ее тела. На обнаженных руках виднелась россыпь тонких надписей, полос и кругов. Шею обвивали серебристые цепочки с кулонами в виде звезды и лошади. Серьги-полумесяцы отсвечивали в бледном сиянии клубного света. Белые волосы, длиннее на затылке, как молнии сверкали в полутьме. Она не заметила, как я подошла — глаза спрятались под черными от макияжа веками. Но стоило ей их открыть и прожектору осветить ее лицо — я ощутила, как вонзились в меня ее зрачки цвета индиго. И хотя взгляд ее был холодный как стекло, она заулыбалась, растягивая свои тонкие как порез на коже губы.

До меня донесся аромат духов. Клуб был переполнен паршиво мягкими запахами дешевых одеколонов. Но ее запах не принадлежал этому месту. Он напомнил мне смесь пряной хвои и кислого металла. Такая стальная колючесть очень подходила ее танцу.

Она не сводила с меня взгляда, и я сделала несколько нервных попыток повторить ее движения. Намекая как будто «Эй, я такая же странная как и ты». Но вызвала только ее звонкий смех, рвущийся сквозь электронную музыку.

Мы задвигались дальше, и я не обращала внимания на смех. Ведь она смеялась глазами, говоря не «ты че сюда приперлась», а, наоборот, «круто, что ты такая же странная».

А я вообще-то просто ушла из дома. Захотелось мне в свои девятнадцать разрезать пелену родительского попечения. Ладно, на самом деле не совсем ушла. Это я говорю образно. Просто сказала, что пойду на ночь к подруге готовиться к экзаменам. А сама оказалась здесь. В подземелье человеческих радостей и дешевого дофамина. Наверное через какое-то время буду вспоминать это со стыдом. Но сейчас мне хорошо. Я впервые не ощущаю тревоги. И я даже не взяла себе выпить. Если бы я не увидела ее, чьи волосы-молнии сверкали в разноцветном полумраке, наверное посидела чуть-чуть за барной стойкой и пошла бы гулять по одинокому городу. Но вот я здесь, танцую с этой, как говорится, weirdo. И кажется у меня даже получается. Не думала я, что для такого танца нужно стараться. Но ее движения были хорошо слажены. Она как будто репетировала их днями и ночами, прежде чем прийти в клуб. Хотя я была уверена, что это не так.

В какой-то момент она остановилась и синими стеклышками своих глаз посмотрела куда-то в сторону. Я не знала, что мне делать в этот момент — остановиться или продолжить судорожно дергаться в танце (так бы я описала свои попытки изобразить что—то похожее на ее движения). И она, словно услышав мою неуверенность, взяла меня за руку и повела в сторону выхода.

Кожа ее была холодной как лезвие ножа, хотя в помещении было жарко.

— Подожди, я куртку оставила в гардеробе, — это были первые слова, которые я ей сказала. Она же молчаливо вела меня сквозь шум наружу. И, услышав меня, остановилась.

— Я подожду здесь, — ответила она мне спокойным и мягким голосом.

Я зашагала в сторону гардероба через кирпичный коридор, залитый красным светом. Но остановилась, вспомнив про нее:

— А ты…, — развернулась я к ней, чтобы спросить про ее куртку. Но она покачала головой, показав руками на свою майку — «Я так пришла».

Мы вышли из душного клуба наверх. И перед нами открылся город, устланный желтыми огнями на ночной синеве. Она тут же закурила сигарету, выудив ее из сумки и выпустила густой дым прямо в свежий весенний воздух.

— Куда пойдем? — спросила она все так же мягко с легкой радостью в голосе. Так, словно долгое время пробыла в пещере и наконец увидела свет.

— Не знаю, — я пожала плечами и увидела как она скатала губы в тонкое колечко, выпуская очередное облако дыма.

Она легонько улыбнулась, бросив на меня быстрый взгляд. И сразу же отвела глаза куда-то в сторону, задумавшись. На момент мне показалось, что она разглядывает что-то на парапете пятиэтажки через дорогу. Но затем она снова посмотрела на меня. Зрачки ее глаз были как ночное небо над нами.

— Тебя случаем не Анфисой зовут? — спросила она неожиданно.

Я рассмеялась:

— Нет, Я Мила, — ответила я, — а почему вдруг Анфисой?

— Да просто все Анфисы, которых я встречала, обычно тоже ничего не знают, — она пожала плечами и добавила затем:

— Мила красивое имя. И ты, безусловно, мила́. А я Лера. Валерия вообще-то. Но для тебя просто Лера. И, честно говоря, я ощущаю себя полной Анфисой. Не в обиду им всем, но я сейчас тоже не знаю, куда нам идти. Может просто пойдем туда?

Она кивнула в сторону широкого моста на другой стороне дороги. И две пары кед зашаркали по асфальту.

Ее лицо было идеальное — знаете, как после большого количества процедур и инъекций, но при этом не искусственное и не плоское как у куклы. Как будто она сохранила нежность детской кожи, пройдя этот мерзкий прыщавый период взросления и пубертата. Это была красивая естественная кожа. На взрослом человеке, судя по виду которому было лет двадцать пять или семь. Но я могла ошибаться.

У Леры было в меру вытянутое лицо, выступающие вперед круглые скулы и слегка вздернутый нос. Всю дорогу говорила в основном я. Она же улыбалась, смеялась, кивала головой — в общем делала все, что делает обычный вежливый собеседник. Но при этом в ней читалась неподдельная искренность. Я видела, что она слушает меня. И этого было достаточно. Хотя мне, конечно, не терпелось узнать о ней побольше. Но в эту ночь я впервые за долгое время почувствовала себя услышанной. На моменте, когда я завела разговор о родителях, к горлу подкатил ком и я разрыдалась. Экзамены, запреты, учись хорошо, опять тройка, вылетишь из универа — и всякие другие упреки с их стороны.

— Я ощущаю, что им просто не интересна я как таковая. Вот отучишься, найдешь работу, будешь в компьютер играть — знаешь как часто это звучит. А я не то чтобы играю. Просто иногда хочется своего времени, хоть немного.

На самом деле я ожидала, что она посмотрит на меня надменным взглядом. Как будто я была маленькой девочкой, распускавшей нюни перед взрослым. Но она посмотрела на меня так словно была моей старшей сестрой. Сестрой, с которой не ругаешься, а от которой родители требуют еще больше, но она со всеми своими ранами и страданиями все равно обнимает тебя и говорит «Все будет хорошо».

И все же, пока мы гуляли по прохладным весенним улицам, укрытым ночной синевой, меня не покидало чувство отчужденности. Она была как хорошая подруга, которая внимательно слушала, но при этом сама пряталась за плотной вуалью.

— Ну а ты, — я все же решилась прервать ее молчание, — может расскажешь что-нибудь о себе?

Я развернулась к ней лицом и зашагала задом наперед, улыбаясь как маленькая девочка. Она улыбнулась в ответ и достала еще одну сигарету. Кажется, она успела выкурить уже десять за время прогулки.

— На самом деле меня зовут не Лера. Я Элизабет Фон Карнстейн, родилась в 19ом веке, росла в обеспеченной семье, пока судьба не наградила меня туберкулезом. И вот мой доктор, будучи тщедушным кровопийцей, подарил мне кровавый поцелуй. С тех пор я, бессмертный вампир, брожу по этой земле бесцельно в поисках юных невинных юношей и девушек.

Улыбка исчезла с ее лица, а взгляд стал таким хищным, что мне показалось она говорит правду. Но затем она нарочито злобно рассмеялась, разрушив атмосферу серьезности.

Мы вышли на набережную. Желтый свет фонарей устлал водную гладь. Стало прохладно, и я все еще удивлялась, как она может так гулять в одной майке.

— Да нечего обо мне рассказывать, 27 лет, рост 170 с хвостиком, блондинка, люблю рисовать и знакомиться с интересными людьми. Знаешь сколько еще таких как я, — с этими словами, как будто стараясь их опровергнуть, она запрыгнула на бордюр и зашагала по нему, выставив руки в стороны.

— Я тоже люблю рисовать, — со вздохом сказала я, — только вот мазня выходит. И родители постоянно давят.

Лера не смотрела в мою сторону, сосредоточенно переставляя одну ногу за другой, но как-то невзначай ответила:

— Тебе надо больше практиковаться, если уж так считаешь. Пойми, что мир тебе ничего не должен. И ты ничего не должна миру. Если уж нравится что-то делать — делай это сейчас.

— Да, но… — начала было я отбрыкиваться, но она предвидела мои аргументы:

— Родители, институт, потом работа, быть может парень, муж, дети, собаки или кошки, какой-нибудь финансовый кризис — ой, я еще долго могу перечислять, ты ведь понимаешь…

Лера внезапно спрыгнула с бордюра прямо передо мной, и я замерла, ожидая, что она продолжит.

— Вот я училась на врача. Все потому что вечно звучало это «Так надо». Семья врачей — это уже обязательства. Династия понимаешь ли. А у меня плохо получалось — проблемы с концентрацией, чтобы от и до пройти какой-то этап. Читать эти талмуды, запоминать где какой нерв, где какая кость. Хотя конечно довлело это «помогать людям» — это же так правильно. Но с другой стороны — как я буду помогать, если я толком не могу выучиться. Сплошные тройки и двойки, незачеты, пересдачи. Полное непонимание со стороны родителей. И больше никого не было — тети, дяди, все только «надо учиться», «надо слушать родителей». И так-то оно так. Но если слушать родителей вечно — разве найдешь себя?

Она вздохнула и подошла к каменным перилам набережной. Сложив руки на ограждении, Лера обернулась посмотреть на меня. Ветер грубо трепал ее волосы слипшиеся от долгих танцев.

— Здесь нет никакой мудрости. Ты ведь и так это знаешь. Делай сейчас. Когда, если не потом? Бери и делай — и прочая белиберда от всяких тренеров по мотивации.

Я рассмеялась. Действительно — все лежало на поверхности. Так почему же я не могла просто взять и делать?

— Ты слишком загружена. Родители и институт, постоянная учеба, гонка, чтобы из тебя вышел человек. Но человек из тебя и так уже вышел. Вот о чем подумай. Ты уже личность — и по мне, так довольно интересная. Иначе стала бы я гулять по такому холоду несколько часов? — она снова улыбнулась своими тонкими губами.

— Кстати о часах, — Лера выудила из сумки телефон, чтобы посмотреть время, — кажется скоро рассвет. Загулялись мы с тобой, тебе наверное пора.

Возникла неловкая пауза. Я все хотела ее спросить, ведь я была у подруги по легенде. У подруги, которая на самом деле сейчас спит и к которой я очень не хотела идти. Ведь мы изрядно повздорили два дня назад. Все потому что она не хотела бросать того идиота, который ей изменил.

— Ты ведь не можешь вернуться домой сейчас, так? — и Лера снова как будто читала мои мысли, — ну пойдем ко мне. Правда у меня полный бардак дома. Но зато есть лишняя кровать.

Дорога до ее дома заняла всего полчаса. Возможно потому что Лера пошла так быстро, словно боялась опоздать куда-то. Но кажется я настолько вымоталась, что даже разговаривать уже не было сил, и я просто пыталась ее нагнать. Мы шли молча, как две сестры, которым даже в тишине комфортно друг с другом.

Ее квартира находилась в старой желтой «сталинке» с облупленным фасадом. Лифт не работал, и мы поднялись на четвертый этаж по мрачной зеленоватой лестнице, насквозь пропахшей кошачьим амбре.

Ключ защелкал в замке, и дверь с потрепанной кожаной обивкой открылась. Внутри было очень темно, даже для ночного времени, и пахло деревом. Над дверным проемом я заметила ловец снов, сплетенный в виде полумесяца. Лера быстро прошла вглубь квартиры, не зажигая свет, как если бы это в порядке вещей. Но после торопливо вернулась обратно, чтобы нажать на кнопку переключателя. Она бросила в мою сторону нервную улыбку, говорящую «ой, что-то я забыла». Это коротка сцена показалась мне довольно странной, но я списала это на усталость.

Теплый свет озарил коридор квартиры. Внутри действительно царил бардак. Порог встретил меня тройкой белых кроссовок раскиданных по разные стороны друг от друга. Вдоль узкого коридора два длинных комода из темного дерева готовы были вот-вот разломаться от книг, сложенных высокими стопками практически до потолка. Рядом с книгами небрежно валялись кофты, майки, украшения и даже кроссовок, отбившийся от своих соседей на пороге. На другом комоде рядом с книгами лежал черный мотоциклетный шлем с разноцветными наклейками. Очень неподходяще данному антуражу.

— Я же сказала — такой бардак, — хмыкнула Лера, снимая кеды и жестом приглашая меня последовать за ней.

Я разулась и сбросила с себя рюкзак. И только сейчас осознала насколько хотелось просто лечь в кровать. Ноги онемели, чего уж говорить о плечах. Пришлось запихнуть в рюкзак учебники, чтобы родители поверили в мою легенду. И многочасовая прогулка давала о себе знать.

— Первая дверь направо — кровать в гостиной. Иногда на ней сплю, когда мне надоедает кровать в спальне, — Лера то ли сама устала, то ли снова уловила мои чувства. По крайней мере я была ей за это благодарна. Усталость хватила не только физическая, но и моральная — за всю прогулку я выговорилась так, как никогда до этого. Обычно это была я, кто слушает других. Но сегодня слушали меня.

— И ванная дальше по коридору, левая дверь, — предвосхищая мои вопросы, добавила моя «ночная сестра». Почему-то именно такое прозвище пришло мне в голову в этот момент.

Я не знала плюхнуться мне сразу в кровать или сперва помыться. Я решила выбрать что-то среднее — умыться и пойти спать.

Ванная комната, назло бардаку в коридоре, была чистая. Только треники криво висели на металлической сушилке. Но все остальное — щетки, крема, косметика, бутылочки от шампуня и мыла — как маленькие солдаты выстроились ровно вокруг раковины. И в противодействие такому перфекционизму в зеркале нарисовалась рыжая чучундра с пухлыми губами и веснушчатыми щеками. О, эти щеки пережили многое — от бабушкиных морщинистых рук до подругиных жгучих пощечин.

«И это ее-то родители пихают в юридический?» — мысленно усмехнулась я, глядя на себя в зеркало. Умыв лицо, кудрявое нечто в виде меня прошагало в гостиную. Мимолетом я заметила картину на стене и остановилась, чтобы рассмотреть ее.

Это была крайне психоделичная живопись, чем-то напоминающая мунковский «Вечер на улице Карла Юхана». Такие же люди с плоскими бледными лицами и круглыми стеклянными глазами. Только вместо шляп и пальто на них была серая до боли знакомая униформа и фуражки с черепами. А на фоне вдоль темной улицы нарисованы красные стяги с черными символами. Часть лиц была как будто намеренно выжжена. И в целом картина вызывала чувство гнетущей тревоги.

— Что тебе представляется, когда ты слышишь слово galaxy? — я тихо вскрикнула, когда Лера бесшумно подкралась сзади и задала свой внезапный вопрос.

— Галактика, дай-ка подумать…, — я развернулась и собралась с мыслью, но она перебила, повторив то же слово еще раз на английском:

— Galaxy. Имено ГЭ-ЛЭ-КСИ, — сказала она, вздернув бровью.

— Э, ну, стар гэлэкси — в детстве родители водили меня туда. Это что-то вроде игровой площадки на космическую тематику.

Она посмотрела на меня улыбающимся взглядом.

— Кафе, такое максимально обычное, даже столовая, с синими стенами и дешевыми железными стульями. Все деньги ушли на неоновую вывеску, у которой через пару месяцев перестала светиться одна буква. Ты приходишь в это кафе с родителями. Заказываешь пиццу, маленькую, совершенно безвкусную, — с самым дешевым сыром и колбасой — не салями, а докторской. Или даже сосисками. И лимонад — кока-колы в меню нет. Но тебе хорошо и тепло. Ты еще маленькая, так радуешься этой пицце и лимонаду, как будто сегодня праздник.

Она рассмеялась.

— Или может боулинг? Тоже такой же дешевый и простой, как та столовая-кафе, — подхватила я, — да, почему-то «гэлэкси» — это про такие заведения.

— Но к ним нужно что-то добавить, например «Фуд гэлэкси» или «Найт гэлэкси» — черт, да это же клуб, где мы с тобой танцевали сегодня.

И мы обе рассмеялись, как две маленькие девчонки, придумавшие асболютную чепуху, но обе понимающие друг-друга. В этот момент мне было так же хорошо и уютно, как когда я сняла ботинки на входе в «Стар гэлэкси» и надела воздушные одноразовые носочки. Чтобы потом весь вечер зависать у игровых автоматов, выигрывая призы.

— Ложись спать, Мила, скоро светает, — заботливо произнесла Лера, прервав этот неожиданный поток мыслей.

Я улыбнулась ей.

— Да, пожалуй надо, хорошо что завтра выходной. Надеюсь родители не будут звонить под утро, — последняя мысль вогнала меня во мрак. Как же не хотелось прощаться с этой ночью. Остаться бы в ней навсегда, сидеть и болтать с Лерой еще о чем-нибудь, побольше узнавать о ней.

— Это не важно. Спи сколько хочешь. Мир не разрушится от одной ссоры с родителями.

— Это точно, — неуверенно ответила я, а Лера лишь пожала плечами и удалилась в свою комнату. Бросив только «спокойной ночи» напоследок.

Как бы мне хотелось, чтобы слово «подруга» прозвучало в конце этой фразы.

Размышляя об этом, о завтрашнем дне, вероятной конфронтации с родителями, о странной картине с выжженными лицами, я медленно погрузилась в сон. Кровать была настолько большая, что на ней поместилось бы трое таких как я. Она пахла прохладой. Я какое-то время проворочалась, не зная, с какой стороны мне все таки улечься. И все-таки уснула.

…

«Подруга» — прозвучало эхо, и все утонуло во мраке. Красные скалы, нет, даже карминовые. Песок такого же цвета и плотная дымка, застилающая все вокруг. Я медленно двигаюсь сквозь ущелье. В острые каменные породы врезаны ониксовые цилиндрообразные монолиты высотой с небоскребы. Приближаясь к основанию этих монолитов я разглядываю выдолбленные в них лица. Эти лица кричат, смеются, плачут в навечно застывших масках. Наслаиваются друг на друга, словно сшитые из единого лоскута. И как будто рвутся при этом наружу. Все эти лица кажутся мне очень знакомыми. Среди них есть и мое лицо. Вот только я не могу вспомнить какое.

В тех свободных пространствах между лицами — крючковатые письмена на неизвестном языке, отдаленно напоминающие клинопись. На части монолитов виднеются сколы и трещины.

Я двигаюсь сквозь карминово-черное ущелье как призрак. Ни единой души не встречаю на своем пути. Только молчаливые скалы и монолиты, созданные неизвестно кем и неизвестно когда.

Узкий проход выводит меня в другое ущелье пошире. Здесь, окруженный скалистыми породами, высоко к рыжему небу вздымается гигантский череп, напоминающий человеческий, c разинутой черной пастью и заостренными зубами.

В раскрытой пасти высокие ворота. Я подхожу ближе, как муравей перед ликом человека. Ворота, как и цилиндры в скалах, сплошь усеяны мириадами лиц, застывших в своих последних эмоциях. Они закрыты. Я пытаюсь найти хоть какой-то намек на вход, но тщетно. Ни единого механизма, который мог бы открыть их.

Я застываю, укрытая мраком внутренних сводов этого загадочного изваяния. Его длинные острые клыки висят надо мной как гигантские сталактиты. И вдруг по всему ущелью разносится приглушенный гул. Словно хор ангелов апокалипсиса возвещает о скором прибытии. Но нужно ли оно, когда это место и так кажется давно забытым и покинутым? Гул нарастает, и я уже различаю отдельные слова этого апокалиптического хора. Но они ни о чем мне не говорят. Язык, которым неизвестные слагают свою песнь, мне незнаком. А гул все больше давит на голову, в какой-то момент заставляя меня скорчиться под сводами черных челюстей. Пока хор не становится настолько громким, что своды начинают рушиться и острые клыки, отколовшись, не укрывают меня полностью.

Я просыпаюсь. На языке тяжелый привкус стали. В голове все еще карминовая пелена загадочного места.

«Подруга…» — зовет голос. И тут же перебивается протяжным «зззззз» дверного звонка. Босиком, в одной майке и трусах я бегу по коридору мимо моего бардака. В мутном отверстии дверного глазка я вижу человека в зеленой кофте. Щелкаю замком, чтобы открыть.

На пороге стоит Дезмонд. Все то же мягкое круглое лицо. Все те же белобрысые кудри. Как же это ему не идет. Одет как подросток в рваные джинсы и зеленый худи с какой-то университетской надписью. На плечах черный спортивный рюкзак.

— Ну привет, Лиза, — произносит он с ноткой сарказма в голосе, — я войду?

«Да, пожалуйста» — приглашаю я жестом. Аккуратно сняв свои потрепанные кроссовки с засохшей грязью на подошве, Дезмонд проходит внутрь и замирает у раскрытых дверей гостиной. А затем смотрит на меня своими зелеными глазами как будто на провинившуюся школьницу.

— Изменения уже вступают в силу, — с разочарованием говорит он и подходит, чтобы провести мягкой ладонью по моему лицу, — а я думал, что Лера с нами надолго.

«Лера», — звучит у меня в голове это имя, которое уже постепенно мутнеет, как вчерашний сон. Я не совсем понимаю, что он имеет в виду, но Дезмонд поспешно подходит, чтобы взять меня за руку и отвести в гостиную. И пелена сна спадает как вуаль передо мной.

Белое одеяло на полу, простыня на кровати смята, а в ней как в посмертном коконе лежит, распластавшись, Мила. Точнее то, что было Милой несколько часов назад. Ее кожа посерела и высохла, лицо как будто стало плоским, как у восковой фигуры, все тело одеревенело. Раскинув ноги и руки в последних предсмертных конвульсиях, она, как брошенная кукла, лежала, вмятая в постель. На шее едва виднелись два темных пятна с подсохшими каплями крови.

«Вот это ночка» — первое, что пришло мне на ум. Если бы я была обычным человеком, то поразилась бы своей циничности. Но сейчас все перемешалось в голове. ДНК Милы уже постепенно сливалось с другими в моем теле. Я тут же бросилась к зеркалу, чтобы запечатлеть последние моменты лица, которое мне нравилось.

С другой стороны зеркала на меня смотрела все та же блондинка с маллетом и слегка вздернутым носом. «Лицо еще на месте, это хорошо» — подумала я и немного успокоилась.

— Ты зачастила с этим, Лиза. Я полагал, когда ты «выпила» Валерию, хоть немного успокоилась, — раздался недовольный голос Дезмонда из гостиной.

Я сорвала домашние треники c батареи и поспешила их напялить, чтобы снова вернуться к Дезмонду.

Он изучал Милу. Словно пантера нависнув над жертвой, он внимательно осматривал ее обескровленное тело.

— Красивая, — произнес он, а затем поправил себя, — была красивой.

Хотя у меня и не было ничего не ее счет этой ночью, ее история приблизила меня снова к легкому ощущению забвения. Сладкого, приятного забытия. Попытки снова почувствовать жизнь, которой у меня не было. Она была как открытая бутылка вина перед носом у алкоголика.

— Ты испила ее, чтобы снова ощутить себя в этом состоянии. Я уже говорил, что это плохая практика — пить кровь людей, чтобы почувствовать себя ими. Ты не вернешь себе детство и не проживешь то, чего у тебя не было. Только на короткий миг ты почувствуешь облегчение, а затем снова придет жажда. Ты прожила около ста пятидесяти жизней. А если бы в свое время не сорвалась, то могла бы прожить всего тридцать.

Дезмонд снова начал свои лекции. И мне так не хотелось его слушать. Но я все же сделала над собой усилие и уселась в кресло напротив. И он продолжал, выждав как я займу место поудобнее:

— Но ты продолжаешь искать дешевое удовольствие. Убить человека, чтобы только на короткое время пережить его воспоминания. Побыть им, испытать это легкое чувство ностальгии, забыв про все вокруг. Ты становишься именно такой, какими нас показывают в кино или дешевых бульварных романах. Но мы не такие, ты это знаешь. Напомнить тебе, какой сильный ген ты несешь в себе?

— Ну же, Дезмонд, прошу, — начала я с ехидным сарказмом — расскажи мне еще раз.

— Лиза, — он прикрыл глаза на мгновение, тяжело потерев лоб рукой, — ген Ноктюрна — это не дурацкие сказки романтически настроенных школьниц. Это ответственность. Нам дается все время жизни. И в то же время мы ограничены — каждая новая жертва дает нам свой облик и воспоминания. Разве ты не понимаешь насколько это существенно? Ты ведь становишься другим человеком. У тебя остаются знания прошлых жизней, но многие неважные постепенно угасают. Что ты успеешь сделать за эту жизнь, чтобы не дать человеку умереть напрасно? Продолжишь его дело? Используешь его разум и облик, чтобы оправдать свое право на существование…

Бла-бла-бла и многие другие слова о важности бытия, о природе человека и нас — детей ночи. Господи, как тупо это звучит. Дети ночи. Мы вампиры — настоящие упыри, сосущие кровь невинных. Надо смотреть правде в глаза. Каждый раз одно и то же.

Моя концентрация постепенно терялась, вспышки воспоминаний — родители стоят надо мной, улыбаясь. Мутная пелена застлала взор. Я на берегу речки, солнечные искры играются на прозрачной воде. Дети прыгают в речку с кривого старого помоста. Я сижу в камышах, наблюдая за ними.

Потом эти же дети гонятся за мной. Я бегу что есть сил, пока не спотыкаюсь, падая на пыльную землю. Я чувствую обжигающие удары крапивой в руках маленьких зверенышей. Руки, ноги, плечи — все горит. Но больше этого обжигают обидные слова «Веснушка рыжая! Чучундра конопатая!» И наступает тьма. Затем опять свет. Я вся в ссадинах, покрасневшая от жгучих языков крапивы и от слез на лице, стою совершенно нагая в маленьком тазике, пока мама аккуратно моет меня и накладывает холодный компресс. Тогда она еще была заботливой и внимательной.

Лето сменяется дождями и порыжевшие деревья скрашивают мои рыжие будни. В школе не так плохо — у меня есть пара подруг. Мы играем в волшебниц, записываем секретные заклинания в дневник.

Я взрослею. Взрослеют и мои проблемы. Подруги завидуют, ведь я уже не совсем рыжая чучундра — у меня пышные кудри и веснушки почти не видны. К тому же у меня первой в классе выросла грудь. Я плачу — много плачу. У меня не так много друзей, подруг точнее. Девочки разбились по группкам и ходят вместе, меня не зовут. Я начинаю чаще общаться с парнями. Даже гардероб меняется — больше широких штанов и кофт, меньше платьев и юбок. Да и кто сказал, что это плохо? Мы уже не маленькие — ходим в компьютерные клубы, чтобы играть в контру или доту. Это веселее идиотских девочкиных сплетен и хихонек-хаханек за углом. Мои друзья — Толик, Ванька и Равиль. Первый тощий ботан, но умеет шутить — я часто улыбаюсь, ведь он умеет одновременно долго и нудно рассказывать о каких-нибудь физических теориях или персонажах в играх, и в то же время прерваться на миг и вставить какую-нибудь дурацкую шутку. Ванька толстяк, добрый и смелый. Несмотря на комплекцию — очень хорошо дерется. Они с Равилем ходят на борьбу. Равиль тихий и скромный, в основном «угу» и «да в разговорах. Компьютерный клуб в библиотеке — старые потертые столы, стулья на металлических ножках в серой обивке, сквозь которую ненароком колются гвозди. Толстые серые мониторы. Запах копченых чипсов и старой бумаги.

Снова тьма.

Я уже постарше. Появляется он. Другой парень — не из тех, кто стал бы ходить в компьютерный клуб. Это ведь для отбитых. Я снова ношу платья — чтобы понравится ему. С Толиком, Ванькой и Равилем общаемся все так же. Они смеются. «Ты что-то сильно паришься из-за этого Димы», — неожиданно говорит Равиль, слегка усмехнувшись. Может и так, но Дима красивый, внимательный, мы ходим в кино — теперь уже чаще с ним, чем с ребятами. Мы сидим на подоконнике, оставшись после уроков. Он притягивает меня к себе и целует. От Димы пахнет свежей фланелью. Дальше туман. Тьма. Грубая рука на голом невинном бедре. Задранное платье. И, кажется, предательство.

— Лиза! — я словно выныриваю из-под густой толщи воды. Дезмонд сидит напротив, схватив меня за предплечья. Поразительно как его руки могут быть одновременно сильными и при этом мягкими. Он держит меня по-отечески аккуратно, стараясь не навредить. Все еще — спустя почти шестьдесят лет. Когда ген Ноктюрна уже настолько укоренился во мне, что я и сама могла бы переломать кости любому, кто захочет пойти против меня.

— Лиза! — повторил он, — не отключайся! Сознания интегрируются, сделай три глубоких вдоха.

Что-то оказывается у меня под языком, так же заботливо вложенное рукою Дезмонда.

— Держи, выпей это. Мы не закончили, я не дам тебе уйти в этот раз, — холодная вода вливается мне в рот. Я снова отключаюсь.

Белый шум дождя, громкие удары капель по железной крыше. Гул паровоза рвется сквозь эту мрачную какофонию. Я стою, сжав мамину худую и холодную руку. Как будто она уже не живая. Толпа людей в пальто насквозь промокшая. Люди с оружием в серой форме, лай собак. Я делаю усилие, чтобы снова погрузиться во тьму. Это воспоминание было где-то внутри и каждый раз всплывало наружу, стоило новой крови смешаться с моей.

Я не хочу вспоминать.

Я маленькая. Поезд большой — гигантский железный монстр, в своем темном брюхе везущий нас в лагерь. Мне всего четыре года. Впереди то, чего я не хочу касаться. Месяцы истязаний там, где человечность закончилась. И что самое главное — закончилось детство, которое даже не успело начаться. У меня почти не было игрушек — мы жили бедно. Меня звали Эльжбета, у меня были черные кудри. Я любила лошадей — по соседству от нашего скромного дома была конюшня. Я ходила туда тайком наблюдать как эти сильные создания возят людей. Однажды конюх заметил меня и прокатил на лошади. Это было самое сильное воспоминание моего скромного детства. Сверху на лошади, чья рыжеватая гладкая шерстка блестела на полуденном солнце, мир казался таким ярким и красивым. Я готова была кататься весь день. Но конюх катал меня минут десять. И эти минуты были бесконечными. Потом пришел хозяин конюшни и отругал его. С тех пор я больше не каталась. Только иногда под вечер ходила смотреть как лошади спят. А затем тьма и мрак. Полосатые пижамы. Железные клетки, ржавые трубы. Душ, который так и не дал воду.

Я прихожу в себя. Снова.

— ...стабилизируется, — доносится едва различимый голос Дезмонда. Он гладит меня по щеке.

— Ты снова была там? Лиза! — продолжает он. Его голос становится все четче.

Наконец я вижу его круглое лицо перед собой. В первую нашу встречу он был чуть крупнее, лицо было острым как кусок гранита. Светлые прямые волосы. А сейчас — ну что это? Хотя даже так ген Ноктюрна постарался преобразить его как мог. Но этот захудалый студентик не вселял прежнего величия.

— Я дал тебе новый препарат, уже пробовал его на некоторых других носителей Ноктюрна. Он на время стабилизирует интеграцию. Но часть воспоминаний твоих и Милы ты все равно уже наблюдала. Остальные скорее всего не пробьются. Пока что.

Не знаю, что он мне дал, но отошла я от мрачных образов гораздо быстрее предыдущих разов. Внутри не было этого всепожирающего чувства тревоги и расщепления на множество осколков. Словно ты летишь среди сотен других людей и пытаешься зацепиться хотя бы за одного из них. Затем воспоминания, одни, другие — мои или не мои. Я уже не помню. И являюсь ли я вообще собой?

Но пока что я оставалась той версией себя по имени Лера. Хорошая была девушка. Яркая, бунтующая. Мне все же нравилось ее лицо, ее память, ее печали и невзгоды, ее радость и веселье. Детство довольно избалованное, затем пубертат — сигареты, алкоголь, тусовки, современное искусство и рок-концерты, своя группа, татуировки. Я набила такие же, как на ее теле, после нашей «интеграции». Но большего она мне не дала. Только ощущение свободы и несколько приятных эпизодов из детства. А ведь если бы она училась хорошо, могла бы стать врачом и помогать людям. Я задумалась на момент — а что если она все же могла. Зачем я так грубо прервала ее жизнь? И при этом не продолжила ее дело.

— Ты нашла, что искала? — спросил Дезмонд внезапно, предлагая мне еще один стакан воды.

Я жадно выпила его и попросила еще, покачав головой в ответ на его вопрос.

— И ты не найдешь, — в его голосе чувствовалось раздражение, — ты на игле. На очень жесткой игле. Пытаешься обрести детство, воспоминания, ностальгию — то, что ты утратила. Но скажи мне — спустя столько лиц почувствовала ли ты хоть раз облегчение?

— Да, — ответила я, солгав, — я чувствую его. Каждый раз, когда наблюдаю эти солнечные дни бывших детей. Когда чувствую ласку матери, заботу отца, веселье от догонялок с другими детьми, радость от подарка под елкой на Новый год или Рождество, совместные походы куда бы то ни было — будь то кинотеатр или заброшенная лачуга. И даже негативное разбавляет краски. Я чувствую то, что чувствовали они. Хорошее и светлое в воспоминаниях, которых у меня никогда не было. Которого меня лишили те нелюди, чьи лица я выжигала на картине, стоило мне найти каждого и стереть с лица Земли.

— Они получили по заслугам. Но заслужили ли те невинные, коих ты умерщвляла все эти годы? Все ради этой «дозы» ностальгии? Я пришел наконец закончить это.

Я напряглась насколько могла, но его препарат действовал почти как транквилизатор. Я еле пошевелила рукой, услышав последнюю фразу.

— Остынь, — усмехнулся он, заметив это, — я не собираюсь убивать тебя. У меня есть кое-что получше.

Я приподняла бровь, молча задавая вопрос — «И что же это?»

Дезмонд обернулся, глядя в сторону Милы и затем произнес:

— Подари ей жизнь. И подари жизнь себе. Ты ищешь детство, которого у тебя не было. Но проблема лежит глубже. Воспоминание, где ты держишь руку матери — единственное, в котором ты в принципе помнишь маму. Я не припоминаю, чтобы ты описывала ее в деталях…

Моя голова размякла как вата. Поток информации от Дезмонда так сильно ударил по мне, что я уже не понимала, куда он ведет. Но он показал мне старую пожелтевшую фотографию, на которой были две девочки — одна постарше лет семи с точно такими же темными кудрями как и у меня в прошлом. И лицо такое же треугольное как и у самой первой меня — Эльжбета. И вторая девочка совсем маленькая, кажется лет двух или трех. Ее волосы были такие же темные, но чуть менее кудрявые и пышные. В руках она держала плюшевую лошадку. Обе были одеты в простенькие прямые платьица. Я не знала, кто эта вторая девочка, но я знала, что старшая — это я.

— Эльжбета и Мирослава Кравчик, две дочери портных из деревни Здзехова, что недалеко от Гнезно в Польше. Портные, отец и мать, погибли еще до войны. Вас оставили на попечении бабушки. Затем началась война, бабушка погибла в бомбежке, вы успели укрыться, но вскоре были обнаружены немецкими солдатами и перевезены в Познань. Там над вашей судьбой никто думать не стал — вы были по ошибке признаны еврейками и отправлены в лагерь смерти. Без взрослых, совсем одни. Дальше ты частично помнишь, что было. Не хватало только деталей. С тобой была не мама — с тобой была младшая сестра. Твоя рука держала крохотное дитя, ты и сама была еще совсем маленькой. Тебе было страшно, во многом не только за себя, но и за Мирославу. Ты хотела ее защитить, но вы остались одни в этом мире и с толпой таких же обреченных отправились навстречу смерти.

— Но как…, — начала было я. Но в голове часть воспоминаний начали всплывать одно за другим. Мирослава — совсем маленькая, кругленькая, она практически не плакала, как будто ей было даже интересно оказаться в настоящем паровозе. Она никогда до этого не ездила на поездах. Меня пугал ее детский оптимизм. Рука была моя — я держала ее, боясь выпустить. Уже в лагере нас разлучили. Я даже не успела попрощаться. Бросила напоследок только глупое «Мирослава, все будет хорошо». Помнила я и свиные рожи ублюдков, которые управляли лагерем. Помнила и то, как расправилась с ними уже после. Кто-то из них обратил меня еще когда я была узницей лагеря — высокий человек в очках. Он дал мне свою кровь,, когда я, хрипя, захлебывалась в собственной. Это уже не важно. С тех пор я уже не человек.

В глазах защипало, препарат еще действовал, но я чувствовала, как вопреки ему в теле нарастает такой сильный тяжелый ком, что я не в силах его сдерживать.

— Мирослава… — прошептала я, обращаясь к Дезмонду — как тебе удалось…

— Я потратил какое-то время. Архивы, библиотеки. Я хотел, чтобы ты вспомнила, Лиза. Ноктюрн очень силен. Если ты не будешь держать его под контролем, то жажда будет усиливаться, пока не начнет управлять тобой. Я могу жить без человеческой крови до десяти лет. Ты же не держишься и года сейчас. И этот срок будет уменьшаться. Тебе захочется больше, пока наконец ты не превратишься в вечно голодного упыря, чье сознание раскалывается от множества личностей. И в конце-концов животное начало Ноктюрна возьмет верх. Я не прошу тебя следовать какой-то высшей цели. Я лишь хочу, чтобы ты была по-настоящему счастлива. Все это время ты искала не утерянное детство. Все это время ты искала сестру. Человека, который будет рядом. Я не мог быть тем человеком. Я всего лишь редкая тень в твоей жизни. Мои цели ведут меня туда, куда твоя дорога не заведет никогда, по крайней мере в этой жизни. Но сейчас тебе нужен кто-то, чтобы подарить тебе долгожданный покой. Боль твоей утраты проносится сквозь все личности, что ты успела поглотить. Это одна из величайших трагедий Ноктюрна. Он дает нам возможность не сходить с ума в нашей вечной жизни. Каждый выпитый человек сродни тому, чтобы начать все заново. Но сильные чувства вроде любви он не способен купировать. Даже если ты забыла, эта утрата как маленькая крыса будет скрестись в застенках твоего сознания. Я видел многих носящих ген Ноктюрна, кто так и не оправился от этого. Они сходили с ума, превращались в настоящих зверей, не в силах понять, где проблема…

Я бросилась Дезмонду на плечо, не сдерживая слезы. Не нужно было ему продолжать. Мирославу это не вернет, но теперь я вспомнила.

Дезмонд протянул мне салфетки. Я вытерла лицо и, шмыгнув носом, произнесла короткое «спасибо».

— Твой выбор, Лиза, у тебя есть еще несколько часов, — он многозначительно посмотрел на наручные часы, — если успеешь передать ей часть своей крови, Ноктюрн «услышит» тебя. Ты останешься Лерой.

— Но что если она не хотела бы такой участи? — логичный вопрос вырвался сам собой, а за ним последовали другие, — Через какое-то время это закончится. Я или она — так или иначе мы выпьем следующих. А потом снова. Пока воспоминания и психология других людей не разнесут нас по разные стороны.

— Может и так, — Дезмонд пожал плечами, хотя я так надеялась, что он придумает что-то получше, — посмотри на людей. Им отведено так мало. А они тратят это время на всякую ерунду. Что если потратить отведенное тебе время на что-то стоящее? Пусть эти короткие годы насытят твою жизнь и ее. Вы будете друг у друга как две сестры. Научи ее жить по-новому, и она в свою очередь научит тебя.

Я вспомнила ночь. Часть воспоминаний Милы уже были во мне. Я одновременно смотрела и ее глазами, и своими. Мы были двумя сестрами, бредущими сквозь ночь. Бесцельно, куда глаза глядят. Но так легко я себя давно не ощущала. Все предыдущие «выпитые» были пустышками — сосудами, в которых я так отчаянно искала ключ к прошлому.

Я медленно подошла к кровати. Мила смотрела на меня стеклянными безучастными глазами. Вонзив клыки прямо в вену на своей левой руке, я сделала резкий рывок головой в сторону. Второй рукой я разомкнула окоченевшие челюсти девушки. Черная от Ноктюрна кровь потекла из рваного укуса прямо в ее бездыханный рот.

Как призрак я бродил

В карминовых степях,

Пока ущелье не нашел,

Где миллионов голоса

Умолкли в темных масках.

Некрополь черный там стоял —

Врата того закрыты.

Под сводами его

я вечности вкусил,

Чтобы в забвении остаться.

Загадочные слова хором тысячи голосов звучали в моей голове. И красная пелена обволокла мой взор. Но постепенно язык этот становился все менее понятным, и красного становилось все меньше. Ночь предстала передо мной. Я на краю моста, уже готова прыгнуть в черную воду. Чья-то теплая рука хватает меня.

Я оборачиваюсь и вижу сестру. Она улыбается своими глазами цвета индиго. Мы снова вместе и ночь принадлежит только нам.