Сборный двор

Глава 1

Старье всегда угнетало меня. Меня тошнило от коллекций чего угодно. Тошнило от изъеденных червями трухлявых досок, от бубнящих ЭЛТ телевизоров. Пенсионеры были ужасом во плоти. Старуха, которая как четырехрукий монстр две минуты выползала из трамвая, опираясь на костыли была невыносима. Ее груди свисали почти до земли. Дряблая кожа, волосатые родинки, голова со склизкими полупрозрачными волосами. Ну упади ты под трамвай, – думал я. Хоть рельсы смажешь.

Пенсионеры почему-то всегда лепились ко мне в общественном транспорте. Я как-то перекусил свежим куском пиццы возле остановки, потом расположился на переднем сидении в трамвае. Ко мне тут же подсела бабка. У нее было ужасное дыхание. Она гнила изнутри. Я с трудом не блеванул и выскочил на ближайшей остановке. Зачем, куда ты едешь? Что тебе еще нужно в этом мире?

Я прекрасно понимал, что не прав. Старость нужно уважать. Может эта бабка спроектировала этот трамвай. Или родила бригаду рабочих, которые проложили эти рельсы. Или выучила массу специалистов. Может быть она была красивой крестьянкой лет пятьдесят назад. Но я всегда буду протестовать против привязки бабушек и дедушек к еде. Я говорю о кисломолочных продуктах по типу “Дедушкин творожок” или “Бабушкина сметанка”. Бойкотирую. Это отвратительно.

Единственные вещи, которые на мой взгляд имеют право на старость - очки и обувь. Через стекла очков я наблюдал лучшие вещи. Красный немецкий крест на черном фоне этикетки вина “Тамплиерское”. Морщинистую шею зрелой худой женщины с бокалом белого вина и тонкой длинной сигаретой между двух прямых пальцев субботним утром в летнем кафе. Эта женщина очень хорошо держалась, Пожалуй, старение может быть красивым. Но не старость.

Ботинок упал мне на ногу когда я открыл дверцу шкафа. Шкаф был до половины забит рваной и стертой обувью. Я поднял ботинок и посмотрел на сквозную дыру в каблуке, - в нее бы свободно пролез указательный палец. Стелька высохла и подвернулась по краям. Кожаный ботинок сморщился, - видимо припомнил, какое дерьмо ему пришлось повидать. Мне в целом без разницы в чем ходить. Но горсть булыжников в ботинке стала для меня просто божьей карой. Не проходило и дня, чтобы я не останавливался посреди улицы и не начинал вытряхивать камни из ботинка, стоя на одной ноге и согнувшись так, будто исполнял древний экзотический танец.

Я кинул ботинок обратно и начал осматривать бесформенную груду. Каждую из этих пар кроссовок, туфель, сапогов, казаков я однажды надел в последний раз. Сейчас я бы не сунул ногу ни в во то из того, что было свалено в шкафу. Мне казалось, что в глубине ботинка, куда не проникает свет, может завестись черное насекомое со множеством ножек. Этот страх был вполне обоснован, – в детстве я два года провел в Тунисе, и многократно замечал, как в туфли заползают скорпионы и неведомые мне насекомые.

Я перебирал взглядом обувь. В этих кроссовках я ходил на работу в течение двух лет. В туфлях я забирал на почте страшные письма, в них же бурно отмечал решение проблем, которые эти письма создавали. Трекинговые ботинки два раза познали хрупкость желтых листьев и нежный первый снег. Но вот казакам еще рано на покой. Хорошая мягкая кожа, удобные и теплые. Каблуки только стерлись, зато цокали на всю улицу. Казаки я пока отложил в сторону. Но вот от остального необходимо избавиться как можно скорее.

С балкона я посмотрел на четырех разноцветных жаб. Черную, желтую, зеленую и синюю. Они были огромны, чернота их открытых ртов ввергла меня в ужас. Синяя жаба питалась бумагой, желтая - пластиком, зеленая любила стекло. Черная жаба опустилась на самое дно. Ей было все равно, что жрать. Она же была самой вонючей. Мне не нравилось нюхать мусор, но везде он пахнет по разному. Возле общежития с кучей иностранных студентов контейнеры пахнут текилой, вином и презервативами. Возле жилых домов смердит дешевой водкой, картофельными очистками и памперсами.

Во всяком случае мне не хотелось бросать свою старую обувь на съедение жабам. Это все равно что предать старых товарищей, прошедших с тобой по темным улицам, по чужим квартирам, по снегам и грязи. Товарищей не выбрасывают на помойку, не оставляют гнить в земле.

Я освободил шкаф и поставил две увесистые сумки в коридоре, так и не решив, что мне нужно сделать. Помойка исключена, контейнер для нищих, - хотя я и сам в каком - то смысле нищий, тоже исключался. Вся обувь была крайне изношена, подошвы отваливались, бледные кристаллы клея бессильно отражали свет, - вот и все, на что они были способны.

Третьего дня мне пришлось идти пятнадцать минут до автобусной остановки после ночной смены чтобы сесть в непривычный автобус. Я всегда садился на четырнадцатый, который утром подвозил новую смену на склады и предприятия. Но движение было ограничено из - за работ на одном участке. На путях перекладывали рельсы, сдирали старый асфальт. Загорелые рабочие выползли из вагончика и терлись возле экскаватора. Мне даже захотелось как - то козырнуть им в знак солидарности пролетариев, но я не козырнул. Все же свой выбор я еще не сделал, они сделали. Я просто хожу туда, где мне дают деньги. Октябрьское утро было свежим, холодок покусывал колени. Я все еще раздумывал, куда мне деть свою старую обувь. “Сборный двор” - надпись скользнула где - то слева, на баннере, зеленым по белому, крупными буквами, - “Сборный двор”. Что такое “Сборный двор”? Никогда не замечал здесь ничего похожего. Раньше территория была завалена бетонным крошевом, плитами, железные прутья торчали из земли. Ныне же из - за высокого забора выглядывал баннер с зелеными буквами. Я посмотрел внимательней и заметил, что теперь на участке находились здоровенные контейнеры и пара построек. Лысый мужик прохаживался между всем этим, курил сигарету и чесал пузо. “Сборный двор” Я впоследствии выяснил, что там принимали всё, что нельзя было выбросить на обычную помойку. В автобусе я плюхнулся на мягкое сиденье в самом заду, за стеклянной перегородкой, чтобы оградиться от бушующей массы школьников. В одном из десяти автобусов каким-то образом всегда были мягкие сиденья. По пути просматривал ленту на экране смартфона. “Учёные доказали пользу пива для организма”. Надо же. Через две минуты, со ссылкой на тот же сайт, всплыл следующий заголовок - “Учёные опровергли миф о пользе пива”. Ну ладно, чего уж. Ну вот и моя остановка.

Прошло две недели. Мне окончательно надоело спотыкаться о сумки с обувью. Наконец я с некоторым усилием притаранил свой груз на сборный двор. Прошу прощения у всех пассажиров пятого, третьего трамваев и шестнадцатого автобуса.

Подтащив сумки с обувью к воротам этого странного пункта приема ненужных вещей, я стал искать кнопку звонка, но не нашел. На воротах я не заметил никакой таблички с часами работы. Я уже занес руку чтобы постучать, но дверь у ворот открылась и один за другим на улицу вышли три человека азиатской наружности. Они улыбались и довольно похахатывали. Я придержал дверь и затащил сумки во двор. Примерно в десяти метрах от входа стоял переоборудованный зеленый морской контейнер с окошком, дверью, и белой надписью: “Пункт приема”. Проковыляв к контейнеру с двумя уже ненавистными сумками, я постучал. Послышалось пыхтение потного жирного человека, звук отодвигаемого стула, хруст коленей. Уффф, хрусь, уффф, хрусь, уффф, хрусь, - так приемщик дошагал до двери и открыл ее. Из полумрака показалось волосатое пузо, затем второй подбородок и сидящее на нем невыразительное лицо.

– Чего вам? – Прокуренный булькающий голос. Такие люди храпят как киты.

– Добрый день, я хочу сдать обувь.

– Где?

– Вот.

Я показал пальцем на две большие сумки, набитые полуразвалившейся обувью. Приемщик не заметил их из-за второго подбородка. Хрусь! Он нагнулся, осмотрел сумки, меня, и разогнулся обратно. По видимому стоя прямо он видел только линию горизонта и макушки людей.

– Старая обувь?

– Да, очень. – ответил я.

– Долго лежала?

– Пару лет как минимум.

Толстяк закатил глаза. “Уффф”. Мне показалось, что блаженно.

– Заноси.

Моя спина тоже захрустела не хуже чем у него.

– Клади на весы. – сказал толстяк и поместил жопу на стул, который горько пискул. – Очень хорошо, очень. Вот, возьми этот чек, пойдешь в банк, который там указан, заберешь три тысячи.

Наверное я чего - то не понимал, но три тысячи за двадцать пять кило сгнившей обуви - не много ли?

– Вы платите за это?

– Да, платим. Приноси еще.

– Но почему?

–Потому. Сжигать резиновые подошвы вредно для воздуха. хъе, хъе, хъе. – три смешка, как пузырьки в жирном рагу. – Принесешь?

На три тысячи можно прожить три недели. Можно отменить почти месяц работы.

– Конечно принесу.

– И минимум десять кило старой обуви.

– Хорошо.

– Все, у меня дела. – два мелких глаза уставились на меня.

Я вышел из контейнера. Мне никогда не приходилось иметь дело с чеками, я видел это только в американских фильмах .Бумажка, сумма, реквизиты, подпись.

На обратном пути в автобусе я рассматривал чек. Бумага с водяными знаками, изящная подпись, – и как эти жирные пальцы могли изобразить такое?

В банке мне услужливо выдали наличность. Шесть купюр по пятьсот согрели бумажник - как пирог с мясом согревает желудок в промозглый осенний день.

Целую неделю я не делал ничего. Читал, спал, ел и думал, где мне найти десять кило обуви. Близких знакомых я не нажил. Друзей тоже толком не было, если не считать пары испаноязычных, для которых любой человек, которого они знают больше десяти минут уже “friend”. Испаноязычные, да и вообще люди с юга делают друзей на ходу, у них френдс в любом городе и любом доме. Но чего стоит такая дружба? Да, они мои френдс, но мне не о чем с ними говорить, и помощи от них ждать нельзя. Чем более южный человек, тем они фамильярней. Для тех, кто родился южнее экватора, ты сразу “Бро”. Но не бро ты мне, человек с Юга.

Все же к воскресенью я пересилил себя и написал нескольким контактам. Для убедительности прикидывался, что это такой проект - обувь пойдет на переработку, ее перемелют в одном агрегате и изготовят надежные коврики. Еще я обошел пару помоек, и мне удалось подцепить несколько пар, в основном сандалии. Уже к середине недели у меня было пятнадцать кило отборной качественно изношенной обуви.

В десять утра я стоял у входа сборного двора. Калитка была не замкнута, поэтому я сразу прошел к “офису”. Всякого хлама вокруг прибавилось, Кучи с какими - то проводами, засаленными микроволновками, батарейками, аккумуляторами существенно увеличились. На земле выступали следы от колес грузовиков. Я чего - то ждал. За дверью был слышен невнятный бубнеж. Прислушавшись, я различил старушечий голос.

– Ой, что это там плавает?

– бубубу бубу пей,... бубубу, – отвечал голос жирного приемщика.

– Ох,ох, так и быть, зажмите мне нос.

Я постучал. В контейнере стало тихо.

– За настойкой завтра! – Рявкнул приемщик.

– Это я, принес еще обувь.

В щели приоткрывшейся двери из полумрака выглянула знакомая рожа.

– Сколько?

– Примерно десять кило ботинок и еще сандалии.

– Сейчас!

Спустя минуты две из контейнера вышла бабка. Где - то я ее уже видел, но что - то в ней сильно изменилось. Она заулыбалась, завидев меня.

– Это у тебя - то такие стройные молодые ноженьки? натоптал ты хорошо, вот и меня на ноги поставил.

– Эээм, рад стараться, – я совершенно не понимал, о чем речь.

Бабка подмигнула мне и зашагала к выходу. А ведь и бабкой - то ее не назовешь, ей можно было дать лет пятьдесят, не больше.

Приемщик шуршал в “офисе” еще некоторое время, пока не разрешил войти.

– Вот твой чек. Когда еще принесешь?

– Ну как минимум нужна неделя.

– Ладно, тогда ровно неделя.

– До свидания.

– Топай, хорошо топай.

На улице я заметил один ботинок, который видимо выпал из сумки. Я уже наклонился чтобы поднять его, но в ту же секунду отпрянул. Из ботинка выползла черная блестящая сколопендра. Три азиата хлопнули железной калиткой и строем приблизились. Один из них ловко схватил сколопендру и принялся рассматривать ее в упор.

– Хороший, хороший, жирный…

Другой азиат постучал в дверь контейнера. Приемщик высунулся снова.

– Я же сказал, завтра будет, завтра!

Азиат. держащий сколопендру, хищно заулыбался.

– Сесяс нада, осинь хотися.

– Ай, хер с вами, бухло с собой?

– Сипирт, литра есть.

Жирдяй покосился на меня.

– Ты что, еще здесь? Иди уже. Ах, да, сандалии не надо, только сапоги, туфли приноси. Старые, понятно?

– Понятно.

Я покинул это очень странное место, дошел до остановки, сел автобус, и не мог решить, что мне делать дальше.