Сердца четырёх

Глава 1

Кофейня усталых сердец на перепутье миров. Место, где вечная ночь — и где раз в год, всего один раз, идёт снег, занося целый свет, и в самый глухой и тёмный час возможно подлинное чудо…

"Так почему не со мной?" — думала Тони, пряча лицо в воротник дутого пальто. По улицам мело, тротуары, ещё в обед слякотные, превратились в каток, и она осторожно переставляла натруженные ноги в таких же дутых, как пальто, ярко-синих сапогах. Ноги у фей слабое место. Слишком хрупкие кости.

В тесном тупичке за углом не было огней. То, что она искала. Стянув перчатку, Тони нащупала в кармане кофейное зёрнышко и углубилась в темноту. Шаг, ещё шаг. Как только её глаза перестали различать изломы ледяной корки под ногами, всё изменилось.

Городской шум как отрезало, не стало снега, исчез тупичок, зажатый меж высотными зданиями. Улица, открывшаяся на его месте, была безмолвна и черна. Не горели фонари, не светились окна, не разрывали мрак фары машин. Лишь звёзды, непривычно яркие и крупные, сияли с высоты, прорисовывая во тьме силуэты островерхих крыш, размытые настолько, что казалось, это не дома, а призраки домов. Но разве в призрачном мире может быть по-другому?..

Тони не знала, день сейчас или ночь. Время здесь текло по-своему, а солнце всходило лишь для тех, у кого в душе свет. И пространство ощущалось иначе. Один из домов был как будто реальнее и ближе прочих. Он стоял через улицу, но стоило двинуться с места, и Тони очутилась на крыльце — едва не стукнувшись плечами с рослым человеком в длинном кожаном плаще и шляпе, надвинутой на лоб.

Оба инстинктивно отпрянули. Над крыльцом вспыхнула лампа, и Тони увидела лицо незнакомца. Мрачное выражение, жёсткие, если не сказать, хищные черты и глаза цвета сажи, в которых не отражался свет. Не горел огонь души…

— Ты?! — вырвалось у него.

И она вернула ему возглас — с отчётливой неприязнью:

— Ты?

Они посмотрели друг на друга.

Мужчина усмехнулся и, протянув руку, открыл перед ней дверь.

Тони не хотела принимать его галантность, но мягко освещённое нутро дома дышало теплом и дивным ароматом кофе, и, помешкав, она переступила порог.

В кофейне всё было, как она помнила — уютно и просто, однако сегодня в центре пустого ещё зала царила красавица ель в золотых и алых шарах, в бантах, снежинках и волшебных блёстках, которые перебегали по пушистым лапам, рождая таинственное мерцание в глубине цветного стекла. В душе Тони поднялось радостное чувство. Она засмотрелась на танец чарующих отсветов и не сразу заметила, что в кофейне уже есть пара гостей…

***

Ксавьер прикрыл за собой дверь, не выпуская из поля зрения двоих у стойки.

Они сидели на высоких барных стульях лицом друг к другу. Мужчина, похожий на наёмника или охотника за головами: куртка военного кроя, короткий ёжик волос цвета соли с перцем, колючий взгляд и тот характерный пепельно-бурый оттенок кожи, какой бывает у человека, много времени проводящего в бездне. Если он, конечно, человек. Женщина тоже не первой молодости, но роскошная. Грива золотых кудрей, пышные формы, обтянутые блестящей алой тканью, юбки расстелены по полу, на кукольном лице броский макияж — со сцены она, что ли? Или с панели?..

За стойкой никого не было.

Ксавьер подошёл ближе, и наёмник спросил:

— Вы кто такие?

— И тебе доброго дня, приятель, — Ксавьер уселся на соседний стул. — Где Ник?

— Да кто ж его знает, — подала голос женщина. Будто соловушка трелью разлилась — с одной поправкой: птичка была сильно не в духе. — Сбросил сообщение: ты мне нужна. А сам где-то пропадает! Сидим вот, ждём непонятно чего.

Рядом с ней комом лежало манто леопардового окраса. Искусственное. Натуральный мех Ксавьер чуял нутром — для этого в нём ещё оставалось достаточно от дракона.

— Похоже, нас всех вызвали, — сказал он.

Бросил на стойку кофейное зерно, и оно с мягким стуком покатилось по дубовой столешнице, будто орешек, облитый шоколадом.

От ёлки подошла фея, шурша своим безобразным пальто, и положила рядом ещё одно зёрнышко. Такое же крупное, хорошо прожаренное, как у Ксавьера, самое обычное на вид.

Наёмник переглянулся с блондинкой в красном.

Через полминуты на прилавке лежали уже четыре кофейных зерна. А дальше произошло странное. Зёрна пришли в движение и соединились между собой в четырёхлепестковую фигуру, словно железные опилки, притянутые к магниту. Что-то щёлкнуло в углу. Включился музыкальный автомат, и зазвучал низкий глуховатый голос, который нельзя было не узнать:

— Спасибо, друзья, что пришли. Не хочу, чтобы вы чувствовали себя должниками, обязанными платить по счетам, но дела таковы, что мне больше не к кому обратиться. Каждый из вас однажды сказал, что если будет нужен, мне стоит лишь позвать. Что ж, момент наступил. Вы знаете, какая ночь впереди, и знаете, что в эту ночь кофейня должна работать, что бы ни случилось. Однако именно сегодня мне нужно уйти, — голос помедлил. — Не буду говорить, что это вопрос жизни и смерти, и всё же… Есть женщина, которая мне очень дорога. Эмма, ты в курсе.

Блондинка раскрыла глаза, будто в испуге, и кивнула, нахмурив разрисованное лицо.

— Для неё подошло время переродиться, — продолжал Ник. — Если я не буду рядом, не буду держать её за руку, смотреть ей в глаза, повторять имя, в своём новом рождении она забудет меня, и мы потеряем друг друга навсегда. Прошу вас присмотреть за кофейней, пока меня нет. Усталые сердца должны находить утешение и надежду, а высшие должны знать, что бездна надёжно заперта. Я вернусь до того, как пробьют часы, чтобы чьё-то желание исполнилось, как заведено. А пока полагаюсь на вашу помощь. И простите меня за это бремя. Ваш друг Ник.

Надо же, подумал Ксавьер. Женщина. Вроде бы чему удивляться, но до сих пор казалось, что кофейня Нику и жена, и мать, и семья, и он парит над людскими драмами и страстями, будто сокол в вышине, всегда готовый понять, подсказать, помочь.

— Аид меня зажарь!

Наёмник хлопнул ладонью по столешнице, и Ксавьер обратил внимание на его руки.

Грубые, жилистые, щедро поросшие тёмным волосом, того же цвета дубовой коры, что и он весь, однако на нижних фалангах трёх пальцев, указательного, среднего и безымянного, на обеих руках, кожа словно высветлена широкими каймами. Ксавьер сказал бы, что это следы колец, а то и кастетов, не будь они изувечены старыми шрамами. Исчадия бездны знатно пожевали этого парня. Но как-то избирательно…

— Нет, ну надо же, что учудил, — возмутилась женщина по имени Эмма и растерянно посмотрела на свой маникюр. — Не мог заранее предупредить? Мне же такую неустойку выкатят! Ладно, попробую договориться.

Она неуклюже сползла со стула и, стуча каблуками, прошла через зал в невидимый за елью угол, где висел старомодный телефонный аппарат с трубкой, отделанной слоновой костью и латунью — единственный, с которого можно было дозвониться в человеческие измерения. И то лишь в случае крайней нужды.

Видимо, нужда у Эммы была. Через минуту от телефона донёсся её звучный и, что греха таить, завораживающе красивый голос, говорящий что-то о неожиданных семейных обстоятельствах и о какой-то Тине, которой вполне по силам выйти на замену.

— Да что ты выдумываешь! Это она-то побоится? Бегом побежит, ухватится за свой шанс всеми клешнями, потом не сдвинешь…

Фея молча обошла прилавок и скрылась за дверью, ведущей в кухню и служебные помещения, а вскоре появилась уже без пальто и сапог, в зелёном с коричневым переднике поверх джинсов и джемпера, бледная, тоненькая и решительная.

Берет с головы она тоже сняла, и Ксавьер поморщился. Волосы у неё были крашеными, неестественного красно-ржавого тона, и собраны на затылке в старушечью дулю.

Как назло, именно этот момент фея выбрала, чтобы обернуться, и, разумеется, заметила его гримасу. Начернённые ресницы дрогнули, бросив на щёки лёгкую тень, нежное личико похолодело.

— И что вы сидите? — она обращалась к обоим, но смотрела только на наёмника. — Лично я кофе варить не умею. Поэтому собираюсь протереть столы!

В одной руке у неё была тряпка, в другой ведро.

Наёмник ухмыльнулся:

— А и правда, с кофе-то как будем? Тут спец нужен. Ты, поди, разносчица? На стол подать — дело нехитрое.

— Неужели? — сухо откликнулась фея. — Ты пробовал?

— Я могу варить кофе, — со вздохом сказала Эмма, появляясь из-за ели, и кивнула шрамопалому. — Пойдём, красавчик, проведём ревизию запасов.

Она направилась к служебной двери, покачивая бёдрами. Наёмник помедлил и вразвалку двинулся следом.

Фея проводила их хмурым взглядом, а потом повернулась к ближайшему столу, на котором громоздились, ножками вверх, четыре массивных стула.

Сколько лет прошло — почти пять? — но Тони отлично помнила, какими тяжёлыми были эти стулья. Стаскивая со стола первый, она чуть не угодила себе по ногам, мимолётно пожалев, что сменила сапоги-дутыши на удобные, но слишком лёгкие туфельки-приспособки, которые подстраивались под размер ступни того, кто их носит. Ножки грохнули об пол, а в следующий миг стул рванула вверх мужская рука и отставила в сторону так небрежно, словно он ничего не весил.

Шляпу дракон бросил на стойку, но пальто снимать не стал, только расстегнул, и добротная чёрная кожа поскрипывала при каждом движении, лоснясь бликами от ёлочных огней.

Он прошёл по залу, составив все стулья на пол — это не заняло и пяти минут, а после замер у ёлки, скрестив руки на груди. Его взгляд жёг Тони затылок.

— В чём дело? — не выдержала она оборачиваясь.

— Твои волосы, — сказал дракон тихо. — Знаю, меня это не касается, но всё же… зачем ты их покрасила?

— Ты прав, не касается!

— У тебя был прекрасный цвет. Серебро и платина. Тебе очень шло.

Тряпка полетела в ведро. Тони выпрямила спину и посмотрела ему в лицо:

— В человеческих мирах это выглядит по-другому. Мне надоело отвечать на вопрос, почему я так рано поседела. А что в рыжий, так это чтобы не казаться бледной немочью! И круги под глазами не так заметны. Хочешь ещё что-нибудь узнать?

— Не злись.

— Я не злюсь, — сказала она, чувствуя себя безмерно усталой. — Сама виновата.

— Я думал, ты винишь меня.

— Винила сгоряча. Теперь — нет. Ты сделал то, что должен был. Больше, чем должен…

Дракон качнул головой, и Тони замолчала, украдкой разглядывая его. Та же осанка, та же смоль волос и чистая смуглая кожа, разве что без бронзового отлива, который она помнила. В остальном он выглядел таким же красивым, сильным и опасным, как и раньше — если не смотреть в его мёртвые, будто выжженное пожарище, глаза.

— Ты правда работаешь официанткой? — спросил он мягко.

— Работала поначалу, тот тип угадал. А что такого?

— Ничего. Просто интересно.

Она пожала плечами.

— Научилась здесь, у Ника. Не хотелось сидеть у него на шее. И мне нужна была хоть какая-то человеческая профессия. Я же ничего не умела без магии. Но официанткой тяжело, во всех смыслах, и я устроилась в цветочный салон. Там тоже весь день на ногах, и контейнеры с товаром приходится таскать, но всё равно легче, спокойнее. Мне хорошо среди цветов, им хорошо со мной. Они у меня не вянут. Хозяйка не нарадуется, колдуньей меня называет…

— Не пробовала жить в магическом мире? — перебил дракон, глядя на Тони своим пустым чёрным взглядом, который сбивал с толку, потому что не вязался с выражением лица.

— Пробовала, — она передёрнула спиной. — Лопатки зудят, сил нет, спать не могу, а на душе такая тоска, что хоть в петлю. В человеческих мирах без магии проще, сам знаешь... Только не надо меня жалеть!

— Не буду, — кивнул дракон и, поглядев, как она отжимает тряпку в маленьком ведёрке, предложил: — Может, воду сменить?

— Смени.

Тони локтем отвела со лба прядь, выбившуюся из нетугого узла. Она могла бы сама, но опасалась застать тех двоих в неудобный момент. От таких безбашенных всего можно ожидать. А дракон её совсем не пугал. Но рядом с ним Тони не покидало чувство досады и вины, и это лишало её душевного равновесия.

Оставшись одна, она опустилась на стул и прикрыла глаза. Слабость не проходила. Тогда она быстро вытерла руки, потянула из-под джемпера шейную цепочку с крошечным флаконом и отвинтила крышку.

Во флаконе переливалась чистым золотом драгоценная пыльца фей, прекраснее солнечного света, легче пуха, и Тони привычно задержала дыхание, любуясь, но в то же время и для того, чтобы ненароком не сдуть ни одной пылинки. Затем тихо и бережно коснулась своего сокровища. К подушечке пальца пристало несколько частиц, и Тони втёрла их себе в переносицу. Слишком мало для моментального эффекта, но ей почудилось, что кровь в жилах побежала веселее, наполняя тело энергией.

К тому моменту, как вернулся дракон, уже без пальто, она успела спрятать флакон и занялась полками вдоль стен, на которых стояли всякие безделицы — блюда с морскими видами разных миров, расписные вазы и фигурки по-королевски надменных котов. На драконе была короткая чёрная рубашка навыпуск, сидевшая так, будто сшита на заказ. Кажется, на нём всё так сидело. Он поставил на пол ведро, расстегнул манжеты и закатал рукава, обнажив предплечья, которым позавидовали бы звёзды экрана.

Вдвоём они заново протёрли столы и прилавок, и на этот раз Тони двигалась легко и сноровисто. Дракон придвинул стулья к столам.

— Спасибо, — искренне сказала она.

Круглые часы на стене пробили половину третьего. Следовало поторопиться.

— Нужны салфетки, свечи и колокольчики. Я знаю, где что лежит, но…

Она замялась, посмотрев на дверь в подсобку.

— Не бойся, — сказал дракон, — они действительно изучают запасы, ничего больше. Честное слово!

И вдруг улыбнулся яркой белозубой улыбкой истинного южанина. Только глаза остались провалами во тьму.

Глава 2

Айк много раз видел эту кухню. И когда Ник лечил его воспалённые пальцы своими хитрыми травяными примочками, и когда выслеживал крысу бездны — мелкого, но вредного паразита, которого сам же, не заметив, приволок на себе с очередной охоты. Но ему ни разу и в голову не пришло присмотреться ко всей этой блестящей машинерии, а тем более разобраться в её назначении. Большие и маленькие штуковины Ника шумели, гудели, клокотали и мигали огнями, производя лучший кофе во всех известных мирах. Каким образом — волновало Айка так же мало, как то, почему идёт дождь и отчего желтеют листья на деревьях. И вот нате вам.

— Ты правда знаешь, что со всем этим делать? — спросил он.

Златовласая Эмма прошлась, шелестя необъятными юбками, между металлическими шкафами, столами, резервуарами и хромированными коробами с краниками, будто императрица среди полков лейб-гвардии. За ней тянулся шлейф пьянящих женских ароматов, таких сильных, что они перебивали вездесущий запах кофе.

— Я и тебя научу, — сказала она голосом певучим, как свирель. — Тут нет ничего сложного. Техника — это магия, доступная каждому.

Эмма погладила здоровенную бандуру с ухватистыми чёрными рычагами, больше похожую на какое-нибудь оружие, чем на кухонное приспособление. Айк следил за плавными движениями белой руки, полноватой, но восхитительно изящной, смотрел на дразняще алый рот, на сдобную грудь в смелом декольте, и думал: "Какая женщина".

— Я некоторое время работала баристой у нас в клубе, и когда первый раз встала к кофемашине, даже не знала, на какие кнопки жать. Но я верила в своё чутьё. Кофе — напиток любви, особенно если добавить немного ванили, корицы и мускатного ореха, — на её лице вспыхнула игривая улыбка. — Так что у меня всё получилось… После того как я залила половину бара и спалила дорогую кофемолку! Три месяца потом расплачивалась.

Она рассмеялась журчащим грудным смехом, откинув голову назад, будто подставляя шею для поцелуев. Шея тоже была белая, сахарно-зефирная, манящая. А глаза — синие-синие.

Какая женщина, зажарь её Аид!

Но пока что жарился, как на углях, сам Айк.

— Знаешь, какой кофе варю я? — хрипло спросил он, падая на первый подвернувшийся табурет. — Крепкий, ядрёный. Ставишь турку на огонь, по старинке, без этого всего… Бросаешь щепотку соли, пару горошин чёрного перца. Потом, уже в чашку, добавляешь ложку коньяка.

— И с каждым глотком подливаешь ещё чуть-чуть, и ещё, — подхватила она. — Пока не останется один коньяк с привкусом кофе. Ты ценитель, Айк, ты всё сможешь. Смотри, зёрна уже засыпаны, — острый ноготок с тонким цветочным рисунком ткнул в стеклянную ёмкость на подставке. — Осталось смолоть.

От низких бархатных обертонов в конце фразы по хребту Айка прошла огненная дрожь. Проклятье его породы — поддаваться чарам сладкозвучного голоса.

— Ты, часом, не сирена? — рыкнул он сквозь зубы.

В ту же секунду нежный пальчик щёлкнул тумблером, кофемолка взревела, превратив груду зёрен в коричневый вихрь. Эмма обернулась и посмотрела на Айка:

— Я — амора.

— Это ещё что?

— Женщина-амур.

— Такие бывают?

— А ты думал, мы размножаемся почкованием?

Их разделял пресловутый кухонный остров с варочной панелью, двойной раковиной и каменной столешницей. Айк встал и упёрся ладонями в холодный гранит. Эмма иронично сощурилась:

— Ты сам-то кто — волк?

— Волкодав, — огрызнулся Айк.

Он слишком стар и слишком много видел, на этот раз он не поддастся.

Эмма повернулась к холодильному шкафу.

— Ну что, пёсик, посмотрим, что тут у нас?

— Не называй меня так!

— Как скажешь.

Она растворила двойные двери, и Айк присвистнул:

— А старый прохвост неплохо подготовился!

Пышные пироги с начинкой на любой вкус, пицца и бургеры для любителей человеческого фастфуда — ночь впереди длинная, одними десертами сыт не будешь.

Эмма осмотрела печку с магическим элементом, нашла в меню программу "С пылу с жару", которая делала разогретую пищу неотличимой от свежеприготовленной, и с удовлетворением кивнула.

Айк тихо склонился к её волосам, втянул носом медвяно-пудровый запах.

Она вдруг обернулась, взглянула на него в упор. В её зрачках прыгали чертенята, и Айк, смешавшись, отступил на шаг.

Во втором шкафу обнаружились собственно десерты. Печенья разных видов, имбирные пряники, шоколадные и ореховые пирожные — все под плёнкой на отдельных подносах друг над другом, будто курочки на насестах.

— Когда только успел настряпать, — буркнул Айк.

— Насколько я знаю, — сказала Эмма, — на Последнюю Ночь Ник заказывает выпечку у мучных фей.

— Так эта из них? — Айк кивнул на дверь, за которой осталась девчушка в брючках, похожая на тень — в чём только душа держится.

— Нет. Эта обычная, цветочная. Из тех, что летают в Зачарованные сады за пыльцой, а без неё чахнут, как розы без полива.

Айк помедлил.

— А он… тот самый?

Он сам не понимал, почему спрашивает у неё — в конце концов, она тоже видит их всех в первый раз. Но разве те, кто ведают любовью, не должны читать в душах?..

— Говорят, сумеречники назначили награду за его голову, — шёпотом сказала Эмма.

Айк нахмурился.

— Немного доблести её получить.

— Тише!

Дверь открылась, и тот, о ком он спрашивал, весь в чёрном, заполнил собой проём. Вроде и мощным его не назовёшь — ну рост, ну плечи, так что, и не таких видали. А поди ж ты. Глаза, как пистолетные дула, уставились прямо на Айка.

— Я Ксавьер Солар, тот, кого называют огненным бичом сумерек, и я не скрываюсь.

Из-за его спины испуганно высунулась фея: глазищи в пол-лица, сама прозрачная, как привидение.

Эмма радушно улыбнулась:

— Рада познакомиться, Ксавьер. И?..

— Антония, — откликнулась фея. — Можно Тони.

— Не стойте на пороге, — поторопила амора. — Заходите, тут дел полно.

Какая женщина!..

***

За окном в непроглядной тьме кружились первые снежинки. Парням взбрела блажь спуститься в котельную проверить оборудование — будто они что-то в этом смыслили, а Эмма с феей остались разбирать особые запасы Ника.

Хотя, может, и не стоило.

Сорта кофе, ступень крепости, степень обжарки и помола, специи, молоко, сливки, корректировки настроек, — всё это не то чтобы совсем ерунда, но тут напортачить нестрашно. Другое дело — магические ингредиенты. Ник работал с ними виртуозно, Эмма видела, и сама пробовала кое-что по мелочи, под его присмотром, само собой. Одна ни за что бы не рискнула. Хватит, учёная. С магией легко заиграться — даже со своей, кровной, которой дышишь, живёшь, считаешь её продолжением себя, послушным, как собственная рука или голос. А — с чужой? Малейшая ошибка, и жизнь летит под откос... Но как не рискнуть, если в том и суть нынешней ночи: угостить каждого глотком чуда, подарив шанс изменить свою судьбу?

— Златоцвет дивотворный, — прочла фея на пузатом синем пузырьке.

У неё был хороший голос, высокий, как у всех фей, но мягкого, тёплого тембра. Мужчинам должно нравиться, машинально отметила Эмма, разглядывая этикетки на банках-склянках-коробчонках. Всё было подписано и расставлено по алфавиту. Одна беда: двух третей этих названий она не знала. И никаких пометок — от чего, для чего, сколько?

Эмма сделала себе кофе — фея отказалась. Снегопад за окном стал гуще; видно, первые гости на подходе. Надо бы пошевеливаться.

Вместо этого, привычно подобрав подол, она взгромоздилась на высокое сидение, которое до неё занимал пёс, и устремила взгляд в снежный мрак.

Настроение было ностальгическое.

— Не поверишь, помню, как вчера, — начала она, хотя на самом деле ей было плевать, поверит Антония или нет. — Сижу тут, на этой самой табуретке, в общий зал не хочу, сил нет на людей смотреть… Пью кофе и думаю: что я такое без своих стрел, без арфы? Пустое место. А Ник возьми и скажи: "Последнюю стрелу амора всегда носит в своём сердце", — и ставит передо мной чашку. Красную, глазурованную, блестящую такую, будто лаковую. Вот эту самую.

Эмма стукнула донцем о столешницу.

— На пенке сердце нарисовано, а из него, потихоньку — волшебный свет. И как-то сразу мне тепло стало. А когда я эту чашку допила, поняла простую вещь. Стрелы, арфа — да Геката их проглоти! У меня есть я. Точка. А про последнюю стрелу — это у нас, амуров, присказка такая. Метафора. На самом деле нет никакой стрелы в сердце про запас. Зато само сердце при мне. И голова, и голос, и тело, на которое мужики заглядываются. А в жизни полно радостей. Я люблю вкусно поесть, люблю вечерами хорошее вино, парня горячего в постели, но такого, чтобы утром встал, ушёл, и больше его не видеть.

Фея оказалась благодарным слушателем. Не перебивала, только с сочувствием вскидывала на Эмму свои большущие, дымчатые, как утренний туман, глаза. Потом тихо спросила:

— И тебе этого довольно?

— Не знаю, — вздохнула Эмма. — До сих пор — было. Я к чему веду? Ник тогда сказал, что добавил мне в кофе три лепестка какого-то там цвета для уверенности в себе. Только и всего. Простое универсальное средство, многим подойдёт. Но кто его знает, что там был за цвет? Я не запомнила!

— Млечный цвет? — предположила фея. — Растёт в западной части Солнечного сада. Собранный на утренней заре, придаёт сердцу бодрость и силу духа, развеивает сомнения и наполняет жаждой жизни, улучшает цвет лица и сообщает сияние глазам.

— Ты в этом разбираешься?! То есть я понимаю, что ты фея и вроде должна, но видела я вашу сестру — одни танцульки на уме…

— Почему танцульки? — рассеянно ответила Антония, вертя в пальцах серебристую коробочку. — Я все Зачарованные сады знаю. Это хладник с Тихих озёр. Остужает горячие головы, способствует благоразумию и рассудительности, оздоравливает кожу… Ой, подожди-ка!

Она отошла к шкафчику в углу, пошарила по выдвижным ящикам и вернулась с толстой тетрадью в фиолетовой обложке.

— Здесь у Ника рецепты и пропорции.

Эмма хлопнула в ладоши:

— Живём!

Сунула руку под струящиеся воланы, нащупала замочек и под изумлённым взглядом феи избавилась от пышной юбки, оставшись в облегающем платье немного ниже колен. Полюбовалась собой в зеркальной стенке кофемашины, спросила:

— Что у тебя с драконом?

— Ничего.

Девчонка сразу напряглась.

— Да ладно. Не бойся, расскажи, я пойму. Вы были любовниками, и он тебе изменил? Или обещал жениться и бросил?

— Нет, — фея посмотрела на Эмму с изумлением. — Всё было не так.

— А как? Только не говори, что ты сама его бросила. Не поверю.

— Да нет же! При чём здесь это?

Антония отложила коробочку и оправила фартук.

— Просто он сжёг мои крылья.

Глава 3

Тони пожалела о своих словах, едва они слетели с губ, и в этот момент в воздухе разлился мелодичный звон. Дин-динь-дилинь.

— Кто-то пришёл. Надо встретить!

Она кинулась в зал, на ходу приглаживая волосы и мысленно благодаря неведомого, но такого своевременного гостя за то, что избавил её от неприятного разговора. Почти добежала до дверей — и остановилась в растерянности.

У входа топал, оставляя мокрые следы на полу и отряхивая снег с бурых плеч, небольшой, крепко сбитый медведь.

Тони понадобилось секунд пять, чтобы сообразить: нет, не медведь, а гном в медвежьей шубе и шапке! Заросший до самых глаз, с лохматой бородой веером, кустистыми бровями, в меховых сапогах до колен и в огромных рукавицах. Он не спеша снял с себя зимнее, повесил на вешалку у входа, сапоги поставил на коврик у стены, сунул ноги в шлёпанцы с помпонами, хотя шлёпанцев этих, Тони готова была поклясться, ещё полчаса назад тут не было, и наконец соизволил заметить её. Кашлянул выжидательно.

— Добрый вечер! — выпалила Тони, натягивая на лицо рабочую улыбку. — Рады вас приветствовать! Пожалуйста, проходите. Где желаете сесть?

Гном поворочал тяжёлой головой, и единая копна его волос и бороды колыхнулась, как плакучая ива, тронутая ветром.

— Что за новая мода? — голос у гнома оказался сиплым и ворчливым. — Где Ник?

— Нику пришлось отлучиться, — объяснила Тони, копируя любезно-непререкаемый тон эльфийской начальницы салона красоты, на который она работала в прежней своей, крылатой, жизни. — Не переживайте, он скоро появится. А пока мы обслужим вас по первому разряду.

Краем глаза она заметила у служебной двери чёрную фигуру дракона. Удобно придумано: над входом нет колокольчика, гостей в зале ничего не тревожит, а для персонала звучит перезвон, который нельзя не услышать — даже в подвале. Ксавьер стоял неподвижно, почти незаметный в тени дверной ниши, но чувствовалось, что он следит за неожиданным гостем, готовый вмешаться в любой момент. Тони сама не знала, приятна ей такая опека или вызывает отторжение. Пожалуй, и то и другое. Но в присутствии дракона ей определённо было спокойнее.

Под шубой у гнома обнаружилась старомодная куртка, отделанная красным кантом, шерстяные бриджи с подколенными манжетами на пуговицах и толстые вязаные гетры. Он важно прошествовал к столику, удобно расположенному у окна и в то же время вблизи камина, который, впрочем, не был разожжён.

— Дай мне, девочка, самого крепкого кофе. Такого, чтоб слезу вышибло.

Эмма уже заняла место за стойкой.

— Только для вас, — пропела она. — Первая чашка первому гостю за счёт заведения.

Гном бросил на неё масленый взгляд и жестом удальца разгладил буйную лицевую поросль в том месте, где подразумевались усы. Однако был он настолько космат, что и усы, и пышная борода, и волосы — всё сливалось в сплошную львиную гриву медвежьей масти.

От стойки послышался характерный шум. Здесь тоже было две кофемашины, одна из них — полный автомат, чтобы в случае надобности готовить "быстрый кофе", как называл это Ник, хотя и в самом простом эспрессо у него всегда была щепотка волшебства.

Вслед за Ксавьером в зале появился Айк — человек со шрамами, от которого разило сумерками и бездной. Эмма улыбнулась ему, что-то подшаманила, и машина выдала такое жгучее варево, что у Тони, пока она несла чашку заказчику, отчётливо щипало в носу и горчило в горле.

Гном с шумом втянул ноздрями запах, сделал глоток и, крякнув, передёрнулся.

Что было дальше, Тони не увидела. От входа повеяло холодом, и она поспешила навстречу новому посетителю.

— Добрый день, господин Харпер! Проходите, располагайтесь. Ник скоро будет.

Мимоходом бросила взгляд на своих вынужденных компаньонов и убедилась, что этот гость знаком всем. Из человеческих миров в кофейню Ника забредали, как правило, раз в жизни, по неповторимому стечению обстоятельств. Льюис Харпер был счастливым исключением. Или печальным — как посмотреть.

— У меня всё хорошо, — однажды он разоткровенничался он. — Всё, понимаете? Небольшой, но прибыльный бизнес, отличный дом, чудесная жена, замечательные дети, прекрасные друзья… По сути, я счастливый человек, и я ценю это, поверьте! Но время от времени чувствую себя этаким винтиком в машине счастья, который крутится, крутится, служит ей, словно раб, без смысла и цели. И тогда мне всё становится поперёк горла. Хочется выкинуть какую-нибудь сумасшедшую штуку. Сломать машину, понимаете? Но это было бы жестоко по отношению к близким… и это было бы глупо. Я пробовал экстремальный спорт, ездил на отдых в одиночку — помогает хорошо если на неделю. И жена обижается. А тут посидишь пару часов, выходишь, как заново рождённый. А ещё у вас лучший в мире кофе, и пить его можно литрами безо всякого вреда здоровью!

— От моего кофе здоровью только польза, — посмеиваясь, сказал тогда Ник.

Харперу не нужен был кофе с особой магией, годился любой. Для начала Ник всегда варил ему капучино. Сейчас Айк под руководством Эммы сделал то же самое и, кажется, остался удивлён, что у него получилось.

Амора посыпала пенку корицей, и Тони прикрыла глаза от удовольствия: ей всегда казалось, что корица пахнет счастьем.

Конечно, это был не тот капучино, который готовил Ник на второй машине — отдельно кофе, отдельно молоко, — пенка у него выходила бархатистой, в меру плотной, и вливал он её так, будто писал картину тончайшей кистью.

— Зачем ты говоришь им, что Ник скоро вернётся? — упрекнула Эмма, ставя на подносик тарелку с медовым пирожным.

Тони недоумённо посмотрела на неё:

— Он сам сказал, что будет здесь до полуночи. Не так долго осталось.

— Почти девять часов… Он никогда не оставлял кофейню в Последнюю Ночь. Если сделал это, значит, готов на крайние меры. Кто знает, объявится ли он вообще.

— И что ты предлагаешь? — рассердилась Тони. — Сказать им, что сегодня заслоны рухнут и исчадия бездны захватят мир?

Неся заказ Харперу, она увидела, как гном отпил из своей чашки, тряхнул бородой и приложил к глазам толсто сложенный платок.

— Никогда не встречал здесь гномов, — заметил Ксавьер, когда она вернулась к стойке.

Он уже не торчал в дверях, а сидел на барном стуле. Эмма сделала ему кофе со сливками.

Тони согласно кивнула. Все знали, что гномы не имеют обыкновения болтаться неприкаянными по чужим мирам, у них большие крепкие семьи и дружные общины, где в случае беды никого не оставят без помощи и участия. Гномы не теряют веры в себя, не впадают в отчаяние и не льют слёз. В конце концов, для этого они слишком практичны.

— А я видел, — заявил Айк, навалившись локтями на стойку. — Вы что, не поняли? Это же Одинокий Гном!

***

Тон у шрамопалого наёмника был ожесточённый, едва ли не зверский, а выражение лица такое, словно он открыл им тайну, за которую могут убить.

— Я думала, это легенда, — сказала Антония, заправив за ухо терракотовую прядь, и Ксавьер подумал, что этот цвет, пожалуй, не так и плох.

Затем он повернулся к Айку:

— Если Одинокий Гном когда-то и жил на свете, на его костях давно выросла трава.

— Он же проклят, он не может умереть, — возразил тот.

В углу ожил музыкальный автомат. Зазвучало что-то из классики, лёгкое и светлое, что часто играют на праздники. Огни на ёлке замигали в такт.

— Ну-ка, мальчики-девочки, — сказала Эмма, — напомните мне, что там за история. Я плохо училась в школе.

И она поставила на стойку дымящийся кофе с пряным запахом жарких широт, который смутно будоражил чувства.

Первой откликнулась Антония:

— Очень давно, в те времена, когда исчадия бездны проникали даже в человеческие миры, а сумеречники разоряли целые города, вышло так, что небольшой гномий клан лишился дома. Один из высших милосердно согласился приютить изгнанников на своей земле, в тёплой уютной долине, которую охраняли драконы.

Ксавьер ждал, что Тони посмотрит на него, но чашка Эммы стояла прямо перед ней, и взгляд туманных глаз был устремлён в глянцевую кофейную тьму с пузырьками по краям.

— Чтобы попасть в долину, надо было перейти неприступные горы. Беглецы обратились к лучшему гномьему проводнику. Он взял плату, но завёл их в ловушку. Сумеречники перебили всех, от мала до велика, и забрали их богатства. Когда об этом стало известно, родной клан отрёкся от предателя, а высший наложил на него проклятье. Одинокий Гном обречён до конца времён скитаться по свету, не находя приюта, и бесконечно сожалеть о том, что совершил…

— Вот я и говорю, — вмешался Айк. — Гнать его взашей.

Занятно, подумал Ксавьер. Наёмник явно многое повидал. Откуда такая горячность? Тут словно бы что-то личное, хотя гном, войдя, лишь мазнул по их компании взглядом, ничем не выделив шрамопалого. Вряд ли они знакомы.

— Неизвестно, что там было на самом деле, — заметил Ксавьер.

Айк кровожадно ухмыльнулся:

— Может, пойдём и спросим?

— Не валяй дурака, — сказала Эмма.

— Здесь не судят и не карают. Здесь каждый имеет право на свою чашку кофе, — напомнила Тони девиз кофейни.

Она была, как цветок, который долго держали без света. Ксавьер смотрел на голубые жилки на её виске и тонкой шее и вспоминал, как горели сумеречные небеса…

В ушах тренькнуло, и Антония поспешила встречать нового гостя. Двигался он угловато, по-рыбьи таращил глаза — кто такой, неизвестно, но мало ли на свете разных существ. Следом, друг за другом, явились трое из человеческих миров, и каждого она усадила, каждому подала кофе и десерт, лёгкой тенью порхая между столами, точно у неё по-прежнему были крылья, и ей даже в голову не приходило, что это мог взять на себя кто-то ещё.

За спиной у Эммы висела рабочая куртка Ника в цветах кофейни — зелёная с коричневым воротом и отворотами. Ксавьер попросил подать её, сунул руки в рукава и повёл плечами, чуя, как затрещали швы.

Вновь раздался тихий звон. Тони, как раз подбежавшая за очередным заказом, развернулась было к входу, но Ксавьер встал у неё на пути.

— Подавай кофе. Этим займусь я.

Вышло грубо, и, кажется, она обиделась, однако спорить не стала, и он быстрым шагом направился к дверям.

У порога, близоруко щурясь в зал, застыла женщина лет сорока, в снегу с ног до головы. Ксавьер помог ей снять просторное серое пальто, дождался, пока она суетливо одёрнет просторное серое платье и махнёт расчёской по волосам перед ростовым зеркалом в витой раме, затем проводил к свободному столу и спросил, что ей угодно, держась отстранённо-вежливо, как официанты в дорогих ресторанах.

Женщина отвечала нервно, отводила взгляд, её щёки горели малиновыми пятнами то ли от мороза, то ли от стеснения.

— Кофе, — передал он Эмме желание клиентки. — Чёрный, без сахара, без молока, без сливок. Что не так? Я справился!

Амора фыркнула:

— Ты бы хоть улыбнулся разок. С таким каменным лицом только на тварей бездны ходить, а не даму кофием потчевать. Будто голем какой, честное слово.

— А чего ему улыбаться-то? — съехидничал наёмник. — Она и так с него глаз не сводит.

Тони отнесла женщине заказ, постояла рядом и села к ней за стол.

— О как! — сказал Айк. — Дамочка-то, похоже, проблемная.

Они видели, как Антония наклонилась к гостье, словно пытаясь в чём-то её убедить. Эмма прищёлкнула языком:

— Ну зачем, зачем? Это Ник со всеми подряд душеспасительные беседы ведёт. Ты-то куда, девочка? Не наша это забота.

Ксавьер был с ней согласен. Их дело — обеспечить работу кофейни до возвращения хозяина. На остальное лучше не замахиваться.

Вернулась Антония расстроенной:

— Эмма, поговори с ней!

— О чём? — изумилась амора.

— О том, как... — Тони замялась. — Понимаешь, я предложила ей чего-нибудь к кофе — пирожное, чизкейк, пиццу. Она пришла в ужас. Что вы, говорит, посмотрите на меня.

Ксавьер посмотрел. Серая женщина сидела, понурив голову. Неухоженные чёрные волосы паклей спадали на рыхлое, как тесто, лицо со слегка отвисшими щеками. Вероятно, когда-то она была миловидной, признаки этого ещё просматривались, но сейчас походила на старую облезлую овцу.

История, которой гостья поделилась с Антонией, не поражала воображение. Мнительная женщина, с детства расположенная к полноте, и мужчина, который использовал это как повод для манипуляций и обесценивания. Восемнадцать лет брака, тяжёлый развод. Упорная и вполне успешная борьба с лишним весом. Но когда Роберта, так её звали, попыталась завязать новые отношения, услышала: "Ты в общем ничего, но тебе бы похудеть". Итогом стал нервный срыв.

Взяв отпуск в издательстве, где она работала корректором, Роберта поехала в маленький незнакомый городок, сняла номер в гостинице и вышла поглазеть на праздничную суету, на нарядные витрины, послушать чужой смех. Шла, и ей хотелось плакать. Внезапно налетела метель, да такая, что Роберта едва разбирала дорогу, и вдруг обнаружила себя у дверей кофейни…

— Я бы не сказал, что она толстая, — заметил Айк. — Другое дело, что выглядит, как лахудра.

И он обласкал взглядом Эмму.

— Ей к психиатру надо, — заключила амора.

Каждый приходил в кофейню со своей болью, ничтожной для других и затмевающей весь мир для него самого. Почему Тони приняла близко к сердцу беду именно этой гостьи? Может, потому, что та была пока единственной женщиной в зале. Или, как Айк, воспылавший ненавистью к гному, фея увидела в её случае что-то близкое себе, но что, Ксавьер, хоть убей, не понимал.

Она с мольбой посмотрела на Эмму:

— Попробуй ты, пожалуйста. Я пыталась объяснить, что дело не в весе, а в отношении к жизни и к себе, но она улыбнулась так печально-снисходительно: "Вам не понять, вы худенькая". А тебя она послушает.

— Потому что я тоже пышка? — амора хищно улыбнулась. — Ладно-ладно, не делай виноватое лицо. Меня всё устраивает. Ну, может, пару кило я бы скинула…

— Не надо ничего скидывать, — встрепенулся Айк. — Не порть красоту!

— Вот об этом я и говорю, — обрадовалась Тони. — Просто научи её, как стать такой, как ты.

Это была грубая лесть, но амора сменила гнев на милость и павой выплыла из-за стойки.

Она шла по залу, как яхта по волнам, и все мужчины провожали её взглядами, а шрамопалый, казалось, вот-вот свалится со стула.

И она честно сделала что смогла.

Болтала, жестикулировала, смеялась, похлопывала Роберту по руке, пыталась растормошить её, вовлечь в разговор. Та качала головой, жалко улыбаясь в ответ, и вид у неё становился всё более затравленный.

Наконец Эмма сдалась. Яхта двинулась в обратном направлении и пришвартовалась за стойкой у кофемашины.

— Тут тяжёлый случай. Клиника, — амора задумчиво куснула губу. На зубах должен был остаться след помады, но почему-то не остался. — Вот что, мальчики, зал на вас, а мы пойдём пошепчемся.

Антония понятливо кивнула, и обе в три секунды скрылись за дверью в подсобку.

Глава 4

— Ну что, — Эмма потёрла руки в предвкушении, — время пустить в ход чудо-тетрадку? Где там твой млечный цвет!

В кухне не было новогодней иллюминации, но свет стал как будто ярче и теплее и празднично заиграл на металлических поверхностях. Эмма ощутила азарт. Может, дело в кофейной магии Ника, или, по капризу Гекаты, она заразилась от феи нездоровой страстью помогать ближним? Неважно. Страхи и сомнения отступили. Впервые за отчаянно долгий срок в её руках оказалась настоящая сила, пусть и близко не похожая на прежнюю, но она будет не она, если не попытается!

Пока фея копалась на полках и листала тетрадь в поисках рецепта, Эмма заново опробовала большую кофемашину Ника, кое-что подрегулировала и сварила контрольную порцию, на этот раз оценивая вкус напитка с точки зрения профессионала. Получилось отменно.

За окном росли сугробы — Последняя Ночь набирала силу. Скоро кофейню занесёт по крышу, и лишь поутру зима чудесным образом отступит, освободив тех, кто внутри, из снежного плена.

Наверное, в этом была своя романтика, но Эмма предпочитала встречать Новый год в местах более прозаичных — и денежных. Нынче у них в клубе гуляла крупная ай-ти-компания, и Эмму ждал гонорар с пятью нулями. Ей, между прочим, впервые предложили такую сумму за одно выступление. И всё полетело псу под хвост!

Эмма вспомнила Айка и тихо хмыкнула.

— Тут три рецепта, — фея подняла голову от тетради. — Общий, для всех, и отдельно для мужчин и для женщин. Если им, как здесь сказано, не хватает уверенности в общении с противоположным полом. По-моему, то что надо. Только женский вариант очень калорийный. Сахар, жирное молоко, шоколад, взбитые сливки… Она ни за что не будет это пить! Как мы её уговорим?

Эмма усмехнулась:

— Тоже мне, проблема. Ты попросишь своего дракона…

— Он не мой.

— Ладно, ты попросишь не своего дракона, чтобы он отнёс ей кофе — и улыбнулся. Уверена, он умеет изумительно улыбаться, когда хочет. Она из его рук даже яд примет.

Фея молчала.

— Ревнуешь? — спросила Эмма.

— Нет, конечно!

— Жаль. Ревность — топливо страсти.

Антония надулась.

— Ты не отстанешь, да?

— Не отстану, — подтвердила Эмма. — В моей природе соединять судьбы и связывать сердца. И знаешь что? Кажется, мне начинает нравиться это приключение.

— Мне тоже, — неожиданно призналась Антония. — Я снова чувствую себя немного… феей.

— И я! — Эмма рассмеялась. — Ну-ка, продиктуй мне, что там за чем.

— Сначала налить в кастрюлю семьдесят миллиграммов молока, добавить палочку корицы и нагреть на медленном огне…

— Стоп-стоп-стоп! Это что, вручную надо готовить, на плите?

— Не знаю, — растерялась Тони. — Я читаю, что написано.

— Ладно, давай дальше, — Эмма нахмурилась, но тут же заставила себя расслабить лицевые мышцы. Незачем торопить морщины. А дослушав до конца, повеселела. Так называемый женский рецепт — это, по сути, мокко в особых пропорциях, с ванилью и… Что там с млечным цветом?

— Взять по ощущениям, — прочла фея.

Эмма выругалась. Потом выругалась ещё раз — и никак не могла успокоиться:

— Это кофе я могу варить по ощущениям! Я знаю как! А эту вашу магическую солому я не ощущаю!

— Не кричи, пожалуйста, — попросила фея. — Мне кажется, я пойму, сколько нам нужно, только…

Она перевернула страницу и затихла, уставясь в тетрадь так, будто увидела привидение.

— Что там?

Эмма заглянула ей через плечо. Наверху разлинованной страницы была приписка, обведённая красными чернилами: "В особо трудных случаях млечного цвета может оказаться недостаточно, и тогда следует использовать пыльцу фей".

— И где у Ника пыльца фей? — бодро спросила Эмма. — Ты видела?

Тони обернулась, и глаза у неё стали влажными и несчастными.

— У Ника нет пыльцы… Она у меня.

На секунду у Эммы мелькнула мысль, что фея её стащила. Но нет, конечно же, нет! Для этого она слишком хорошая девочка.

…Кофейня Ника оказалась единственным уголком магического мира, где фея, потерявшая крылья и силу, могла находиться, не завывая от фантомных болей в лопатках и не сходя с ума от пустоты в душе. Удивительно, что она вообще выжила. Без своих садов, где всё напоено и овеяно пыльцой. Тем, что другим даётся за большие деньги, феи просто дышат, это часть их естества, и отнять у Антонии сады было всё равно что отнять воздух.

Ник держал немного пыльцы про запас и отдал её своей временной постоялице со словами: "Тебе нужнее". Этим подарком Тони и спасалась, расходуя по чуть-чуть, чтобы хватило как можно дольше.

А теперь глупая девчонка чувствовала себя виноватой. Обделила она, видишь ли, посетителей кофейни, нуждавшихся в ценном ингредиенте… И вообразила, что кровь из носа должна поделиться частицей своей жизни с этой клушей в зале.

— Она не клуша, — обиделась за свою подопечную Тони. — А я не умру без пыльцы, я понемногу приспосабливаюсь. Правда!

Отрывистыми движениями Эмма достала из тумбы кастрюлю, из холодильника — пакет ультрапастеризиванного молока.

— Ладно, сделаю вручную, как по рецепту.

Она со стуком распахнула дверцу шкафчика с рабочей одеждой и повязала фартук.

— А ты дуй пока в зал, глянь, как там парни справляются. Молоку всё равно настояться надо. Потом зайдёшь, отсыплешь, сколько чего положено...

***

Амора и фея с видом заговорщиц покинули зал. Просто взяли и удрали! И явно не на пять минут.

Айк посмотрел на дракона, дракон — на него. Похоже, им в головы пришла одна и та же мысль: "Влипли".

Входная дверь как раз впустила в кофейню метельный вихрь и какого-то типа в старомодном плаще с меховой пелериной. Дракон потащился изображать привратника, а Айк хлебнул из чашки, оставленной Эммой, и со вздохом встал к кофемашине.

Впрочем, всё оказалось не так страшно. За сорок минут на огонёк забрели всего два новых посетителя. Проблем с ними не возникло: капучино в зубы, и сиди глотай. Дракону пришлось сходить за кулебякой для Одинокого Гнома, а вдогонку ещё и за капустным пирогом. Предатель будто стремился набить брюхо на год вперёд. И ведь не откажешь!

Когда-то Ник прямо запретил Айку даже приближаться к поганцу: "Смотри на него, как на историческую достопримечательность. Ты же не будешь ломать статую полководцу древности, потому что при жизни он вёл себя не лучше сумеречника". Вообще-то, в молодости Айк так и сделал — расколотил бюст Лиссандера Кровавого за всё хорошее. Но сейчас он больше думал об Эмме и, когда дракон вернулся из кухни, спросил с нетерпением:

— Ну! Что они там делают?

— Колдуют, — усмехнулся тот.

За окном уныло завывал ветер, стаи белых мух летели с такой быстротой, словно за ними гнались исчадия бездны. Самому Айку холодно не было, но несмотря на весёленькую ёлку, свечки на столах и уютный кофейный дух, посетители сидели над своими чашками, нахохлившись, как озябшие вороны.

— Надо бы растопить камин, — сказал дракон, и Айк с ним согласился.

Наконец-то мужская работа.

Камин у Ника был солидный, устроенный на старинный лад и с пониманием дела: топка такая, что кабана зажарить можно, труба шатровым навесом, резной карниз, витая решётка. Красота! У камина был только один недостаток — ближе всех к нему сидел Гном. Выбрал, гад, тёплое местечко.

Дракон разглядывал камин с умным видом, будто картину в каком-нибудь аидовом музее, и Айку захотелось его поддеть:

— Раньше бы ты с этой ерундовиной в два счёта управился.

— В один, — равнодушно ответил дракон.

Подёргал заслонки, заглянул в дымоход. Щёлкнул зажигалкой и, проследив, как дым тонкой струйкой втягивается в трубу, удовлетворённо кивнул. Ник содержал камин в чистоте, им нужно было просто накидать поленьев из дровницы, украшенной коваными львами и девами-птицами. И они накидали, вернее, сложили аккуратной горкой по всем правилам: крупные — вниз, те, что помельче, — сверху.

И тут открылась проблема. Щепа для растопки у Ника вышла, а без неё дрова заниматься не хотели. Дракон долго терзал свою зажигалку и в конце концов признал поражение:

— Пойду поищу бумаги какой-нибудь и спичек заодно.

— Кхе-кхе, — раздалось рядом, будто старый сук хрустнул. — А ну, молодёжь, посторонись.

Между ними, толкнувшись широкими, твёрдыми как камень плечами, ввинтился гном. От него вкусно пахло едой. У Айка засосало в животе, и он рявкнул:

— Не лезь!

— Почему же? — холодно удивился дракон. — Пусть попробует.

Гном уселся на корточки, и обильная шевелюра каурой масти вкупе со столь же обильной бородой укрыла его от макушки до пят, словно шалашом. И шевелюра, и борода были чисто промытые, холёные, спрыснутые одеколоном — сразу видно бедного скитальца.

У гнома нашёлся трут изо мха и подпалённой ветоши и древнее огниво. Он высек искру, трут затлел. Оберегая бороду, гном раздул огонёк и, когда ветошь вспыхнула, аккуратно прикрыл её парой поленьев. Айк со злорадством ждал, что на этом всё и кончится — дрова у Ника были вроде сухие, но больно неподатливые. Пламя и правда почти сошло на нет, однако скоро разгорелось вновь, и нутро камина озарил уютный свет.

— Жаль, — проворчал гном, поднимаясь, — что у вас ничего крепче кофе не подают.

— Жаль, — согласился дракон и внезапно спросил в лоб: — Так ты и есть Одинокий Гном?

Тот взглянул чёрными выпуклыми глазами:

— Я и есть. И что мне теперь, помереть?

Он хрипло засмеялся, будто удачной шутке.

— Не помешало бы, — сквозь зубы рыкнул Айк.

Гном повернулся к нему:

— Ты на меня не рычи, собачий сын, нету у тебя зубов на меня рычать.

— Предатель! — У Айка сжались кулаки, а тело подобралось, будто для прыжка.

На плечо ему легла тяжёлая ладонь. Души дракон, может, и лишился, но хватка у него была, как положено, стальной.

Гном сказал:

— Я не предатель.

— А кто ты? — поинтересовался дракон.

В его голосе прозвучало исследовательское любопытство.

— Дурак, — ответил Одинокий Гном и снова повернулся к Айку: — Глупость, она хуже злодейства, верно, пёс? Поэтому ты и злишься. Лучше ненавидеть кого-то другого, чем себя. Настоящего злодея, да? Но тут тебе не подфартило. Я такой же, как ты, доверчивый балбес.

Айк дёрнул плечом, пытаясь сбросить руку дракона:

— Отцепись! Не трону я его. Много чести.

Гном не спеша убрал принадлежности для растопки, расправил пушистую бороду.

— Я вам расскажу, как дело было. Вы, небось, небылиц про меня наслушались. За столько времени небылиц много наросло.

Айк не понял, как это получилось, но через пару минут они уже сидели за одним столом с гномом, словно усаженные чьей-то сторонней волей. Из подсобки появилась фея, принесла им кофе, а потом пирога с грибами и индейкой, в который Айк с нетерпением вонзил зубы.

Гном ловко смахнул крошки с бороды.

— Народ наш, знаешь ли, — неспешно начал он, — любит на насиженном месте сидеть. И чтобы всё шло как заведено, без перемен, без потрясений. А я всегда был не такой. Непоседа был, с горячей кровью, нервишки любил пощекотать. Зудело у меня. Вот и пошёл по свету гулять. Много где побывал, много чего повидал, знакомств разных свёл не счесть, даже сумеречники у меня в приятелях ходили. Потом придумал, как эту страсть свою бродяжью к делу приспособить.

Но были у меня и другие страстишки. Женщин любил, в кости любил играть. Так любил, что самого себя забывал. Раз продулся вдрызг и, как задаток получил, первым делом пошёл отыграться. К сумеречному колдуну. Поставил на кон четверть, потом полчетверти, так всё опять и спустил. Будто затмение нашло. Отдал, что при себе было, снял сапоги, одёжу, остался гол, как младенец. Всё, говорю, нечего мне больше ставить.

А сумеречник, злодей, смеётся: как же нечего? А имя твоё? Хитрый был, бестия. Ну, я, дурень, обрадовался. Имя-то, оно ничего не стоит, даром от матери с отцом досталось. Проиграл, понятное дело… Колдун мне в утешение браги поставил. Пей, брат, говорит, сколько влезет. Я и пил, покуда не упал. Забыл с расстройства, что утром меня работа ждёт. Открываю глаза на вечерней заре — кто я, где, не пойму. Как в память пришёл, кинулся к месту встречи, а там — никого. Видно: были, стояли, но ушли.

Сплёл я себе повязку из травы срам прикрыть, воротился в город, а меня под белы рученьки. Ты, говорят, душегуб и изменщик. Как так, спрашиваю? А так! Завёл ты добрых гномов во вражью западню. Двое чудом выжили. Имени подлеца назвать не смогли, но, как увидели, сразу на тебя указали. И тут я, веришь ли, понял, что сам не знаю, как меня зовут. И другие тоже не знают. Будто имени у меня никогда и не было.

— Это что же, — нахмурился Айк, — он вместе с именем перенял и твой облик?

— Выходит, что перенял. Пробовал я объяснить, как так вышло. Да кто ж поверит? Убить меня хотели, и убили бы, не появись там высший. Знаю, говорит, что умысла ты злого не имел, но и прощения тебе нет. Он-то мне с проклятьем и удружил. Хожу теперь, брожу, а в голове всё лица, лица — мужики, бабы, детишки…

Гном шмыгнул носом, из его глаз выкатились слёзы и заблестели в бороде.

Целую минуту над столом стояла тяжёлая тишина.

— Да уж, тут ты прав, дурь она похуже злого умысла, — угрюмо произнёс Айк.

Гном всхлипнул ещё, уронил голову на руки, и его плечи затряслись в безмолвном рыдании.

***

К удивлению Тони, амора оказалась права: Роберта выпила кофе, поданный Ксавьером. Правда, ему пришлось сидеть рядом и следить.

Кофе был вызывающе сладким и очень красивым: мягкого молочного оттенка, сверху шапочка сливок в шоколадной крошке и искрах ёлочных огней, отблески камина на стенках стеклянного бокала, — и всё это окутано неуловимым сказочным мерцанием. Роберта не понимала, откуда оно взялось, только робко и растерянно улыбалась, и Ксавьер тоже улыбался ей, будто демон-искуситель. А потом, вернувшись к стойке, яростно глянул на Тони своими антрацитово-мёртвыми глазами.

Вернее, в его глазах не было никаких чувств, но весь облик выражал оскорблённое негодование.

Пусть. Оно того стоило. Не прошло и получаса, как щёки Роберты расцвели приятным румянцем, зрачки заблестели, сутулая спина распрямилась, и Тони тоже улыбнулась украдкой, вспомнив, как порхнули в чашку нежные, будто лунный свет, лепестки, и брызгами солнца закружились в кофейном водовороте золотые крупинки пыльцы фей.

Пришлось всыпать целую щепоть — ей самой хватило бы этого почти на год. Но Тони ясно чувствовала, что именно столько нужно, столько — правильно… В те секунды она в самом деле ощущала себя полноценной феей, способной творить волшебство, и это было восхитительно.

А после случилось странное. Тони хотела убрать тетрадь в ящик, и из неё выпал листок. Записка от Ника! "Если совсем забегаетесь, — гласили торопливые строки, — на полке за печкой для разогрева есть колокольчик. Позвоните в него, время остановится, и вы сможете передохнуть. Но только один раз — больше не сработает".

Печка отстояла от стены на некоторое расстояние, и там за стеклянной дверцей действительно поблёскивал серебряный колокольчик, украшенный синим атласным бантом. Такие же колокольчики, только золотые и с красными бантами, были расставлены на столах в зале вместе со свечами и еловыми веточками в крохотных вазах. Действовали они по тому же принципу, что и дверной звонок: Тони слышала характерное дон-дин-дон, где бы ни была, точно зная, к какому столу её зовут.

По соседству с печкой громоздилась мелкая кухонная техника.

Внезапно там, среди тускло блестящего металла, Тони почудилось движение.

Лишь почудилось, верно?

Она потянулась за колокольчиком, по стене скользнула тень от её руки, и в тот же миг за миксерами, блендерами, измельчителями, прессами для пиццы и гамбургеров метнулось что-то стремительное, Тони не поняла что — лишь мелькнул, исчезая в вентиляционном отверстии, тонкий длинный хвост.

Эмма обернулась на её вскрик:

— Ты чего?

— Там… — от испуга у Тони сбилось дыхание. — Там, кажется, мышь.

— Да ну! Откуда у Ника мыши? — Эмма окинула её взглядом. — Ты, поди, замоталась. Может, пора звонить в этот самый колокольчик?

Тем не менее она дотошно осмотрела место, не поленилась заглянуть в вентиляционную шахту и даже пошарила там двузубой транжирной вилкой — ничего кроме в отверстие решётки не пролезло.

— Никого тут нет!

Тони вернулась в зал и за всеми хлопотами скоро поверила, что ей и правда привиделось от переживаний.

Новые посетители жаловались на мороз, вьюгу и сугробы по колено, желая немедленно согреться чашкой кофе. Те, кто пришёл раньше, проголодались и требовали закусок. Ксавьер носил из кухни бургеры, Айк стоял у кофейного автомата, как лучник у бойницы — мрачный и собранный. Эмма приготовила несколько порций "уверенности" с млечным цветом, и Тони разнесла их тем, кому они явно требовались.

Мужчине с собачьей тоской в глазах, от которого ушла жена. Юноше, в четвёртый раз провалившему экзамен в консерваторию. Женщине, которая разрывалась между карьерой и семьёй. Разорившемуся фермеру…

Роберта подозвала Тони золотым колокольчиком и попросила шоколадного мороженого.

— Я всегда его любила… и вот подумала, что сегодня можно.

Похоже, это было не всё, и Тони задержалась, давая ей собраться с духом.

— Скажите, — последовал вопрос, — кто тот мужчина, который меня встретил? Метрдотель или, может быть, хозяин?

— Он дракон, — сухо ответила Тони.

— Правда? Я так и подумала. — Казалось, Роберта слегка пьяна. — Вы не бойтесь, я не претендую... Собственно, мужчина не обязан быть красавцем, это просто приятный бонус. Мужчина вообще ничего никому не обязан. Женщина — другое дело…

В её словах сквозил прежний пессимизм, однако тон был совсем другим, в нём прорезались мечтательные нотки, взгляд с рассеянным интересом блуждал по залу.

Тони сбегала за мороженым.

А дальше ей стало совсем некогда. С половины шестого посетителей как прорвало. Дверь хлопала, не переставая, и каждый раз в зал с роем белого пуха вторгался мороз, но холодно не делалось. Видно, камин Ника тоже нёс в себе долю волшебства.

От живого огня кофейня повеселела. Блёстки на ёлке замерцали по-домашнему уютно, под потолком вспыхнули гирлянды: еловые лапы с золочёными шишками переплетались с ветками омелы, пунцовыми лентами и низками разноцветных стеклянных шаров, между ними сияли фонарики, как маленькие жёлтые солнышки, и это было до того красиво, что к глазам подступали слёзы. Деревянная отделка стен, обои с неброским узором, плетёные абажуры на цепях — всё приобрело ореол праздничной романтики.

Изначально зал вмещал всего десяток столов, гости приходили одинокими угрюмцами и размещались строго по одному. Потом пустых столов не осталось и посетителей пришлось подсаживать к занятым, а немного погодя, когда мест не стало вовсе, пространство незаметно раздвинулось и обставилось новой мебелью.

Но гости больше не стремились обособиться, кругом гудели голоса, люди знакомились, собирались в компании, и автомат в углу играл уже не классику, а мелодии новогодних песенок в танцевальной обработке.

Тони крутилась, как белка. После прикосновения к пыльце она чувствовала прилив сил, только ноги опять начали ныть.

В углу появилась эстрада, и Эмма жадно поглядывала на неё из-за стойки. Она работала за второй кофемашиной — длинным полуавтоматом на восемь рожков. Айк с восторгом прищёлкивал языком, глядя, как она управляется с этими рожками-холдерами на длинных ручках и с молочным кувшином-питчером. Без той непринуждённой лёгкости, какую демонстрировал Ник, но тоже очень ловко и со свойственным ей эпатажным артистизмом, так что приготовление каждой порции превращалось в маленькое шоу.

После семи поток гостей стал иссякать, а к половине девятого прекратился совсем: кофейню окончательно замело. Сугробы давили на оконные стёкла грузными валами, пришлось задёрнуть шторы, чтобы не пугать посетителей. Ксавьер и Айк на пробу попытались открыть дверь и вернулись со словами: "Всё, намертво".

Сердце у Тони замирало от тревоги и взволнованного ожидания, едва ли не предвкушения. Казалось, сегодня произойдёт что-то по-настоящему необыкновенное. Но хорошее или плохое?

И что они будут делать, если Ник не вернётся?

Глава 5

Этого полноватого мужчину в джемпере и пиджаке Тони приметила сразу. Волосы у него были седые, а лицо гладкое, так что на вид дашь от силы тридцать пять — такой контраст привлекает внимание. Он пришёл поздно и, один из немногих, сидел в одиночестве, оглядываясь вокруг с неподдельным интересом. Тони принесла ему дежурный капучино, потом латте и пиццу, а теперь он попросил глясе со взбитыми сливками и пирожное с крем-брюле.

— Я думал, что утону в снегу, — с удовольствием поделился гость. — Еле взобрался на крыльцо. Что это за место?

Обычно посетители не задавали таких вопросов и принимали всё, что с ними происходило, как само собой разумеющееся. Но из правила всегда случались исключения.

— Кофейня усталых сердец, — ответила Тони.

— Как интересно, — обрадовался незнакомец. — Отличное название для книги! Это будет новогодняя сказка. Весьма вероятно, в ней найдётся место и для вас, и для той женщины, с которой вы говорили... Что у неё за история, не расскажите?

— Спросите у неё сами, — предложила Тони.

Гость был странным, будто не от мира сего, но, кажется, безобидным, и если ему нужно с кем-то поболтать, пусть болтает с Робертой, ей это на пользу.

— Может быть, позже, если наберусь смелости, — он поднял на Тони светлые глаза. — Вы не поверите, но я крайне застенчивый человек.

— Не поверю, — согласилась Тони. — По-моему, вы очень общительны.

— Это потому что вы располагаете к себе… Посидите со мной, пожалуйста. Я не стал бы просить, но видел, как вы говорили с другими, и после этого они преображались самым фантастическим образом. Уделите немного времени и мне.

— Простите, мне некогда, — сказала Тони. — Смотрите, сколько народу.

Гость лукаво улыбнулся, и на его щеках появились милые ямочки, как у ребёнка:

— А я заметил, что когда вы подсаживаетесь к кому-нибудь, вас не вызывают, пока вы не закончите разговор.

— В самом деле?

Тони попыталась припомнить. Кажется, призывный звон колокольчика и правда ни разу не оборвал её беседу с посетителем. Хотя было-то этих бесед… Может, просто совпадение?

— А давайте проверим! — предложил гость.

Тони села, и он подвинул к ней глясе и пирожное.

— Не отказывайтесь, я взял это для вас, мне неловко есть одному. Только не говорите, что боитесь поправиться! — торопливо добавил он. — Вам это точно не грозит. Вот мне... Но я тоже не боюсь, мне всё равно.

— Как же всё равно, — растерянно возразила Тони, покосившись на Роберту.

Каким-то чудом женщина в сером тоже до сих пор оставалась одна. За всё время к ней никто не подсел, только незанятые стулья растащили от стола.

Роберта послала Тони ответный взгляд и, конечно же, не могла не заметить её собеседника.

— Есть проблемы, которые волнуют меня гораздо больше, — произнёс он в это время и улыбнулся с печальной иронией. — Позвольте представиться: меня зовут Том, и я писатель-неудачник.

Гость выжидательно посмотрел на Тони.

— Вы даже не спросите, почему неудачник? И не попытаетесь убедить, что любые неудачи — явление временное и у меня всё получится, стоит лишь приложить немного усилий?

— Нет. Если бы вы были удачливы, вы не нашли бы дорогу в нашу кофейню.

— Вот как? — удивился Том. — Значит, в чём-то мне всё-таки повезло.

И сразу заговорил о себе:

— Я сочиняю всю жизнь. В детстве я придумывал истории о подвигах и приключениях, в юности — об открытиях и преодолении. Потом жизнь тела стала мне неинтересна, и я начал писать о жизни души и разума, и, скажу без ложной скромности, это были мои лучшие книги. Но они оказались не нужны ни издателям, ни читателям. Тогда я вернулся к подвигам и попытался найти в них что-нибудь занимательное для себя, и мне даже удалось… Но, видимо, я что-то делаю не так, потому что мои книги всё равно не читают. И я решил не придумывать, а брать истории из реальной жизни, собрал все деньги, которые у меня были, и отправился путешествовать. Я сошёл с поезда, побрёл куда глаза глядят и сам не понял, как очутился тут...

Тони не знала, что сказать, да Том, кажется, и не ждал ни советов, ни подсказок. Возможно, ему просто надо было выговориться.

Вдруг повеяло стужей. Ксавьер, присевший у стойки передохнуть, резко соскочил со стула и двинулся к дверям походкой хищника, готового к неминуемой схватке. Тони обмерла: у порога клубился мрак. Секунда, две — и он оформился в человеческую фигуру, с головы до ног укутанную во тьму, словно в плащ.

Это и был плащ — плащ сумеречника. Тони таких никогда не видела, но знала, как они выглядят из книг и рассказов очевидцев, поэтому узнала безошибочно.

Вошедший был высок и плечист, тень от низко надвинутого капюшона извивалась, как живая, скрадывая его черты.

Они с Ксавьером встали лицом к лицу, и сердце у Тони прыгнуло к горлу.

Шрамопалый Айк, которого будто ветром выдуло из-за стойки, занял позицию левее, но не спешил переходить к действиям. Бойня в кофейне им не нужна. Да и много ли могут двое бессильных против сумеречного колдуна? А новый гость явно был таковым — иному плащ бы не подчинился.

— Изумительно, — прозвучало рядом, точно сквозь войлок, и Тони вздрогнула.

Том смотрел на разыгравшуюся сцену с восторженным любопытством и без толики страха. Другие гости тоже не выказывали беспокойства. Что они видели, Тони сказать не могла. Сумеречники умели отводить глаза и туманить разум. Лишь некоторые уроженцы магических миров тревожно перешёптывались, понимая, кто завернул в гости.

Ксавьер и сумеречник обменялись несколькими словами, и Ксавьер, отступив в сторону, сделал приглашающий жест. Всё верно: любой, кто вошёл, будь он хоть исчадие бездны, вправе получить свою чашку кофе.

По другую сторону камина появился ещё один столик. За него и уселся сумеречный колдун.

Тони поймала взгляд Одинокого Гнома. В нём плескался страх.

А писатель Том следил за происходящим как зачарованный.

— Сегодня мне и в самом деле чертовски повезло, — сказал он, доставая из кармана блокнот и ручку.

— Вы даже не представляете насколько, — пробормотала Тони.

***

Сумеречник в кофейне, загрызи его свора!

Если бы мир перевернулся, а снега за окном превратились в кипящую лаву, это потрясло бы Айка не в пример меньше. Он был на взводе, он не спускал с врага глаз, загубил две порции отличного кофе, не промыл вовремя капучинатор, и Эмма прогнала его от машины. Эта невероятная женщина была поразительно спокойна; фея продолжала порхать по залу, разнося заказы, и даже дракон пару раз поворачивался к сумеречнику спиной. А тот сидел у зашторенного окна и пил кофе. Пил. Кофе. Как обычный человек, забери его Аид!

— Интересно, что у него за беда, — полушёпотом сказала фея, принимая у Эммы порцию аффогато — мороженого, залитого крепким горячим кофе. — Девушка бросила, или кризис среднего возраста одолел?

Айк глухо рассмеялся. А и правда! Подумаешь, сумеречник. Порченая, разбойная душа, породнившаяся с бездной по доброй воле, заглянула на огонёк. Ник бы и глазом не моргнул. Говорят, львы на водопое не едят ланей и зебр. Какой-то фантазёр придумал назвать это водяным перемирием. А у них тут перемирие кофейное. И пока сумеречник его соблюдает, пусть ест и пьёт сколько влезет.

Айк позволил себе отлучиться в уборную, а выходя, услышал женский вскрик: симпатичная брюнетка заглядывала под стол, поджимая ноги. Её компаньоны, два парня и девица, беспокойно озирались.

И сумеречника вроде не обвинишь. Сидит спиной, тихий, как улитка под листом…

— Оно пробежало у меня по ноге, — тараторила брюнетка. — Говорю вам, это крыса!

Слово отозвалось в крови охотничьей дрожью, и Айк понял шестым чувством, которое не раз выручало его там, откуда возвращались немногие: трещотка не врёт. А вот что это за крыса и крыса ли…

— Может, тебе показалось? — предположил один из парней, и Айк решительно шагнул к их столу:

— Конечно, показалось, мадам! Тут сквозняк от дверей.

Он кивнул в сторону уборной, куда как раз кто-то вошёл, а сам в это время обшарил взглядом пол, деревянные панели с декоративными выемками, полки и сцену, выросшую рядом с музыкальным автоматом, который сотрясал воздух бодрыми оркестровыми пассажами.

Вот там-то, у сцены, его намётанный глаз и поймал беглый промельк — другой бы и не углядел. Когда Айк подошёл, твари уже след простыл, хотя, по идее, деться ей было некуда. Автомат стоял вплотную к стене, в полотне сцены щелей не имелось. Зато у самого пола темнело вентиляционное отверстие, забранное крупной решёткой. Бездной от него не пахло, но Айк знал, что за годы сам набрался потустороннего смрада и душок от мелкого исчадия мог просто не учуять.

Он пару раз ткнул в решётку носком ботинка, постучал по стене, потом проделал то же самое у следующего отверстия, в нескольких шагах от двери в подсобку, и сквозь шум, гам и раскаты музыки уловил торопливый скрежет, словно кто-то перебирал по металлу лёгкими коготками. Что ж…

— У нас проблема, — сообщил он своим товарищам по несчастью, а когда объяснил суть, Эмма и фея вдруг переглянулись.

— Я что-то видела в кухне, — призналась девчонка.

— И не сказала?!

— Мы решили, что ей почудилось.

Амора повела плечом, белым и соблазнительным, как глазурь на торте, и Айк подавил рвущийся из горла рык. Женщины! Даже лучшие из них…

— Значит, он пожаловал к нам не один, а с питомцем, — негромко произнёс дракон, глядя туда, где, полускрытый еловыми лапами, наслаждался теплом камина сумеречник.

— Это случилось до того, как он пришёл, — возразила фея.

— Думаешь, совпадение? Что-то мне не верится…

— Вы, двое, можете что-нибудь сделать? — спросила Эмма, переведя взгляд с дракона на Айка.

— Я-то могу, — проворчал он, — но мне нужна моя амуниция, а её тут нет.

И ругнулся, не считаясь с присутствием дам.

Тварь надо изловить, это понимали все — чем бы она ни была, связана она с сумеречником или нет. Если "крыса" начнёт шнырять по кофейне, посетители ударятся в панику, а когда поймут, что выходы замурованы…

— Может, сварить им умиротворяющего кофе? — предложила фея.

— Лучше усыпляющего, — сказал дракон. — Есть такой в вашей волшебной тетрадке?

В этот момент раздалось призывное дон-дин-дон — у кого-то из дармоедов за столами пересохло в горле или живот потребовал кренделей и плюшек. Фея с аморой опять переглянулись и просветлели лицами.

— Колокольчик Ника!

На первый взгляд, идея была высший класс. Если они верно поняли, как действует эта штука, для всего живого в кофейне, кроме них четверых, время замрёт, — в том числе для сумеречника и его хвостатой подружки, так что можно будет избавиться от неё с лёгкостью. Но всё упиралось в пару проблем.

Похоже, вентиляция для твари что нора для крота — там целый лабиринт, и если "крыса" откинет лапки в его недрах, отыскать её будет той ещё задачкой. Мало того. Айк видел вентиляционные короба. Там узко, пролезет разве что фея, но этого он даже предлагать не стал. Выкурить "крысу" тоже не вариант. Всё, что они закачают в воздуховоды, попрёт в зал.

— А если просто продуть всё к демонам? — предложила Эмма. — Включить принудительную вентиляцию.

Айк воззрился на неё в немом восхищении. Нет, всё-таки, какая женщина!..

Сам он понятия не имел, что так можно — что тут вообще есть этот аидов продув.

Но сперва стоило убедиться, что тварь всё ещё в вентиляционных ходах, а не выбралась тишком и не забилась в какую-нибудь щёлку, где её не найти до скончания времён. Способ всё тот же — попытаться вспугнуть и держать ушки на макушке. Может, и не сработает, но тут, как всегда: не попробуешь — не узнаешь. Вот только простукивать стены по всему залу на виду у посетителей и на глазах треклятого сумеречника, между прочим, — затея не самая гениальная...

— Я их отвлеку, — сказала Эмма и повернулась к Ксавьеру: — А ты будешь варить кофе.

Надо было видеть обалделое выражение на каменно-надменной драконьей физиономии! Айк не удержался и хлопнул его по плечу:

— Считай это повышением, приятель.

Руку под свирепым взглядом быстренько отдёрнул, но дело было сделано.

Между тем амора своей сногсшибательной походкой прошествовала к музыкальному автомату, включила фонограмму и царственно взошла на сцену, сверкая алым платьем и золотыми кудрями. Взяла в руки микрофон. За скрытыми от взглядов окнами трещал мороз, тяжёлыми перинами лежали снега, а из её уст лилась песня о лете — о том, что жизнь легка, рыбки резвятся, а хлопок высок, и однажды тот, кому она поёт, расправит крылья и поднимется в небеса… пусть это возможно лишь в песне.

Все в зале слушали. Все в зале смотрели только на Эмму, яркую, как заря нового дня, в котором исполнимы любые желания.

Фея первой выскользнула в служебную дверь, а Айк задержался, чтобы показать дракону, на какие кнопки жать. Тот снова владел собой и был привычно мрачен. Наверное, песня про крылья причиняла ему боль… или парню правда на всё плевать?

Айк тихо вышел, успев краем глаза взглянуть на сумеречника. Тот сидел лицом к сцене и, казалось, был целиком захвачен представлением. Что ж, гляди, гад. Только лапы не вздумай распускать.

Начали с кухни. Это было логично. Айк гремел и стучал, а фея стояла рядом, зажав колокольчику язычок, чтобы, ни приведи Геката, не звякнул раньше времени.

— Ты там что-то слышишь? — прошептала она, когда Айк замер, приставив ухо к оцинкованной трубе и пытаясь отрешиться от сладкозвучного голоса, который проникал прямо в душу даже сквозь стены.

— Слышу, — буркнул он. — Не мешай.

Удача улыбнулась им в кладовке, заставленной коробками и контейнерами в пёстрых этикетах. Тот самый скребущий звук, на этот раз даже ближе. Айк махнул фее:

— Давай!

И она дала. Колокольчик в тонких пальцах глухо брякнул, а в следующее мгновение…

Айк не понял, как это вышло, но только что Антония стояла у его плеча, а теперь очутилась прямо перед ним, колокольчика в её руках не было, лицо выражало волнение и испуг.

— Что? — буркнул он, и девчонка просияла:

— Живой! Ты застыл. Колокольчик прозвенел, время остановилось, и ты застыл.

Айк прислушался. В зале было тихо. Песня смолкла. Чарующий голос аморы больше не наполнял кофейню дивными звуками. Айк повернулся и, всё больше ускоряя шаг, вылетел в зал. Фея поспешала следом.

Они и правда замерли, как истуканы, все до единого. На ёлке переливались огни, под потолком мигали гирлянды, бросая цветные отсветы на стены, рассыпая блики по фарфору и стеклу, по металлу и матовому лаку столешниц, — но люди превратились в статуи.

Эмма стояла, подавшись вперёд и держа у губ микрофон, одна нога согнута в колене, подол натянулся, обрисовав бёдра во всём великолепии, блестящие глаза широко распахнуты и неподвижны. Она была, как восковая фигура в музее. Или роскошная кукла в магазине для мужчин.

— Дотронься до неё, — подсказала фея.

И Айк, вскочив на сцену, не без опаски опустил руку на плечо аморы. Оно оказалось тёплым, шелковистым, податливым — живым. Ресницы на прекрасном лице затрепетали, губы приоткрылись, словно для поцелуя, шеи Айка коснулось лёгкое дыхание со вкусом корицы, бадьяна и чего-то ещё, непередаваемо волнующего, и он понял, что улыбается, как несмышлёный щенок.

Глава 6

Ксавьер знал, что кофейня оборудована по последнему слову техники. "Волшебство не должно устаревать и покрываться плесенью, как древний фолиант с заклинаниями", — говорил Ник. Возможно, кофейная магия в самом деле нуждалась в электронно-механических подпорках, но скорее Нику просто нравилось играть с человеческими устройствами, как маленьким мальчикам в мире, где жил теперь Ксавьер, нравится играть с машинками и самолётиками.

В этом и впрямь было нечто притягательное. Грубая сила кинетического движения шкивов и поршней, тонкие чары электромагнитных полей — тоже своего рода магия. Ксавьер завёл себе автомобиль с мощным двигателем и любил, вдавив педаль газа, мчаться по пустому шоссе под звёздами, слушая гул воздуха, обтекающего кузов, и всем телом ощущая эхо скорости. Нет, это не походило на полёт, но было хорошим способом забыться.

Не без любопытства он наблюдал, как Эмма открыла дверцу в стене и, помешкав, тронула панель настройки. В стенах зашумело, но шум сейчас же захлебнулся. Дисплей высветил сообщение об ошибке, и электронный голос объявил, что внешний блок повреждён или остановлен во избежание поломки. Если верить схеме, которую общими усилиями удалось выудить из недр умного прибора, блок размещался на некоторой высоте недалеко от кухонных окон — Ксавьер даже примерно представлял себе место.

— Его просто снегом завалило, и автоматика заблокировала пуск, — авторитетно заявил Айк. — Раскопаем сейчас, и все дела.

— Но как мы выйдем? — спросила Антония, с испугом глядя на белую крупчатую стену за оконным стеклом, и это её "мы" прозвучало так наивно и трогательно, что Ксавьер не сдержал улыбки.

— Мы с тобой никуда не пойдём, — Эмма обняла её за плечи, отводя в сторону. — А мальчики что-нибудь придумают. Только не открывайте окно, — добавила она строго, — не то нас тут завалит.

Ксавьер с Айком обошли кофейню, заглядывая во все углы, проверили задние двери и вернулись к главному входу.

— Этот-то знает, как тут пройти, — наёмник бросил злой взгляд на пришельца из сумерек, который чёрным изваянием замер за своим столом.

Его плащ тоже сковало чарами безвременья. Тёмный полог не клубился, но лицо сумеречника по-прежнему занавешивала густая тень.

— Хочешь пробудить его и попросить о помощи? — усмехнулся Ксавьер.

Исчадия бездны рождались, чтобы убивать, но они лишь следовали своей природе, не имея иного выбора. Сумеречное измерение не рождало ничего и никого, туда приходили извне, отлично зная — зачем. Сила сумеречных колдунов, щедро политая кровью, давала власть подчинять тварей бездны; их жестокость и коварство вошли в пословицы.

Возможно, сумеречник, прятавший своё лицо под капюшоном, в самом деле хотел просто выпить кофе. Возможно, в приступе меланхолии он даже сожалел о том, чем стал, но довериться ему было бы безрассудством — история Одинокого Гнома лишнее тому подтверждение. Символично, что теперь эти двое занимали места за соседними столами.

Айк мимоходом сделал по чашке кофе себе и Ксавьеру, свою опрокинул залпом, как стопку, и оглядел зал, где люди сидели неподвижно, словно куклы в кукольном домике:

— Хорошо-то как. Вот такими они мне нравятся.

В коридорчике между подсобкой и кладовой нашлась вытяжная лесенка, ведущая в низкое, перегороженное балками пространство под кровлей. Оттуда был выход на крышу, но открыть его не удалось. Они не очень и старались — ясно, что там всё завалено. Гораздо больший интерес представляло полукруглое окно, наподобие слухового, не занесённое снегом и достаточно большое, чтобы через него выбраться наружу.

Рама поддалась легко, и Ксавьер высунул голову в проём. Снег лежал под самым карнизом. Вокруг, куда ни посмотри, расстилался сплошной белый покров, но в темноте было видно, что дальше он понижается, будто склон холма. Кофейню окружал гигантский сугроб.

— Если спустимся, потонем с головой, — констатировал Айк. — Может, поджечь что-нибудь или разогреть печку и сбросить туда?

— Думаешь, этого хватит, чтобы растопить такую махину? — усомнился Ксавьер. — Будь у меня огонь…

Он не стал договаривать.

— Будь у тебя огонь, ты бы здесь не торчал, — заключил наёмник.

Они вернулись в зал, выбрали на вешалке две удобные меховые куртки, нашли в подсобке крепкий трос и снова поднялись. Наёмник остался в своих высоких ботинках с войлочной оторочкой, Ксавьер сменил лёгкую городскую обувь на мохнатые сапожищи Гнома — ноги у бородача отличались большим размером.

За окном было морозно и безветренно, снег оказался пышным, не слежавшимся и легко проминался.

— Шанс есть, — сказал Ксавьер, обвязываясь тросом. — Я попытаюсь.

— Тебе не привыкать быть героем, — съязвил Айк. — Кстати, каково это?

— Паршиво. Хочешь попробовать? — Ксавьер обернулся и посмотрел на него сверху вниз: — Я знаю, кто ты, пёс.

Цербер из стражи Врат Аида, который выпустил в мир духа тьмы — посмертную сущность сумеречного колдуна, настолько сильного, что он мог тягаться с высшими. Ксавьер понял это во время разговора с Одиноким Гномом, а тот, похоже, догадался сразу.

Айк лающе рассмеялся.

— Представь себе, дракон, я тоже не скрываюсь. Искупил вроде как.

— Что стало с твоими кольцами?

Серебряные перстни с пёсьими головами, по три на каждой руке. Чтобы перейти в собачью форму, цербер бьёт их друг о друга — теперь Ксавьер вспомнил.

— Расплавились, — Айк пожал плечами, будто говорил о сущей мелочи. — Заслуженная кара для дурака, предавшего свой долг. Так что, дракон, доверишь мне тянуть верёвку?

Ксавьер набросил на голову большой лохматый капюшон, обмотался найденным в рукаве башлыком, чтобы создать у лица воздушную прослойку, и взобрался на подоконник.

Трос перекинули через балку. Айк стравливал его потихоньку, и Ксавьер опускался вниз медленно, аккуратно продавливая снег, пока не ощутил под ногами твёрдую опору. Глянул наверх в белый колодец, на пятнышко тьмы и одинокую звезду высоко-высоко. Потом наглухо укутался в башлык, нащупал руками в перчатках стену и двинулся вдоль неё.

Его тут же засыпало, но он шёл, сдерживая дыхание, тяжело пробивая своим телом снежную массу, и дошёл сначала до окна, а потом, наконец, до ряда металлических коробов с решётчатыми провалами.

К этому моменту лёгкие уже жгло огнём, и он дёрнул трос: вытягивай!

***

Фея слишком беспокоилась, и Эмма утянула её в кухню:

— Пойдём, полистаем тетрадку. Мальчишки вернутся усталые. Хочу сделать им какой-нибудь особый кофе, укрепляющий и бодрящий. Во всех смыслах, — она поиграла бровями и получила в ответ хмурый взгляд: не время для фривольных шуток. — Да не переживай ты. Подумаешь, разгрести пару сугробов и запустить какой-то вентилятор! Ах да, ещё изловить мелкого паразита. Для того, кто сжёг половину сумеречного измерения и закрыл брешь в бездну, это раз чихнуть. — Эмма легкомысленно улыбнулась. — Ты же их видела, они ловкие, как коты. Даром что один собака, а другой ящерица.

Антония поёжилась:

— Может, им помощь нужна.

— Даже не думай! Мужчины по натуре охотники, вот пусть и охотятся. А мы будем сидеть у очага и варить им медовуху. Кстати, ты какой чай любишь, цветочный?

Эмма выпила уже чашек пять кофе, и ей хотелось разнообразия.

— Можно липовый, — отрешённо ответила фея. — Он и правда медовый. Можно с жасмином… А если у них не получится? Мы же не знаем, что на самом деле с этими вентиляторами. Вдруг их уже не запустить?

— А если не получится, — отрезала Эмма, — значит, они найдут другой способ. Мужчины, если, конечно, они мужчины, а не тряпки, не признают поражений, а этих двоих ещё и распирает доказать, как они круты. По-прежнему, несмотря и вопреки. Если надо, они кофейню по кирпичику разберут. И ничего с ними не случится, брось забивать себе голову!

Они отыскали на полках банки с чаем и травяными сборами, разрезали маленький лимонный тортик, и Эмма посетовала, что за эту ночь хорошенько поправится.

— Думаю, твой Айк не будет против, — заметила Тони, усаживаясь над тетрадкой.

— Да ты язва! — развеселилась Эмма.

Снаружи послышался какой-то стук. Обе вздрогнули. Фея посмотрела на снег за окном и закусила губу.

— Хоть бы Ник вернулся поскорее. Как ты думаешь, он сумеет войти в наше безвременье? Это ведь его кофейня, его место силы.

— Боюсь, что нет, — Эмма вычистила из холдеров остатки заварки и запустила промыв кофемашины. — Если бы это так работало, он мог просто остановить время, сходить по своим делам, а мы бы ни о чём и не узнали.

— Ты права. Даже высшие не могут всего.

— Высшие! — Эмма презрительно фыркнула. — Наш Ник даст этим снобам сто очков вперёд.

— В каком-то смысле, наверное, — согласилась Антония. — Пусть раз в году, пусть желание всего одно, и нельзя выбрать чьё, зато абсолютно любое, даже самое немыслимое!

— Хорошо, что народ в зале об этом не знает. А то что бы тут началось.

— На самом деле люди редко желают немыслимого, — сказала Тони с неожиданной рассудительностью. — Сокровенные желания просты... Смотри, кажется, я нашла. Для восстановления телесных сил и душевной бодрости, а также для предупреждения простуды в зимнее время следует приготовить кофе с имбирём и гвоздикой, добавив в него лепестки крокуса солнечного. Так странно…

Она помолчала.

— Когда я первый раз ночевала здесь, в кофейне, мне приснился древний шаман, огромный, мускулистый и бородатый, как горный тролль. Он был совсем не похож на Ника, но во сне я знала, что это Ник. Весь в татуировках, на шее костяные бусы, на руках браслеты из кожаных ремешков и сушёных ягод. Перед ним на костре варилось зелье, и он бросал туда как раз имбирь, гвоздику и крокус солнечный...

— Интересно, — протянула Эмма. — Я тоже пару раз тут ночевала, были обстоятельства. И мне тоже приснился Ник. Только я видела его весёлым молодым парнем в клетчатой рубашке. И звали его Марк.

— Почему Марк? — удивилась Тони.

— А почему Ник?

Фея залилась мелодичным смехом:

— Это же его имя! Почему ты Эмма, а я Антония?

— Вообще-то, я Эммануэль. Но представляюсь Эммой, поэтому все меня так и зовут. А Ник никогда не называл своего имени, по крайней мере мне или при мне, я просто услышала, как к нему обращаются другие, и стала делать так же.

— Я тоже, — Тони задумалась и вдруг хихикнула. — Мне пришло в голову, только не смейся, пожалуйста… Кофейня открыта круглый год, но всё главное происходит в эту ночь, в последний час перед отсчётом нового цикла. А Ник, он потому и Ник, что… ну, он дарит подарки на Новый год и творит чудеса*, — фея смущённо прикрыла рот узкой ладошкой. — Нет, правда. Это само напрашивается.

Эмма и впрямь готова была расхохотаться. А потом спросила себя: почему нет?

— Этой традиции не так уж много веков, — заметила она. — То есть, может быть, сейчас он и Ник, но был им не всегда.

— Хочешь сказать, ему тысячи лет?

Эмма пожала плечами.

— Высшие живут не меньше… Жаль, умнее от этого не становятся. Ни умнее, ни добрее, — добавила она с ожесточением. — Хочешь ещё чаю? Или давай сделаю тебе глясе.

Возня с кофе действовала на неё успокаивающе.

— Кстати, — вспомнила Эмма, ставя перед феей бокал с айсбергом сливочного мороженого над маленьким кофейным заливом, — у парня из моего сна тоже были татушки.

— Интересно, а у нашего Ника есть?

У Тони заблестели глаза. Она отложила тетрадку в сторону, чтобы не запачкать, и взялась за ложечку для мороженого.

— Не знаю, — хохотнула Эмма, — он передо мной не обнажался. Надо у Анны спросить.

— Это та женщина, ради которой Ник оставил кофейню? Ты с ней знакома?

— Конечно! Хочешь, расскажу? — оживилась Эмма. — Ты мне про дракона, я тебе — про Анну.

______________________

* Думаю, все догадались, что Тони намекает на Санта-Клауса, то есть Николауса…