Сердобольные горожане

Глава 1. Щучий хвост

- Моя песенка – чудесенка, в море лыбка, в доме лесенка, я певица и класавица, мне на сцене нлавится, нлавится, нлавится…

Девочка в красном платье смешно притопывала, кружась по набережной и распевая вовсю. Неказистая, неуклюжая, большеголовая, лет пяти от роду, не больше. Но какой сильный, богатый голос, до чего же по-взрослому, верно дает интонацию, вольно импровизирует…

- Ты очень красиво поёшь, правда! – Лина присела на корточки, чтобы не нависать над малышкой. – С тобой кто-то занимается?

- Я телевизол смотлю. Там звезды поют, а я повтоляю. Хочесь еще послусать?

Лина кивнула. Девочка встала в позу, отведя пухлую ножку:

- Новый год, новый год, обязательно плидет…

- Оксанка, не приставай к людям! – усталая женщина подхватила малышку на руки. – Вы уж ее простите, она у нас липучая, хлебом не корми, дай выступить. И ведь сама всё сочиняет.

- У вас очень талантливая девочка, - скупо улыбнулась Лина. – Занимается где-то?

- Конечно. Мы ее на развивашки отдали и на лепку. А пение ни в коем случае. Вы же смотрите телевизор, сами видите, какой кошмар на сцене, какая грязь у этих поп-звезд! Простите, нам спешить надо, в час обед, боюсь опоздать.

Женщина крепко взяла за руку недовольную внучку – или дочь? Кто их сейчас разберет… Две фигурки – большая и маленькая – исчезли за поворотом к истоптанной лестнице, ведущей на мост. Лина вздохнула. Когда-то мама тоже запрещала ей петь, смеялась над неумелыми номерами, разыгранными перед зеркалом. А девочка явно талантлива. Как было бы чудесно иметь такую дочь, заниматься с ней, гулять, есть мороженое… Как было бы чудесно иметь любого ребенка! Но детей никогда не будет. Шершавое, ржавое, неприятное на вкус слово «бесплодие» прилипло к языку, наполнило рот вязкой слюной.

Собственно говоря, Лина за этим и приехала в Сортавалу – ненадолго отвлечься от тягостных мыслей, от безвыходной и безрадостной семейной истории. Она была замужем почти двадцать пять лет, осенью они с Радиком собирались отмечать серебряную свадьбу. Но никаких гарантий, что брак дотянет до юбилея, у нее не осталось. Первого ребенка она потеряла в восемнадцать, полагая причиной чересчур бурный поход в загс. Они с друзьями всю ночь отплясывали до упаду, отмечая первый взрослый поступок в жизни, а наутро Лину увезли по скорой в гинекологию. Со вторым ребенком получилось страшно и несправедливо – две полоски, грипп, пневмония, тяжелые антибиотики и однозначная рекомендация врача. Третья беременность оказалась внематочной, операция дала осложнения и с тех пор зачать больше не получалось.

Милый Радик сперва поддерживал ее, утешал и нахваливал. Но ближе к сорока годам разговоры о ребенке превратились у него в навязчивую мысль – без отцовства жизнь казалась неполноценной. Оба думали об усыновлении, даже смотрели анкеты сироток, но решимости не хватило. Два протокола ЭКО результатов не принесли и дались Лине так тяжело, что о третьем она не хотела и думать. А Радик настаивал – последний шанс, надо пробовать. Почти год он зудел за каждым ужином, показывал проспекты клиник и фотографии щекастых младенцев. Потом перестал, зато всё чаще начал сидеть в телефоне, прихорашиваться и пропадать вечерами. Лина не возражала – она винила себя за трещины в бортиках семейной лодочки, ведь это ее тело оказалось неспособно к деторождению. Впрочем, ночевать Радик всегда приходил домой и о супружеском долге не забывал, что внушало некоторые надежды. Но слабые, слабые…

В одно прекрасное утро Лина почувствовала, что еще немного и она сойдет с ума. Прыгнет с балкона или возьмет подушку и придушит мужа во сне. Двадцать пять лет спокойной, благополучной жизни превратились в вериги, тянущие к земле. Все было известно заранее – календарные праздники с пожилой родней и буйной порослью племянников, летние шашлыки со степенными семейными друзьями, Турция в конце марта – уже тепло, еще дешево. Ученики, разговорный, подготовка к ЕГЭ, переводы. Для души – пожилой хор в ДК. Впереди – скучнейшая старость. Лина заметила, что даже одеваться она стала тускло, и прекрасные светлые волосы, гордость юности, гладко зачесывала назад, собирала в пучок, думая – не пора ли обрезать, негоже ходить престарелой русалкой.

В одно прекрасное утро вернулась юношеская решимость. Монетка – на север или на юг? Карта наугад, выпотрошенная заначка, билеты, непристойно дорогой отель, отмена учеников: простите, проблемы со здоровьем, вынуждена. С душевным, да… Объяснение с Радиком, недоумевающим и чуточку виноватым – за двадцать пять лет они ни разу не ездили отдыхать по отдельности. Воровской блеск в глазах мужа, кое-как прикрытый обидой, жадная страсть – словно и вправду сожалеет о грядущей разлуке. Лихорадочные сборы, чемодан, не желающий закрываться, душный и тряский поезд. И две недели, пятнадцать дней и четырнадцать ночей наедине с собой.

Первые сутки в гостинице Лина просто спала. Спустилась пообедать в кафе, съела что-то, не запомнив вкуса и вернулась на мягкий матрас, в спасительную люльку кровати. Открыла настежь окно – воздух в Сортавале оказался невероятно чистым, пахнущим озерной влагой и прохладной свежестью. Мельком порадовалась неугомонному птичьему хору. И снова провалилась в сладкую темноту.

Когда ее разбудили щекотные лучи солнца, оказалось, что сил прибавилось и морок спал. И вода в душе текла особенная, чуточку железистая, делающая кожу нежной и бархатистой. И кофе на этой воде готовили крепкий, дразнящий ароматом, и местные ржаные пирожки-калитки оказались необыкновенно вкусны. И поиски приключений показались лучшей программой для сероватого нежаркого утра.

Архитектура города показалась Лине несокрушимо ветхой. Столетние, выгоревшие на солнце, кое-где крытые сайдингом деревянные дома, похожие на крепостные сооружения. Приземистые пятиэтажки с советскими муралами на выцветших стенах. Редкие финские особнячки, белые с красным узором, потрескавшийся асфальт, печальные памятники забытым героям позапрошлого века, сплошь уделанные наглыми чайками. Советский Союз, восемьдесят шестой, не позже…

И при этом нет ощущения затхлого умирания, зачастую свойственного заштатным позаброшенным городишкам. Магазины работают, транспорт ходит, из кафешек пахнет самой разнообразной снедью. Люди хорошо и ярко одеты, не считая целеустремленных, небритых рыбаков в камуфляже и румяных бабуль в платочках, торгующих цветами и вареньем из диких ягод. Много невероятно красивых детей, лет с семи гуляющих поодиночке – лица словно сошедшие с эрмитажных полотен, бледноватая кожа, загадочные улыбки. Много беременных, гордо несущих тугие, полные животы. Невероятно много – они словно преследовали Лину, попадались навстречу на улицах, присаживались на ту же скамейку в сквере, с веселой болтовнёй пристраивались в очередь за пирожками. С последней пришлось столкнуться нос к носу в сувенирной лавке. Витальная, жаркая, полная до краев брюнетка в коротком белом платье, подчеркивающем ее счастье, отпихнула незнакомую женщину словно мебель и даже не извинилась.

От внезапной обиды у Лины защипало в глазах, она попыталась сдержать слезы, но не сумела и разрыдалась с всхлипами, как ребенок. Стояла посреди пестрого барахла, размазывала по щекам тушь, и плакала не переставая. Продавщица протянула ей бумажный стаканчик с кофе, дала салфетки, усадила на стул в подсобке, приговаривая что-то по-матерински нежное. Уютная, полная пожилая дама, пахнущая можжевельником и корицей, вызывала доверие, и Лина сама не заметила, как вывернула душу перед этой незнакомой, по сути, женщиной. И встретила сочувствие.

- Не расстраивайтесь, голубушка, всё пройдет. Мужчины не меняются, а жизнь раскладывает все по судьбе. Давайте-ка вы проветритесь, в шхеры съездите, ушицы нашей попробуете – не ресторанной, а той, что на костре варят из свежей щуки. Хотите?

Лина шмыгнула носом и кивнула.

- Вот и славненько. Пойдете на пристань, в кассе скажете, что от Натти из Толилавки. Вам и катер нужный укажут и проводят. Договорились?

- Да, конечно, спасибо большое! Вы так добры, так любезны!

- Пустое… Заходите еще, посмотрите альмандины – уверяют, что их добывают недалеко отсюда, на берегу Сюскюянйоки… В большинстве своём Китай, конечно, но для вас подыщу кое-что стоящее!

- Договорились, обязательно забегу!

Лина обвела взглядом сокровища лавочки – деревянные украшения, керамические домишки, магнитики, кружки. Потом успеется набрать подарков родне. И Радику не забыть! Надо бы написать мужу. Или не надо?

До причалов оказалось совсем недалеко, Лина медленно шла, разглядывая старорежимную мостовую. Как же сонно здесь течет время! Даже немногочисленные коты не бегут по своим делам, а лениво шествуют, помахивая хвостами. Даже чайки парят, а не носятся с воплями как в Москве. Даже… ватага оседлавших самокаты мальчишек рванула вверх по улице, возбужденно перекрикивая друг друга. Если б чуточку повезло, ее сын бы тоже носился по сонным улицам, хлопал приятелей по спине, орал: сосиска! Кто последний – сосиска! Десять лет – самое время орать и бегать.

В экскурсионной кассе Лину встретила говорливая девушка, похожая на переодетую белку. Она затараторила про прелесть островов в это время года, романтичные шхеры и достопримечательности. Имя Натти мгновенно заткнуло болтушку. Она благоговейно взглянула на Лину и выкатила такую цену за четырехчасовую поездку, что волосы стали дыбом. А ведь на плакатике перед входом написано черным по белому – 2500 и ни рублем больше.

- Больно много прогулка выходит, даже с экскурсией и обедом, - возмутилась Лина.

- За все надо платить, - пожала плечами девушка. – Не прогадаете.

Лина достала смартфон, смахнула пропущенные звонки. Деньги у нее были, но сегодня шел лишь третий день отпуска из пятнадцати. А потом что? Высчитывать деньги в кафе, закупаться в Пятерочке и ужинать бутербродами? Эх… Не важно. Лина решительно поднесла карточку к терминалу и следом за девушкой спустилась на пристань. Ее катер, синий и маленький, оказался последним в ряду, капитан уже ждал, заботливо протянув руку.

Он был огромным. Двухметровый атлет с золотыми кудрями и вьющейся бородой, литые плечи распирали рубашку, широкий ремень подчеркивал узкую талию, вытертые джинсы впритык сидели на бедрах. Зеленовато-прозрачные глаза опасно посверкивали, улыбка играла на припухших, обветренных губах. Невероятная, пугающая красота, в которой читалось что-то звериное. У Лины пересохло во рту, она отшагнула назад, осознав, что путешествовать придется вдвоём – других пассажиров в катере не наблюдалось.

Понимающе взглянув на клиентку, девушка быстро подписала бумагу, повесила на Лину дурацкий бейджик и ретировалась. Капитан помог подняться на борт, спокойно указал на ряд сидений, сел за пульт управления, включил запись:

…Ладожские шхеры — один из ближайших к Петербургу памятников природы. Вы прокатитесь вдоль проливов архипелага, на одном из островов подниметесь на панорамную площадку. И отдохнёте от городской суеты, оставшись наедине с заповедной Карелией…

Катер мягко отошёл от причала, выдвинулся на середину озера и набрал скорость. Взволнованной Лине на миг почудилось, что она едет на спине большой рыбы. Но наваждение вскоре спало. По привычке паникерши она отметила, где лежат спасательные жилеты, и только потом стала смотреть в окно. Виды и вправду оказались потрясающими, распогодилось, солнце подсветило молодую листву берез и мокрые сосны, проявило палитру могучих валунов, вдоль которых мчалось увертливое суденышко.

Капитан не глядел на нее, не обернулся ни разу, даже не представился. А завороженная Лина то и дело любовалась буграми мышц, мощной шеей, завитками пышных кудрей. В волосах застряло белое перышко – убрать бы… Слишком близко, слишком рискованно… Что за напасть?

Не то, чтобы Лина была холодной, но после пары подростковых экспериментов она выбрала Радика и за двадцать пять лет брака ни разу не изменяла ему. Бывало, что посматривала на красивых отцов нерадивых учеников, принимала цветы и конфеты, изредка флиртовала – осторожно, легко. Но далеко не ходила - муж, знакомый до родинок и шрамов, мягкий, уютный муж оставался пределом мечтаний. И ни разу в жизни не испытывала она жаркого и тяжкого звериного желания, от которого кружилась голова и подкашивались ноги.

Капитан между тем оставался совершенно спокойным. Провел катер сквозь пару узких проливов, опасно близко подходя к берегу, показал островок, на котором вольготно расположились холеные нерпы, подвез к скале Айно, поросшей зеленоватым лишайником. Не улыбался, не шутил, не пытался привлечь внимание – просто заполнял пространство неодолимой мощью большого тела.

- Давайте познакомимся! – не удержавшись, пискнула Лина. – Я Ангелина, из Москвы, преподаю английский, пою в хоре, счастлива замужем. А вас как зовут?

- Карху, - рыкнул капитан. – Николай по-вашему.

- Вы так здорово водите катер, Николай, словно верхом на коне едете, и он вас слушается. И в проливы ныряете, словно рыбка. Я в восхищении.

Капитан буркнул что-то и промолчал. Вот медведь невоспитанный! Лина демонстративно отвернулась к окну и сидела, нахохлившись, до тех пор, пока катер не замедлил ход.

- Мы приехали, Ангелина. Будем рыбу ловить и варить калакейтто. На острове очень прошу не заходить вглубь, ни с кем не разговаривать и не мусорить. Договорились?

Вжавшись в кресло, Лина кивнула. Капитан стал пугать ее. От прикосновения горячей ладони – без помощи на берег было бы не сойти – кожа запылала, словно брызнуло кипятком, жаркий румянец прилил к щекам. И в то же время хотелось ощутить власть могучей руки, окунуться в пламя…

Растревоженная Лина оступилась на мокром камне и чуть не упала. Капитан не стал спешить ей на помощь, только покачал головой и скрылся в поросшей мхом ветхой избушке. Вокруг царили березы и ели, густой черничник лежал ковром, сквозь который кое-где пробивались сглаженные временем валуны. Медленные воды озера лизали каменистую осыпь, пестрый куличок бегал по прибою, выискивая добычу. Остров выглядел пустынным – и все же Лину не оставляло ощущение, что в спину ей смотрят недобрые и внимательные глаза. Скрип досок вызывал панику, хотя ничего страшного не произошло – капитан вернулся с удочкой, топориком и котелком.

- Ступайте со мной, Ангелина. Пора на рыбалку.

Капитан снова протянул руку, и Лина вцепилась в нее, словно потерянный ребенок. Идти оказалось недалеко, тропинка не скользила под ногами, но чувство тревоги только росло. Или она сама себя запугивает? Все хорошо – солнце светит, лес зеленеет, даже комаров ветром сдуло. И обедать уже очень хочется. В животе у Лины явственно заурчало, она хихикнула и немного расслабилась.

Рыбачить предстояло с сероспинного валуна, впрочем, там оборудовали удобные сиденья из сосновых бревен, а чуть поодаль выложили крупной галькой хорошее костровище с рогульками и тросиком. Похоже туристов сюда возили частенько. Капитан протянул Лине удилище, собственноручно нанизал на крючок приманку.

- Умеете рыбачить?

Хоть что-то умею! Лина кивнула. По молодости они с Радиком баловались рыбалкой и даже спорили, кто натаскает больше окуньков или лещей. Но со временем и это развлечение сошло на нет...

Ррраз! Крючок шлепнулся в воду, Лина уселась на бревно и приготовилась ждать. Капитан стоял за спиной, она кожей ощущала его горячее дыхание. Почти сразу леска натянулась, крючок задёргался.

- Клюет! Клюет! Николай, у меня клюет! – закричала Лина, но капитан не разделил ее радости. И оказался прав – крючок был пуст, рыба съела наживку и преспокойно ушла.

Во второй раз она вываживала добычу уже осторожнее, чувствуя, как дрожит прочная леска, как бьется на крючке рыбина. И извлекла на свет божий пучок тёмно-зеленой склизкой травы.

По невозмутимому лицу капитана прошла гримаса раздражения. Он взял крючок, что-то пошептал над ним, плюнул на наживку и отвернулся. Недоумевающая Лина снова взмахнула удилищем и замерла в ожидании. В этот раз поплавок долго стоял спокойно, но потом вдруг дернулся так резко, что удочку чудом не вырвало из рук. Похоже рыбина попалась увесистая. А мы тебя подсечем и на солнышко! Уииии!

От избытка чувств Лина взвизгнула – на конце лески бешено извивалась серебристая щука. В уголках губ капитана затеплилась тень улыбки. Он взял рыбу, осторожно отцепил крючок, погладил мокрую чешую, потом резким движением стукнул щуку головой о камень, достал нож и одним рывком вскрыл брюхо.

- Соберите хворосту, Ангелина, будьте любезны!

Ишь какой командир! Лина углубилась в заросли и после недолгих поисков вернулась с охапкой смолистых веток. Острая вонь рыбьих потрохов уже смешалась с горьковатым дымом, огонь лизал расколотое бревно, в котелке исходила белесым паром вода. Капитан пошарил по пригорку, бросил в варево горсть листочков и веточек непонятного свойства, потом осторожно опустил куски рыбы. Аппетитный запах пошел мгновенно. Голодная Лина не находила себе места, топчась вокруг огня. Она бы помогла с готовкой, но капитану помощь явно не требовалась. Он помешивал варево потемнелой деревянной ложкой, сбрасывал в огонь пену, подсыпал незнакомые пряности, подливал молоко, принюхивался, пробовал и причмокивал. И наконец удовлетворенно кивнул – готово.

Сперва они выхлебали юшку, жадно орудуя одной на двоих ложкой. Лина чавкала, фыркала и перемазалась сажей, она никогда в жизни не ела ничего вкуснее этого пресноватого рыбьего бульона. Потом на дне показались разваренные куски щуки. Посерьезневший капитан спросил:

- Голова или хвост?

- Выбирайте первым, Николай, - льстиво улыбнулась Лина. – Я съем тот кусок, который вам не понравится.

- Голова или хвост? – сурово повторил капитан.

От идеи обгладывать острую щучью морду с белесыми мертвыми глазками Лине сделалось не по себе.

- Я возьму хвост!

Капитан чуть заметно помрачнел, словно от выбора что-то зависело.

- Ешьте. И пожалуйста, не выбрасывайте ни единой косточки!

Лина с удовольствием умяла свою порцию, обсосала хребет и едва удержалась от желания облизать пальцы. Капитан аккуратно съел свою долю. Потом, к удивлению Лины, выкопал на берегу ямку той же ложкой, которой мешал варево, сложил туда косточки, бросил к ним монетку из кармана, потом протянул руку:

- Дайте что-нибудь!

Пошарив в сумочке, Лина нашла винтажный значок с корабликом, давным-давно купленный на Измайловской барахолке.

- Подойдет?

- Да.

Завершив символические похороны, капитан уселся на камни и начал петь что-то на незнакомом, скорее всего финском или карельском языке. Голос оказался красивым и верным, не очень большим, но идеально подходящим неспешному покою острова. Лине захотелось подхватить мелодию, но она не рискнула. Двойственные чувства переполняли ее – страх и влечение, влечение и страх. Если бы капитан хоть одним жестом показал интерес, привлек бы к себе, обнял, погладил по голове… Волосы! Лина пустила в дело свой единственный козырь, словно бы ненароком распустив причёску. Густые пряди хлынули до середины спины, солнце наполнило их блеском, переплело золотыми нитями. В прозрачно-зеленых глазах капитана заиграли веселые огоньки. Но он так и не сделал шага.

- Нам пора, Ангелина. Время выходит, скоро поднимется ветер. А ночевать на острове Ильматар даже я бы не рисковал.

- Я вам не нравлюсь? – неожиданно для себя спросила Лина.

- Я сам себе не нравлюсь, - поморщился капитан. – Давайте здесь не задерживаться.

За всю дорогу до Сортавала они не обменялись больше ни словом. На пристани обиженная Лина отказалась от помощи, прыгнула с бортика и чуть не упала. Прощаться она не стала и оборачиваться не стала – тоже мне, принц обеих Даний нашелся. Злость придала Лине сил, через мост она почти пробежала, но к гостинице уже едва приплелась. И вырубилась, стоило голове коснуться подушки.

Ночью приснились рыбы. Ленивые судаки, розовые форели, юркие лососи, безымянная хлопотливая мелочь – все они окружали Лину, танцевали в воде, выстраиваясь фракталами, толкались упругими прохладными рыльцами. Рыбы хотели что-то сказать и злились на непонимание. И Лина злилась – неужели нельзя объясниться по-человечески?

Утром она проснулась с ясным решением и твердым намерением – выпотрошить вторую заначку, неприкосновенную как девственность весталок. И отправилась в город, следуя чёткому плану. Первым номером – парикмахерская, в которой приятная девушка после тщетных попыток вразумить несговорчивую клиентку, занесла ножницы, и впервые с десяти лет Лина оказалась коротко стриженой. В магазине «Приют» она обзавелась узкими джинсами и красивой футболкой с принтом. В сувенирке подхватила серьги с гранатами и браслетик с ехидной. В обувном подобрала удачные туфельки с небольшим каблуком. В гостинице переоделась, тронула тушью ресницы, подвела губы, надушилась – чуть-чуть, для настроения. И убедилась, что из зеркала смотрит вполне симпатичная дама лет тридцати пяти, не больше. Симпатичность подтвердили на улице – на пути до причала с ней пытались познакомиться трижды, причем один кандидат, сорокалетний смешливый буровик из Якутска, при иных обстоятельствах мог бы иметь успех. Значит и Николай никуда не денется!

А он делся. На причале понятия не имели ни о синих катерах, ни о капитане, в свободное время исполняющем запросы почтенной Натти, ни о прогулках в цену двухнедельного отпуска. Вам не почудилось ли, барышня? День вчера выдался жаркий, могло и голову напечь.

Как так? Ошеломленная Лина отправилась в «Толилавку» - она-то не могла исчезнуть? Сувенирка с пестрым барахлом, прекрасным выбором альмандинов и вежливой до приторного продавщицей никуда не девалась – стояла себе на спуске, поблескивала фонариками в витрине. Вот только называлась она «Сундучок Туулики», хозяйку звали Ираидой, и никаких Натти там никогда не работало. Может и вправду чудится несуразное?

Деньги всегда оставляют след! Пальцы с трудом попадали в кнопки, но Лина вошла в приложение банка. И убедилась – вчерашний транш ей точно не чудился, средства со счета ушли. А вот никаких следов «Толилавки» в интернете не обнаружилось, слово не индексировалось поисковиками. И местные тоже понятия не имели – «Сундучок» по словам аккуратной бабушки работал с начала двухтысячных и никогда не менял локацию. Может почудилось вам? В Сортавала чудится всякое, дети Хийси морочат голову. Кто это? Бабушка, цепко ухватив Лину за руку, подошла к витрине. В стекле отразились принаряженная молодая женщина – и черная нерпа в косыночке и костюме. Лина ахнула. Бабушка захихикала, подмигнула и шустро порскнула вниз по улице – только ее и видели.

До вечера Лина бродила по городу – исподволь посматривала в витрины и стекла автобусов, пробовала даже тайком фотографировать горожан. Всё в порядке, люди как люди, никаких усатых морд. И город как город – бурые стены, покрытые сеточкой трещинок, уютные дворики со скамейками, под которыми то и дело дрыхли ничейные сытые псы, разросшаяся сирень, невысокие скромные яблоньки. Ощущение дачности, лёгкости, нереальности, плакатики, приглашающие прокатиться по шхерам, навестить Валаам или Рускеалу. Никакого мусора на улицах, никакой грязи. И – временами – чуть заметное дрожание воздуха на краю поля зрения.

Ужинать Лина решила в ресторанчике с неприличным названием «Пийпун пиха». Отведала оленины и калиток с морошкой, убедилась, что в новом обличье притягивает взгляды мужчин, которые ей совершенно неинтересны. То ли дело капитан… От одного воспоминания чувства вспыхнули, румянец прилил к щекам. Надо же – чуть не влюбиться в совершенно постороннего Аполлона! Впрочем, могло бы получиться куда как хуже.

Дни понеслись бешеной кавалькадой. Чтобы отвлечься от мыслей о мускулистом красавце, Лина решила пуститься во все тяжкие. Рускеала с величественными каменоломнями и чахлыми водопадиками, еще одна прогулка по шхерам, поездка за альмандинами, в которой получилось отковырять для себя небольшой тусклый гранат. Десятки километров по городу, переулочки, перекрестки, потаённые уголки города, который казался маленьким, а оказался огромным. Марш-бросок по сувенирным лавочкам, пара часов покоя в читальном зале огромной библиотеки – самого просторного здания в Сортавала. Обострение чутья, и без того болезненно сильного – креозот шпал, нежность отцветающей черёмухи, резкая вонь лисицы – ба, да они забегают в город. Краткие вечерние сообщения мужу и полный игнор всех звонков. Сны, полные рыб – мечущихся, спокойных, больших и малых, серебристых и пестрых, укачивающих усталую душу на тёплых волнах.

На десятый день Лина проснулась от острого приступа тошноты – на кухне гостиницы подгорела яичница, смрад наполнил рот солоноватой слюной, при попытке встать замутило. Ощущение вскоре прошло, оставив смутное недоумение, и отменять прогулку в парк викингов Лина не стала. Но на следующее утро стало еще хуже – с полчаса Лина отлёживалась, пытаясь прийти в себя. И от завтрака наотрез отказалась. Зато, увидев у рыночной тетки банку засахаренной морошки, купила за всю наличку и тут же, не отходя от прилавка сожрала до последней ягодки, пальцем вытерла стенки банки. Продавщица понимающе улыбнулась:

- Какой у вас срок? Я когда младшего носила, солёные помидоры так ела, видеть спокойно не могла, аж тряслась.

- Какой срок? – Лина сперва не поняла вопрос. А потом сообразила – красные дни задерживались и намного. И грудь ныла и губы чуточку расплылись... Быть не может! Врачи словами через рот объяснили – шансы спонтанной беременности практически нулевые. И возраст – сорок три года. И… Лина привычно произвела молниеносный подсчёт, столько лет разочаровывавший ее. Потом бросила банку и побежала в аптеку. До гостиницы не дотерпела – произвела изученный ритуал в общественном туалете на набережной. Вызвала тачку, помчалась в женскую консультацию, слезами и просьбами кое-как убедила врача сделать УЗИ. И расплакалась так, что пришлось отпаивать валерьянкой и отказываться от госпитализации. Пять недель. Пять недель. Пять. Недель. И с малышом все в порядке.

До гостиницы Лина шла медленно и гордо. Посматривала на проходящих беременных и чуточку приподнимала подбородок – и я, я тоже! Улыбалась играющим детям, расхвалила очаровательную рыжулю лет восьми, похожую на принцессу эльфов. Мурлыкала песенку про голубой вагон… Мы обязательно выучим ее вместе с нашей Наточкой – почему-то Лина не сомневалась, что будет дочь.

В гостинице она сразу поднялась в номер и позвонила мужу, сорвав того с рабочего совещания. Почти час Лина с Радиком орали друг на друга, смеялись, плакали, объяснялись, спускали с рук всё, что успели наворотить и придумать. Оказалось, муж вообразил, будто она едет в Сортавала с любовником, изменяет и смеётся над рогачом за глаза. Лина не стала говорить, что он мог бы оказаться прав. И простила нечаянную интрижку – ничего существенного, прогулочки, суши, коктейли, пара поцелуев на заднем сиденье. Обещаю, роднуля, больше не повторится!

Поменять билет получилось с первого раза, Лина подхватила чудом найденную свободную нижнюю полку. Возвращать деньги за ранний выезд никто не стал, ну и леший с ними, с деньгами. Скорей бы домой, к Радику. Уткнуться в знакомую клетчатую рубашку, фыркнуть с ним «Ша! Ша! Два ежа!», завалиться на диван вдвоём под одним пледом, включить «Реальную любовь» и успокоиться в тихой семейной гавани, которая очень скоро перестанет быть тихой.

Поезд отходил в восемь с мелочью, значит следовало извести с пользой последние пять часов в городе. Лина галопом пронеслась по сувенирным лавкам, нахватав ерунды для родни, в последний раз отобедала ухой из форели и пирожками с морошкой, запаслась дивной ягодой впрок – в Москве ее так легко не достанешь. А хочется! Сонный город навевал покой, дома подмигивали окошками, безымянные птахи заливались наперебой. В таком месте хорошо растить малышей, может даже снимать дачу на лето, чтобы дочка росла привольно, бегала по дворам, обнималась с собаками и лазала по деревьям. Может быть так и сделаем, лет через пять.

По пологой величественной лестнице Лина спустилась к набережной. Полюбовалась напоследок на контуры побережья, на величественные отряды сосен, на неспешно парящих огромных чаек. Не удержалась заглянуть к катерам – вдруг? Вдруг? Есть! Синий катер чертил стрелу на поверхности озера, направляясь прочь к шхерам. Лине хотелось верить – тот самый. И красавец капитан сейчас делает счастливой другую женщину.

Захотелось попробовать воду – и наплевать, что смотрят. Раз в жизни можно похулиганить! Лина разулась, закатала новенькие джинсы и по колено вошла в Ляппяярви. Холодно! Холодно! Но терпеть можно, и даже приятно становится. Довольная Лина умылась и шлепнула по воде, вызывав взрыв брызг. Теперь все сделано! В гостиницу, чемодан, вокзал, Москва, Радик! До свидания, Сортавала!

Из глубины озера на счастливую женщину смотрела серебристая щука.

Глава 2. Сердобольные горожане

Шорох шхер, мох, черника, сосновый бор,

Прячется в валунах узкоглазый недобрый бог,

Крошит гранит прибрежный заезжий тролль,

Проступает на высохшем дереве древнее "Сердоболь",

Буквы мешают воды восьмого вала.

Получается "Сортавала".

Длинные улицы сладкая полнит лень.

Здесь каждый третий - нерпа или тюлень.

Обращается в шхерах, прячет под камни шкуру,

Чтобы никто не пожег и не стырил сдуру,

И отправляется строить домики, торговать раскрашенной ерундой,

Делать кофе, водить автобусы, сети связывать под водой,

Не сдержавшись, зубами клацать на розовую форель...

Тушим в сливках, кладем петрушку и лук-порей,

Подаем на чугунном блюде, с требухой и икрой трески,

Кто отведает - не избавится от озерной глухой тоски,

Под дождем застрекочет иволгой, напевая и вереща,

Мхом болотным, плакучим вереском изнутри порастет душа.

Подходите, туристы, что же вы?!

Как они окарачь бегут

Побросавши бабло и золото на безлюднейшем берегу,

Где густеет закат натянутый, словно струнный двужильный нерв

И блестят на ладонях озера серебристые спины нерп.

Глава 3. Приличная женщина

Мария Ивановна Лучкина с удовольствием бы зарегистрировалась в отеле под чужим именем. Уезжая в отпуск, она оставляла в Зеленограде всё лишнее – классические костюмы с закрытыми блузками и строжайшими юбками ниже колен, стопки тетрадок, вопиющих о срочной проверке, родительские чаты и капризного как институтка директора школы. Наступало время Кровавой Мэри – время шортиков, топиков, длинных ногтей, танцев до утра, коктейлей и приключений. Нельзяграмм полнился хулиганскими фотками на грани разумного, танцами на шесте и прыжками с тарзанки. А потом отпуск кончался и пристойнейшая Марь-Ванна снова вдалбливала семиклашкам азы истории, жестоко высмеивая юных хамов и матерщинников.

Сортавала оказалась для Мэри не лучшим выбором. Подружки из чата «неистовые оторвы» напели про пенные вечеринки, гонки на катерах и красавцев шведов, всегда готовых развлечь милашку. На деле оказалось, что ни шведов, ни вечеринок в благопристойнейшем туристическом городке не предвидится – девицы то ли спутали город с Выборгом, то ли нафантазировали. Чистенькая лютеранская чопорность, закрытые купальники зрелых дам, семейные пары толпами… Где веселье? Прогулка по центру не принесла знакомств, прогулка на катере даже не пахла адреналином, единственный в городе ночной клуб закрывался в полночь и тусили там куда скучнее, чем на дискотеке в десятом классе.

Из профессионального интереса Мэри заглянула в краеведческий музей, повздыхала над экспонатами, кое-что поснимала – пригодится для уроков о Великой Отечественной. Задумалась даже, не прогуляться ли по местам боевой славы, не поискать ли пробитую каску, полную опавшей хвои, чтобы показывать деточкам. Но решила не путать авантюру с безрассудством – без проводника и снаряги соваться в незнакомый лес тот еще экстрим.

…Городу двойка по развлечениям! По ходу стоит сменить маршрут, перебраться или в Выборг, или в Петрозаводск. Портить себе отдых Мэри не собиралась. Ей хотелось экстрима, веселья, новых знакомств и простецких земных удовольствий. Тем паче, что часики неумолимо тикали в сторону тридцати – еще пара лет и придется искать ответственного, серьезного парня, кольцеваться и остепеняться. А там и дети пойдут, и прощай тусовки. Но еще есть время хорошенько позажигать!

Сегодня в планах намечались карьеры и водопады, покатушка на троллее над речкой и гигантские качели в парке. Но хляби небесные разинули пасть и сверху полило так, что катера отказались выходить на маршрут. И телевизор в номере не работал и интернет дышал на ладан и из книг в отеле нашелся лишь затертый томик Донцовой без конца и начала. И знакомиться было не с кем – благожелательные старички, компания из трех пожилых подружек, скандальная семейная пара с тремя погодками, пара командировочных – инженеры, приехали консультировать прокладку сетей. Тот, что помоложе даже неплохо выглядел – высокий скуластый блондин с повадками общительного щенка. Но разговаривать с ним было совершенно не о чем.

Медленно зверея от скуки, Мэри моталась по отелю. Прошлась по всем этажам, постояла на балконе, глядя на сплошной серый поток воды, поболтала с администратором на ресепшене, заказала в кафе кофе-гляссе и долго смаковала его за столиком, наблюдая за посетителями. В холле второго этажа стояло массажное кресло, позволившее убить полчаса времени. В холле третьего этажа – огромный аквариум с черепахами, водорослями и малоподвижной рыбиной, похожей на форель. От безделья Мэри остановилась понаблюдать за жизнью плавучих тварей, щелкнула ногтем по стеклу. Рыбина подплыла к нарушительнице спокойствия, разинула узкий рот и одышливо произнесла:

- Слышь, подруга! Вытащи меня отсюда. А я тебе пригожусь! И смотри не визжи мне тут, эка невидаль – говорящая рыба.

- Я сошла с ума. Какая досада, - очень спокойно сказала Мэри. – Говорила мне бабушка – держись подальше от невкусных грибочков.

- Сунь руку в реку… Извини, в аквариум, - попросила форель.

- Это еще зачем?

- Делай что говорю.

Мэри последовала совету и взвыла, почувствовав, как в палец неглубоко, но ужасно больно впиваются рыбьи зубы.

- Галлюцинации не кусаются, - рассудительно возгласила рыба. – О стигматах речи не идёт, я тебе не дева Мария. Ступай в «Магнит», купи пятишку, срежь верх и вытащи меня из этой помойки. А потом я тебе всё объясню.

- Предположим, схожу. Но забирать тебя лучше ночью, сейчас засекут, не постояльцы, так горничные. Давай к полуночи?

- Уговор! Но смотри, не вздумай меня прокинуть – до скончания дней в кошмарах являться буду.

Мэри пришла в себя уже в лифте, ожесточенно обгрызая ногти – детская привычка возвращалась при сильном волнении. Может она и вправду чокнулась? Но прокушенный палец опухал на глазах. Пришлось просить аптечку на ресепшене, обрабатывать ранки и заклеивать их пластырем. А после бежать в Магнит – надо же разъяснить чересчур разговорчивую форель…

Сомнения Мэри смыла местным грушевым сидром и чуточку переусердствовала. Но обещание сдержала – ровно в полночь прокралась по лестнице до третьего этажа, с обрезанной баклажкой в руках, вытащила тяжеленную склизкую рыбину и пересадила ее в чистую воду.

В номере Мэри первым делом заперла дверь, потом поставила баклажку с новой знакомой на стол и поинтересовалась:

- Чем же ты можешь мне пригодиться?

- Много чем, - сварливо буркнула форель. – Замуж выдать могу, болезнь вылечить, богатство накликать – не слишком большое, но все-таки. Хочешь замуж, девица?

- Не собираюсь пока что. И денег больших мне не требуется, и со здоровьем все хорошо. Если б ты тетради проверять умела или отчёты об итогах промежуточной аттестации учащихся делать – цены б тебе не было. А вдруг получится? – с тайной надеждой спросила Мэри.

Форель поморщилась.

- И слов-то таких не знаю. Какого же моржового уса ты меня из аквариума достала?

- Из любопытства, - честно призналась Мэри. – Никогда в жизни не видела говорящую рыбу. Давай, рассказывай, за что тебя заточили в аквариум!

- Дело долгое, непростое. Его б обмыть… - булькнула форель.

- Ну ты нахалка!

Мэри плеснула в баклажку полбанки сидра и форель заметно повеселела.

- Понимаешь, девица, у меня платье отняли. А без платья я рыба рыбой. Ни обернуться не могу, ни силу свою показать, ни на помощь позвать.

- И кто же тебя обидел?

- Матти, чтоб ему сухо было. Матти Пахолайнен, гад конопатый, возлюбленный мой прекрасный, пень трухлявый…

Форель перешла на финский и понять ее сделалось затруднительно, но возможно. Судя по бульканью, безвестный Матти крепко ей насолил.

- Эй, подруга, а по-русски можно? – спросила Мэри. – Смысл я улавливаю, а вот детали – не очень.

- Я с ним жить по любви стала. Все в законе – я ему платье и хвост, в смысле руку и сердце, он мне верность и преданность. А этот рак недоваренный мало того, что молоки на сторону лил, так еще и отпускать меня отказался.

- Почему?

- Потому что перкеле! Жадный упырь, все под себя подгребает. Когда понял, что я уходить намылилась, напоил меня, в бассейн бросил, чтобы я обратилась, и платье моё в сейфе запер. А меня в банку и в гостиницу, пока не передумаю. Второй год здесь сижу, ни весны, ни осени не видя, думала сдохну… Ыыыыы!

Форель разрыдалась пьяными слезами – с сидром Мэри кажется переборщила.

- Офигительная история, подруга, я впечатлена. Мне мужик однажды под дверь квартиры наложил кучу, когда я его выставила. Но такой жести не было. Чем тебе можно помочь?

- Выуди моё платье! Можно попутно Матти коттедж поджечь или машину раскурочить, но это уже не обязательно, я о нём потом сама позабочусь.

- Принято. Попытаюсь, но обещать не могу. Где твой Матти живёт и какой код от сейфа?

- Код – шесть шестёрок. Живёт в коттедже, у реки Китенйоки, под горой Хернямяки, там один такой пафосный, не перепутаешь. Ехать на железке до станции Морозная, идти по тропе Желаний…

От названий Мэри икнула и поспешно глотнула сидра. Воображение у нее было богатое.

- Сделаю в лучшем виде. Только тебя, подруга, пожалуй, до поры до времени лучше вернуть назад, а то хватятся, шум поднимут. Добуду платье и выловлю тебя снова.

- Буль, - сказала форель.

Крадучись, тихонько ступая по винтовой лестнице, Мэри отнесла рыбу в аквариум, вернулась к себе и до утра спала как убитая. Она вообще не представляла, как забраться в коттедж, открыть сейф, добыть платье и не попасться ни вышеупомянутому Матти, ни его охранникам или прислуге. Честно сказать, утреннее похмелье усугубило сомнения, а желание прыгнуть в поезд и убраться подальше от города говорящих рыб неимоверно усилилось. Но отказываться от обещаний было не в ее правилах. Удобные треники, футболка для зала, беговые кроссовки, в которых если что удобно развивать скорость – и вперед, навстречу приключениям!

Называть Хернямяки горой было явным преувеличением со стороны местных жителей. Забраться туда смог бы и грудной младенец, вопрос зачем? Чахлый холмик, увенчанный пушкой времен ВОВ, сосенки-ёлочки, худенькие березки, неизбежные следы пребывания туристов, потускневшее граффити «здесь был Вяйнемяйнен». Может и вправду был. Эх, не видели люди Крыма, не лазали на Алчак, не сидели на Меганоме – вот где горы! Мэри сделала селфи и отправила в чат оторвам – пусть полюбуются. Ба, да вот и коттедж внизу у речки… Кучеряво живет наш Матти!

Камера на телефоне работала не хуже бинокля, длинный зум позволял разглядеть всё, что делается во дворе, окружённом большим забором. Модный коттедж с панорамными окнами доминировал над местностью, возглашая: моему хозяину некуда девать деньги! Небольшой открытый бассейн, шашлычная зона, веранда, гараж – и всё новехонькое, как будто только поставленное. Ни прислуги, ни охраны, ни собаки, ни вообще хоть какой-то живой души на свет божий за час наблюдения не появилось. Игра в шпионов оказалась прескучным занятием. На камнях

Мэри отсидела попу, вездесущая мошка изгрызла щиколотки, пара случайных туристов, решивших насладиться видом, посмотрела на любительницу подглядывать очень странно. Но ожидание оправдалось – заполдень разъехались стеклянные панели, долговязый мужчина, облачённый в строгий костюм, вывел из гаража дорогой внедорожник, открыл ворота и отправился восвояси. До свидания, Матти! Теперь можно и на разведку.

К коттеджу Мэри подкралась по аккуратно расчищенной тропке. Обошла забор в поисках потайной калитки или чёрного хода для слуг – тщетно. Даже щелок, чтоб подсмотреть – есть ли кто во дворе – не нашлось. Судя по звукам, внутри было пусто, но кто ж его знает на самом деле. Вариант перелезть через забор Мэри отвергла – людей вокруг пока что не наблюдалось, но оказаться пойманной за занятием, достойным семиклассницы – не лучшее достижение для учительницы. Так… А что это у нас лежит прямо на травке?

Связка ключей – не иначе Матти выронил, когда закрывал ворота. Брелок, отпирающий электронный замок, ключ от дома, ключ кажется от гаража, еще какие-то неопознанные приблуды. Если спалюсь – скажу, что соседка, вот нашла, покричала – молчок, зашла вернуть, чтобы не потерялось. И как же оно работает? Получилось!

Ворота медленно распахнулись. Двор и вправду выглядел нехоженым, газонная травка – неестественно ровной. И в коттедже царила нежилая стерильная чистота. Безликая мебель светлых тонов, плитка, гладкие белые стены. Только яркие пятна картин привлекали внимание – копия Босха, копия Брейгеля, копия Верещагина, копия Врубеля – эскиз к «Демону»… И тут включился историк с рефлексами датировки. Хрупкая желтизна уставшей бумаги, слегка выцветшая акварель, надпись с ятями, исполненная безупречным каллиграфическим почерком. С трепетным ужасом Мэри осознала, что перед ней не копия. Не в Русском музее, не в Третьяковке – в коттедже богача в Сортавале. Уму непостижимо!

- Любуетесь, милочка? Впечатляет, не правда ли?

Мощный, рокочущий бас напугал Мэри до дрожи в коленках, ответить она не смогла, только кивнула. Вблизи Матти оказался элегантен, бледен и холоден, на длинном породистом лице выделялись ярко-красные полные губы, глаза оказались скрыты за тёмными стеклами стильных очков. Он продолжил:

- Понимаю. Сам, знаете ли, люблю, выпить кофе с утра, наслаждаясь высоким искусством. Для полноты впечатления не хватает Дали, но его на торги давненько не выставляют. Вам нравится Дали?

- Н…н…не очень, - проблеяла Мэри.

- Он реализовывал в картинах свои фантазии. А они у мэтра были весьма специфическими – любил, знаете ли, скакать голым на деревянной лошадке, и наслаждался созерцанием дохлых ослов. Вы в курсе же?

- Ддда. Дде… Девиант он был, - пролепетала Мэри. – Никогда его не любила.

- Дали достаточно популярен, чтобы не обращать внимание на тех, кто его не любит. Кстати, как вы сюда попали?

- Ддда вот, ключики подобрала, вернуть хотела. Ваши?

- Правду говорить легко и приятно, - ухмыльнулся Матти. - А лжецов ждут сковородки восьмого круга. Вас же Кирьялохи прислала, верно?

- Какие-такие лохи? Никаких лохов! – фальшиво возмутилась Мэри.

- Вы слишком умны, чтобы прикидываться дурочкой. Вы пришли за платьем и вас прислала рыба, всё правильно?

- Ддда… - потупилась Мэри, разглядывая блестящие плитки пола.

- Вы четвертая жертва этой мерзавки. И вам тоже напели в уши, что я унижал ее, запирал, изменял и отнял облик?

- Да, - осмелела Мэри. – И ее рассказ похож на правду.

- А как она путалась со всеми подряд, от шофера до дворника, она вам не рассказывала? А как глушила коньяк вёдрами, а потом выходила к моим гостям? А что стало с теми девицами, кого она отправила до вас?

- А что с ними стало? – поинтересовалась Мэри. – Посадили за кражу?

- Отнюдь, - поморщился Матти. – Все три ушли отсюда целыми и невредимыми, но с гейсами – обетами, которых лучше не нарушать. И вы, милочка, тоже получите гейс, дабы неповадно было лазать без спроса в чужие дома и чужие дела. Ключи!

Мэри покорно опустила связку в протянутую ладонь.

- А платье? Рыба тоже человек! Она уже год страдает. Вот вам бы понравилось сидеть запертым в стеклянном ящике? И ей не нравится. Отпустите ее пожалуйста!

Пригладив блестящие, темные волосы, Матти нехорошо поглядел на девушку:

- Назначайте свою цену. Или я в свою очередь предложу вам что-нибудь интересное. Кирьялохи наверняка сулила исполнение желания. Я в такие игры тоже играю.

Проследив за пространным жестом, Мэри увидела в углу комнаты два кресла и между ними – столик с расставленными шахматными фигурами. Минуту назад его там не стояло.

- Я и рыбине отказала и вам отвечу: не нужны мне никакие желания! Сколько стоит платье?

- Дорого. Очень дорого! Никто из ваших предшественниц не решился за него расплатиться. Я бы взял на хранение вашу пылкую нематериальную сущность, к примеру. Или помог бы вам распрощаться со второй натурой – да-да, Марь-Ванна поедет в свою скучную школу, а Мэри сможет, не скрываясь жить как захочется. Поверьте, свобода придётся вам по вкусу! Или у вас есть варианты?

- Минутку! – Мэри отвернулась к окну и задумалась. Что бы такого предложить? Станцевать на столе, воспеть прелести строгим гекзаметром, приготовить судачков а-ля натюрель или рыбу фиш по рецепту прабабушки?

- Скажите, Матти, а вы знаете, что Сортавалу основал чёрт, которого монахи изгнали с Валаама?

- Скажите, Мэри, а вы всегда отвечаете вопросом на вопрос? Не изгнали, а сам убрался подальше от новых соседей, - недовольно пробурчал Матти. – Так что, вы готовы платить?

- Хотите я проведу вам урок истории? – вкрадчиво предложила Мэри. – Сорок пять минут рассказа об истории Сортавалы с древнейших времен до развала СССР. Такую цену вам точно не предлагали.

Матти приподнял очки, вглядываясь в собеседницу. Вопреки ожиданиям у него оказались ярко-карие глаза с веселой искринкой.

- Мне нравится… Уговор – если за сорок пять минут вы расскажете мне что-то, чего я раньше не знал, забирайте платье и пусть Кирьялохи плывет на все четыре стороны. Если же фокус не удастся – я заберу у вас что-нибудь лишнее. Или вы сомневаетесь в своём таланте преподавателя?

Мэри, как истинной авантюристке, отчаянно захотелось мяукнуть, но она сдержалась:

- Итак, город Сортавала насчитывает более тысячи ста лет, если взять за основу историю городища Паасо…

За сорок пять минут Марь-Ванна трижды умыла самоуверенного собеседника. Матти не знал, что статус города даровала Сортавале королева Кристина Шведская, что мерзавец воевода, разоривший и разграбивший город в 1705 году был братом Федора Апраксина, одного из ближайших сподвижников Петра, и, наконец, что в фондах музея хранится «Беовульф» работы Рокуэлла Кента. Но и Кристина не знала, что для портрета Сатаны в «Кодекс Гигас» и вправду позировал один чересчур чванный бес, и что Дюма-отец, останавливаясь в городе, оставил дочери булочника интересный подарок…

- С тех пор, милочка, в Сортавале поколение за поколением рождаются смуглые мальчики, наделенные литературным талантом и склонностью к авантюрам. Наше время истекло, кстати. Но вы прекрасная собеседница. Может задержитесь, погостите, узнаете еще что-нибудь интересное, а?

- Платье давайте! Уговор дороже денег! – заявила Марь-Ванна. – Урок окончен, мне пора.

- Как вам будет угодно, - скривился Матти. – Получите и распишитесь. Кровью... Шутка! Гейс вам достанется пустяковый – не есть рыбу ни в каком виде. И в придачу мой добрый совет, милочка, - не доверяйте каждому встречному!

Цепко ухватив свёрток с платьем, Мэри раскланялась, неторопливо вышла из дома, выскользнула за забор – и припустилась прочь так, как никогда в жизни не бегала. Ей доводилось застревать на фуникулёре в Архызе, отбиваться от енотов на Утрише и ночевать в гостинице, полной молодых хоккеистов, но сегодняшнее развлечение оказалось чересчур экстремальным. И больше всего на свете ей хотелось как можно скорее покинуть безумный город.

В ожидании электрички Мэри молниеносно поменяла билеты – в деревню, к тётке, в глушь, на дачу. И никаких приключений летом, никаких фестивалей, танцулек, кальянов и грушевого сидра! Балет и керамика, картошка и помидоры, чтение «Домостроя» на ночь, кефир и слабый чаёк. И никаких исторических личностей и событий!

Форель из аквариума она похитила, не дожидаясь вечера – время не ждёт. Искомое платье оказалось скромным нарядом из ткани, похожей на мешковину, и весьма ветхой. Увидев его, Кирьялохи пулей выпрыгнула из баклажки, занырнула в ворот, и через минуту как лист перед травой красовалась перед фраппированной Мэри. Внешность у форели оказалась модельная – гитарная спина, выдающийся бюст, невероятно длинные ноги, пепельно-серебристые русалочьи волосы. Только блёклые, водянистые глаза и печально опущенные уголки рта выдавали в ней рыбью сущность.

- Да, ты угадала, девица, - прозвенела нежным голоском Кирьялохи. – Есть люди-перевертыши, превращающиеся в лисиц, медведей или тюленей. А есть народы Хийси, оборачивающиеся двуногими. Я – не человек, даже когда хорошо притворяюсь.

- Да, ты не человек, - парировала Мэри. – Люди не подставляют тех, кто им помогает. В особенности под Матти…

- Люди и не такое делают, наивная Марьё. Не злись. Раз ты не захотела желание, прими хотя бы подарок.

Кирьялохи протянула ей украшение – огромную, золотистую, словно светящуюся изнутри жемчужину на тонкой цепочке.

- Надевай и запомни – это не просто цацка. Захочешь узнать, каково это – быть перевёртышем, вольно плавать и делать что заблагорассудится – брызнешь на жемчуг озёрной водой. И вперед, наслаждайся жизнью!

Жемчужина оказалась тёплой, словно живое существо, и невероятно красивой. Мэри и так не жаловалась на внешность, но теперь словно преобразилась, черты лица обрели утонченность, кожа сделалась бархатистой, глаза засияли.

- Волшебство! Подруга, я такой с семнадцати лет не была! Спасибо тебе невероятное!

Мэри закружилась по комнате, поглядывая на себя в зеркало – как подпрыгивают погустевшие локоны, как играет румянец на нежных щеках, как шикарные ресницы отбрасывают тень. Когда она остановилась, Кирьялохи в номере уже не было – форель исчезла по-английски, не попрощавшись. Ну и хвост с ней!

До поезда оставалось три с половиной часа. Покидав вещи в чемодан, Мэри решила пройтись напоследок по городу и отужинать в пафосном ресторане – она заслужила. И спа заслужила и массаж и немножечко шопинга – но это всё уже дома, в Зеленограде. А сейчас – ресторан «Волна». Салат «Соловьев» с цыпленком, божественная утиная грудка с гранатовым соусом, лимонад с веточкой мяты, вежливый официант. Красота! И божественный вид на озеро с открытой веранды. Проносятся катера, летают чайки, ветерок колышет вершины сосен – что ещё нужно для счастья в последний день отпуска, пусть даже и сумасшедшего? Мэри сделала селфи, наслаждаясь идеальными фото, и отправила их в чат к оторвам – пусть все видят, как ей хорошо, и никто не догадывается, какой ценой. А остатками хлеба можно покормить чаек!

Упитанные представительницы местной фауны слетелись мгновенно. Они подхватывали кусочки в воздухе, дрались за них, орали, толкались и разводили безумную суету. Мэри веселилась от души, наблюдая за птичьей возней. Она перегнулась через бортик – и ее обрызгало озёрной водой. Капля попала прямиком на жемчужину.

Момент острой, неожиданной, выворачивающей всё тело боли, чуть не убил Мэри. Она открыла глаза, открыла рот, захотела крикнуть – и поняла, что бултыхается в мутноватой воде, неистово машет хвостом и не может произнести ни звука. Рывок к поверхности дал лишь обжигающее прикосновение воздуха, дышать больше не получалось, и разговаривать тоже. Внизу темнело каменистое дно, усеянное городским мусором, колыхались водоросли, проплывали другие рыбы – серые, пёстрые, золотистые. Они смотрели на Мэри как класс на новичка, шарахались, стараясь держаться подальше. Волны то колыхались неспешно, то усиливались, повинуясь движению катеров, новоиспеченную форель мотало туда-сюда, она не понимала, как координировать тело, как двигаться. А потом осознала самое страшное – она понятия не имеет, как превратиться обратно. Слово «Мутабор» тут с гарантией не поможет, да она его и не произнесет. Мэри вспомнила гаденькую ухмылку Матти, ласковый щебет Кирьялохи и разрыдалась… точнее разрыдалась бы, не будь она рыбой. Вот и награда за доброе дело – оставаться форелью на веки вечные. А как же мама, как же «неистовые оторвы», как же седьмой… нет уже восьмой «в»? Не хочу! Не хочу!!!!

Краем глаза она увидела, что соседки по озеру торопливо расплываются прочь, уходят на глубину. Что-то происходило, что-то мутило воду. Потом ее подхватил острый клюв и выдернул наружу, на горячий и невыносимо сухой воздух. Чайка явно собиралась отобедать добычей, время жизни сжималось шагреневой кожей. Раз! – и Мэри взлетела в воздух, чтобы быть пойманной поперек туловища. Два! Три! Похоже жадная птица нашла добычу не по себе и форель встала ей поперек глотки. Четыре! Клюв птицы подцепил украшение и сдернул жемчужину вместе с хорошим куском чешуи. Мэри плюхнулась на веранду ресторана, исцарапанная, мокрая и совершенно голая.

Скандал получился невероятный – учительница в костюме Евы посреди бела дня в курортном городе. Фото сразу же слили в Сеть, в тот же день позвонили из школы: вы уволены за несоответствие этике и морали! Завуч добавила еще пару слов, уверяя, что всегда знала – Мэри по сути … и всегда вела себя как … только хорошенько скрывалась. Завуч крутила с женатым трудовиком и поэтому слушать ее было особенно обидно.

У Мэри диагностировали нервный срыв, ссадины воспалились, и показываться на глаза людям она категорически не хотела. Однако через неделю под расписку вышла из больницы и уехала из проклятого города прочь – зализывать раны на тетушкиной фазенде и думать, чем она теперь будет заниматься. Скандал помимо своры бешеных хейтеров обеспечил ей волчий билет, в учебном году идти в школу получилось бы разве что в Лабытнанги и то не факт, что согласились бы взять. Но нужно было на что-то жить, да и сидеть без работы Мэри с юности не любила.

В июле ей написал одноклассник – он открывал квесторию в Питере. Восемь залов, пираты, бандиты, вампиры и злые инопланетяне. Днем подростки, вечером 18+ Да не в том смысле, просто пожёстче и пострашнее. Нужен надёжный креативный товарищ – чтобы и сюжеты смог разрулить и аниматоров контролировать и гостей вразумить и сам если надо на квест выйти. А я помню, какие ты эстафеты прописывала, какие квизы придумывала. Да и сейчас – на всю страну отожгла, значит огонечек внутри фурычит. Что думаешь?

Кровавая Мэри стала звездой за полгода. Из квестории ее приглашали рулить костюмированными вечеринками и фолковыми концертами, точно зная – зажигательная, сексапильная хулиганка заведет толпу и добавит драйва по полной. Ах, какие хороводы водила Мэри, какую летку-енку отплясывала, какие танцевальные баттлы закручивала. Публика ее обожала!

А в будние дни по Питеру неспешно прогуливалась степенная Марь-Ванна в закрытом строгом костюме, шляпке-таблетке и милых ботиночках в духе позапрошлого века. Она посещала музеи и выставки, сидела с книжкой в Летнем саду, слушала лекции по истории города. Сиживала в «Севере» и булочных Вольчека, попивала чаёк, оттопырив мизинчик. Заказывала эклеры и профитроли, пирожки с капустой или печёнкой. И единственной ее странностью была боязнь чаек – от одного крика Марь-Ванна мелко крестилась и вжимала голову в плечи.

А рыбу она и так на дух не переносила.

Глава 4. Дважды мертвые

В десять вечера в городе запирают двери,

Закрывают глаза, заглушают слова и мысли.

В десять тридцать поднимают мохнатые лапы ели

И на берег выходят стаи народа Хийси.

Звери с виду, но их ведь никто не видит -

Только тени в тумане, длинноногие чудо-лоси,

Белоглазые рыбы Агрикола и Овидий,

Безголовые люди, полные липкой злости.

Они бродят по улицам, тычут морды в пустые лавки,

Выедают все веники, топчут платки и бусы,

Нет бы как у славян - лешаки да мавки,

Здесь все дикие, особенно если гуси.

Хийси решает - петь ли к рассвету птицам,

Выходить ли катерам к шхерам, автобусам на маршруты,

Хийси велит прохожим - не вздумайте торопиться.

Хийси не любит шум и не понимает шуток.

Он восходит над городом серым клубком тумана,

Озирает немые окна, глухие камни...

...Гусли! Гусли ли кантеле? Песней обетованной

Рушит болотный морок старенький Вяйнемяйнен.

Перебирает струны как волосы милой Айно,

Гладит белую кошку - хранительницу причала,

Шепчет туристам - все в этом городе неслучайно,

Хочется верить - вы здесь не заскучали,

Покупая у нерпы прогулку до Койонсаари,

Жадно флиртуя с чайкой по кличке Жанна,

Будьте внимательней, прогуливаясь лесами.

Слушайте счастье, чтоб мимо не пробежало...

Тренькает Вяйнемяйнен и ему отвечает зяблик.

Пикает завирушка, свистит овсянка.

Наступает рассвет для учительниц и хозяек,

Рыбаков, дураков, проигравших себя в орлянку.

Решка солнца едва видна сквозь завесу хмари.

Уезжают туристы, возвращаются в норы лисы,

Нерпы фыркают, в озеро входят твари,

Дважды мертвые дети народа Хийси.

Чья-то девочка бегает по причалу, скользит по краю.

Вяйнемяйнен о ней играет.

Глава 5. Священная жертва

- Зигмунд Феликсович, поймите, я не буду печатать это в альманахе. – Редактор поправил очки, глотнул воды из стакана и хмуро воззрился на собеседника.

- Александр Юрьевич, я настаиваю! Все указанные вами недочёты исправил, сомнительные моменты убрал, запятые поправил. Вот послушайте сами!

Немолодой, бедновато одетый, ощутимо припахивающий котами поэт приподнял шляпу, встал в позу и изрёк:

- Люблю тебя, о Сортавала! Люблю как лёд на дне бокала, Как персик юный под рукой, Как ступу с бабою-ягой!

Пою тебя, слагаю руны, Рука моя бряцает струны! Нет лучше города нашего на свете, Об этом знают даже йети!... Или лучше дети, Александр Юрьевич?

- Хуже. Всё хуже. Вы бы в прозе себя попробовали, Зигмунд Феликсович, про котов своих написали рассказ, принесли бы нашей Аделаиде – мало ли она напечатает.

- Душите гениев, - мрачно изрёк Зигмунд. – Потомку великого Дюма не даёте слова. А может это расизм?

- Перегибаете, дорогой мой, - покачал головой редактор. – Чёрного у вас только костюм, и тот посерел от старости. Ступайте нерпам стихи читать, или вон котикам – они за консервы кого угодно слушать возьмутся, хоть Пушкина, хоть Баркова.

- Ретроград! – выпалил Зигмунд Феликсович.

Редактор подавился ответным словом. Как ни крути, Зигмунд Феликсович был человеком пожилым, безвредным, а местами даже весьма полезным. Подкармливал городских котиков, пристраивал и находил потеряшек, высаживал клумбы у подъезда и однажды даже задержал заезжего гастролера-карманника. Но, увы, имел два существенных недостатка – кичился своим происхождением и писал ужасающие стихи. …Так, а здесь мы поправим, а здесь рифмочку поменяем. И сойдёт, третий сорт не брак…

- Уговорили, речистый вы наш. Один стишок в августовский номер.

- Погодите, у меня еще про рыбозавод есть. Люблю форель в начале лета…

- Довольно, - нахмурился редактор и отвернулся к окну.

Зигмунд ретировался, рассыпаясь в благодарностях. Он точно знал линию, на которой лучше остановиться. Если на редактора слишком давить, то вместо опубликованного стишка получишь порцию прокуренной брани и категорический отказ что-то печатать. И потом еще три месяца придется круги нарезать, прежде чем пустят пред светлы очи.

Солнечный город встретил поэта ослепительным светом – случился один из редких дней, когда тучи отступают в шхеры, прижимаются к серым камням. Торжествующие лучи подсвечивали дворы, густо заросшие разнотравьем, играли в стёклах витрин, превращали в красавиц сортавальских девчонок. Впрочем, девчонки и так выглядели что надо. Взять хотя бы сестер Бибербойм, что торгуют леденцами и мармеладом в лавчонке, ничуть не изменившейся со времен королевы Кристины. Медноволосые с косами до колен, молочно-белой кожей, не знающей загара, огромными распахнутыми глазами, пленительным смехом – словно три колокольчика наперебой колышутся на ветру… Зигфрид посвятил им «Сагу о рыжих кошках», возвышенную поэму на десяти страницах. Жаль, что слушать ее до конца отказывались даже дворовые мурки.

Кстати о мурках… Ванечка уже ждет! На набережной с полным ведерком!

Коты и кошки, вольготно проживающие во дворе, отличались завидным аппетитом, и никаких средств прокормить такую орду не хватило бы и у Ротшильда, что ж говорить о скромном потомке французского писателя и прусской булочницы. Домашний тиран, чёрный красавец Ришелье кушал только дорогие паштетики, а вот свободная стая охотно уплетала окуньков и прочую мелочь. Сам Зигфрид давно отошёл от рыболовных дел, а вот подарок дочки, шикарный спиннинг, нашел себе применение и был вручен бывшему однокласснику в обмен на малоценный улов.

В этот раз приятелю повезло больше обычного и Зигфриду перепала некрупная, но весомая щучка. Будет уха! Грамотная, с парой окуньков для навара, рюмкой водки, тимьяном, пшеном, кореньями – и никакой вульгарной картошки. Бабушка говорила, что рецепт оставил французский предок и, возможно, была права. А еще стопочку своей домашней настойки на корне хрена можно будет дерябнуть перед обедом. Выставить на стол фарфоровую супницу, тарелку из того же сервиза с полустершимся узором из позолоченных лилий, хлебницу с тоненько нарезанной, чуть подсушенной в духовке белой булкой, хрустальный графин и рюмочку. Медленно налить в тарелку горячей жирноватой жёлтой ухи, присыпать щепоткой зелени, наполнить сосуд чудесный и… кто сказал мяу?

Некрупная полосатая кошечка уже терлась у ног Зигфрида, намекая, что рыбы у него чересчур много, а кому-то так хочется есть! Держи, красотка!

Кто бы спорил, случалось, что Зигфрид не доносил ведерко до двора. Тогда приходилось идти в магазин, брать пакет дешевого корма и снабжать несытую братию. Но сейчас все порядочные коты Садовой улицы грелись на солнышке, намекая, что их и так неплохо кормят. И во дворе на первый взгляд не виднелось ни одного хвоста.

- Королева! Атос! Портос! Арамис! Миледи! Рошфор! Ваше Величество! Кис-кис-кис! Ваша рыбка приехала.

Разношерстные котики не заставили себя ждать. Наглец Рошфор, как всегда, попытался объесть товарищей, Арамис с Портосом попробовали подраться, хитрая Миледи под шумок решила спереть щуку, но была изгнана с позором. …Вот и Констанция! Белая, пушистая, неторопливая, абсолютно уверенная в себе киса получила окуня, взяла его в зубы и удалилась в кусты сирени трапезничать в одиночестве.

- Кошкин взгляд силён, прекрасен, Очень он для нас опасен! Слышишь мурлыканья гипноз - и все планы под откос. Сядешь в кресло нежить чресла, Кот садится на колени, Полон лени. Полдня исчезло… Эй, куда вы, бессовестные! Для вас же стараюсь! Морды!

Серый как асфальт могучий Рошфор нырнул в подвальный лаз. Остальные уже разбежались. Ладно, в следующий раз почитаю им что-нибудь про рыбу. Ценители!

По скрипучей дощатой лестнице Зигфрид поднялся на второй этаж, в уютную пожилую квартирку, где скучал кот. Лилечка, его любимая Лилечка, при разводе не взяла с собой ничего, кроме денег, щедро оставив своему Мячику и дедовскую мебель, и сервиз, и серебряные приборы. И фотографию – самое драгоценное сокровище семьи Гольц. С мутной карточки, спрятанной за стеклом, на поэта выжидательно смотрел кучерявый бровастый мулат в тесном костюме и галстуке-бабочке. Зигфрид с детства надеялся оправдать ожидания предка, но пока что выходило не очень.

Легенда о том, как великий писатель, проезжая через северный город, молниеносно очаровал белокурую дочку булочника, передавалась из поколения в поколение. Доказательств тому было несколько – старинная фотография, обгрызенный и ветхий простой карандаш, которым расписывались в гостиничной книге, тоненькое колечко с альмандином, подаренное даме в знак вечной любви. А еще – огромная курчавая шевелюра и литературный талант, которые по капризу судьбы непременно доставались старшему сыну в роду.

Александр Гольц, незаконный плод международной страсти, был усыновлен бездетным братом обольщенной девицы, и до старости лет подвизался в местной газете, поражая общественность злоязычными фельетонами. Цензор стенал и плакал, номера не раз шли под нож и в Сибирь юморист не отправился только чудом. Герман Александрович оказался неплохим драматургом, снабжающим пьесками провинциальные театры. Адольф Германович сочинял пространные трактаты о рыболовстве и рыбоводстве уже в Финляндии, и проявил редкостное упорство, отказавшись уезжать из родного дома перед войной. Феликс Адольфович уродился лирическим поэтом, воспевающим прелести края. Зигмунд Феликсович сочинял тексты песен, с одинаковой лёгкостью овладев немецким, финским и шведским. В девяносто четвертом он уехал в Берлин и звонил оттуда пару раз в год.

Зигфрид Феликсович был вторым сыном. Поэтический дар проснулся в нем еще с детского сада – и с детского сада же не встречал понимания ни в ком, кроме бабушки, милой, уютной, любящей бабушки. Она делала для внука булочки со сливочным кремом, заваривала какао и обещала, что ее зайчик непременно станет известным. И милой Лилечке так нравились его стихи, по крайней мере в первые годы брака. Это потом она стала возмущаться, почему скромный делопроизводитель не считает нужным заботиться о жене и дочках, и кропает в свободное время никчёмные вирши, которые никто не печатает. А нормальные мужчины гоняют в Финку, возят водку, сигареты и прочий ценный товар, который можно успешно перепродать. Алёна, старшая, вторила: папа, хочу джинсы! Хочу кроссовки! Хочу магнитофон! Хочу жить по-людски! И только Людочка слушала внимательно и с восторгом… После развода она осталась с отцом и до восемнадцати жила дома. Потом поступила в Питер, устроилась, вышла замуж и пару раз в году навещала отца, с внуками и дорогими подарками. Отвечать на письма с новыми сочинениями и у нее времени не хватало…

Размышляя о превратностях судьбы, Зигфрид возился на кухне – чистил, резал, крошил, заливал и процеживал. Холёный, лоснящийся Кардинал сидел на табуретке, наблюдал за хозяином с интересом, но без аппетита – рыбьи потроха его не привлекали. Варево кипело, булькало и томилось, испуская сладостный аромат. Старенький радиоприёмник наигрывал что-то ностальгическое. Птицы за окном свиристели, чирикали, щелкали и орали, точнее каркали во всю глотку. Истошно, надрываясь и умоляя о помощи! Бегу! Уже бегу! Зигфрид, как был, в домашних штанах и тапочках помчался спасать страдальца.

Под березой в траве ожидаемо сидел слёток – чёрно-серый, страшненький и донельзя перепуганный. Птенца по всем правилам военной науки с разных сторон окружали рыжие братцы Атос и Портос, хищно подёргивая хвостами. Мать-ворона носилась между ними, изо всех невеликих сил пробуя спугнуть агрессоров, клюнуть их или ударить крылом. Папы-ворона рядом не наблюдалось. Бессовестная Миледи сидела поодаль, вылизывала грудку и делала вид, что ее происходящая охота никоим образом не касается.

- Не будете ли вы любезны, дорогие коты, оставить в покое бедную птицу! – попросил Зигфрид.

Атос и Портос проигнорировали слова кормильца, Миледи демонстративно зевнула, показав розовый ротик.

- Повторяю, дорогие коты, не нужно кушать бедного вороненка! – повторил Зигфрид.

Азартный Атос продолжил движение, Портос припал к земле и приготовился прыгнуть на слётка. Птенец заверещал еще отчаяннее.

- Пошли вон, котоложцы блохастые! Живо! Живо! – Зигфрид затопал, устремился вперед, потерял тапочек и чуть не упал носом в газон. Атос с Портосом прыснули в разные стороны. Птенец вякнул и замолчал. Поэт взял бедолагу, горячего и часто дышащего, прикрывшего от страха глазёнки. Ворона закружилась вокруг, целя клювом в потную лысину похитителя драгоценного чада.

- Уймись, мамаша, - отмахнулся от нее Зигфрид. – Возвращаю младенца в целости и сохранности.

Он посадил вороненка на куст сирени, погладил напоследок по смешной головенке и поспешил домой. В подъезде явственно тянуло дымом. И о причине поэт догадывался. По счастью конфорку не залило, газ не бахнул и из кастрюли удалось выудить парочку почти не подгоревших кусков щуки. Остальное Зигфрид залил водой и поставил отмачиваться. Убрал со стола супницу, добыл из холодильника остатки горчицы и под осуждающим взглядом Кардинала кое-как проглотил свой ужин. Потом повалялся на диване с зачитанным до дыр томиком «Графа Монте-Кристо», выпил чаю, покормил на ночь флегматичного кота, посидел немного за письменным столом – вдруг явится вдохновение. Но стихи не писались. Что ж, всему своё время. Как там у предка? «Ожидание — это своего рода безумие. А что такое безумие, если не избыток надежды?»

Слишком большая для одного кровать с мягкими от старости льняными простынями приняла поэта в заботливые объятия, сон подкрался на мягких лапах. Сквозь дрёму Зигфрид ощутил, как теплый тяжелый кот ложится ему на ноги, топчется и мурлычет, намереваясь всю ночь бродить по стране грёз вместе с хозяином.

…Вместо будильника в семь утра раскричалась ворона. «Что, опять?!» Зигфрид резко вскочил с кровати и заохал, держась за спину – возраст уже не тот прыгать козликом. Нет, большущая взъерошенная ворона вышагивала по подоконнику и гнусаво орала. А на форточке снаружи висел пакет с чем-то увесистым. Смех и грех! Похоже птица решила отблагодарить за спасение птенчика. Благодарю, уважаемая ворона, что не дохлую мышь или белочку принесли. Большое вам поэтическое мерси боку!

Табуретка выглядела ненадёжной опорой, но ничего лучше в доме не водилось – стремянку полгода как на полчасика одолжил сосед с первого этажа. Медленно и осторожно Зигфрид взобрался на подоконник, кое-как открыл форточку, подцепил пакет и втащил внутрь. Что это за спасибо у нас булькает? Кардинал, поди прочь, разобьёшь!

Коту вороний подарок явственно не понравился, хотя выглядел сюрприз шикарно. Изящная бутылка, оттисками стеклянных узоров похожая на графин, этикетка с орлом и бардом, золотистый, явственно крепкий напиток внутри. Пахнет мёдом и какими-то дикими травами, по вкусу – огонь, летний костёр, наполняющий жаром жилы. Впрочем, даже божественный вкус – не оправдание, чтобы пить спиртное до завтрака. Воспламененный Зигфрид убрал бутылку в сервант и упал досыпать.

Окончательно он проснулся в десять утра, с ощущением внезапной радости, бодрящего предвкушения – словно ему снова десять, сегодня день рождения, вся семья запаслась подарками и ждёт только момента, когда Зайчик откроет глаза. С тех пор праздники утратили остроту, до ближайшего оставалось еще месяца три. А вот ощущение вдруг вернулось. Подумаешь, серый ветреный день, шепчущий, словно Бродский, подумаешь, звонко и тяжело осыпаются капли с крыши, одуванчики пересмеиваются по-фински, сетуя на быстротечность дней. Прозрачная взвесь над шхерами, пестрит островное лоно, не сдержится полумерами голодный циклоп циклона, взовьются стада гусиные, отринув частичку суши, покажется небо синее приютом, где мерзнут души…

Зигфрид очнулся, лишь поставив последнюю точку. Вытер лоб, убрал в стаканчик ручку, сходил поставить чайник, выпил чаю, рассеянно глядя в окно, перечитал стихи и задумался. Впервые в жизни поэт засомневался в своём тексте. «Что-то на умном», как сказал бы приятель, болтливый кочегар Гриша. Нет, в рыхлой клеенчатой тетрадке бесспорно красовалось стихотворение, выведенное его собственным каллиграфическим почерком, но поэт смутно чувствовал – оно отличается от остальных, словно гадкий утёнок.

Холодное обливание вернуло к делам насущным. Закаливался Зигфрид смолоду, в полной уверенности, что укрепляет здоровье, и вправду, почти не простужался, даже коварный ковид прошёл мимо. Предстоял поход на рынок, за овощами для себя и мясными обрезками для мохнатых тиранов – по давней договоренности раз в неделю ему отдавали заветренные остатки говядины и курятины. Следовало навестить бывшую одноклассницу, выпить с ней жиденького кофе, а заодно занести котёнка – малыши во дворе на углу Горького как раз доросли до раздачи. Хотелось заглянуть к сестрам Бибербойм – да, прекрасные косы продавщиц давным-давно поседели и глаза смотрели не так светло, но что такое время для поэта? «От всякой беды есть два лекарства — время и молчание». Зигфрид решительно закрыл тетрадку, включил приёмник и день пошёл своим чередом.

Овощные ряды, сырой, тяжелый пакет с обрезками, прелестная кошечка, похожая на облачко дымчатого пуха, бессмысленная приятная болтовня. Одноклассница попросила прочесть что-нибудь из новенького – верный признак, что попробует одолжить денег. В разумных границах даже не жаль. Привычным жестом Зигфрид достал тысячную купюру – этим его щедрость исчерпывалась. А вот читать вопреки обыкновению наотрез отказался – старые стихи сухой кашей застряли в глотке.

Лавочка сестер Бибербойм, как всегда, полнилась вкуснейшими ароматами. Три сестрицы пряли у единственного окна в полстены – это зрелище неизменно привлекало туристов. А от взгляда на полки наполнялся слюною рот даже у самого привередливого ребенка. Чего там только ни продавали – леденцы на палочках и без, фигурные и пестрые, мармеладных мишек и бабочек, шоколадки девяноста восьми сортов, засахаренную вручную клюкву в расписанных вручную коробочках и еще великое множество всевозможных сластей.

Бэллочка Бибербойм, старшая из красавиц, одарила гостя приветливой улыбкой:

- Как всегда, Зигфрид?

Поэт кивнул – он уже двадцать лет как покупал у сестер кулёк барбарисок и леденец-карандаш. Пока девочки жили дома, сладостей брали больше, а одному много ли надо?

- Мало ли надо? Сладости, карамельки, Милой ундины серый озерный взгляд, Сколько ни ищешь жемчуг – выходит мелко, Сколько ни грезишь – время идёт назад К солнечной площади нашего Первомая, Первым касаньям пальцев, локтей, колен, Как мы смеялись в голос, не понимая, Что навсегда ловим друг друга в плен…

Вдохновенный Зигфрид не сразу понял, что декламирует вслух. А сёстры Бибербойм смотрят на него как на Алена Делона, всплескивают руками, щебечут наперебой.

- Прекрасно! Дивно! Возвышенно! Спасибо! Спасибо вам! Скажите, Зигфрид, чьи это стихи?

- Мои, - шепотом признался поэт, покраснел, побледнел и вылетел из лавки, забыв конфеты.

Ни разу в жизни его вирши не встречали столь восторженного приёма. Что-то определенно шло не так. Да, он талантлив и пишет сердцем, полон жара и вдохновения, создан поражать текстами, как Перун громами. «У каждого человека есть своя страсть, грызущая ему сердце, как у каждого плода есть свой червь». Но почему же раньше все молнии слов пролетали мимо? Две недели назад он явился к Беллочке с искренним: «твой сладкий румянец прекрасен как пряник, а губки алей мармеладки» и был недвусмысленно не понят в леденящий душу раз. Впрочем, стихи стихами, а котики котиками – подходит время обеда и во дворе собралась вся банда.

- Королева! Атос! Портос! Арамис! Миледи! Рошфор! Ваше Величество! Кис-кис-кис! Ваше мясо приехало.

Шерстяная компания моментально сбежалась на зов. К вящему удивлению Зигфрида, среди прочих интересантов нарисовался сам Д’Артаньян – могучий мохнатый сибиряк с белой грудкой и знаменосным хвостом. Он уже месяца два столовался в соседнем дворе у сердобльной Валюнечки Петровны, потчевавшей любимцев вискасом, но решил навестить родные пенаты. Мяса хватило на всех, даже на крикливую матушку давешнего слётка. Коты расположились кто где, с аппетитом употребляя дань. А на закуску – стихи!

- Господи, сохрани жизнь моему коту. Пусть он и дальше пялится в пустоту, Любит гонять за пробкой, сшибать герань, Будит меня, паршивец, в такую рань!..

Бешено импровизируя, Зигфрид плакал, чувствуя, как слезы стекают по небритым щекам, мочат ворот рубашки. Сквозь полуприкрытые веки он видел, что коты собрались полукругом и пялят на кормильца жёлтые глаза, что всхлипывает и утирает глаза рукавом соседка из другого подъезда, что из окошка высунулся сосед, курит и слушает, подозрительно часто сморкаясь в клетчатый платок. Это был успех.

По возвращении домой, поэт накормил Кардинала, небрежно погладил его, сел за стол и задумался. Чего-то не хватало, что-то не складывалось в привычную успокоительную картинку. Кажется, надо выпить и как следует выпить… Давешняя настойка на меду была зело хороша! А мы рюмочку-то и ам! Благодать! Бла-го-дать…

Когда Зигфрид оторвался от тетрадки, время уже шло к ночи. Чеканные, рубленые строки вставали перед внутренним взором, стоило прикрыть глаза, голова кружилась и пальцы дрожали. Он ощущал себя полностью опустошенным, словно после долгого рабочего дня или изнурительной, жадной ночи любви – ни единого слова на языке, ни единой мысли в седой голове. Только стихи в тетради:

…Томные туманы над Ляппяярви, Духи-хийси скопом на камни лезут, Заполночь выходит как пламя яркий Золотой король из подмышки леса. Молодой, высокий, рыжебородый, И в глазах озерных не тают льдинки. Ищет деву жаркой живой породы, Ловит запоздалых и смотрит дико. - Ты ли пала в реку прыжком форели, Ты ли танцевала у водопада, Для тебя ль постель росомахи грели, Для тебя ль куражился лось патлатый? Для тебя янтарь, жемчуга, гранаты, Будем пить, и плакать, и веселиться…

- Что это было, Кардинал? – поинтересовался Зигфрид. – Что со мной приключилось? Что с моими стихами?

Чёрный кот сочувственно посмотрел на хозяина, дернул толстым хвостом и ничего не сказал.

Поутру, после скромного завтрака поэт расчехлил «Эрику» и медленно-медленно, двумя пальцами напечатал одно за другим все стихотворения последних дней. Есть последняя инстанция – пусть там и разбираются.

Потный, задёрганный Александр Юрьевич не обрадовался нежданному визитёру, скорее наоборот:

- Договорились же! В августе! Один текст. Ни строчкой больше. Милый мой, экономьте рабочее время.

- Товарищ редактор, прочтите мои стихи, пожалуйста, - твердо сказал Зигфрид, интонации его голоса сделались убедительными. Демонстративно вздохнув, Александр Юрьевич добыл из футляра очки для чтения, взял папку с листочками, достал один текст наугад, вчитался… И тут Зигфрид увидел – знакомое, усталое и помятое лицо главного редактора альманаха меняется словно по волшебству, подслеповатые глаза расширяются, губы шевелятся, повторяя строки. Александр Юрьевич прочитал всё, глотнул воды, вытер вспотевший лоб и начал читать по второму разу.

- Зигфрид Феликсович, скажите, умоляю вас, только честно, как на духу – это ваши стихи?

- Да, а чьи же еще? Вы меня двадцать лет знаете, я вам хоть раз приносил чужое? – возмутился Зигфрид.

Задумчиво постучав по столу пальцами, редактор достал смартфон, что-то вбил туда, что-то нажал, внимательно изучил результат. Потом поднял глаза на собеседника.

- Значит так, дорогой вы наш Зигфрид Феликсович. Я это печатать не буду…

На мгновение поэт выдохнул – все как прежде, ничего не меняется. Но редактор продолжил:

- Ваши стихи слишком хороши для нашего скромного альманаха. Я пошлю их в Петрозаводск, в Питер, в Москву, у меня есть связи, попробуем пробить в «толстяки». Не ожидал, честно скажу, дорогой Зигфрид Феликсович, не думал, что у вас в закромах скрыты сокровища. Располагайтесь, садитесь, хотите кофе или чаю? Анюта!

Симпатичная улыбчивая Анюта проворно внесла подносик с пакетным чаем в граненых стаканах и подсохшими пряниками. Редактор взялся потчевать гостя, выражая восторг непонятными, хитро выкрученными словами:

- Как изящно вы играете с анжамбеманом, дорогой мой! Тексты полны аллитераций и ассонансов, но звучат живо, естественно. Чувствуется, что вам тесновато в границах классической силлабо-тоники, может попробуете верлибры – с вашей плотной сюжетностью и богатейшей фантазией, вы должны создавать интереснейший сторителлинг. Очень, очень рекомендую! Поразительно, каких высот вы внезапно достигли. Я слышал о пробуждении гениальности в зрелом возрасте, но ни разу не видел феномен своими глазами. Поздравляю от всего сердца! Золотой король из подмышки леса – великолепно! Просто великолепно!

- Простите, товарищ редактор, я сейчас ничего печатать не буду, - твердо произнес Зигфрид. – Мне важно было показать вам стихи и услышать ваше ценное мнение. Спасибо, что высказались, мне пора.

- Эй, куда вы? Оставьте тексты! Не вздумайте ничего править! Я обсужу гонорар со спонсором, всё оплатим. Зигфрид Феликсович, вернитесь!

Увы, поэт уже спускался по деревянной лестнице, цепляясь за перила. Его одолевали разнообразные мысли. Если новые, чуждые тексты прекрасны, если они нравятся даже котам, получается он всю жизнь писал что? Правильно, именно это. И не слушали его, не печатали, не воспринимали всерьез именно потому, что он был бездарью? Или нет? Может нечто необычайное заколдовало его новые стихи, наделило магической привлекательностью строчки? А старые тексты, родные, уютные и привычные, как старые башмаки, по-прежнему непоняты и гениальны?

Я верный сын твой, дорогая Сердоболь. Люблю тебя, как шубу любит моль. Любовь к Карелии моё перо ведёт, Душа ромашками от вдохновения цветет, Кусты сирени расцветают в мае И лучше мест я до сих пор не знаю!

Ну ведь здорово же? От души? Искренне? Без выкрутасов? Кочегар Гриша как-то хвалил эти стихи, только просил обязательно потом приписать про паровозы и рыбозавод. И Ванечке нравилось запивать пивом стихи друга. И однокласснице чуточку… «Бывают трагедии, которые люди постигают чувством, но не могут охватить разумом». И причина произошедшего кажется ясна. Да гори оно всё огнём, не нужна мне чужая слава!

Первым делом, вернувшись домой, Зигфрид вылил в горшок с китайской розой редкостный золотистый напиток, пахнущий мёдом и ложью, а бутылку выставил на помойку – красивая, пригодится. Затем медленно, сладострастно, одно за другим сжёг на плитке распечатки стихотворений, рубленые чеканные строки, туманы шхер и хихиканье детей Хийси. Не хочу чужое, хочу своё, родное, посконное, из нутра истекающее! Чтобы мэтр Александр мог гордиться мной, своим истинным потомком, а не мороком из бутылки. Потерплю немного, переломаюсь и всё пройдёт.

От греха подальше Зигфрид снёс к соседке «Эрику» и все ручки – чтобы ничего пишущего в доме не оставалось. И пошёл занимать себя разумными, полезными в хозяйстве делами, кои давненько откладывал. К утренним обливаниям добавил простенькую зарядку, приседал и махал руками на потеху коту. Укрепил полочки в ванной, ввинтил новую лампочку в туалете, сделал из старого одеяла новенькую лежаночку для Кардинала. Протер пыль в серванте со старинной посудой и даже ничего не разбил, протер все книжки, нашел три тысячи новых рублей, пятьдесят тысяч старых и фотографию, где им с Бэллочкой было по тринадцать лет. Оба загорелые и счастливые, у нее исцарапанные коленки, у него фингал – дрался. Если б не глупая ссора в десятом классе, жизнь могла бы повернуться совсем иначе… Ни строчки, Зигфрид, ни строчки, покуда не перехочется!

В положенный час он всё так же выносил котам законную трапезу, делил между ними положенные куски. Ему чудилось, что хвостатые пансионеры, заглотив свою долю пищи, выжидательно посматривают на него, ожидая десерта. Но Зигфрид держался – пусть выйдет из крови золотой мёд, отпустит душу. А там посмотрим…

День тянулся за днём – неспешные летние радости, звонок от дочери на городской телефон, новенькие котята, которых привела во двор гордая Миледи, первая земляника, первые подберезовики, розовые закаты, колышущиеся как ленты майского древа… Александр Юрьевич трижды звонил и дважды являлся лично, но Зигфрид прятался от него, словно нашкодивший школьник. И когда Бэллочка постучала в дверь, он тоже не открыл, решив, что редактор снова пришёл уговаривать – отстаньте от меня все, не буду связываться с журналами!

Она оставила на двери пакетик – барбариски, леденец-карандаш, маленькая финская шоколадка в хрустящей фольге. И записка – милый, твои стихи оставили неизгладимое впечатление. Хотелось бы еще раз услышать их, ненадолго вернуться в наше безмятежное детство. Порадуй меня, прошу – с годами в жизни всё меньше радостей.

От бумаги пахло ванилью и жжёным сахаром, почерк у Бэллы остался тот же, изящный и с завитушками. Сладкая радость подступила к горлу, слова переполнили рот и потребность сочинять сделалась невыносимой. Повинуясь бешеному желанию, Зигфрид обшарил все ящики и полки – ни единой ручки, ни карандаша, ни мелка, ни даже черничного сока, в который за неимением чернил можно макать перо. Но есть обгрызенный и ветхий карандаш, которым Дюма-предок расписывался в гостиничной книге. И рыхлая, многажды подклеенная тетрадка на 96 советских страниц, в которой каллиграфическим чётким почерком были записаны оригиналы распечатанных и сожжённых стихов. Чистых листков оставалось штук пять…

Зигфрид подвинул к столу кресло, включил зеленую лампу – ему нравилось сочинять при свете. Кот немедля улегся на спинке кресла, приятно щекоча шею. Из последних сил, сдерживаясь, поэт медленно заточил карандаш – тускловат, но оставляет след на бумаге. Какими бы ни вышли стихи – они окажутся его собственными стихами, посвященными той, для кого стоит писать всю жизнь.

…Была ли Бэлла в белом на балу?

Глава 6. Морок

Русалки из Сортавалы красивы как сны Суоми,

Солома волос богатых, очей ключевая синь.

Такая не сядет в лодку, такую не спрячешь в доме,

Такая ныряет в бурю, жемчужным хвостом форсит.

Русалки играют в прятки, русалки поют ночами,

Охотно вплетают в прядки трофейные ордена,

Мужчины для них – игрушки, не стоящие печали,

Не стоящие и нити речного веретена.

Русалки сидят по барам, фланируют по бульварам,

Танцуют призывно в парке, подманивают на ром.

Целуют своих счастливцев на зависть никчёмным парам,

Вонзают поспешно когти в просвет под шестым ребром

И тянут на дно любого, кто прелестью их пленился,

Кто фоткал на телефончик, выклянчивал номерок.

Русалка любого топит… пока не находит Нильса,

Бродягу с безумной флейтой, мальчишку, который смог.

Он знает слова свободы, он видит любую деву,

Неважно, с хвостом, с крылами, с корабликом на груди.

Он любит хватать в полёте, кружить и счастливой делать,

Он полон любви по горло, не надо его судить.

Русалкам нельзя влюбляться, у них тогда тает сердце,

И хвост переходит в ноги, и голос течет рекой.

Им надо ловить понурых, плевать на тоску сентенций,

Волной поцелуев рушить унылый земной покой.

Русалка находит Нильса, русалка берет и тонет,

Неделю или другую кувшинкой в пруду цветет,

Живет человечьим жаром, как бабочка на ладони

Сидит и трепещет нежно. И помнит, что всё пройдет.

Видали в июле пену у берега Ворссунсалми?

Гуляли по Сортавале, считая грехи свои?

По шхерам разносит ветер заливистый смех русалки,

На мокрой скамейке сохнут жемчужинки чешуи.

Глава 7. Камень на камне

Садовник Тойво жил в Лучистом переулке, в двухэтажном финском доме на самом краю города. Дом, будем честны, дышал на ладан, крыша порой текла, ступеньки крыльца скрипели, рамы с трудом закрывались, а в подполе со времен королевы Кристины прописалось семейство бессовестных жирных крыс. В дальние комнаты, где обитал дедушка, никто кроме собаки Ниссе без нужды давно уже не заходил, даже хлопотливая Вера, многотерпеливая жена Тойво, лишний раз не совалась туда с веником. Зато сад разросся на зависть всей Сортавала.

Горожане шептались, мол то ли сам Тойво, то ли его отец, то ли далекий предок продал душу лукавому Матти и получил взамен саженцы с семенами. Иных объяснений не находилось. Яблоками, грушами, алычой и садовыми ягодами местных жителей было не удивить, пусть даже груши весили с полкило, а малина на колючих кустах вырастала длиной с мизинец – эка невидаль? Облепиха или ирга встречались куда как реже. Виноград в теплицах выращивали три семьи на весь город. А вот ананасы с арбузами вызревали только у Тойво, и абрикосовое дерево, единственное в Карелии, в конце апреля пушилось розовым цветом только в его саду. Лучшие рестораны города заказывали здесь отборные помидоры, хрусткий редис, душистую зелень и спелые ягоды. Остальное Тойво по воскресеньям продавал на базарчике, а излишки, не скупясь раздавал соседям – поставил у ворот столик и в погожие дни выносил туда овощи с фруктами. И получаса не залеживалось!

Старшие дети Тойво давно разъехались кто куда, но по двору бегал белоголовый Пекко – то ли поздний нагулянный на стороне сын садовника, то ли внук, взятый на воспитание, то ли сиротка-приёмыш. Ни взрослые, ни мальчишка особенно это не обсуждали. Учится хорошо паренек, вежлив, трудолюбив – какая разница, кто у него родители? Вера тепло относилась к воспитаннику, не обижала и не обделяла его. Соседи долго ворчали, будто женщина не пускает отрока в церковь, но однажды на Пасху Тойво с супругой и чадом демонстративно явился в храм и отстоял службу, заткнув рты сплетникам. И с тех пор по большим праздникам непременно занимал свое место среди прихожан – большой, нелепый, в старомодном сером костюме, с лоснящимся галстуком на морщинистой и худой как у индюка шее. Дородная Вера в богато вышитых платьях выглядела и наряднее, и моложе мужа. А вот Пекко почти не рос – пятнадцатилетний парень казался восьмилеткой, не старше. И других детей он избегал, неохотно поддерживал разговоры, не играл ни в жмурки, ни в салки, ни в казаков-разбойников, не плавал с пацанами ловить форель на острова. Вместо сверстников беседовал с яблонями и играл на дудочке для кочанов капусты. Впрочем, диковатым и странным отпрыскам в Сортавале не удивлялись.

У туристов Пекко пользовался немалой популярностью – распахнутые голубые глаза, молочно-белая кожа и тонкие, акварельные черты лица вызывали восторг фотографов, а ягоды в стаканчиках, которыми торговал мальчик, всегда оказывались свежими. Мало того – за монетку с парусником круглый год можно было купить луговую землянику, черешню с ветки или морошку только что из леса. Из чужих мало кто знал, но постояльцы Дома у Озера загодя запасались песо, долларами и экю, чтобы порадовать себя редкими лакомствами. Из-за ягод и приключилась напасть.

Дом у Озера, как и многие семейные отели Сердоболя, привык к постоянным гостям, рекомендации передавались из рук в руки, от дедов к внукам. Год за годом приезжали одни и те же отдыхающие, привозили старых и новых супругов, потомство, друзей и приятелей. Все та же почтенная экономка в черном шелковом платье встречала гостей в холле, пахнущем лавандой и старым деревом, все тот же длинноносый и чопорный официант неспешно обслуживал столики, рекомендовал блюда и вина. Но этим летом дела разладились – ретивый заезжий владелец, сменивший прежних хозяев, решил, что бизнес пора обновить. Нанял молодой персонал, выставил на помойку кровати с резными спинками, сундуки и дубовые табуреты, вместо карельской кухни завел корейскую. Неудивительно, что постоянные постояльцы разбежались за считанные недели. А у новых гостей не хватало ни такта, ни уважения. Шум, грязь, музыка до рассвета, водка рекой – и берега попутаны. В тихом городе бесспорно водились черти, но даже они себе такого не позволяли.

Троица бузотеров прибыла в город за пару дней до означенных событий и еще не натешилась. Жители сонного города между двух столиц, они повелись на рыбалку, точнее на рекламный проспект с грандиозными щуками и розоватыми брюшками форели. Отправили к морю жён, откупились от любовниц кой-какой ювелиркой и поехали отдыхать без баб-с, как настоящие мужики. До рассветной озерной глади и дорогих спиннингов, впрочем, дело еще не дошло. В первый день они опустошили запасы Дома у Озера – старинными винами пренебрегли, а вот драгоценные бальзамы лились водицей.

На второй день Геныч, владелец автомойки и самый ушлый из троицы, отыскал у местного дядьки бутыль самогона, быковатые Миха с Лёхой, сгоняли за запивкой в магаз и кутёж продолжился с удвоенным энтузиазмом. Третий день накрыл бойцов синего фронта жестоким похмельем. Молоденькая официантка при виде дорогих гостей повесила на двери кафе табличку «закрыто» и исчезла в подсобке, чучело медведя, узрев приятелей, уронило поднос и заплакало. В продуктовой лавчонке висела та же надпись, закрывая треснувшее стекло. Такси в Дом у Озера подъезжать отказалось. Пешком до центра и вожделенного супермаркета навигатор показывал пять километров, причем сбился с дороги, и настоящие мужики сперва чуть не завязли в болоте, а потом обнаружили себя у подножья невысокой горы с издевательским названием Рувенмяки. Но жизнь их ничему не научила.

Похмельные, злые и вымокшие они брели по потрескавшемуся асфальту Счастливого переулка, пинали камушки, однообразно бранились. Угрюмый Миха бурчал, что отдал бы полжизни за кружку пива – светлого, горького, до того и холодного, что испарина проступает на толстом стекле. Скорбный Лёха вслух мечтал о забористом особенном хренодёре, что ставил на даче его жадюга-тесть. Геныча, будем честны, устроил бы и спирт «Рояль», приукрашенный «Юпи», но божественный нектар уже лет двадцать как исчез из продажи. Тут-то троице и подвернулся Пекко. Принаряженный, в народном костюме, с ящиком на ремне и берестяными стаканчиками – ягоды-то сами себя не продадут, их показать надо. А у славного мальчугана в вышитой жилетке товар купят куда охотней.

- Что это у тебя в стаканчиках, малец? – поинтересовался Миха.

- Ягоды продаю, - буркнул Пекко, которому покупатели не понравились.

- Свеженькие? Холодные? – спросил Лёха.

- Угу, - кивнул Пекко.

- Покупаю. Всё! – рявкнул Геныч и бросил на ящик тысячную купюру.

Товар стоил дороже. И монеток с парусниками у троицы не было. И слова «спасибо» они не знали. Поэтому в стаканчиках оказались красные ягоды жимолости, возымевшие мгновенный эффект детокса. Троица ломанулась в кусты сирени, на ходу расстегивая штаны. А когда они вылезли бледные и протрезвевшие, только красная жилетка мальчишки мелькнула в дальних воротах.

- Убью гада! – зарычал Геныч и рванулся за отравителем. Миха с Лёхой затопотали следом. Хлипкую щеколду вынесли одним ударом, опрокинув попутно столик с бледными тепличными огурцами и ранней редиской. Псу Ниссе перепал увесистый пинок, загнавший беднягу в будку – кобелек лаял и взвизгивал, но вылезти не решался. А вот Тойво спокойно вышел навстречу незваным бузотерам.

- Добро пожаловать, гости дорогие. Чем обязан, чем могу услужить?

- Пацан тут шмыгал в красной жилетке, мелкий такой, белобрысый – твой? – поинтересовался Геныч.

- Да, Пекко мой воспитанник. Он чем-то вам досадил?

- Ягоды поносные продал, ууу, мразота, - набычился Лёха.

- Врезать ему, поганцу, по первое число, - погрозил Миха, осекся и прислушался к бурчанию в животе.

- Короче тащи сюда пацана, поговорим с ним по-взрослому, - резюмировал Геныч.

- Простите, но уточнили ли вы, какими ягодами торгует мой Пекко? Сторговались ли о цене?

- А чо? Продал? Продал! Пусть отвечает, трать и тарарать, - загомонили мужики.

- Не боись, не убьём, - глумливо ухмыльнулся Геныч. – Так, поучим чутка. До свадьбы заживёт.

- Вынужден отказать, - твёрдо сказал Тойво. – Мой воспитанник провинился, значит я за него отвечаю. Могу предложить виру за его грех.

- Эт чо? Вира-майна? Тянем-потянем? Геныч, он нас за дураков держит! – загомонили мужики.

- Вира значит компенсация, - терпеливо объяснил Тойво. – Могу предложить вам денег. Десятикратную, скажем, цену трех стаканчиков с ягодами. Могу угостить лучшими плодами моего сада, редчайшими сортами яблок и груш. Могу удивить вас.

- Чо хотим, мужики? – обратился Геныч к товарищам. – Все такое вкусное!

Мужики глумливо захохотали.

- Яблоки тащи, дед! – потребовал Миха.

Тойво невозмутимо кивнул, а затем щелкнул пальцами. Из дома вышла нарядная Вера с подносом, полным чудесных фруктов. Полные липким соком желтые груши, розово-полосатые ранние яблоки, тяжелые гроздья черного винограда, абрикосы с прозрачной золотой кожицей. Налетевших вмиг пчёл женщина отогнала взмахом ресниц.

- Прошу к столу, - пригласил Тойво.

- А не поносное ли опять? Дристать не будем? – с опаской поинтересовался Миха.

Тойво неспешно взял с блюда грушу, откусил от сочного бока, прожевал и сглотнул. Троица набросилась на угощение, но еда их не вдохновила

- Слышь, дед, а чего посерьезней у тебя нет? Мяса там жареного, шашлыка, купатов?

- Дерябнуть бы стоило бы за примирение.

- Выпить тащи!

- Мы не едим мясо, - возразил Тойво. – И спиртного в доме не держим.

- А если найдем? - хохотнул Геныч. – Ишь ты какой правильный. Бабки тогда гони!

Тойво невозмутимо кивнул, а затем щелкнул пальцами. Проворный Пекко выскочил за дверь, отдал конверт старшему и снова исчез в доме.

- Тридцать тысяч ваши, - заявил садовник. – Теперь вы получили удовлетворение?

- Нее... Нет, мало. Что ты там предлагал, дед? Удиви нас. А мы с мужиками подумаем, хватит этого или нет.

Мужики однообразной бранью подтвердили согласие. Им до дрожи в коленках хотелось выпить, а значит побыстрей оказаться подальше от сего приюта святости, где-нибудь в милой сердцу «Пятерочке», выбрать водки покрепче, намутить закуски в придачу. Но и возможность сполна поглумиться над долговязым недотепой упускать не годилось.

Неторопливый Тойво в третий раз щелкнул пальцами. Пес Ниссе завыл и спрятался в конуру. Вороны, гнездившиеся в развилке яблони, с истошным карканьем взлетели над садом. Где-то в переулке взвыла сирена автомобиля. Раздался грохот и треск, дом вздрогнул, но устоял. А вот двери снесло словно картонки, и вековые клубы пыли поднялись до самой крыши. К мужикам вышел дедушка.

Трехметровый, поросший мхом и брусникой, мрачный каменный тролль.

- Здравствуйте, гости дорогие! Слушайте внимательно, повторять не буду.

Мужики воззрились на визитера, как бараны на святую Касильду. Леха громко икнул, Миха издал подозрительный звук иного свойства, Геныч лихорадочно зашарил по карманам. Тролль сделал шаг вперед и поочередно ткнул в троицу корявым пальцем.

- Ты больше не пьёшь. И ты больше не пьёшь. А у тебя теперь только на жену вставать будет! Все ясно?

Мужики возопили на разные голоса. Особенно больно сделалось многострадальному Генычу – роман с очередной юной феей только-только приблизился к горизонтальной развязке, а мегера-жена располнела, обабилась и не привлекла бы даже моряка дальнего плавания после года просушки.

- А иди ты к… через… каменная ты …, слушать мы его, так его, будем, …! Отменяй к… свои… установки, не то пристрелю.

Взбешенный Геныч достал пистолет, прицелился и даже смог выстрелить. Один раз. Пес Ниссе нацелился выть, но не успел. Пуля отлетела от гранитной груди тролля как горошина от стенки. Он неспешно шагнул вперёд, взял из руки у Геныча верную «Беретту», знававшую не одни разборки, размолол ее пальцами, как сухарь, и посыпал железной крошкой голову хулигана. Потом взял мужика за шиворот, раскрутил над головой и вышвырнул через забор, словно дохлую крысу. Лёха и Миха не стали дожидаться такой участи и драпанули прочь как ошпаренные.

- Тихо, тихо дедушка, всё хорошо, - зазвенел юный голос Пекко. - Пойдем домой, я тебе супу налью горячего.

- И пирожок дашь? - неразборчиво поинтересовался тролль.

- Даже два и оба с яблоками. Пирожки вкусней старых пьяниц. Пойдем пожалуйста!

Тролль тяжело вздохнул, встряхнулся как пёс, и потащился за отпрыском. Вместо него во двор вышла Вера – причитать, браня поочередно чужаков и владельца Дома у Озера, что развел у себя этакое непотребство, разогнав приличных гостей. Потягивая сладкий табачный дым из вишневой трубки, Тойво безмятежно слушал жалобы жены, и, как хороший муж, во всём с ней соглашался.

Миха и Лёха отделались дёшево, и почти без последствий, лишь от запаха жимолости с тех пор мужики моментально срывались навестить ближайший ватерклозет и не всегда туда успевали. С Генычем получилось куда как грустнее – он сломал два ребра, ногу и самооценку. Из обычной больнички герой через неделю переехал в дурку, будучи выписан спустя полгода, отправился на Валаам, где спустя небольшое время принял постриг и прославился усердием в молитвенных трудах.

Владелец Дома у Озера вскоре сменился – в маленьких городах не стоит плыть против течения. А вот домик Тойво никуда не девался. Он по-прежнему ухаживает за своим разнообразнейшим садом, выращивает капусту, спаржу и розмарин, продает урожай землякам и радуется всякий раз как видит радугу над краешком горизонта. И Пекко по сей день бродит по улицам со своим ящиком, напевая про земляничные поляны. Кстати, не найдется ль у вас монетки? Такой вот старинной, чеканной, с парусником?

Вот спасибо!

Глава 8. Похищенная

Элли, Элли, пойдем со мной, в тайный край бузины и хмеля, Элли, Элли, пойдем туда, где колокола немели, Где влетали на мель пароходы, серебром играла вода, Где эквиски и сид эльфийский, Элли, Элли пойдем туда!

Коннал, Коннал, я плоть от плоти переулков страны Арбат, В сером платье, в кино, в работе, без которой моим труба. Сорок кошек живут в подвале, сорок первую раздаю, И с тобою пойду едва ли, не станцую и не спою.

Элли, Элли, шепчу тебе про охоту в лесах осенних, Элли, видишь олений бег, видишь кони теряют тени, И железо съедает ржавчина, паутинкою рвется связь. Неблагие хранят Богиню, Элли, Элли, там примут нас!

Коннал, Коннал, я человек, называют меня Эльвира, Десять лет как живу в Москве, а не в замке на крыше мира. Коннал… Арфа уже молчит. Что ж туда ему и дорога В край, где вороны и сычи замолкают при звуках рога, Где мышата, плащи надев, превращаются в грозных стражей, Где играют в пажей и дев, целомудренных и отважных, Где Король открывает бал в осиянном безлюдном зале, Тают туфельки изо льда. Там однажды меня позвали… Элли, Элли, иди сюда!

Глава 9. Большая сцена

Слой опавшей листвы оказался удивительно тонким. Она пахла печалью и нежностью, забытыми воспоминаниями и последними поцелуями на вокзале. Она являла собой волшебный ковёр – скажешь «сим-салабим» и летишь себе в город Багдад, насмехаться над колдуном из Магриба. Она опять не влезала в мешок – придется идти в дворницкую за новым. И снова шурх-шурх метлой по дорожкам, вдыхая осень, касаясь пальцами струн, сотканных из тумана и света…

У Димитрия Муравьева было две беды – гитара и богатая фантазия. Вторая доставляла немало хлопот – и жена и дочки полагали его выдумщиком, если не сказать хуже. Первая же с недавних пор перестала злить благоверную – потому что стала приносить деньги.

Создать карусель

…Музыкантов в Сердоболе водилось не то, чтобы много, и когда на набережной открылось пафосное арт-кафе в петербургском стиле, оказалось, что красиво играть там некому. Выпускники музыкальной школы в большинстве своём не отличались творческим воображением, виртуозы народных инструментов не давали нужного вайба, звезды из северной столицы стоили дорого, вели себя разнообразно и зачастую не окупались. Арт-директор, он же владелец нового заведения, тонкий и звонкий брюнет Бронислав, оббегал всё что мог – Дом культуры, ЗАГС, три ресторана, побывал даже в похоронном бюро и отовсюду вышел несолоно хлебавши. Наконец владелец одного скандального паба посоветовал отыскать Диму Анта – был, мол, такой рок-музыкант в городе, неудачно женился, погряз в семейных заботах и играть перестал. Но попробовать стоит – вариантов-то нет.

Музыкант обнаружился в дворницкой – связывал новую метлу, мурлыча под нос что-то, похожее на «Дым над водой». Высокий, немолодой, полноватый, несколько даже обрюзгший дядька с впечатляющей лысиной, носом-картофелиной и щербатой улыбкой, светлой, как у ребенка. Представить его на сцене Бронислав не мог от слова «совсем». Но спросил. И получил ответ – да, мол, было дело, игрывал, веселил народ.

А сейчас? – вздохнул Бронислав.

– И сейчас могу, - подтвердил Дима. – Гитару только подключу. Любимая у меня расстраивается, когда я дома играю, обещает продать или выкинуть инструмент, в подсобке от греха прячу.

Пустая трата времени… Или нет? Бронислав увидел, как из потрепанного клетчатого кофра явился Фендер – немолодой, но не потерявший голоса. Грубые пальцы осторожно подкрутили колки, коснулись струн и на свет родилась мелодия. Звуки города, трамваи, колёса, колокола, движение прочь, движение к цели, одиночество человека в толпе, биение сердца, прорывающееся сквозь обезличенный шум…

– Спасибо, достаточно. Сколько вы берете за вечер? Два выхода по сорок минут, на выходных, если много народа – три выхода.

– Прямо не знаю. Дело хлопотное, небыстрое, опять же царица моя не любит, когда поздно домой прихожу.

– Не набивайте цену, не люблю. Заведение новое, миллионы брать неоткуда.

– Тысяча за вечер не очень много?

– Две. И ужин. Согласны?

– Пробуем.

Дима застенчиво улыбнулся.

Чуть подумав, Бронислав протянул пару купюр:

– Купите себе темные джинсы, рубашку стильную. И постригитесь конечно же. И одеколон не забудьте. Пьёте?

Дима дёрнул щекой:

– Навсегда завязал.

Именно водка однажды изменила жизнь беспечного музыканта. Единственный сын бесконечно любящей матери-одиночки, он рос тепличным цветком, идеально приспособленным к творчеству. Музыкальная школа, хор, рок-группа в девятом классе, первые свои песни. Ленинград, Рубинштрассе, компания дерзких парней, Фендер, подаренный за удачный концерт одним знаменитым рокером. Первый альбом в двадцать два – записанный на Петроградке, в подвальной студии, на кассетник. Дима Ант сделался именем, его узнавали, начали приглашать – в Выборг, в Москву, в Нижний. И везде наливали как взрослому, и это нравилось, помогало не стесняться, не чувствовать себя неудачником, волей капризного случая вознесенным к вершинам славы. А потом был рок-фестиваль «Дети Цветов» и море водки, и компания разношерстных девиц. С одной из них, юной и безотказной, Дима проснулся утром в палатке. И утонул в море слез – кошмар, он лишил бедняжку девственности и забыл про резинку. И ей семнадцать, и мама убьёт и домой теперь не покажешься!

Ответ напрашивался сам собой. Своего отца Дима не знал и хотел, чтобы с его детьми подобного не приключилось. «Выходи за меня замуж». «А ты меня любишь? Правда-правда? Обещаешь, что любишь и будешь любить всегда?» «Обещаю» подтвердил Дима, понемногу трезвея.

То, что Лилечке двадцать три, выяснилось уже в Сердоболе, в загсе. Через пять месяцев после свадьбы она родила Диану, точную свою копию, рыхловатую, белобрысую и скандальную с первых дней жизни. Через два с половиной года – Агату, худющую, узкоглазую, похожую на восточную пери. И наконец появилась Ева, единственное дитя, в котором Дима видел свои черты, свою тонкость и чуткость, склонность к творчеству и богатое воображение. Возможно поэтому Лиличка не… Что вы, просто была чересчур занята возней со старшими девочками и на младшую не хватало сил. И постоянно требовала доказательств любви всеми возможными способами. В особенности материальными.

Мать Димы к тому времени внезапно вышла замуж в Финляндию и поддерживала множащееся семейство оттуда. Лилечке удалось выгодно продать их семейную дачу и участок у озера, затем ушла антикварная прадедовская мебель и десяток старинных монет, затем в бюджете образовалась дыра. Попутно обнаружилось, что Дима не приспособлен ни к какому физическому труду. Он охотно нянчил детей, готовил блинчики и котлеты, прибирался, стирал и кипятил бутылочки. Но все попытки зарабатывать чем-то кроме музыки приводили лишь к разочарованиям, а то и существенному ущербу. А музыка особых денег не приносила.

Мудрая Лилечка превратила остатки семейного капитала в партию детских костюмчиков из Стамбула, быстро расторговалась и вскоре обзавелась магазином. Дар к торговле у нее оказался небольшой, но удивительно въедливый и упрямый. Диана осталась при ней, после восьмого класса пошла в продавщицы, затем научилась управлять делом, вышла замуж за покупателя, проявив несомненную хватку, и безмерно радовала мамашу. Красавица Агата в шестнадцать уехала погостить к бабушке в Хельсинки, да там и прижилась, вписавшись в модельный бизнес. Домой она звонила раз в год. Ева звонила чаще – она поступила в Муху, устроилась в общежитии, подрабатывала оформителем всего и сразу, и порой обсуждала с отцом креатив – ты же умеешь придумывать сказки, папа!

Потом Диана быстро и незаметно в считанные недели выдавила мать из дела, отчего нестарую еще Лилечку хватил инсульт. Она оправилась почти полностью, но сделалась слезлива, сентиментальна и всё больше цеплялась за мужа. И в Диме, который всю жизнь сожалел о поспешном браке, проснулось тёплое чувство – день за днем неустанно говоря о любви, он начал верить своим словам. Если б Лилечка не ревновала его к музыке, не считала трень-брень никчёмным занятием… Расстраивать жену Дима не рисковал.

Поэтому и пошёл в дворники – всяко лучше, чем сидеть дома, копеечка капает, и на музыку остается кусочек времени. И никаких сложностей, волохать метлой да лопатой любой сможет. Учитель труда, на уроках которого Дима проявлял выдающуюся бездарность, не зря сулил мальчишке эту судьбу. А теперь и кафе подвернулось!

Подобрать подходящую одежду оказалось задачей со звездочкой, но тетя Зухра из ателье, что на рынке, решала и не такое. Там расставить, здесь подогнать – и красавец мужчина. Взамен креативной стрижки Дима обрился наголо – мрачновато, зато брутально. На запястьях с трудом застегнул браслеты времен Анта – надо же, уцелели. И явился в кафе к означенному сроку.

Негромкая атмосфера, неяркий свет, грубоватые деревянные столики и резные панно на стенах напомнили Питер старых-добрых времен. Сцены как таковой не было – небольшая приподнятая площадка в углу зала, микрофонная стойка, табурет, пара колонок. На звукореже кафе сэкономило – подключал Фендер всё тот же Бронислав, и чекал он же, кропотливо и въедливо придираясь к каждому тону и шороху. Внешность Димы он похвалил, но настоятельно попросил добавить к образу темные очки – так выразительнее.

Посетители начали появляться после восьми, неторопливо занимая места, подзывая официантов изящными жестами. Никакой молодёжи – элегантно одетые дамы, в гранатовых колье, с кровавыми ягодками сережек в ушах, мужчины в строгих костюмах, компания явно заезжих фриков в клетчатых пиджаках. Дегустировали заказы, чуть-чуть выпивали, беседовали и ждали – чем их сегодня угостят на десерт.

В гримерке оказалось удивительно мало места – четыре шага вдоль, три поперек. И воздух оказался удивительно спёртым, и вода из стеклянной бутылочки выпилась моментально и руки чуть-чуть дрожали. Последний раз Дима работал с большим залом на выпускном Евы, сыграв пяток каверов для галдящих юнцов. А вдруг не выйдет? Собьются пальцы, отвыкшие от игры, сбойнёт голос, публика встанет и разбежится, все эти пафосные красавицы, богачи, стиляги – откуда только взялись? Вдруг его просто высмеют и отправят домой, к залежавшимся пыльным песням?

– Ваш выход, - Бронислав приоткрыл дверь. – Готовы, Димитрий? Вперед!

Тёмные очки помогли справиться с внезапным приступом паники, сработали шторкой, барьером между музыкантом и зрителями. Гитара ждала. И музыка ждала, мечтая вырваться на свободу.

– Рад видеть вас в зале нашего арт-кафе, дорогие гости! Сегодня для вас играет удивительный музыкант, один из птенцов гнезда легендарного ленинградского Рок-клуба, звезда 90х, Дима Ант. Поприветствуем! Дружнее, дружнее!

Первый шаг из гримерки показался самым тяжелым, потом сделалось проще. Сесть на табурет, подключить инструмент, попробовать звук, взять аккорд – первый глоток мелодии. Не смотреть в зал – публику нужно не видеть, а чувствовать вибриссами души. Так говорил Тёма Сыч, старый рокер, игравший в недобрые времена, когда за джинсы и хайр убивали. Начнем с классики, можно сказать с попсы. Леди знала – цена злата зла нам дана и платила за лестницу в небо…

Зал молчал. Его слушали – Дима кожей ощущал голодное, жадное внимание. Но ни звука аплодисментов, ни выкрика, ни смешка. Мёртвая тишина. А если так? Приезжайте в хостел Калифорния. У дороги дней, у дороги дней, у дороги дней… Не заходит? Снобы, клятые снобы. Что ж, играну им своё, пусть глотнут рока по самые гланды.

Ты сотню раз твердила мне «уходи», А я упрямо возвращался назад. Но каждый выстрел – это шрам на груди. Мне опостылел записной зоосад. Я капитан дырявой лодки «люблю», Портной без порта, черный плащ без плаща, Торпедным залпом моему кораблю Твоё «прощай»…

Наконец-то аплодисменты. Сухие, короткие. И нарастающий гомон в зале. «Пить!» «Хочу пить!» «Официант, меня мучает жажда! Красного! Красного мне пожалуйста!»

Тяжело передвигая ослабевшие ноги, Дима сошел со сцены. Сорокаминутный сет вымотал его, выжал, словно бельё в стиралке. Ужин подали прямо в гримёрку – соленья, мясной салат, оленина в горшочке, пирожные с кремом, мягкая булка с хрустящей корочкой. На удивление, этого не хватило, пришлось дозаказать парочку бутербродов с прозрачными ломтиками сала на чёрном хлебе, и попросить чай – простой сладкий чай.

Второй сет оказался немного проще. Публика разогрелась и не стеснялась проявлять чувства – отбивать такт холёными пальцами, притопывать носками дорогих туфель, улыбаться, покачиваться в такт музыке. Старые рок-хиты заходили чуть хуже, чем ожидал Дима, его собственные песни – сильно лучше, чем он боялся. Возвращение на сцену оказалось успешным и только сейчас сделалось явно, как не хватало забытого кайфа – чувствовать власть над завороженным залом, пить восторг, наслаждаться взглядами. Быть услышанным – ради этого, собственно, и затевается представление.

Сияющий Бронислав аж лоснился от удовольствия, передавая музыканту благодарности публики. И конвертик, в котором лежала розовая купюра – больше, чем договаривались, но вы заслужили, Димитрий. И стопочку медовой настойки – на семи ягодах и десяти травах, уважьте, будьте любезны. И угощение с собой – для вашей любезной супруги. Сладковатый дразнящий вкус удивил, но спиртное и вправду придало сил, распрямило плечи. И до дома Дима дошёл приплясывая, не чувствуя ни ноющего колена, ни привычной боли в спине. И семейной сцены удалось избежать – Лилечка не была избалована подарками, даже в сытые годы по ресторанам не прыгала, и затейливо украшенные пирожные привели ее в полный восторг.

Второе выступление прошло еще лучше первого, и третье оказалось вполне удачным – свободных мест в зале не оставалось. По договоренности с Брониславом Дима играл в пятницы, субботы и подходящие к случаю праздники. Иногда выходил и среди недели, если вдруг приезжали особенные туристы из Москвы, Питера или полузапретной Финляндии – арт-кафе делалось популярным. Выступления проходили по накатанной схеме – молчаливая настороженность, повышение градуса, полный восторг, и официанты, носящиеся по залу с красным вином. Но были и странности – мелкие, но шероховатые, царапающие сознание. Ни молодёжи ни тем паче детей в зале ни разу не появлялось, посетители не встречались ему на улицах и пафосных колье из блестящих, похожих на кровь гранатов, Дима никогда не видал.

Наконец всё сложилось – во время субботнего сета с музыканта упали очки. Доиграть композицию это не помешало, но взгляд на зал прояснил многое. Кого только здесь не было – гладкокожие усатые накки, рыжие и черно-бурые красавицы кетту, худощавые локки в белых нарядах, отделанных перьями, зубастые злюки хауки, облаченные в сверкающий мех тивисте, заезжие большеглазые гости с серебристыми волосами и острыми кончиками ушей. Не то, чтобы Дима не знал про перевертышей, бок о бок с людьми заселяющих Сердоболь, но ни разу не встречал их в таком количестве. Пару раз случалось подглядеть отражения в витрине, да лепший школьный дружок Микке под страшным секретом показал, как умеет превращаться в лосося. А здесь собрался полный ковен.

Конечно же Бронислав заметил минуту замешательства, конечно же он спросил – не возникает ли у уважаемого музыканта ненужных вопросов, не станет ли он болтать лишнего. Дима трепать языком вовсе не собирался. Он точно знал – ему не поверят, сочтут увиденное чересчур богатой фантазией. Даже милая Ева скажет: папочка, не выдумывай. А ведь он ничего не выдумывает.

За неразговорчивость и деликатность Диме конечно же подняли гонорар. И относиться к нему стали чуть теплее – то один, то другой гость подходили лично поблагодарить за прекрасное выступление. И поинтересоваться, вдруг уважаемый музыкант согласился бы на приватное выступление. Где-нибудь на удаленной мызе, в шхерах или хотя бы на вершине мистической горы Хернямяки? За деньгами, сами понимаете, не постоим… Бронислав быстро прерывал подобные разговоры под самыми пустячными поводами. А на вопрос Димы, почему бы не подзаработать, резюмировал лаконично: съедят. Может и преувеличивал… Проверять не хотелось.

Со временем они с Брониславом не то, что сдружились, но стали неплохими приятелями, всегда находя полчаса поболтать о приятных и несущественных пустяках. Как идут дела в бизнесе, какое меню шеф-повар разработал на Новый год, какую шикарную витрину для цветочного магазина оформила умница Ева, какую беленькую болонку завела Лилечка - прогулки окончательно избавили ее от постинсультной скованности движений. Как он, Дима, мог бы стать знаменитым музыкантом, нашедшим славы и деньжат на подмостках – были ведь шансы, и про песни суровые рокеры завистливо говорили «хитяра! мощь!»… Понимающий Бронислав вздыхал – да, вы имели успех, так жаль, что не смогли продолжать. Но зато у нашей публики вы пользуетесь невероятным успехом! Какое отношение арт-директор имеет к перевертышам всех мастей, Дима так и не понял – человечье обличье было для сдержанного петербуржца естественным и единственным.

Со временем помимо больших концертов появились и приватные – Диму стали приглашать спеть лично для почетного гостя или небольшой дружной компании. От таких выступлений он уставал сильнее обычного, но и зарабатывал не в пример больше. Счастливая Лилечка заказала новый кухонный гарнитур, обзавелась большим телевизором и начала поговаривать о машине. Впервые за время совместной жизни Диму не пилили за его музыку, не обдавали ядом и не устраивали бойкот – только забота, ласка и свежий ужин ожидали его дома… естественно, если он не пытался припрятать заработок и не тратил деньги на пустяки.

В заказе на персональный концерт для молодой девушки на первый взгляд не было ничего сложного. Но заказчик – пожилой суровый накки – объяснил, что дела обстоят безрадостно. Весной его дочь Хильди вместе с сестрой-близнецом Хельгой плескалась в шхерах подле острова Рахкасари. И туда занесло шальной катер. Не заезжих туристов даже – местный рыбак решил полихачить, покрасоваться перед приятелями. На крутом вираже он вылетел на камни – разбился сам и сбил сразу двух тюленей. Хильди получила тяжелые переломы, но искусство подводных целителей залечило их насколько возможно. Хельга на первый взгляд пострадала меньше, однако раны загноились, кости отказались срастаться, и страдалица ушла в жутких мучениях. А Хильди с тех пор не находила себе места, исхудала и перестала есть. Горе высасывало ее изнутри, целители разводили руками и единственным, чего еще не пробовал отчаявшийся отец, оставалась человеческая музыка. Попытаемся? Попытаемся, подтвердил Дима.

Тощая и бледная девушка и вправду выглядела опустошенной. Наверное, раньше она была красива – густые волосы цвета пепла, выразительные глаза, обрамленные веерами ресниц, изящная фигурка. Но щеку пересекал грубый шрам, пальцы левой руки не разжимались, при ходьбе Хильди тяжело опиралась на трость. И тоска, сочащаяся из-под ресниц, казалась весомой, зримой. Девушка еще не пережила потерю. Чем ей поможет музыка?

– Что вам сыграть, милая барышня? – спросил Дима.

– Всё равно что, - ответила Хильди и отвернулась к окну.

Старые рок-хиты оставили девушку равнодушной, и его, Димины, песни не зацепили – тусклые глаза не посветлели, улыбки на бледном лице не появилось. Неужели не выйдет? А если бы здесь была его Ева? Потерявшая близкого человека, изуродованная, отчаявшаяся? Что бы он сыграл, что бы спел, исцеляя раны ее души?

В свете розовой луны Шхеры сонные видны, Волны вольные хранят Тень тюленя на камнях.

Улетай домой, сова. Зайка, глазки закрывай, Под корнями прячься, щука. Забывая – забывай.

Над горой туман встаёт. Зяблик песенку поёт. Ночь качает медвежат. Жемчуга на мхах лежат.

Щерят скалы острова, Вянут горькие слова. Не случилось нынче чуда. Забывая – забывай.

На мысу истлел костёр, Серый ветер стер сестёр. Сердце в озере лежит. Ярви-ярви, будем жить.

Горе в землю зарывай, Да слезами заливай - Прорастет к утру рябина. Забывая – забывай.

Полный сострадания Дима импровизировал на ходу, придумывая колыбельную для раненого сердца. Он изо всех сил желал утолить печали незнакомки. Он чувствовал, как силы покидают его, кружится голова, ноет в груди, мутится зрение. И все равно допел до конца. И услышал, что девушка плачет.

Мельком глянув на музыканта, Бронислав заторопился к нему с рюмкой медовой настойки, кликнул официанта – еды, скорее. Аромат тушеного мяса пробудил жуткий голод, Дима буквально набросился на горячее. Стало легче. Девушку увели под руки. Пожилой накки проводил дочь и вернулся с благодарностями.

– Она не могла заплакать с того дня, как узнала о смерти сестры. Теперь пойдёт на поправку. Спасибо, Димитрий, я ваш должник.

– Не стоит благодарности. У меня дочка того же возраста, я рад, что вашей Хильди стало легче и от всего сердца желаю ей выздоровления. Она красавица и сильная девочка, всё получится.

– Надеюсь, что так. Гонорар вы само собой получите весьма щедрый. Но скажите, Димитрий, есть ли у вас проблемы? Беспокоит здоровье, кто-то обидел, не хватает средств на мечту? Вдруг вы хотите чего-то особенного, но не можете обрести?

Озадаченный Дима задумался. Денег ему хватало, здоровье не беспокоило – за год работы он постройнел, окреп и словно бы помолодел – не сильно, но очевидно. Дома тоже все ладилось, Диана родила внучку и примирилась с матерью, Агата с мужем приезжала в гости, Ева кончила Мухинское с красным дипломом. А для души оставалась дворницкая, метла и опавшие листья.

– Знаете, у меня всё есть. Здоров, обеспечен и благоденствую.

– Так ли и всё? – накки прищурился, в человеческом облике явственно проступил звериный оскал.

– В юности я мечтал, что стану знаменитым музыкантом. Но увы, судьба распорядилась иначе.

– Судьба – уклейка, вильнет хвостом и поди поймай, - фыркнул накки. – Удачи вам, Димитрий и еще раз спасибо.

История с девушкой надолго осталась в памяти – острое сочувствие зацепило. В молодости из впечатления получилась бы рок-баллада, красивая и трагическая. Но сейчас Дима сочинял мало – не хватало ни времени, ни душевных сил. Милая Лилечка всё так же требовала доказательств страстной любви, внучка росла любопытной, славной и очень громкой девчушкой, заказы сыпались один за другим. Музыка же требует одиночества, полного сосредоточения на часы, дни, а то и недели. Дима не мог себе этого позволить.

Весной стало известно, что в июле Сердоболь станет столицей «Кантеле» - грандиозного музыкального фестиваля. Со всей страны съедутся всевозможные группы, на Певческом поле поставят огромную сцену, ожидаются толпы туристов. «Белый Кречет», «Ёж и ко», «Река Смородина», Анна Ангел, Оппа-па, ЗемляНика – все флаги в гости к Карелии. Разглядывая афишу, Дима вспомнил старых друзей – надо же, Тёма Сыч все еще держит бас, Дроссельмейер стучит как бог, Неле, прекрасная Неле играет на флейте и воздух светлеет от ее трелей. Все преходяще, музыка вечна.

В городе, впрочем, до поры ничего не менялось. Сновали по озеру катера, зазывали туристов торговцы сувенирами, валялись на камушках холеные толстые нерпы. Дима все так же дважды в неделю играл в кафе, пять раз в неделю мел улицы, а по воскресеньям, сказавшись занятым, сидел в дворницкой и шлифовал до блеска новенькую балладу, воображал богатые аранжировки и соло флейты. Он смеялся над собой – накки все-таки покусали, добавили хрупкого волшебства суровым мелодиям. Может и в самом деле мотнуться в Питер при случае, поднять старых знакомых, найти студию, бахнуть сингл?

В начале июля Сердоболь закипел как лохикейто. Номера и даже койки в гостиницах расхватывали втридорога, торговцы сувенирами распродали годовой запас пёстрого хлама, в кафешки стояли очереди, а на улицах стало не протолкнуться. Туристы заполонили город, взыскуя разнообразной музыки и развлечений. Девицы с синими и розовыми волосами, сплошь татуированные, лысые или дредастые парни, хмурые качки, манерные андрогины – кого только ни встретишь… Точь-в-точь как на бессмертных Гауя в девяностом, среди хайрастых любителей свободы и пацифизма. Толпа бодрила, добавляла адреналина – Диме вдруг захотелось надеть рваные джинсы, пацифик и старые фенечки. Но прошлого не вернёшь.

Фестиваль планировался с семнадцатого по девятнадцатое июля. Семнадцатого в десять утра позвонил Бронислав. К нему прибежала Карина, организатор проекта. У «Кантеле» случился форс-мажор, Хэнк Росомахер, хэдлайнер пятницы, перекушал Чивас Ригала, вышел проветриться с балкона второго этажа гостиницы, сломал ногу и к выступлению непригоден. У него часовой сет. Нового музыканта из Питера привезти не успеют. Игранёшь, выручишь людей? Что играть? Ты же музыкант, Дима, ты профессионал и у тебя есть программа. Выстраивай как сумеешь. Двадцать тысяч зрителей в зале и подвести их нельзя. Покажи им, ну!

Нервная Лилечка конечно же разверещалась, предчувствуя недоброе. Даже баснословные деньги за час работы ее не радовали. И Неле, опять она! Тебя ждет эта рыжая стерва, вы заранее сговорились, ты мне изменяешь, да, признавайся немедленно, ты с ней спишь! Нет, родная, я люблю только тебя! Кое-как успокоив жену, Дима вышел из дома. В дворницкой ждал старый-добрый приятель Фендер – что, соскучился по большой сцене? Я тоже.

Через рамку Дима прошел свободно, охрана не злобствовала, как бывало в громкие девяностые. Суета вокруг сцены ощущалась родной – музыканты настраивали инструменты, разыгрывались, распевались, растягивались, хлопали друг друга по плечам «старик!», «бро!». Воздушная Анна Ангел, разевая дорогой ротик, этажным матом крыла фотографа – «меня нельзя снимать снизу, дебила кусок!». Простецкий Ёж растянулся на скамейке, воспользовавшись минуткой, чтобы подремать перед работой. Чей-то менеджер гнусавил в трубку: Эвиан! Эвиан я сказал, бочковые огурчики и бутерброды с костромским сыром! Корочку срежьте перед подачей!

– Здорово, чувак! Не стареешь ни на день!

Седой как лунь Тёма Сыч совершенно не изменился, разве только лицо сплошь покрылось морщинами, да походка отяжелела. Дима обнялся с приятелем, пихнул в бок худющего как кузнечик, улыбчивого Дроссельмейера, осторожно поцеловал Неле в прохладную щеку – все так же красива, всё то же голубое безумие плещется в бездонных глазах. Если б флейтистка видела хоть что-нибудь кроме музыки, жизнь могла бы сложиться совсем иначе…

– Я ждал твой новый альбом, чувак! – Дроссельмейер был полон энтузиазма. – Ты же гений, в натуре гений! Весь Питер с тебя тащился в девяносто четвертом, кассеты отрывали с руками. Ёж писаться с тобой хотел, Иоланта думала тур по Сибири делать, «Кочубеи» каверов намутили, по сей день крутят, твой «Заложник» все чарты порвал. А тебе небось не отстёгивают.

– Знаешь… я думал, что бездарь. Что не гожусь, не умею и настоящим музыкантом в жизни не стану, - понурился Дима.

– От дурак, ты Ант, всем дуракам дурак. Неле, правда он дурень?

– Правда. А еще гений. Я до сих пор помню каждую твою песню, Ант, дружище. …Мы стоим на перекрестке, разведенные мостами…

Дима отвернулся, ощутив предательскую сырость в уголках глаз. Он не думал, что его музыка спустя столько лет окажется кому-то нужна.

– Отставить сантименты! – скомандовал Тема Сыч. – Мы сессионщиками у Росомахера были, теперь с тобой игранём. Понимаю, что репетируют только трусы, но мы ж вообще не в курсе, что ты сейчас творишь. Айда на сцену, пока народ не чекается! О, узнаю твой Фендер!

Старые песни вспомнились моментально, Тёма Сыч не забыл партии, Дроссельмейер включился на раз, палочки так и летали в тощих руках. Ритм и драйв новой баллады музыканты поймали слёту. Умница Неле тут же придумала восхитительное долгое соло. К Диме вернулся голос – высокий, чистый, рвущийся на свободу. Словно не было долгих лет разлуки, словно снова двадцать и впереди целая жизнь и музыка раскрывает крылья, готовясь взлететь над сценой, над городом, над страной...

Говорливая Карина сдернула его с репетиции. Сунула кучу бумаг на подпись, напомнила, что ничего лишнего со сцены нини, сейчас, знаете ли, не девяностые.

– Запретили слова нехорошие, – хихикнул на это Тема Сыч

Карина моментально вспыхнула спичкой:

– Это мне, мне за всё отвечать! Вы, юмористы, уедете в Питер, а меня штрафанут на триста кусков!

– У меня все цензурно, – заверил Дима. – Доверьтесь мне. Когда на сцену?

– Двадцать тридцать, час с подключкой, за тайминг не выходить, все понятно?

– Конечно. А еще вы сегодня прекрасно выглядите, вам удивительно к лицу локоны, и косынка в цвет глаз подобрана с большим вкусом.

Довольная Карина зарделась и убежала. Дима улыбнулся – после любимой Лилечки он мог успокоить любую женщину.

Последний час до выхода на сцену запомнился смутно. Сыч предлагал хорошенько дерябнуть, но Дима едва пригубил. Неле льнула к нему с прежней бесцеремонной нежностью, но теперь он понимал – дело в музыке, только в ней. Значит и вправду сделал хорошую вещь… Наш выход!

Дроссельмейер кузнечиком прыгнул за барабаны, Неле в белом порхнула на край сцены, Сыч неторопливо шагнул к басухе. Грянули аплодисменты. Дима на миг отшатнулся, замер, парализованный видом тысячеглазой, орущей, свистящей и хлопающей толпы. Они хотели музыки, жаждали и мечтали. Что ж, получайте! Долгий аккорд, перебор, вступает флейта… Поехали!

Элли, Элли, пойдем со мной, в тайный край бузины и хмеля, Элли, Элли, пойдем туда, где колокола немели, Где влетали на мель пароходы, серебром играла вода, Где эквиски и сид эльфийский, Элли, Элли пойдем туда!

Час на сцене пролетел как один долгий вдох. Дима пел, танцевал, выкрикивал что-то, забывая слова тотчас. И чувствовал – его слышат! Его любят! Ему покоряются тысячи людей, он играет на них словно на струнах Фендера, дарит радость, восторг, творит чудо. Это в его честь танцуют девчонки у сцены, протягивая красивые руки, прыгают и толкаются здоровенные мужики, притопывают и кружатся дети. Это его обнимает светом, это его слова подхватывает флейта, это его лицо смотрит на фестиваль с экрана. Он, простой человек из Сердоболя – музыкант! Профи! Хэдлайнер! У него получилось!!!

– До новых встреч, дорогие, прекрасные зрители! С вами был Дима Ант! Приветствуем нового выступающего – ЗемляНика! Ваши аплодисменты!

Потный, выжатый Дима прижался спиной к холодной стене, его трясло. Сыч подсунул еще коньяку, Неле дала воды, обтерла ему лицо – словно кошка вылизывала котёнка. Дроссельмейер долго моргал, недоумевая – как? Неужели? Правда.

– Ну, чувак, тебе надо в Питер. У меня есть концы, покажу тебя одному продюсеру, запишемся и бахнем хороший сольник. Сингл в студии сделаем, Элли хитяра, взлетит на раз. Даже не сомневайся! Ты лучший!

– Да, да, конечно, – согласился Дима. Он услышал взрыв аплодисментов в зале и осторожно выглянул из-за кулис. Длинноногая фея в микроюбке и сверкающем топике прыгала по сцене, обведенная светом софитов. Дима видел узлы варикозных вен под коленками, целлюлитные бедра, чувствовал острый, едкий запах женского пота. Умцала фонограмма. Зал бесновался. Фея запела:

Розовая зая с синими глазами По твоей квартире бегаю босая Я тебя спасаю и зависаю На флэту-ту-ту-ту…

Повторяйте за мной, любимые, хором! На флэту-ту-ту-ту!

Зал откликнулся: Ту-ту-туууууу! Зрители любили артистку, до безумия, жадно, страстно – точно так же, как парой минут назад любили его.

– После концерта жахнем тусыч в гостинице. Все наши соберутся, и тебе бы туда, возобновить знакомство, напомнить, кто ты есть. Слышишь, Ант? Следующий фест в Твери бахнет, там приличные бабки и хороший состав, давай тебя туда пропихнём. Росомахер достал, он из синей ямы не вылезает. А ты звезда, понимаешь? Звезда!

– Я домой, Сыч, - с трудом произнёс Дима. – Жена ждёт. Завтра поговорим, всё обсудим. Окей?

Не дожидаясь конца концерта, он спустился со сцены и пешком, через парк, отправился к дому. Мусора-то, мусора после фестиваля осталось! Дворники, небось, счастливы, всё это выгребать.

Телефон начал разрываться с восьми утра. Звонили с Ладожской волны и из «Ладога-Сортавала» взять интервью у местного самородка, ставшего звездой фестиваля «Кантеле». Из Петербурга тоже звонили, предлагали концерт. И Сыч уже договорился со студией – приезжай да пишись. И Карина горела желанием пригласить сразу на два проекта – вы харизматичны, талантливы и нравитесь публике, Димитрий! Остается подписать договор и айда в стремена!

Встревоженный Бронислав явился лично, вызвал во двор. Вы сами понимаете, Димитрий, у нас сезон. Я желаю вам самого лучшего, но не могу позволить себе остаться без музыканта на выходные. Так что будьте любезны, предупредите заранее, если решите строить карьеру и покинете город. И в любом случае желаю удачи, я ни минуты не сомневался в вашем таланте.

Дима пообещал позвонить. Он еще не принял решения. Что скажет Лилечка?

– Любимая, знаешь, мне сделали сказочное предложение, даже несколько. Обещают гастроли, запись альбома, сулят огромные деньги. Съездим к морю, как ты хотела, купим автомобиль, навестим Агату и маму… Я должен согласиться, так ведь? Ради тебя, ради девочек.

– Нет. Нет, не должен, - твёрдо сказала Лилечка и улыбнулась мягким, расплывшимся ртом. Годы не были добры к женщине, но наполнили ее внутренним светом. А Дима не замечал этого, привычно целуя в щечку, оглядывая нестойкие формы, гладя тонкие волосы, выцветшие от времени. И лишь сейчас он увидел, сколько любви в той, что оставалась рядом всю жизнь. Сколько страха – вдруг уйдёт, вдруг бросит ее, такую простую, такую неподходящую, укорит за обман, за жадность, ревность, привязчивость. Вдруг предпочтет ей – музыку.

– Ты хочешь вернуться на сцену? – спросила Лилечка. – Я слышала, вчера был огромный успех.

– Я хочу остаться с тобой, - сказал Дима. – Просто остаться с тобой. И играть свою музыку по субботам в кафе на набережной.

– Тогда сыграй для меня, можно? Я хочу слышать твою новую песню. Как тогда, помнишь?

Дима помнил. Костер на берегу реки, друзья, девушки, танец вокруг огня. И его голос, сплетенный с ветром. И ее глаза – прозрачно-зеленые, чистые, распахнутые навстречу. И мимолетная связь, что скрепила их на всю жизнь.

Он достал из чехла Фендер, подключил инструмент, тронул струны:

– Элли, Элли, пойдем со мной…