Рунный дневник | XLVIII

Как страсть к конспирологии открыла герою путь

Хотя мир и простирается до бесконечности, ниоткуда не следует, что и в бесконечности он обитаем. Дионис Бюргер «Сферландия»

Сейчас следи за руками, правда, вместо рук у нас будут слова. Но ты всё равно следи.

Как-то раз мудрейший из асов по имени Один провисел девять дней на мировом древе Иггдрасиль. А знаешь, как переводится Иггдрасиль? Правильно, конь Одина. Висел ас девять дней, всматривался в землю, приносил себя в жертву себе же. История известная: Один обрёл руны. Только вот познал он их позже, когда отдал свой глаз Мимиру, но об этом мы поговорим в другой раз.

Что получается? Конь и древо, оно же — посох. Стандартный набор для странствия между мирами. Шаманская инициация, путешествие к древним глубинам. И да, владеет скандинавским миром мёртвых — богиня Хель, тёмная противоположность мудрейшего из асов. Пока вроде гладко, едем дальше. Не переставай следить за руками!

Позже от побега омелы погибнет сын Один по имени Бальдр. Тут два очевидных вопроса: как сделать стрелу из омелы и куда отправился Бальдр после смерти? На первый ответа у меня нет, а на второй есть. Бальдр отправился туда же, куда гулял его отец — к древним глубинам, то есть в царство Хель.

Другой сын Одина — Хемрод поедет в мир мёртвых вызволять Бальдра. И сейчас неважно, справится он или нет. Скакать Хемрод будет девять дней на коне Одина, только в этот раз конь другой, Слейпнир. А знаешь, сколько у него ног? Правильно, восемь. Во время похоронных ритуалов гроб зачастую несли четыре человека. А знаешь, сколько ног у четырёх людей? Правильно. Знакомься, это северный символизм. Восемь ног Слейпнира, кроме очевидного, это ещё и восемь направлений для странствия (четыре стороны света, зенит, надир, мир мёртвых и неведомое).

Получается стартовый набор для юного шамана. Некто с божественной кровью отправляется в царство Хель за знанием, посвящением или вызволением весны (с Бальдром сложная история). Делают это на коне, который мастерски скачет между мирами.

Кажется, моя страсть смешивать конспирологию и самосовершенствование зашла слишком далеко. Я разогнул уставшую спину и огляделся. Пока сводил историю М, скандинавскую мифологию и теневые руны в одну упряжку, солнце подобралось к горизонту. Нет, я не хотел познать руны: где я, а где Один? За мудрейшего из асов не скажу, есть теория, что Рагнарёк уже случился, а значит, местоположение Одина совсем туманно. Со мной же всё было понятно.

Сижу на вершине Чёртова городища, огромной каменной палатки, которую принято называть горой. Передо мной лес до горизонта, чуть выше леса начинается закат, а за моей спиной посёлок Исеть.

Приехал я сегодня рано утром, снял домик и отправился гулять. Несколько часов вспоминал и записывал историю из сна, а потом увлёкся символической загадкой о конях и асах. Увлёкся настолько, что не уследил за своими руками и построил внутренний маршрут за инициацией.

Странствие Одина и Хемрода объединяет дорога в Хель. Её принято называть Хельвегром. Вот это я и хотел узнать. Не «что», а «где». Узнать и посмотреть, но это зависит не только от моих навыков, но и от удачи. Кажется, схема есть. Надеюсь, среди моих предков были шаманы.

В момент, когда я устал думать, а солнце окончательно скрылось за горизонтом, вспомнился недавний текст Буддиста.

Сколько жизни в твоих смыслах?

Сколько солнца и костей?

Крысолов всегда при крысах:

Ловля внутренних зверей.

Утро вечера мудрей.

Утро вечера мудрей.

Хорошо, что я оказался здесь в будний день, удалось подумать без оглядки на крики туристов. Поднимаюсь, собираю вещи. И вправду, завтра надо будет перебираться к Северской писанице, а пока пора идти в арендованный дом и отсыпаться.

Как герой готовился к ночному путешествию, а его память давала наставления

До Северской писаницы добрался быстро. Проснулся, размялся, позавтракал, собрался, пошёл, пришёл. Палатку поставил в лесу, мне поляну видно, а меня с поляны нет. Несколько часов ушло на осмотр места и бытовые мелочи.

Уральский лес, каменные палатки с рисунками, да поляна посреди леса, вот и вся писаница. Самих рисунков почти не видно. Немудрено, их датируют средним неолитом, а это было очень давно. Пока шумеры готовились строить храмы во имя Иштар, здесь рисовали птиц и лосей. Лось, конечно, не восьминогий конь, но мне подойдёт.

Вспоминаю вчерашние рассуждения о Хельвегере. Понимаю, что в схеме с Одином допустил логическую ошибку. Усердно её игнорирую, главное, сознание поверило и включилось в процесс.

К закату перебираюсь на каменную палатку. Нахожу комфортное положение, всё-таки сидеть на камне придётся несколько часов. Готовлюсь основательно. Мне тут сидеть и концентрироваться, а не по лесу с заката и до рассвета от Дикой охоты бежать. Завешиваю пространство руной, забавно, конечно, что руна разрушения имеет другое важное свойство — «выделение пространства», создание пузыря, куда ни блохе ментальной, ни эгрегору хитрому.

Мы не ведали, что творим, только так и остались живы. Так говорили во времена моей молодости. Сейчас этот принцип вновь актуален. Противовес для мифа – не рациональность, а сказка. Сказки — беззубые братья древних легенд. Обучающие инструкции для тех, кого не забирают религия и вера. А миф — рационален до самой своей глубины, избыточно рационален. Только вот рациональность эта стоит на пространстве и времени самого мифа. С одной стороны, это взрыв сверхновой. Может появиться чёрная дыра или нейтронная звезда. С другой стороны, миф — это прямая двухсторонняя связь человека и Духа, самая надёжная в мире связь. Шаг в сторону и взрыв, а значит, подходящий вариант — ведать и не ведать одновременно.

Вспоминая прошлое, времена до и после творения древних мифов, Буддист как-то написал текст. Сейчас эти слова для меня открылись с новой стороны.

Там не было меня

Ни в смертных, ни в живых

Ни в списке кораблей

Ни на горе Олимп

Там не было меня

Где осень средних лет

Накрыла целый мир

Накрыла целый век

Одно воспоминание тянет за собой другое. Образ за образом. Первый раз это случилось, кажется, лет в шестнадцать. Тогда моя жизнь напоминала плохой сериал. Я пил, гулял, получал по лицу, родители ругались, дома было холодно, а за водой приходилось выходить в тридцатиградусный мороз на другой конец улицы. Я сидел и смотрел в телевизор (не его, а в него). Думал о чём-то своём, а потом пришла тишина. Она просто пришла. Это сейчас я знаю, что случайно нырнул в пространство между двумя мыслями, когда одна уже закончилась, а вторая ещё не началась. Но тогда: тишина была тотальной и незнакомой. Тело не звенело, не было никаких спецэффектов. Просто стало очень тихо. Я долго изучал процесс – наблюдал за мыслями, менял их направление и качество. Самый важный вывод за тот день: «Я не есть мои мысли».

Образ из памяти всплыл на поверхность и нырнул обратно. А я в очередной раз порадовался неубиваемости своей психики, её сообразительности и мудрости. Точно, мысли же.

Останавливаю внутренний диалог. Осматриваюсь. Бездумно вопрошаю закатный лес: c чего начать? С вопроса, точнее, двух, но они в сути — один. Где твои белые птицы, Энгус, где твои юные жрицы, Фрейя? Лес отвечает птичьим криком и ветром в кронах. Кажется, скорый поезд Мидгард — Хельхейм готовится сделать остановку на этой поляне.

Закрываю глаза. С каждым вдохом и выдохом мир вокруг растворяется в некоем подобии сна, игре форм энергии и света. В пространстве за закрытыми глазами представляю, точнее, как бы «вспоминаю» точку. Ни большую и ни маленькую, ни яркую и ни тусклую. Вглядываюсь в неё.

И точка отзывается.

Как герой устроился на камне и решил рассказать историю о том, как устроился на камне и решил рассказать историю

Точка отзывается. Сначала неуверенно, но с каждым вдохом и выдохом всё активнее. Лучи ударяют из точки вверх и вниз, сразу следом — бьют вправо и влево, в конце — ещё четыре луча между предыдущими. Получается восьмилучевая звезда. То, что нужно.

В сознании вспыхивают одна за одной настройки. Огонь Прометея, точнее, лёд, что падает с неба, точнее, из мира богов; несёт с собой разрушение, точнее, знания; словно камень, точнее, кристалл, точнее, то, что замёрзло, то, что падает с неба, осколки хрустальных небес; восемь лучей, как количество рун в одном ряде, точнее, этте; так раскрывается потенциал остальных, конечно, «материнская руна» может быть только такой; осколок соляного камня, что появился при первой встрече огня и льда. Волна холода проходит по телу. Мой несуществующий конь делает первый шаг.

Не открывая глаз, открываю рот. Да будет пространство мифа ко мне благосклонно. Я собираюсь делать то, что делали тысячи и тысячи шаманов до меня. И для них это был «типичный четверг», а для меня — первый раз. Надеюсь, среди моих предков всё-таки найдётся шаман. Вдох, выдох, ещё раз вдох. Начинаю рассказывать пространству мифа новую историю, вышивать на ткани происходящего свой путь.

— И вот я закрыл глаза, и вот я увидел начало, и вот я погрузился в него, и вот оно развернулось в матерь всех рун и ахтван, звезду восьми ветров, что конь и древо...

Непривычно распевать историю, в которой нет рифм. Восьмиконечная звезда начинает крутиться сразу в обе стороны. Получается что-то вроде мельницы, вселенской кофемолки, большой лёд перемалывается в малый, а малый разлетается с небес на землю. И падает в то место, где прорастают цветы. Зелёные и серебристые. Тёмное небо, бьёт град, росток появляется, чуть крепнет, по нему ударяет лёд, но на этом поле — постоянно прорастают ростки и снова ударяет град, а ростки снова прорастают. На фоне идёт женщина. Дорога через поля. Небо и пространство, как в нижних мирах сновидений, а деревья, как на Воттовааре, той её части, что зовётся... Образ обрывается.

Открываю глаза. Точнее, они сами открываются. Сновидение, да, так бывает в сновидениях. Когда хотел сменить сюжет, но случайно открыл глаза физического тела. Поляна на месте, но картинка немного отдаёт серебром и дымкой. Возможно, глаза после образов так видят окончание сумерек. Стараюсь не расплескать состояние, почти не двигаюсь, осматриваюсь.

Подступающая ночь добавила атмосферы. Всё-таки мир сильно зависит от природных циклов, даже таких маленьких, как день и ночь. Забавно, но получается, мир сам сильно зависит от мира. Вновь прохожу вниманием по поляне.

Что-то не так. Около соседней каменной палатки мелькает тень. Одним движением спрыгиваю со своего места, оказываюсь у камней. Тень нырнула под них, всматриваюсь ей вслед. Вижу внизу туннель или провал, в нём ничего кроме тёмной глубины. Делаю вдох, а на выдохе прыгаю внутрь. Краем сознания успеваю услышать свой же голос с другой стороны поляны.

— И вот я ныряю в колодец Мимира...

Почему-то в голове снова всплывает прошлое. Ощущение, что сознание цепляется за время. Наш разговор с М в одном из снов.

— Ты весь в отца.

— Но мой отец умер в тридцать четыре, а мне тридцать шесть.

— Да, и я о том же.

Падаю в темноту. И тогда закончилось время: оно стало рекой, вода в которой — вязкая шуга. Из плюсов: у меня осталось ощущение присутствия себя. Только и с ним не всё гладко. Если представить человека, как ходячую структуру, восьмиконечную звезду, то появится сильный ветер, который выдует из человека всё. И останется только эта звезда, на которой вновь вырастет всё остальное. Ветер выдул и вычистил, но новое ещё и не думает нарастать, время-то отменили.

— И вот я...

Как герой видит то, что нельзя было увидеть, так как не было того, кто мог бы смотреть

— И вот не было ни песка, ни моря, трава не росла, бездна зияла...

Точка в пустоте. Точка в наполненности. Искра. Происходит взрыв. Будь у меня мысли, я бы подумал: ах, вот ты какая.

— Ginnungagap...

Услышал свой же голос с поляны. Слово знакомое, но произношение непривычное. Потянулся сознанием к тому себе, что сидит на каменной палатке, но что-то, словно тяжёлой рукой, вдавило меня обратно на дно времени.

От точки расходятся волны, круги на воде. Дестабилизация первичной гармонии, Великий Пробуждающий, что совершил высвобождение от всего, что точка принимала за себя.

Меня подхватывает первой волной и уносит вдаль. Я уже не точка в центре, а точка на дальней от центра волне. Вслед за пространством появляются время и направления. Но не север и юг, а лёд и огонь.

Снова искра. Ещё искра, и ещё. И каждая создаёт свои круги на воде. Волна за волной.

— И увидел я Уруз...

Среди волн появляются врата с перекошенной верхней балкой. Очередная волна смазывает образ, а в следующий момент на месте врат уже коровьи рога. Их владелица лижет лёд. В нём проступают узоры. Будь у меня мысли, я бы подумал: в этом куске льда, в этом кристалле видны руны и боги.

— И увидел, как родилась Судьба...

Наверное, здесь требуется пояснение. Неверно говорить, что я это увидел. Здесь работает другое внимание, я бы назвал его «нулевой сигнальной системой». Когда находишься в другом внимании, не видишь разницы между собой, смотрением и тем, что видишь. То есть не «я вижу гору», а «я — смотрение — гора». Вот и я был всем, а того, кто смотрит со стороны — ещё не существовало. Здесь становится понятно, почему провидцы древности, куда бы они ни обращали свой взгляд, видели один из ликов божественного, в погребальных кострах или звёздах Большой Медведицы.

— И появился Имир, и появился Турс...

Врата открываются. Вновь напоминают о себе лёд и пламя, появляется двойственнность. Для всего, что есть и будет обнаруживается «другой». В момент творения проявилось и завершение. Время ускоряется. Встают и уходят великаны, боги рождают новых богов, а те творят известный нам мир. Волна за волной, меня уносит на другой круг.

— И появился Ас, и даровал онд...

Один из богов, что появился изо льда, вылизываемого коровой, порождает нового бога, тот ещё одного. И вот он, внук, подходит к двум брёвнам на берегу и дарует им дыхание. Одновременно с этим этот же бог с двумя братьями убивают великана и из него творят мир. Мозг становится облаками, кровь морем, кости горами, а череп — небосводом. Неясно, что было раньше, а что позже, время ещё не приладилось к своему ритму.

Новая волна. Вижу того же бога, но в этот раз он спускается куда-то вниз, в глубину. Он использует то самое дыхание, что даровал брёвнам. Вслед за ним ритм вдоха и выдоха меняю и я. Точнее, вспоминаю, что частью подобен им, богу и дыханию.

С каждым следующим дыханием глубина затягивает сильнее. Понимаю это как вопрос: если продолжишь так дышать, то погружаться уже до конца, сейчас ещё можно вынырнуть.

Когда-то давно я понял, что на небесах надо будет о чём-то говорить, и решил прочитать весь список Бродского. Поэт считал, что после прочтения этого списка — будет о чём поговорить. Разговоры о море на небесах меня не интересуют, я не люблю море. Да, не все любят море. Некоторые, например, признают только океан. Вспоминаю это и делаю следующий вдох, обойдусь и без книг. Голос в голове соглашается с моим выбором. Соглашается и добавляет: три цикла и восемь шагов в каждом. Выдох.

Как герой отдал то, что нельзя ни отдать, ни сохранить

Выдох. Погружение продолжается. Треск огня с одной стороны, движения льда с другой — ощущение, что я сижу в тёмной комнате и кто-то монотонно стучит в барабан. Говорят, что во время урагана — самое безопасное место в глазу бури. Не знаю, насколько это применительно для реального урагана, но для моего путешествия — явно хороший вариант. И глаза, словно не мои, один смотрит вперёд, второй сам в себя.

— И появилась Райдо...

Появление ритма говорит и о том, что наверху сотворили солнце, теперь есть зима и лето, а значит, время обрело силу. Здесь же, то ли на восьминогом коне, то ли как белка по древу, я продолжаю свой путь. Удары барабана, стук сердца, ритм дыхания — правильное движение через изменение. Будь у меня мысли, я бы подумал именно так.

— И появилась Кано...

Появляется знание, что я двигаюсь в тёмном туннеле. Вспоминаю дар дыхания, из него прорастает воля. Ей и зажигаю факел. Не задаюсь вопросом, откуда в моей руке появился факел и куда он потом денется. Иду дальше по туннелю, что походит на древний лабиринт.

Тело чувствует тепло, воистину, человека температура отличает его от людей. Тепло и огонь внутри делают меня ярче пространства вокруг, но непонятно — свет появляется от факела или от меня самого.

Факел известен каждому живому человеку у него бледное, яркое пламя; он всегда горит там, где сидят князья.

Так пел один древний поэт. Сейчас всеми князьями являюсь я сам, но не ропщу, а иду дальше.

— И появилось Гебо...

Ещё одна арка. Но в этот раз она перекрывает вход крестом, как человек с расставленными ногами и поднятыми вверх руками. Тот голос, что был в начале пути, вновь проявляется в голове. Правда, в этот раз он звучит скорее насмешливо.

Не знаю радушных

и щедрых, что стали б

дары отвергать;

ни таких, что, в ответ

на подарок вручённый,

подарка б не приняли.

Дар, какой дар? На внутреннем экране мелькают кадры, где три бога даруют дыхание и волю. Понятно, но что я могу подарить в ответ? Смотрю на арку, вновь приходит волна, картинка меняется. Вместо туннеля и прохода, вижу висящего на дереве человека, правда висит он вверх ногами. Понимаю, что висит всё-таки не человек, а ещё понимаю про ответный подарок. Себя, что же ещё. Шагаю через арку.

Больно не было. Но было страшно. В ту секунду, когда проходил через арку, я вспомнил всё. Себя, сидящего на каменной палатке, историю с Воротиловского выступа, знакомство с М, момент, когда мы с ним стали двумя, детство, момент, как мне отрезали пуповину, прошлую жизнь и провозглашение Турецкой республики, своего друга из тибетского монастыря, другого друга-алхимика из Праги... В один момент я вспомнил слишком много: эту планету и что было до неё.

Моя память и опыт, как ещё одна комната в доме, о существовании которой ты не знал, а потом оказалось — она вся забита золотыми слитками. Увидел всё это сокровище, понял, что оно принадлежит тебе, а через секунду — отдал его. Когда читаешь Бардо Тхёдол, думаешь, что в последний момент не будешь жалеть об этой жизни. Думаешь и ошибаешься.

Нельзя сказать, что с той стороны арки вышел я, но и то, что это не было мной — сказать нельзя. Хорошо, что сознание по инерции продолжает воспринимать и реагировать. Чувствую себя обёрткой от конфеты, без конфеты внутри. Или стихотворением, что написано сложным ритмом и оборотами, но внутри нет ни одной стоящей идеи. Вот что значит: себя в жертву себе. Но есть и свои плюсы: внутри появилось очень много пространства. Я чувствовал совершенство, идеальная пустота для формы, идеальная форма для пустоты.

— И появилась Вуньо...

Как герой перешёл мост, что был из золота и звенел

— И появилась Вуньо...

За крестообразной аркой обнаружился выход из туннеля. Я поднял факел, впереди были река и мост. Когда подошёл к ним, то даже присвистнул: мост был золотым.

На другом берегу стояли две женщины, одна высокая и строгая, а другая бледная с длинными волосами. Возле ног высокой была собака. Ту, что бледная, я уже видел в начале погружения, но память работала с перебоями. Всё, что я сейчас вспоминал, было инерцией резко опустевшего сознания. Заговорила высокая женщина, о ней у меня даже памяти о памяти не было.

— Ты хочешь перейти источник Гьёлль?

— Если источник Гьёлль это река, что передо мной, то да, было бы хорошо.

— Ты хочешь пройти по мосту Гьяллар?

— Если Гьяллар это мост, что передо мной, то да, было бы хорошо.

— Тогда назови своё имя, родословную и цель.

— А если их нет?

На мою попытку пошутить ответила не женщина-страж, а собака. Пёс зарычал и начал движение в мою сторону. Хозяйка пса издала какой-то звук, зверь остановился.

— Назови своё имя, родословную и цель.

Называю своё имя, имена родителей и их родителей... Но останавливаюсь. Последним приветом памяти становится история про горный туман и Этци.

— Нет, не так. Имя моё осталось в позади, у меня нет имени, а значит, и судьбы нет. И если нет имени и судьбы, то и рода нет. И пройти я могу по одной причине: у меня есть воля, чтобы перейти этот мост. На ладонях моих сейчас нет линий, только один изгиб — и он моя воля.

Пёс поворачивает голову на хозяйку. Хозяйка улыбается, смотрит на вторую женщину, та кивает.

— Проходи. Не пугайся моста.

Решил не узнавать, почему я должен испугаться моста. Но когда сделал на него первый шаг, сразу понял. Поднялся такой звон, что я чуть не упал на колени. Шаг за шагом кое-как перебрался на другой берег, кивнул женщинам, подмигнул псу и пошёл дальше.

Мне нравилась эта фиксация происходящего с позиции наблюдателя. Сознание распадается, точнее, перестаёт самим собой поддерживаться, а ты идёшь, несёшь какой-то непонятный факел, что является твоей волей, не знаешь ни куда идёшь, ни куда придёшь в самом конце.

Пока же дорога выводит меня в лес. С лесом этим были явные проблемы: все деревья или голые, или покрыты железными листьями. Было ощущение, что сейчас подует ветер, листья начнут звенеть, атмосфера изменится. Но нет, до самого конца своего пути, я так и не почувствовал в этом лесу ветра. Думаю, нескончаемое ощущение, что сейчас подует ветер, и есть часть атмосферы этого леса. Серебро и чёрный турмалин, тишина и надежда, что она закончится.

— И появилась Хагал...

Не знаю, в какой момент я перестал быть всем вокруг. Всего скорее перед аркой, когда появился факел. Не знаю. Но вместе с этой потерей, пропало и ощущение связи с собой на поверхности. Чем-то внутри я понимал, что должна быть связь, но любая попытка потянуться к другому себе, заканчивалась ничем. Я просто находил себя смотрящим на железные листья. Раз за разом.

После очередной безуспешной попытки связаться с поверхностью, кидаю факел в ближайшее дерево. Точнее, в три дерева сразу: два вертикальных ствола и косая перекладина между ними. Чем-то напоминает английскую заглавную букву N, но перекладина ближе к середине. Факел ударяет в нижнюю часть левого ствола, волна света и искр идёт вверх, тут же появляется волна сверху, они встречаются около перекладины, по ней вниз, а затем в обе стороны на правом стволе.

— Это же руна Хагалаз!

— Так прорастает Древо.

Поворачиваюсь, вижу, что меня нагоняет тот самый пёс и бледная женщина. Она кивает, показывая, что нам идти вперёд и они меня проводят. Впереди проступают решётчатые ворота.

— Тебе к ним.

— Откуда вы знаете?

Да, почему-то хотелось обращаться к ней на «Вы».

— Это мои земли, я знаю. Хотя отправлялся в странствие ты с другими намерениями, но сейчас важно другое. С одной стороны, ты отделяешься от себя, с другой — собираешь раздробленные части себя. За этим ты здесь. Но говорить о таких вещах лучше около самых ворот и за ними. Идём.

И мы идём.

Как герой избавился от старой кожи

И мы идём. Бледная женщина с длинными волосами напоминает мне Снежную королеву из детских сказок и взрослых интерпретаций. Около самых ворот она говорит.

— Смотри.

Я оглядываюсь по сторонам, но ничего не меняется, кажется, в этом месте никогда ничего не меняется. Тут напоминает о себе второй глаз, что смотрит сам на себя. Закрываю веки.

Появляется контур святящихся трёх деревьев, похожих на букву N, руна Хагалаз. Контур удаляется, проступает силуэт человека. Понимаю, что силуэт этот мой, а руна оказывается в центре грудной клетки. Только теперь символ отражённый, как бы нарисованный на мне. Нижний угол, куда сходятся две линии, оказывается на уровне физического сердца.

— Смотри.

Силуэт человека делает вдох, набирает воздуха, вместе с ним внутрь залетают пыль и ветер, грязь и чёрный туман. Выдох, силуэт уменьшается, а собранное на вдохе уплотняется внутри, следующий вдох и снова внутрь залетает всё, что, оказывается, рядом. И так вдох за вдохом: внутри скапливается слишком много всего, но выдох не опустошает, а только уплотняют накопленное.

— Смотри. Град — белейшее зерно, выпадает оно с небесной выси, мечут его бури с ливнями, обращается оно в воду затем.

В контур светящейся руны, что на уровне сердца, ударяет осколок льда, что был намолот небесной мельницей. Силуэт человека сжимается ещё сильнее.

— Состояние потерянности — нормально.

Силуэт сжимается. Моё состояние следует за этим силуэтом. Ощущение, что кризис среднего возраста сократился до нескольких минут, и происходит экстерном. Только выдох за выдохом, сжатие и уплотнение.

— Смотри.

Когда сдавливаемый силуэт уменьшается настолько, что его края задевают символ в центре грудной клетки, руна вспыхивает огнём и льдом, как яркий блик солнца на поверхности замёрзшего озера.

— Так ударяет град, так град бьёт урожай, так умирает один, так прорастает один.

Бывает такая усталость, что, кажется, от неё уже не отдохнуть. И ты смиряешься с ней. Мы рождаемся, и гравитация сразу тянет нас к земле. Всю жизнь мы сопротивляемся гравитации, с самого рождения. И это только начало. Собираешь образ себя, удерживаешь его, подстраиваешь, пристройка на пристройку, а сверху ещё один этаж, а потом ещё один. К гравитации физической добавляется возрастная, социальная, чёрт ещё знает какая. Конструкция не из отбросов и палок, а из абстракций и ожиданий надстроенная на саму себя, под гнётом всех гравитаций, до которых успел дотянуться.

В режиме выживания, действий и реакций, настолько к этому привыкаешь, что уже не замечаешь. А оно накапливается и накапливается, тело всё помнит и тащит на себе, сознание всё удерживает и тащит на себе. Превозмогание ради превозмогания. Чтобы что? Вот в это самое «чтобы что» и попал осколок льда.

Конечно, мне хочется закричать, что я больше не могу, мне больно. Но воля и дыхание говорят об обратном: можешь, не превозмогай, дай процессу быть, в этом нет усилия.

— Смотри.

И я смотрю. Контур руны делает надрез, как бы протыкает силуэт человека передо мной, меня самого перед самим собой. И сначала из раны начинает течь что-то похожее на кровь. Красная линия и дрожанье силуэта. «Кровь» выходит, а воздух заходит внутрь, силуэт начинает снова расширяться. Но внутрь уже не попадает ничего лишнего, только пространство и воздух.

— Один мой гость как-то сказал, что не стоит бояться трещин в сердце, ведь через них внутрь попадает свет.

Неведомый гость был прав. Силуэт расправился, «кровь» перестала течь, а внутрь вместе с вдохом струится свет. Он появлялся именно в точке соприкосновения надреза, воздуха и сердца. Кажется, свет всегда там был, но только так его получилось увидеть.

— Дыши. Это не гнев божий или карма, это дар. Ты видишь и фиксируешь трансформацию. Это линька, старая кожа не мешок с золотом, можно и отпустить. Не стоит сейчас умствовать. Здесь нет нового начала. Жди, скоро появится ощущение прихода в себя.

Как герой много разговаривает, а потом понимает с кем и о чём

Жди, скоро появится ощущение прихода в себя. Так сказала мне Снежная королева, она же — бледная женщина с длинными волосами, она же — хозяйка этого места. Сказала и посмотрела на меня.

— Пойдём, теперь мы можем войти. Мудрость через разрушение окончена.

На последнем слове решётчатые ворота открылись, мы зашли внутрь её истинных владений. Вперёд уходила дорога. Несколько шагов и внутри меня начало проступать воспоминание. Казалось, что я иду по двум дорогам одновременно: той, что передо мной, и второй, что перед другим мной в другом времени. Непривычно было вспоминать что-то про свою жизнь, но не чувствовать в этом себя.

В детстве у меня была любимая дорога: от водонапорной башни, что была осью моих сновидений, и дома, что был опорой моей жизни. По сторонам дороги росли кусты, название которых я не знаю до сих пор. Сквозь кусты прорастали высокие берёзы. Для маленького меня эти берёзы казались ещё выше. И летом это всё было мягким зелёным забором, в котором можно потеряться, а зимой забор превращался к Шрайка с Гипериона, шипы и лезвия, что разрезают ледяной ночной небосвод. Шрайк мне всегда нравился, он был искренним и прямолинейным. Дорога вела к лесхозу и трассе, что увозила людей в далёкий большой город. В середине же моей дороги был спуск к озеру. Там мы рыбачили, плавали на плоте, сидели и разговаривали.

Через много лет я снова окажусь в тех местах, но со мной будет Тёмная Ведьма. Она посмотрит на озеро и кусты вдоль дороги, кивнёт, хмыкнет и добавит: это многое объясняет. И потом объяснит мне, точнее, покажет. За озером, в этих кустах и по всей округе — точки временных аномалий, проявления застывшего времени, как складки на ткани. И всё моё детство я ходил от одной такой складки к другой. И тогда, когда я вспомню своё детство, вспомню ещё кое-что. На этой дороге было ощущение, что я с кем-то говорю. Точнее, иду с кем-то, но мы молчим, мы как-то иначе общаемся. Но никого рядом не было, в такие моменты я шёл один.

— Это была ты?

— Часть меня, — отвечает мне бледная женщина с длинными волосами.

— Я вспомнил третьего, о котором мы с М не говорим.

— Ходил скорее он, а не ты.

— Да. Там, в детстве, была самая чистая версия меня, без примесей и пыли. Но только не та часть, которая про желание понравиться взрослым. Нет, другая часть, которая смотрела этими детскими глазами, именно она выбрала воплотиться. Она остаётся в итоге, её не разрушить. И именно на неё нарастает опыт, важное, что мы здесь находим. Это наш самый низ, ниже мы не сможем упасть. Извини, что так путано.

— Я понимаю, да. Как говорил ещё один мой гость, когда ты в самом низу, у тебя осталась только точка опоры, а всё, что сверху — ощущение нескончаемой лёгкости. Помни это, и тогда у тебя останется только один вектор движения — вверх. И вот это воспоминание, игры со временем и воплощением, вот это твоё дно. Всплывай.

И только здесь я по-настоящему понял, с кем я иду и мило беседую о своих детских травмах. Тёмная мать, что породила возрождённых богов, объединение жизни и смерти, та, чья мудрость указывает на единство всего. Она мне говорит: «Всплывай».

— О том, кто остаётся в сухом ледяном остатке. Здесь нет дилеммы, нет большего или меньшего зла, правильного или неправильного выбора. Ты выбираешь себя, только вот это «себя» тоже надо научиться выбирать. Смотришь на сухой остаток, какая часть льда растает последней. Остальное — вода, что уйдёт по весне, ты её отпускаешь для другой и новой жизни, ты не знаешь, что она породит, не можешь знать. Ты делаешь «решение», действуешь, а последствия от последствий — в жизни, в настоящем, ты их не знаешь. Пусть ими занимаются философы, социологи, политики, это ребята изначально с червоточиной и смотрят только на дырку, но не видят бублика, как говорил тот самый гость. Дальше ты пойдёшь один.

Она кивает в сторону дороги. Я улыбаюсь, киваю в ответ, иду дальше один.

— И появилась Науд...

Как герой идёт по дороге и не мёрзнет

— И появилась Науд...

Путь всё ещё двоился. С каждым шагом отчётливее проступала дорога в настоящем, в этом застывшем во времени пространстве, где небо цвета нижних миров сновидений. Я обернулся: ворота, через которые мы прошли со Снежной королевой, были на месте. От них отходили стены, но практически сразу пропадали в некоем подобии зимнего тумана, что забирается под любую одежду. По телу прошла волна холода, того, что захватывает сознание и сжимает тело. Внутренняя автоматика включила понимание и принятие — здесь очень холодно, это нельзя изменить. Тело тут же расслабилось, как бы пропуская туман через себя. Вслед за телом расслабилось и сознание.

По сторонам от дороги творилось неладное. Если фокусировать внимание на самом пути, то он тут же уходил вдаль, насколько хватало взгляда, а по бокам была бескрайняя обледенелая степь. Вспомнилось, что кто-то называет такую местность мамонтовыми прериями. Как только я переводил взгляд с дороги на обочину, путь сокращался до нескольких метров и терялся в голых деревьях, они обступали со всех сторон. Из-за стены ветвей доносился шёпот и звуки, происхождение которых ещё только предстоит выяснить науке. Усилием воли перевожу взгляд на дорогу.

В трансовых практиках есть техника для торможения сознания. Человек представляет себе спиральную лестницу. На выдохе он делает шаг вниз, а на вдохе стоит на месте, выдох и шаг вниз, на вдохе фиксация. Так продолжается некоторое время, пока человек не понимает: поверхностный ум успокоился. Схожее переживание появилось и у меня на этой дороге. Казалось, что я иду по ровной поверхности, но внутри всё сигнализировало о спуске.

Не знаю, сколько я шёл. Внешнее время застыло, а внутреннее работало с перебоями. Иногда казалось, что я иду быстро, минута пролетает за минутой, а потом становилось неясно — прошёл час или больше суток. В какой-то момент дорога стала тропой, а по бокам проступили деревья. Больше не помогала смена фокусировки и перевод взгляда, деревья теперь были в обеих версиях видимого. Честно, я обрадовался, это были первые явные перемены за весь путь.

Деревья вокруг топы тянули ветви ко мне и друг к другу. Скоро пришлось прикрывать лицо, ветки метили точно в глаза. Шаг за шагом, а потом снова шаг за шагом. Когда я уже перестал убирать руку от лица, а двигался практически напролом, внутренний голос сказал: сейчас. Резкая остановка, убираю руку, поднимаю взгляд.

Одна из веток ударяет мне в лицо. Закрываю глаза, жмурюсь, приходит волна, такая же, как была в начале пути. Пробую открыть глаза, несколько раз моргаю. Ветви светятся. Светящиеся линии во все стороны. Руки сами потянулись к ближайшей ветке. Первое касание и меня складывает пополам. Кажется, что я руками трогаю свой позвоночник. Расправляюсь, вторая попытка. Уже лучше, убираю усилие и давление, трогаю и не трогаю одновременно.

Это линии судеб. Огромная сеть или полотно. Трогаю одну ветвь, чувствую её в своём теле, точнее, как она проходит и проявляется в теле, какие это события и их переплетения. Огромный сияющий ковёр. Я видел свою судьбу и пути тех, с кем связан. Нашёл участок из своей молодости, когда переписал судьбу одной девушки, а по пути, как оказалось, завязал пару лишних узлов себе. Сейчас можно сплести и расплести любые узлы, но руки отказываются менять что-то.

Судьба и удача — нет их выше. Так говорит голос в моей голове. Я соглашаюсь. Аккуратно раздвигаю ветви и выхожу на поляну. Три фигуры поднимают на меня головы, молча показывают направление, благодарю и ухожу дальше по своему пути.

— И появилась Иса...

Тропа вновь стала дорогой. Только теперь вокруг была ледяная пустыня, никакого намёка на что-то, кроме льда и белого тумана. К холоду я уже привык, а дорога была скорее в радость. Держать в руках столько историй и видеть их переплетения — не такое интересное занятие, как может показаться.

Как герой рассказывает, чем заняться в могиле

Одновременно случилось две вещи: я увидел ручей и понял, что стало темно. Мы с ручьём двигались в разных направлениях, он утекал к лесу, откуда я вышел, мои же ноги вели меня к истоку. Рядом с водой стали появляться корни, но дерева, что стоит на них, ещё не было видно.

Раздался хруст, кто-то грыз эти самые корни. Потом проступило дерево. Точнее, Древо. Оно было далеко, очень далеко, ствол и крона проступали над туманом сверху. Огромное дерево. Хруст повторился. Я пошёл на звук.

— И появилась Йера...

Около источника, откуда и бежал ручей, я увидел дракона. Это было что-то вроде образа или ощущения, вот существо, которое вселяет ужас, сознание покопалось в бессознательном и выдало самый похожий образ — дракон, страшный, обыкновенный, не подходить. Источник находился очень близко к дракону.

Так бывает только в кино, — успел подумать я, когда наступил на хрустнувший корень. До того, как прыгнуть в воду, успел разглядеть несколько рек, что идут от источника, клубок змей возле дракона, но главное — взгляд, направленный в мою сторону, и кусочек корня, торчащий изо рта.

Удара о воду не запомнился. Было похоже на смену сна: зацепил вниманием один предмет, чуть задумался,а вокруг уже собрался новый сюжет.

Когда я перестал брыкаться, имитируя попытки всплыть, заметил, что вокруг уже нет воды. Перед моим взором крутились друг напротив друга два полумесяца. По телу шла волна, как бывает, когда в первый раз за год встаёшь босыми ногами на землю.

В самом центре этого тёмного мира был родник, куда я прыгнул, а где-то за родником или внутри него, начиналась жизнь. Запускался цикл: питался корень Древа, появлялись реки, двигались луны, пространство дышало состоянием возрождения. Из самого сердца холода. Если задуматься, то где ещё, если не здесь?

— И появилась Пертро...

А где, собственно, это здесь? Несколько рывков и попыток подняться, быстрая, как мысль о собственном падении, волна ужаса, и расслабляющая волна понимания. Я в могиле. Точнее, я в том, что можно назвать землёй. Чем хорошо лежать в могиле, так это непониманием. Можно считать, что земля подо мной и земля надо мной, а можно решить — небо подо мной и небо надо мной. Кажется, что ничего не изменится, ведь факт могилы останется на месте. Нет, изменится, я пробовал.

Много лет назад мы с друзьями завели привычку: раз в год ездить в лес и закапывать друг друга. Мы рыли прямоугольные ямы на метр или полтора в землю. Сверху закрывали досками, плёнкой и землёй, а для воздуха спускали шланг. Вот там я научился этому фокусу со сменой земли и неба. И сейчас волна ужаса была короткой именно по этой причине, я знал, как действовать.

Снова закрываю глаза. Ловлю ощущение, что я не под землёй, а в объятиях Великой Матери. Меня начинает укачивать, баюкать. Где-то внутри головы проносятся отголоски шаманской колыбельной. Шагаю вглубь. И я в Комнате, именно так — с большой буквы. Если представить смесь саркофага, могилы, бункера и виманы, то это будет она — Комната. Никаких ментальных и астральных конструкций, чистая Изнанка мироздания, пустота между линиями великого узора. Дальнейшее делалось мной. То есть я был исполнителем процесса, древнее и мудрое во мне взяло управление в свои не менее древние и мудрые руки.

В Комнате я сел на пол. Четыре стены, ни окон, ни дверей. В Комнате я достал мешочек с рунами. Один мешочек и три варианта. В настоящем только настоящее, то есть неподдельное, в прошлом — что было проявлено, но осталось подвижным, а в будущем — светящиеся линии и трамвайные рельсы вдоль Млечного пути.

В Комнате я посмотрел на свечу. Ни большая, ни маленькая, ни яркая, ни тусклая. В пламени появился образ. Великая Богиня, создающая из пространства и времени пряжу, из которой норны плетут судьбы. Вспомнился лес и светящиеся узоры. И здесь я ещё раз закрываю глаза и шагаю внутрь.

Как герой достаёт руны из мешочка

И здесь я ещё раз закрываю глаза и шагаю внутрь.

Цветок в Пустоте. Из него летят огни, то ли руны, то ли души. И нити для норн — следы этих огней. Их можно увидеть над ночным костром в лесу, если расфокусировать взгляд. Узор костра в пространстве и времени.

Голос Снежной королевы в моей голове появляется внезапно, но я не пугаюсь, слишком глубоко для страха.

— Здесь, в землях Хельхейма, на этой глубине маг может сделать руны реальными. Инициация и обретение рун — не нахождение узоров на земле. Это их открытие и создание. Смотри за искрами, за путями судеб. Судьбы плетутся узорами рун, руны плетутся узорами судеб, судьбы плетутся узорами рун, руны плетутся узорами...

Её голос стал эхом. Не знаю, в какой момент он окончательно затих. Мне было не до него, я был занят. То пространство, что освободила жертва себя себе же, становилось ресурсом, топливом. И на этом топливе я открывал для себя руны. Я, как и все, кто бывал здесь раньше, создавал руны. Узоры один в один, никакой разницы, но внутри — на этом слое или глубине, разница колоссальна. Прорезать и создавать руну внутри уже существующей. Тропа, по которой идёт человек, всегда уникальна, но откуда она взялась? Вот в чём суть утарка, вот о чём пытался рассказать Отци.

— И появился Эйваз...

И здесь я окончательно понял, что ко мне вернулась память. Но вернулась именно знание своей памяти. То есть она была у меня, она была инструментом, а не ограничителем или предписанием. Именно из памяти, искр, узоров и Хагалаз в центре грудной клетки, я проращивал в пространстве свои руны.

Точка, с которой всё началось, она была здесь. По волнам я добрался обратно к центру. Сейчас, когда я ещё мог видеть судьбы, дальнейший путь был понятен: от этой точки вновь по волнам, но уже в другую сторону, к другому краю, где я сидел на каменной палатке и пел свою шаманскую песню.

Говорят, что «человек таков, какова его медитация». Это верно и для рун. Мы смотрим не на руны, а на Реальность, что сокрыта за ними. Мы не превращаемся в руны, но мы их прорисовываем своим узором на ткани мироздания. Мы всматриваемся, тянемся, становимся этим узором, проявляем его собой, он отпечатывается, а только затем мы видим руны.

Когда я закончил прорисовывать символы, ушёл образ цветка, появился образ Одина, что своим копьём поднимает с земли обретённые руны. Пока очередная волна уносила меня на следующий круг, успел понять: опыт восприятия мифа не имеет смысла, если он не проник в глубину человека, того, чем человек на самом деле является, как говорил один из гостей Снежной королевы — это как пытаться толковать сон, который вам ещё не приснился.

— И появилась Альгиз...

Я оказался вновь в обледенелой степи. Пока всматривался в горизонт, пытаясь понять, куда идти, сзади раздался шум птичьих крыльев. Оборачиваюсь и вижу, что птица зависла прямо перед моим лицом. Её лапа касается моего лба, а затем ворон, а это был именно ворон, разворачивается и улетает в небо. Метка птицы начала жечь лоб, пробивая себе путь внутрь.

— И я был заново рождён...

Проморгавшись и проматерившись, увидел лося. До него было далеко, но никаких иных ориентиров в округе не наблюдалось. Вздохнул и побежал к нему. Говорил же, что мне и лось подойдёт.

Такое бывает, когда прыгаешь с крыши на верёвке. Когда летишь вниз, время растягивается, а то и вовсе останавливается, нет опоры, кроме воздуха. В самом низу замираешь, останавливаешься. А затем тебя тянет вверх, ты отталкиваешься от дна. Вот и здесь было так. Как только ворон дал мне метку живых, контакт с собой же с поверхности восстановился. Меня словно на тросе потащило обратно в уральский лес.

— И появилась Сол...

Бежать к лосю пришлось долго. Было ощущение, что я не только бегу по тундре, но и поднимаюсь. В последний момент, когда я уже потянул руку, чтобы коснуться шкуры животного, лось исчез. Но это уже было неважно: с того места, где он стоял, я увидел солнце. Это меняло всё: я выбрался из пространства, где небо цвета нижних миров сновидений.

Как к герою на помощь приходят герои из детства

Это меняло всё: я выбрался из пространства, где небо цвета нижних миров сновидений.

— И появился Тюр...

Пришла волна радости, она зародилась в стопах, пошла выше по ногам и не думала останавливаться. В момент, когда она поднялась до низа поясницы, к самой волне добавилось ощущение жара в позвоночнике. Как оказалось, это было моим персональным лифтом на поверхность.

Жар поднимался по позвоночнику, а вместе с ним поднимался я. Была какая-то связь между высотой жара в позвоночном столбе и высотой, на которую меня поднимало. Я был словно стрела, что летит вверх. Как только я закрывал глаза, казалось, что я двигаюсь внутри огромного дерева. А потом образ дерева и ледяной пустыни, над которой я взлетал, слились в один.

— И появился Бьярка...

Подо мной раскинулась огромная ледяная пустыня, которая переходила в тундру, я успел разглядеть железный лес вдали, реку и мост. А ещё я увидел дерево, маленькое живое дерево. Мне почему-то показалось важным, что именно это дерево и именно сейчас должно стать зелёным, на нём просто обязаны были распуститься листья. В момент, когда волна жара дошла до центра грудной клетки, я успел увидеть несколько появившихся зелёных пятен.

— И появился Эхваз...

Волна шла за волной, сознание раскрывалось и пересобиралось. Часть меня, что привыкла называть вещи вокруг, напоминала человека, которому хочется столько всего рассказать: как перед последним рассветом, перед революцией или первым полётом на Марс. Но рассказывать она не успевала, потому что на смену приходили новые и новые вещи, которые требовали обозначения.

Например, мне вспомнилось, что когда я был маленьким, совсем мелким, бабушка читала мне мифы народов СССР. Под рассказы о том, как Кулуке и Береке пытались найти себе в супруги порядочных девушек, мой дедушка вырезал из бумаги лошадей. Он брал старые газеты, много-много раз их складывал, брал ножницы и вырезал лошадей. Их получалось сразу много. Они были чуть больше моей ладони. Удивляло меня то, что дед делал это быстро и без подготовки. Он практически не отрывал ножниц от бумаги, всё делалось одним движением. Меня это восхищало больше, чем сказки и мифы. В осознаваемой части сознания осели именно они – лошади, которые помещались между ладоней. А вот в неосознаваемую детскую психику прокрались мифы. Древние герои ушли куда-то внутрь меня в своём поиске невест.

Сейчас герои вернулись, невесты оказались не там, где они искали. А вот кони — кони и вправду помогли. Какой-то детский восторг и воля, что появилась в туннеле, сплелись в единый вектор: у меня была уверенность, что меня несёт конь. Всего скорее у него в два раза больше ног, чем бывает у коней, но сейчас это было как раз то, что нужно.

— И появился Манназ...

Волна жара добралась до горла. Сознание прокачивало сквозь себя информацию. Я успевал отслеживать только ярлыки и общие направления.

Врата, что превратились в коровьи рога; корова, что изо льда проявляла богов и руны; светящиеся линии, трое, что плетут из них судьбы; маленькое дерево, кажется, это была карельская берёза, но я не уверен; отдельной волной образов шла другая троица — бледная женщина с длинными волосами, бог, что больше напоминал летящую вверх стрелу, и ещё один бог, но его я не встречал, хотя он был как-то связан с деревцем и тем фактом, что на ледяном дне зарождается жизнь. Каждый из этих образов что-то мне подарил, и сейчас, когда у меня был только я, да конь из детских историй, всё, что получилось подарить в ответ — искреннюю благодарность. Такую, которая расширяет изнутри, затапливая всю структуру светом.

— И появилась Лагуз...

Как герой вспоминает стихи и собирается читать книги

— И появилась Лагуз...

Волна готовилась зайти внутрь головы. Где-то на подступе к первому позвонку происходящее превратилось в поток. Воспоминание перетекало в образ, который тут же переходил в слова, а от них снова всплывало воспоминание.

Всплыло слово «одрерир», он же — «мёд поэзии». Дар, который позволяет писать хорошие стихи. Меня сей дар обошёл стороной, но именно сейчас вспомнилась попытка заполучить свою каплю одрерира. Когда я в первый раз увидел М на Алтае, написал что-то вроде стихотворения.

нас прикончит бог или гравитация времени.

хотелось бы верить, что это сделает всё-таки бог.

говорят, он милосерден, он может устроить потоп,

огонь с небес и бытовое безумие.

у склона горы, у реки на Алтае, под холмом,

ни чёрный, ни белый шаман сто лет не камлают.

мы лежим на траве (читай: держим телами пространство),

руки свиты, ветви кедра, ноги — продолжение корней.

нас прикончит лавина, гравий, поток:

это будет немыслимый и милосердный бог

(«бог есть и это немыслимо»)

только не старость, господи, просим.

мы страшимся, что в нашей жизни наступит осень

некрасивая, сухая и вечная

Сейчас уже не страшусь, я вижу свою судьбу. Благодарность и вдохновение — вот что несу я в будущее и прошлое, как маг, прозревая их.

Волна доходит до центра головы. В пространстве за закрытыми глазами появляется точка. Ни большая и ни маленькая, ни яркая и ни тусклая. Вглядываюсь в неё. И точка взрывается сверхновой.

— И появился Инг...

Наверное, самое близкое описание, которое здесь уместно: я понял, что значит принадлежать к королевскому роду. Только такому, к которому мечтали принадлежать все короли в истории. Об остальном я вынужден умолчать. Причина проста: к таким вещам ум нельзя подпускать на пушечный выстрел, а лучше на два десятка выстрелов. Само же состояние описал вопрос Этци: чей свет отражает солнце?

— И появился Одал...

Голос, это был мой голос с каменной палатки. С высоты я разглядел подступающий рассвет, а значит, пришло время возвращать себе своё же тело. Секунду спустя я всем собой сидел на поляне в уральском лесу. Выдох и вдох. Как говорят йоги: моим храмом является моё тело, я в нём почитаю божественное. Кажется, я за эту ночь осознал слишком много духовных цитат.

До открытия глаз требовалось сказать ещё одну фразу, это не конец моей шаманской песни, но указание на близкое завершение.

— И появился Дагаз...

Открываю глаза и вижу, как солнце запускает первые лучи по вершинам деревьев. Обратная сторона ночи: освещение того, что скрыто. Явное вновь становится тайным, а тайное — проявленным. И никакая бабочка своими крыльями не сможет нарушить это правило, сколько бы ураганов эти самые крылья ни вызвали.

— И появилась Феху, и я вновь сидел на камне и завершил свою песню.

Я просидел на каменной палатке несколько часов: солнце выбралось из-за горизонта и поднялось высоко над лесом. Сознание продолжало обрабатывать информацию: память, образы, судьбы и руны. Теперь я знал, почему М появился на Воротиловском выступе и отказался от своей идеи больше со мной не встречаться; почему поеду в Карелию; что такое утарк — явные и теневые руны. Но ещё я знал, что дочитаю список Бродского до конца. У меня есть время. Точнее, пока я его дочитываю, у меня будет время. И читать буду даже дрянные книги из этого списка. Мы в любом случае собираем в свой ум всякий мусор. Пусть мой ум будет заполнен красивым мусором. Это приятно и эпично, а я люблю эпичность. Она, кстати, отвечает мне взаимностью. В мою жизнь пришёл Бальдр, весна выбралась на поверхность. Теперь её уже не остановить. До осени средних лет у меня есть ещё время.

Последнее, что я сделал перед спуском с каменной палатки, — прочитал для поляны и леса ещё одно стихотворение. Такое же дурное, но сейчас и здесь — идеальное.

человек человеку речь

мы можем говорить

говорить в тишине

на человеческом

языке