Ромашки спрятались

Глава 1

Как кикимора оказалась в вентиляционной шахте - отдельная история.

Родилась она, как и полагается всем кикиморам, в болоте на леваде. Потом болото осушили и на его месте посадили парк. Постепенно парк состарился, там было сыро, кое-где стояли большие лужи, и молодая кикимора (ведь кикиморы живут намного дольше людей, поэтому она была молодая!) медленно выросла среди головастиков и больших чёрных жуков, которыми питалась. На зиму она и её мать впадали в спячку, а весной, с появлением насекомых, просыпались. Может быть, секрет кикиморовского долголетия именно в этом?

- Скоро будет Конец Болота, - как-то ночью сказала мать.

- Откуда ты знаешь? – спросила молодая кикимора, глядя на огни города, и шлёпнула ладонью по луже, чтобы прогнать свежевылупленного комара.

- Лужи становятся всё меньше, а город растёт, - со вздохом ответила старуха, - Нужно уходить из города.

- Зачем? – равнодушно спросила молодая кикимора, - Давай переберёмся на реку!

- В реке проточная вода! – сердито сказала мать, - Ты что, хочешь жить в проточной воде, как русалка?! Ещё чего!

- Давай останемся тут, - попросила молодая кикимора, - неужели тебе хочется перебираться в деревню, к сельским родственникам?

- Люди жадные, - пояснила старуха, - Они живут в больших коробках и очень быстро плодятся. Скоро они уничтожат парк точно так же, как уничтожили болото. Нужно уходить.

- Я никуда из города не пойду! – упрямо сказала молодая кикимора, - Что я забыла в дурацкой деревне?!

- Конечно, пойдёшь! – проворчала мать и быстро съела жука-плавунца, - Тьфу. И жуки пошли совсем не те, что были раньше! Какие сочные, вкусные были жуки!!! Так, что всё равно уйти придётся. А тут куда подашься? Тебе уже можно и пару себе начинать подыскивать. Симпатичного водяного. А тут кого найдёшь? Пойдёшь, в деревню, как миленькая! Даром, что ли, я тебя растила, чтобы некому было меня в старости поддержать?

Мамаша говорила только дельные и логичные вещи, только кого это интересует в молодости? К тому времени наша кикимора была уж очень урбанизирована. Ей нравился шум города, губки автомобилей, громыхание телег, но особенно ей нравилась человеческая музыка. Она больше не стала спорить с маман, а дождалась, пока престарелая кикимора закопается в ил, погреть косточки, без единого шлюпа вылезла из лужи и стремглав бросилась к городским огням, ни разу не оглянувшись на старый парк.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Когда шёрстка на спине и на боках совершенно высохла, передвигаться стало тяжелее, да ещё и лапки кикиморы оказались не приспособлены к бегу. Ей бы больше по болоту шляться, да в стоячих лужах ляпаться. Никакая трясина кикиморе не страшна, а вот грунтовая дорога оказалась неприятной вещью. От ворчливой старой мамаши кикимора смылась, а куда податься – толком не решила, поэтому, ориентируясь на своё природное чутьё, стала искать влажное место. «Не пойду к реке, - думала кикимора, - А то не ровен час, и в самом деле с русалками жить начну! Позор-то какой!» Но вот только, толковой сыростью нигде не тянуло. К счастью, начал капать маленький дождик, шерсть намокла, кикимора стала передвигаться быстрее, и уже забралась так далеко в город, что и представить было страшно. Кругом были большие коробки, и ни единой лужи. Молодая кикимора всё пробиралась подворотнями и закоулками. Несколько раз на неё с лаем бросались собаки, и ей приходилось отпугивать их лёгким мороком, она уже крепко устала, и, даже, начала жалеть, что не послушала старую мамашу, как тут, наконец, потянуло сыростью и знакомым холодом. Кикимора юркнула в какую-то дыру, и шлёпнулась в стоячую воду. Бульк!!! Она быстро заработала своими перепончатыми лапками.

Это был Дом.

Целых три этажа, огромный сухой чердак, и подвал, вечно затопленный водой. Если б дом был помоложе, то, наверняка уже давно бы рухнул, но старой постройки капитальные стены столько всего перенесли на своём веку, что, казалось, готовы были бесконечно терпеть нашествие грунтовых вод, и за долгие годы только чуть-чуть сточились по краям. Ещё там была вентиляционная шахта. В ней кикимора и поселилась.

В шахте было очень тепло, пыльно и полно старой, ржавой паутины. Можно было с абсолютным комфортом впадать в зимнюю спячку, а можно было и вовсе не впадать! Отличная вентиляция, просто огромная, потому что, во время постройки дома везде было печное отопление, а для него нужны большие шахты. По шахте кикимора спокойно спускалась в подвал, где всегда была вода, а соответственно, и множество жирных комаров, по шахте поднималась на крышу, пугать котов и глядеть на луну. Путешествуя вверх и вниз, кикимора заглядывала в окошечки вентиляции в квартирах, и видела кусочки жизни людей. Правда, она могла заглянуть только в ванную комнату и на кухню, но, зато, можно было послушать радио и просто голоса.

Ух, чего только не повидала кикимора, за время своей городской жизни! Сперва в доме жили евреи. Евреи спрятали в вентиляционной шахте (на время) свой золотой запас, а забрать его назад по каким-то непонятным причинам уже не смогли, потому что почти все куда-то делись. Евреи кикиморе нравились. Они были очень неаккуратны в быту, и от них в вентиляции водилось много вкусных, жирных тараканов.

После ухода евреев остались славянские пролетарии, к которым во время войны и оккупации, в большие квартиры с высокими потолками, были расквартированы немецкие офицеры. Прошу не путать с солдатнёй. Немцы вели себя в быту аккуратно, подкидывали хозяевам квартир немецкую тушёнку, и вешали в шкафы свои формы на деревянных вешалках. При немцах жирных тараканов кикимора не наблюдала, но голод её не мучил – внизу всегда было полно комаров. Немцы ей тоже понравились, особенно один офицер, который вырезал на деревянной вешалке для формы свою фамилию – Frezenberg, по немецкой привычке к точности, ясности и ярлычкам. Frezenberg был танкистом, оберлейтенантом и романтиком. Он превосходно играл на фортепиано бодренького Штрауса, меланхоличного Бетховена, мрачного Вагнера, а кикимора ужасно любила человеческую музыку. Ещё офицер много и громко шутил на хорошем русском, и совершенно игнорировал указания вермахта о невступлении в половую связь с жителями оккупированных территорий. Почти каждодневно Frezenberg долго, с чувством, толком, расстановкой, по-немецки обстоятельно, спал с молодой хозяйкой, за что, к радости дамы и её отпрыска, кроме тушёнки отдавал из своего пайка шоколад и кофе. За жизнелюбие и щедрость офицер ещё больше понравился кикиморе, а ещё за то, что он был очень славный, ладный, белозубый и светловолосый, одним словом, настоящий ариец. Но Frezenberg куда-то пропал, вслед за евреями, хозяйка тоже быстро съехала, а вешалка, на которой офицер вырезал свою фамилию, осталась в доме и по сей день. Кикимора спёрла её из ванной комнаты, и оставила у себя как военный трофей.

Ромашки спрятали-и-ись… - пел радиоприёмник на кухне второго этажа, -

Поникли лютики-и-и…

Когда застыла я-а-а…

От горьких сло-о-ов….

Зачем вы девочки-и-и…

Красивых любите-е-е…

Непостоянная-а-а…

У них любо-о-о-вь!

Да. Весёлого оберлейтената кикиморе очень не хватало.

Глава 2

После войны, когда всё кругом переделывалось, достраивалось, и было вполне достаточно и государственных дотаций и рабочих рук, пришли работники советского ЖЕКа № 2, разобрали печи и поставили батареи, а в шахту вывели большие трубы-вытяжки от газовых колонок. Теперь, когда свободные от немецкой тушёнки пролетарии мылись в горячей воде, шахта исправно вытягивала продукты горения метана, но кикимора к этому быстро привыкла и её шёрстка не страдала от сухости – в подвале-то всегда мокро! Воду работники ЖЕКа № 2 иногда выкачивали насосом, но она снова собиралась, комары плодились, так что, бояться ей было нечего.

Облюбованная кикиморой шахта шла по стояку в центральном подъезде, имела выходы в три квартиры, по одной на каждом этаже. Люди в квартирах быстро менялись. Они въезжали, выезжали, менялись, и просто умирали.

Это кикиморе не нравилось. Только привыкнешь к какой-нибудь семье, выучишь все их проблемы, вникнешь в ссоры, разборки, запомнишь, кто-кому-чего-когда сказал, и что от этого вышло, а они – бац! И все перемёрли. Никакого удовольствия. Ты ещё только думаешь, что будет, только делаешь ставки на то, купит престарелый мужик жене пальто или пропьёт премию, а его – раз! И вынесли в гробу, вперёд ногами. Жена плачет – пальто не успел купить! А чего ты плачешь? Может, он пропить все деньги собирался? В доме траур, радио не играет, но зато, на похороны очень здорово с крыши смотреть. Громкая музыка (скверная!) много цветов и гости. Это хорошо. И покойники все разные бывают, смотря, от чего кто помер. Часто – разноцветные, тоже интересно.

К некоторым своим соседям кикимора так привыкала, что сидя на крыше, при выносе гроба, чуть ли не плакала вместе с родственниками. Но особенно ей было обидно, когда какой-нибудь сосед помирал зимой, во время спячки, и она пропускала похороны. Прямо, хоть в спячку не впадай!

Иногда во дворе кто-то женился. Это она тоже любила. На свадьбе всегда много музыки (тоже скверной) и народ очень весело гуляет. На свадьбе соседи кикиморы по двору и их гости в шутку крали невест и всерьёз били друг другу лица. На драки кикимора очень любила смотреть. Ну о-о-очень. Ещё она любила, когда невесту украдут, а жених жмётся дать выкуп. Такие пары потом долго и весело разводятся.

Кикимора так славно поднаторела в разных аспектах человеческой жизни, что при желании могла бы давать психологические консультации. И ни разу, НИ РАЗУ с тех пор, как она поселилась в вентиляционной шахте, кикимора не пожалела о своём болоте.

Печаль у неё была одна единственная – квартира на третьем этаже, та самая, где когда-то жил весёлый оберлейтенант, чаще пустовала, чем функционировала. Её меняли, бросали, сдавали внаём, и тогда в квартиру ненадолго въезжали постояльцы, настолько кратковременные, что всерьёз их воспринимать кикимора никак не могла.

Развал Советского Союза странным образом отобразился на её жизни. Сперва по телевизору, (который стоял на кухне второго этажа) немного покричали о переменах и перестройке, а потом пролетарии канули в Лету, вслед за евреями и немцами. Это кикимору очень удивило, пролетариат казался ей незыблемым и вечным. За пролетариями ушли из жизни кикиморы работники советского ЖЕКА № 2, больше в доме с затопленным подвалом никто ничего не чинил, и там стало ещё более сыро. От сырости единственный недотоварищ кикиморы – старый домовой, живущий на чердаке, заболел ревматизмом и вечным ОРЗ, отмучался с десяток лет, и скончался. Кикимора не особенно ладила с ворчливым и капризным дедом, но когда стала закапывать в пыльную стекловату, в правом углу чердака, его сухое тельце, сморщенное в страшную детскую куколку, то даже заплакала. Теперь и поругаться не с кем будет!!!

Оставалась жизнь обитателей трёх квартир. В одной, на первом этаже, молча воевали с бытом малоинтересные глухонемые, разводившие аквариумных рыбок. На втором этаже жила старая дева, переехавшая в семидесятых годах юной толстой девушкой. Она ковырялась в носу указательным пальцем, а потом долго рассматривала улов. У этой дамы на кухне был телевизор, и чаще всего, от нечего делать, кикимора смотрела вместе со старой девой сериалы о любви и страсти. Хозяйка горестно вздыхала, и вместе с нею в вентиляции вздыхала кикимора. Обеим так не хватало любви!

Апартаменты на третьем этаже пустовали.

Квартиру несколько раз продавали и покупали, постоянных жильцов по-прежнему не было. Из неё выносили одни вещи и вносили другие, люди приходили и уходили, не оставляя в цепкой памяти кикиморы особенно-яркого следа. Лишь один предмет оставалась в квартире неизменно - старое чёрное фортепиано, вечный сосед кикиморы.

Купить его у хозяев ни разу никто не захотел, вынести инструмент под мусорный контейнер, как делалось со старой мебелью, было практически невозможно, он еле сдвигался с места, а разбирать и выкидывать по частям, было слишком хлопотно. Поэтому, старая чёрная балда, с жёлтыми от времени клавишами, крепко расстроенная и побитая молью, стояла в угловой комнате, работала тумбочкой.

На пианино ставили всякие ненужные редким жильцам предметы, вроде бабушкиных чугунных пепельниц в виде охотничьей собаки с печальными, отвисшими веками, полуголых плотных танцовщиц, по совместительству державших в руках подставки для свечек, и хрустальных вазочек, набитых всякой хренью. Вазочки и пепельницы менялись вместе с квартирантами, а пианино оставалось. Некоторое время на нём пребывала чья-то клетка с кареллами. Птички оставили на чёрном лице инструмента белые слёзы вечности, а затем канули в Лету, вслед за евреями, немцами и пролетариями.

В тёплый весенний вечер кикимора, плотно отобедав личинками комаров и хрустящими сороконожками, плавала брасом вокруг текущего хомута на водопроводной трубе в подвале, как тут её внимание привлёк шум в подъезде.

О-о…

Ого!

Кто-то вносил вещи!

Куда же это?

Она немедленно забралась в вентиляцию, уже дочиста отмытую её мокрой шерсткой, и полезла наверх.

Третий этаж?

Неужели?!

Конечно!!!

Ура-а-а!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

«Только бы не временные жильцы, о, Вселенская Сырость, ну, пожалуйста!» - думала кикимора, прилипая к окошечку вентиляции в кухне. Окошечко успело зарасти рыжей паутиной, поэтому кикимора быстро прочистила дырочки пальцами. Только вот на кухню пока никто не заходил. «Обязательно придёт либо сюда, либо в ванную, - думала кикимора, - уж в туалет ему точно нужно будет сходить!»

- Сюда ставьте! Спасибо! – сказал кто-то в комнате, и грузчики грохнули на пол, судя по их сдержанному кряхтению, и по негодующему скрипу предмета, диван.

Кикимора хотела бы вылезти на крышу и посмотреть, что ещё будут разгружать, но ей было жалко отойти от окошечка. Вдруг чего-то пропустишь?

- Ничего себе! – сказали в недоступной комнате, - Вот это да!

«К пианино идёт, - подумала кикимора, - Сейчас на две-три клавиши нажмёт и обломается»

- О-ФИ-ГЕЕЕТЬ! – сказали в комнате, после чего там началась странная возня, какой-то стук, звон и прочие загадочные звуки.

«В квартиру въехал музыкант, - догадалась кикимора и похолодела от незаслуженного счастья и страха о своём счастье, - а ещё он работает настройщиком пианино!» До самого вечера кикимора сходила с ума от любопытства и до блеска начистила пальцем вентиляционную решёточку. Она крепко проголодалась, но терпела изо всех сил, всё ждала, что загадочный жилец зайдёт в ванную хотя бы помочиться, и прислушивалась к его бормотанию и передвижению по комнате. Внезапно суета в комнате ускорилась, что-то гулко упало на пол, потом раздались быстрые шаги, и… Кикимора всё-таки была вознаграждена за своё терпение.

В санузел быстро влетел ладный, светловолосый молодой человек, бодро расстегнул ширинку трясущимися пальцами, и послал блаженную, белозубую улыбку старинному сливному бочку с цепочкой.

- Офиге-е-еть, - счастливым голосом сказал новый жилец и тряхнул светлой чёлкой.

Нежнейшие чувства кикиморы получили удар, она не сдержалась, и громко пискнула.

Жилец подпрыгнул на месте и обрызгал жёлтый, треснувший от долгой службы унитаз.

- Мыши, конечно! – сказал он вслух, - Или крысы. В таком старом доме вполне возможно, что и крысы.

Кикимора обеими руками заткнула рот, и даже сделала маленькую, крошеную лужицу от счастья. Сердце у неё так билось, так билось, что она испугалась, как бы новый жилец не услышал его стук. Между унитазом и умывальником, в полном обозрении кикиморы, застёгивал штаны оберлейтинант Frezenberg, в чёрном гольфике под горлышко, в затёртых голубых джинсах, в славных, кожаных, военных ботинках чёрного цвету. Оберлейтинант сполоснул руки в умывальнике, вытер их о джинсовые ноги, и молниеносно скрылся в комнате, где снова начался стук и звон. Кикимора несколько секунд успокаивала сердцебиение, а потом бросилась на кухню. «Чайник-то себе он поставит когда-нибудь!» - подумала она, и чутьё снова не обмануло. Не прошло и четырёх часов сумасшедшего ожидания, как оберлейтинант Frezenberg вбежал на кухню, сунул в рот сигарету, набрал из-под крана кружку воды, и поставил на огонь.

- Вот это квартира! – с восторгом сказал Frezenberg на чистейшем русском, - И так дёшево сдают!

Если бы у неё было человеческое сердце, кикимору хватил бы инфаркт. «Никуда ты отсюда уже не уйдёшь!» - хотела крикнуть она оберлейтинанту, но вовремя прикусила язык, и медленно повторила про себя и для себя: «Никуда ты отсюда уже не уйдёшь!»

Когда Frezenberg, судя по звукам, доносящимся из комнаты, лёг спать, кикимора торопливо, без всякого энтузиазма, поела комариных личинок, достала из нычки деревянную вешалку с вырезанной надписью «Frezenberg» стала глядеть на неё и считать по пальцам человеческие годы. По её подсчётам выходило, что с тех пор, как она, кикимора, поселилась в вентиляционной шахте, прошло пять человеческих поколений. Эти люди так мало живут и так быстро уходят!

Кикимора знала, как размножаются люди. Она видела часть процесса в ванной комнате на первом этаже, у глухонемых. Потом, когда яйцо уже отложено, самка недолго ходит с животом, который всё увеличивается, а из живота появляется детёныш. Он сперва громко пищит, а потом много шкодит. Потом он шкодит ещё больше, потом женится, у него рождается детёныш, который сперва пищит… ну и так далее. Так… Немцы были здесь в сорок первом – сорок втором, считала кикимора, совпадений не бывает, этот жилец получается, внук или правнук, скорее, внук, ему на вид лет двадцать пять. Настройщик – явный внук Frezenbergа, портретное сходство на лицо, как говорится, и рожа, и кожа, и зубы, и походка. Настоящий ариец! Если квартирная хозяйка забеременела от оберлейтенанта, у неё наверняка родился ребёнок, а у того ребёнка в свою очередь – теперешний жилец квартиры. А гены и хромосомы вполне могли пошутить, как они любят, через поколение, и ребёнок ребёнка получился чрезвычайно похож на офицера Frezenbergа, своего деда. Особенно кикимору умиляли чёрные военные ботинки жильца, которые по хромосомам ну никак не могли передаться. Окончательно она убедилась в верности своей догадки, когда жилец окончил настройку пианино, принёс из кухни свой единственный табурет, сел, да как заиграл!!!!

Как заиграл!!!!!

То, что парень снял именно эту квартиру, а не какую-то другую, было знАком. Пути Вселенской Сырости неисповедимы. Кикимора возле своего вентиляционного окошечка облилась слезами, прикусила нижнюю губу, и ещё раз решила, что никуда Frezenbergа не отпустит, лучше умрёт.

Глава 3

Жильца звали Максим. С его появлением жизнь кикиморы заметно оживилась, она больше не скучала. К Максиму часто приходили гости. Очень много молодых парней и девушек, всегда весело, шумно, и всегда было на что посмотреть. Гости пили, курили по всем комнатам, пели песни, Максим играл для них всякие штуки, а кикимора просто балдела у своего вентиляционного окошка. Сперва она просто наблюдала. Немного пообвыкнув и выучив ритм жизни жильца, кикимора перешла к активным действиям. Поздно ночью и на рассвете, когда Максим крепко спал, кикимора отодвигала в сторону вентиляционную решётку, спускалась по верёвке с узелками и бродила по квартире. Кикимора старалась быть полезной. Она вытряхивала пепельницы, мыла стаканы, протирала пыль на скудной мебели. Незаметно, ненавязчиво. Максим встанет – а дома чисто, хотя вечером было полно гостей. Удобно, приятно и незаметно.

Жилец жил бедненько. Видно, уроков музыки и редких настроек инструментов не хватало на движимое и недвижимое имущество, которое, как знала кикимора, люди очень ценят. «Поможем!» - решила кикимора, почесала лапкой голову и полезла в тот угол вентиляции, где уже много лет пылилось еврейское золото.

Раньше пыльный свёрток её не интересовала, но теперь у кикиморы был Максим. Кикимора тщательно развязала верёвочку, развернула тряпочки, перебрала содержимое, и остановилась на красивом царском червонце. Она хотела начистить червонец до блеска, но передумала - пусть выглядит естественно. Когда жилец ушёл давать свои уроки, кикимора ловко спустилась по верёвке с узелками в ванную, оттуда пробралась в комнату и огляделась. Диван, пианино. На нём – ничегошеньки. Ни одной ненужной вазочки, коробочки, подсвечника. На полу, рядом с диваном, консервная баночка - пепельница. На стуле – две рубашки, чистые носочки, под стулом – тапочки. Кикимора вздохнула, вытряхнула в мусорное ведро одинокий бычок из баночки и стала искать, куда бы спрятать золотой. В результате долгих и тщательных поисков она нашла подходящую щель в досках пола, засунула туда свою гуманитарку, а рядом с нею запихала кусочек тряпочки. Придёт Максим, захочет тряпочку поднять, червонец и выглянет.

Она рассчитала всё правильно, кроме одного. Когда Максим вытянул тряпочку и нашёл монету, то сразу же начал срывать пол по всей комнате. Пришлось кикиморе снова слезть из вентиляции по верёвке в его отсутствие, и в разные места под сорванные доски там и сям растыкать ещё четыре червонца. «Теперь мой Максим – как Буратино» - думала кикимора и улыбалась.

Жилец сдал на рынке свои червонцы, немножко одурел от халявных денег и принялся швыряться ими напропалую во все стороны. В квартире появился стакан ядовитого ганджа, куча вкусной снеди, дорогой выпивки, три дня подряд Макс пил и курил с кагалом друзей, кикимора еле успевала за ними убирать, хорошо, хоть ночевать друзья не оставались, и на том спасибо, а то, как бы она спускалась? Теперь в подвал кикимора забегала только на минутку, чтобы смочить шёрстку и перекусить, а потом снова лезла в вентиляцию, и к «своему Максиму».

Бедное животное!

Так и человеческие самки, привяжутся к самцу насмерть, и всё, хана. Прощайте, хобби, подружки, прогулки, плевать на работу, загорать не пляж не ходят, и ни о чём самочки уже не думают, кроме этого грубого животного, а сами весёленькие такие, бедные, чуть ли не на крылышках порхают…

Ох…

- Макс, откуда у тебя деньги? – спрашивали друзья, приколачивая халявный ганджубас.

- Не поверите! – жилец демонстрировал свой идеальный арийский прикус, и нагло врал, - Дед мой умер, вот мне и перепало.

Хорошо, хоть правды не говорил! Впрочем, это как сказать. Максу и в самом деле перешла по наследству от деда полезная, и усиленная временем, симпатия мелкой нечисти, живущей в вентиляционной шахте старого дома. Фактически, кикимора видела в нём оберлейтенанта Frezenbergа, и любила его за это.

К чести жильца, кикимора заметила, что слишком сильно от еврейского золота он не ошалел и уроки музыки не бросил. Отгуляв положенное, Максим постелил в комнате ламинат вместо сорванного пола, купил красивый плоский телевизор, мощный компьютер с принтером, и, непонятно зачем – ревербератор. Квартира понемногу обросла ненужными небольшими предметами. Вместо консервной баночки появилась симпатичная пепельница с зажигалкой, на кухне завелась кой-какая посуда, а на стульчике в углу выросла целая гора вещей, после которых появился элегантный шкаф и четыре мягких стула. Жилец по-прежнему бегал давать уроки игры на пианино, кикимора радовалась, и бережно протирала новую посуду своего Максима.

После пяти червонцев Буратино, первого проданного золота, вышла небольшая история. Скорее всего, Максим их скинул по небрежности кому-то не тому, а может, друзья растрезвонили о наследстве? В общем, однажды ночью его пришли грабить.

Кикимора, как только услышала, что в замке возятся отмычкой, немедленно догадалась, что к чему. Опыт-то жизненный у неё какой! Уж она этих всяких видала и перевидала! И евреев, и пролетариев… Бр-р-р, что могло бы случиться, не будь её на месте! Она мгновенно сиганула из вентиляции на пол, проигнорировав верёвку, и растопырив ручонки, стала в самую боевую позу у дверей, на защиту своего Максима. Ну, уж тут она постаралась на славу! Самый мерзкий морок напустила на грабителей! Самые жуткие рожи показала! Самых уродливых чертей, виденных на своём веку вспомнила, и продемонстрировала! Ну, скажите, пожалуйста, куда каким-то двум неудачникам против опытной кикиморы? Так пятками и засверкали, при чём друг друга отпихивали и подвывали от страха, один оступился в темноте и проехался по ступенькам на копчике, так ему и надо, наверное, сломал, а отмычка осталась торчать в двери, как назидание легкомысленному жильцу. Утром Максим её обнаружил и поставил отличный новый замок, пока кикимора дневала в вентиляции, пребывая в полном удовлетворении от одержанной ночью победы.

Ещё к Максиму иногда приходили девушки и оставались ночевать. Девушки кикиморе, естественно, не нравились. Прослушав половину ночи скрип дивана, кикимора спускалась по своей верёвке с узлами и тщательно наводила морок на зеркало в ванной. По заведённому раз и навсегда у людей сценарию, утром девушка, в клетчатой рубашке Максима и его тапках выплывала в ванную, чтобы привести себя в порядок и, естественно, смотрела в зеркало. Но стоило ей кинуть один-единственный взгляд на свою растрёпанную причёску, как глаза у девушки становились бессмысленными, она поворачивалась на девяносто градусов, шла в комнату, и сообщала валявшемуся в постели Максиму:

- Дорогой, мне бы так хотелось бриллиантовое колье!

Больше кикимора эту девушку не видела. Правда через некоторое время обязательно являлась другая, поэтому приходилось постоянно быть на чеку! Только, чтобы не слишком повторяться, кикимора слегка меняла оттенок морока, вот и получалось, что все, как одна, подружки Максима на следующее же утро после первого секса начинали просить у него то колье, то серьги посерьёзнее, то поездку на Канары или шубку из выхухоля. Макс уже просто беситься начал и пить валерианку. Раньше-то ему девушки всегда бесплатно давали! Да ещё и рады были, кормили борщом, варениками, и пытались повстречаться с ним подольше. А теперь что?! И Максим долго и зло рвал жёлтые клавиши старого пианино Вагнером.

К середине лета кикиморе показалось, что деньги кончаются – её Максим стал покупать меньше пищи и курить дешёвые сигареты. Она снова развернула еврейские тряпочки в своей вентиляции и подбросила жильцу под чугунную ванну толстый золотой браслет.

Вот тогда, найдя этот браслет, Макс понял, что каким-то независимым от него образом вытянул «тот самый лотерейный билет», который бывает только раз в жизни, и в нём проснулся дедовский немецкий здравый смысл. «Великим музыкантом я не буду, - подумал он, - жизнь продвигается в сторону старости, как не крути, нужно становиться на ноги»

Максим поехал в столицу, в две недели продал браслет за хорошую цену иностранному коллекционеру при посредствии антикварной лавки, взял кредит в банке и открыл свой собственный, маленький магазинчик музыкальных инструментов, с чисто немецкой практичностью решив, что лучше синица в руках, чем пенис в анусе.

- Макс, сделай приличный ремонт, - говорили пьющие и жрущие на халяву друзья.

- Не моя квартира, какой смысл? – пожимал плечами Макс, - Была бы моя – сделал бы.

«Не твоя, говоришь? – думала кикимора в вентиляции, - Сделаем!»

И она с двух заходов навела такой морок на квартирную хозяйку, что та сама предложила Максиму за пол цены купить квартиру на третьем этаже старого дома с затопленным подвалом. Макс взял ещё один кредит, отпуск на работе, и, млея от ужаса, затеял ремонт. Никаких рабочих! Всё своими руками. А вдруг там, в стенах, ещё килограмм золота? И кикимора, в самом деле, насовала в разных местах под штукатурку серег и цепочек, отчего её тряпочка с еврейским золотом значительно похудела.

На ремонте она работала, как вьючное животное, разумеется, когда жилец спал, или отсутствовал. «Моему Максиму надо помочь!» - думала кикимора, и убирала, убирала, убирала мусор, а Макс совершенно не замечал, что рядом с ним живёт и трудится болотная нечисть, размером с мелкую обезьянку. Он снова съездил в столицу и выгодно продал цепочки и серёжки. «Вот это подфартило!» - думал Макс. Тем временем кикимора настолько замоталась и уморилась, что чуть не пропустила время зимней спячки. Жирка на зиму не наела, гнезда не обновила, в общем, залюбилась до неприятностей. «Ничего, как-нибудь перебьюсь, - думала она, засыпая в конце октября в своём прошлогоднем гнезде, - Вот проснусь, и снова буду моему Максиму помогать!»

Зимой кикимора несколько раз просыпалась от завывания вьюги, лежала вялая, сонная, и мечтала. «А почему бы и нет? – думала кикимора сонно, - Вон, у русалок всего лишь каких-нибудь двести лет назад был грандиозный скандал. Кажется, какая-то русалка влюбилась в человека, и за то, чтобы самой очеловечиться, отдала ведьме свой голос, а он её всё равно бросил… На то она и русалка, существо бессмысленное. Меня, небось, не бросит… А я, чтоб очеловечиться, даже не знаю, что отдам…» Отдать ей было нечего. Ни красоты, ни голоса, разве что бурую шерсть можно было обрить на лысо и связать ведьме тёплые непромокаемые варежки. Но зато тогда она смогла бы, ну…. Наверняка, смогла бы!

Как-то утром, с первыми тёплыми лучами апрельского солнца, кикимора очнулась от сна, и, проклиная ненасытный желудок и пересохшую шерсть, первым делом бросилась в подвал. Сыро, мокро, фу-у-у, как хорошо! Она торопливо проглотила с десяток мокриц, и устремилась по вентиляции на третий этаж. «Как там мой Максим без меня зимовал?» - мучалась кикимора. Её ждала неожиданность – Макс всё-таки закончил ремонт, и даже поставил новые, блестящие вентиляционные решётки, крепко впаянные в гипсокартон. «Придётся повозиться, чтобы они стали сниматься!» - подумала кикимора, пробралась к кухонной вентиляции и заглянула на кухню.

По кухне передвигалась беременная человеческая самка в халате.

«Продал квартиру и съехал!» - с ужасом соврала себе кикимора и заткнула рот ладошкой. На самом деле она сразу же догадалась, что её Максим женился, но ей до смерти не хотелось себе в этом признаваться.

- Привет, солнышко!

(Чмок)

- Доброе утро, милый!

(Чмок)

- Чай будешь, или кофе?

(Чмок)

- Кофе, спасибо, солнышко.

- Не кури здесь, мне вредно.

(Чмок)

- Прости солнышко, не буду.

(Чмок) (Чмок) (Чмок)

Кикимора заклякла возле своей решётки. Когда первый шок от увиденного прошёл, она снова спустилась в подвал, и принялась обстоятельно завтракать, обедать и ужинать.

Ромашки спрятали-и-ись,

Завяли лютики-и-и….

Вода холодная-а-а….

Ням-ням, хрям-хрям,

В реке рябит!!!!

М-м-м…

Ох…

Зачем вы девочки-и-и...

Красивых любите-е-е…

Одни страдания-а-а...

От той любви-и…

Ох…

Ох…

Собственно, что получилось? Можно, конечно, попробовать их развести. Зеркало ведь по-прежнему висит в ванной. И другие способы существуют… Ням-ням, хрям-хрям… А самка-то беременная! Стоит ли? У моего Максима будет ребёночек. Ох… Будет пищать, а затем шкодить. За ним глаз та глаз…

И кикимора, обстоятельно рассудив, всё взвесив, смирилась с неизбежным горем, и вернулась на свой рабочий пост.

Первым делом она расковыряла гипсокартон ржавым гвоздём, и научилась аккуратно вынимать новую решётку, после чего прежним манером стала спускаться по ночам и наводить порядок в квартире.

- Какая ты у меня умница, - говорил её Максим своей жене, - Как у тебя везде чистенько!

- Это ты молодец, - говорила довольная жена Максу, - Ты такой аккуратный в быту!

«Угу, - думала кикимора и обиженно поджимала губу, - какие вы оба умницы и солнышки!!!! Уроды…»

Но постепенно жена Максима начала кикиморе нравиться. У неё было красивое нервное лицо, и в ней чувствовалась порода. Ещё кикиморе нравилось, как жена относится к Максиму и к своей беременности. Не скандалит, не капризничает, только постоянно жуёт конфеты. Кикимора ещё немного подумала, и окончательно примирилась. Она снова размотала тряпочку с остатками еврейского золота и задумчиво перебрала содержимое. Потом выждала момент, когда квартира была пустая, спустилась по своей верёвке с узелками, и сунула в левый тапок жены Максима толстый перстень с кроваво-красным камнем. Конечно, жена вернулась домой, нашла подарок и пришла в полный восторг.

- Ой, дорогой, какая прелесть!!! – закричала она.

Из кухни прибежал жующий Макс.

- Это же, наверное, очень дорого? – робко спросила жена и показала перстень, - Это что-то старинное, да?

Максим глянул на перстень, подавился и начал кашлять, жена похлопывала его по спине, кикимора хихикала возле вентиляции.

- Где ты это взяла? – строго спросил Максим.

- В тапочке, куда ты его и положил!!!! Боже, какая прелесть!!!

Максим внимательно осмотрел перстень и помрачнел. Он уже давно думал о том, что это за вещички были напиханы у него по всей квартире, но, одно дело, если золото спрятано под штукатурку, под ванну или в полу, это можно ещё понять. Дом старый и всё такое. Но теперь…

- Смотри, как красиво! – жена одела перстень на средний палец руки, полюбовалась, и бросилась на шею Максу.

- Нравится? – скрепя сердце спросил Макс.

- Конечно!!!

- Ну, тогда носи…

Ночью кикимора тихо перемыла всю посуду, вытерла крошки со стола, протёрла мебель тряпочкой.

- Ой, Максим! Какой ты молодец! – сказала жена, - И когда ты успел?

- Что успел? – удивился Макс.

- Ну, посуду помыть, убраться! А я специально раньше встала, чтобы всё сделать до работы!

Максим хотел сказать, что он не убирался и не мыл посуду, но прикусил язык и чего-то испугался. «Нужно продавать эту квартиру и сваливать!» - мелькнуло в мыслях. «Чего ради? – успокоил его внутренний голос, - Чего ты кипишуешь? Что-то плохое случилось? Эта квартира принесла тебе только удачу! Так бы до сих пор давал уроки музыки малолетним придуркам!»

Глава 4

Целое лето кикимора прожила с семьёй Макса в душевном спокойствии и с огромным удовольствием.

В августе семья съездила отдохнуть на море. Макс немного нервничал, когда возвращался. «Что там моя квартира?» - думал он напряжённо, и совершенно не удивился, когда увидел, что дома всё в полном порядке, ни пылинки, ни соринки, все рыбки в аквариуме живёхоньки, все цветочки политы. «Здесь кто-то живёт» - убедился Максим и внутренне содрогнулся. Ему снова захотелось избавиться от квартиры и непрошенного соседства. «А может, я себе что-то накручиваю? Кто тут может жить? Это просто цепь совпадений» - утешил себя он и для успокоения нервов купил у знакомого армянина стакан термоядерной шмали.

В сентябре кикимора понемногу начала впадать в панику. Она уже чувствовала себя матерью семейства, хозяйкой квартиры и бабушкой одновременно. «О Вселенская Сырость, помоги им! – нервничала она, готовя зимнее гнездо, - Родится ребёнок, как же они справятся?» Единственное, что утешало кикимору в осеннюю пору, было то, что в деньгах, кажется, Максим особенно не нуждался, инструменты понемногу продавались, и он даже расширил ассортимент. Жена Макса ходила с огромным животом, стала малоподвижной и плаксивой. Кикимора, уже вялая и сонная, до распоследних тощих комаров вытирала в квартире своего Максима пыль и мыла посуду, чтобы беременная жена побольше отдыхала, пока в один сырой день попросту не смогла выйти из гнезда, где до конца марта и провалялась.

И снова зимние сны вперемешку с мечтами. «Вот родится малыш, - сонно думала кикимора, - я для него всё сделаю. Для малыша моего Максима.… Только бы всё хорошо обошлось.… Эти человеческие самки такие хрупкие!»

Проснувшись, не поев и не смочив шёрстку, кикимора бросилась к окошку вентиляции на кухне третьего этажа.

Малыш был. Его не было видно, но было отлично слышно не только за решёточкой, но и в подъезде, и в подвале, и на крыше, и, даже, на выходе со двора. Мальчик, девочка? Кикимора отчаянно чесалась от сухости шубки и ждала, попеременно подползая к обеим решёткам, и, наконец, дождалась. Жена её Максима, растрёпанная и замученная, принесла ребёнка в ванную комнату, чтобы помыть ему задницу под краном. Это был прекраснейший, упитанный малыш, со всеми атрибутами будущего мужчины и настоящего арийца: командирским голосом, белым пухом мягоньких волос на макушке, чистыми голубыми глазёнками и писуном. Кикимора прослезилась от счастья, и бросилась в подвал, чтобы смочить шубку и, наконец-то, поесть.

И снова начались её трудовые будни. Вскоре кикимора так обнаглела, что передвигалась по квартире прямо под ногами у замученной хозяйки, теперь ей не стоило никакого труда прятаться. Достаточно было небрежно присесть под кресло или забиться в угол, чтобы жена Максима её не заметила. Зато малыша кикимора нисколько не стеснялась, и возилась с ним, как хотела.

- Знаешь, дорогой, - говорила довольная жена Максу, - Наш Вовка стал намного лучше спать, ты заметил? Я, наконец-то, начала высыпаться!

- Растёт парень, что же ты хочешь, - отвечал муж, рассеянно перебирая жёлтые клавиши пианино, - Так ты выспалась? Может…?

И Макс неуверенно обнимал жену за талию.

- Вполне! – улыбалась жена.

А кикимора по ночам качала белокурого, голубоглазого Вовку, вставляла ему выпавшую пустышку, поила компотом из бутылочки. Жена Максима сделала себе причёску и отпустила ногти.

- Дорогой, наш Вовка так славно играется сам! – удивлялась она, - Я могу пол дня просидеть на кухне, готовить, пылесосить, а он сам с собой играет и смеётся! Только кормлю и памперс меняю. Мне все мамаши завидуют! Какой он молодец!

- Вы оба у меня молодцы! – белозубо улыбался Максим, и крепко целовал жену.

Вовка начал ползать. Кикимора в нём души не чаяла, малыш ей отвечал стопроцентной взаимностью.

- Ну, дорогой мой Владимир Максимович, правнук оберлейтенанта Frezenbergа! Давай-ка сюда, к тёте! – шептала кикимора малышу и манила его пальчиком, а Вовка заливался хохотом и полз к ней по ковру.

Тем временем приближалась очередная спячка. Малыш очень вырос, у него появилось много маленьких, белых зубов, он уже ел «взрослую» пищу и делал первые «пьяные» шаги. Родители учили его говорить.

- Вовка, скажи ма-ма. МА! МА! Скажи - МАМА! Скажи – ПАПА! ВО-ВА!

- Тетя! – сказал малыш и широко улыбнулся.

- Что он сказал? Что сказал?!!? – удивлялись родители.

- Тетя!!! – громко крикнул малыш и показал пальцем вверх.

- Где тётя? – удивилась мама, - Какая тётя? Скажи МАМА!

- Тетя! – снова повторил Вовка.

Сидя в своей вентиляции, кикимора заливалась счастливыми слезами.

Это нужно было отметить.

Она развязала свою тряпочку-казну, взяла оттуда последние пять червонцев, и ночью, пока давала малышу пустышку, положила ему под подушечку. Утром червонцы нашла мама.

- Боже мой, Максим! – воскликнула она, - Ну зачем ты так тратился!!!

Максим сразу почувствовал неладное. «Опять золото!» - с тревогой подумал он, подошёл к жене и уставился на червонцы.

- Какая прелесть! – жена перебирала монеты, - И ты, как всегда, прав! Деньги мы могли бы потратить, а так у Вовки будет лежать свой капитал!

Внутри у Макса стало холодно и страшно. Что ему было ответить жене? Что он не знает, откуда это золото? Что это не он подарил ей перстень с красным камнем, а неизвестно кто? Что раскрутился не с нуля, и не с кредита, как любил врать знакомым, а всё с того же золота? Что купил эту квартиру…. Квартиру нужно продавать, в ней кто-то живёт. Бр-р-р… Просто мороз по коже от всего этого. Сейчас этот кто-то добрый, а если вдруг у него изменится настроение? И снова внутренний голос успокоил Максима. «Да не парься ты! – сказал внутренний голос, - Ведь всё хорошо! Это прекрасный и добрый ангел! Или, просто совпадение. Пока точно ничего не знаешь – живи, как жил. Да и что ты можешь узнать такого, что перевернёт твой мир? Домовой? Барабашка - чебурашка? Совпадение, совпадение, ничего нет, ни чертей, ни ангелов, это просто… Просто золото!» И он с немецким здравым смыслом сказал жене:

- Солнышко, я хожу взять у нашего Вовки взаймы эти червонцы и вложить в расширение моего дела, чтобы потом отдать с процентами.

В суете и делах, с зимними спячками и летними заботами, мимо кикиморы быстро шли человеческие годы. Белокурый и синеглазый Вовка должен был идти в первый класс, его молочные передние зубы выпали и сменились большими постоянными зубами, с крошечными пиловидными зубчиками по краям. Он уже мучил жёлтые клавиши старого пианино не бессмысленными звуками, а вполне приличными небольшими пьесами.

- А тётя мне говорила, что вороны тоже разговаривают, как люди, - сказал Вовка однажды утром, жуя булку и глядя за окно.

- Тётя пошутила, вороны не умеют разговаривать, - ответила мама.

- Тётя никогда не шутит! – возразил Вовка, - Тётя всё знает!

- Знаешь что, Вовочка, - ласково сказала мать, - Ты уже большой мальчик, и пора забыть про воображаемых друзей. Скоро ты пойдёшь в школу, и там у тебя будет много-много настоящих, живых товарищей!

- Тётя не воображаемая! – обиделся Вовка, - Тётя хорошая! Она лучше всех! Даже лучше тебя…

- Какая тётя? – спросил Максим, заходя на кухню.

Внук оберлейтенанта Frezenbergа раздобрел, стал обильно пользоваться туалетной водой и коротко стричься, чтобы скрыть зародыши залысин, но всё равно оставался красивым мужчиной.

- Да вот, дорогой, - сказала жена, - Наш Вовка всё про какую-то воображаемую тётю рассказывает. Якобы она…

- Не воображаемая! – со злостью крикнул Вовка.

Кикимора в своей вентиляции замерла и вся превратилась в слух. Максим тоже замер посреди кухни и побледнел полным лицом.

- Ну-ну, продолжай! – сказал он сыну.

- Тётя очень хорошая, - пояснил Вовка, - Она маленькая, меньше меня, пушистая, живёт в вентиляции и в подвале, в воде. Тётя со мной играет. Я её всю свою жизнь знаю.

- Боже мой, дорогой, какие глупости! – укоризненно сказала Вовке мама.

- Зимой тётя спит, - строго продолжал Вовка, со значением глядя на мать, - а весной просыпается, и снова со мной играет. Поэтому я не люблю Деда Мороза, Новый Год и кататься на санках, мне без тёти скучно!

- Фантазёр! – пожала плечами мать, и посмотрела на мужа.

Смертельно бледный Максим грыз колено указательного пальца правой руки.

- Что с тобой, дорогой? – удивилась жена.

«Теперь он всё понял! – с волнением подумала кикимора, - Теперь он про меня знает! Это хорошо! Пусть знает, сколько я для него сделала!»

И, чтобы успокоить бьющееся сердце, кикимора вылезла на крышу, и подставила свою шерстку под слабый, моросящий дождик.

- Ка-а-ар! Привет, кикимора!

- Привет!

Она обернулась, и помахала рукой своему старому знакомому ворону.

- Ну, где был, что видел? – спросила кикимора.

- Мамку твою старую видел, - ответил ворон.

Он уселся, надулся от важности и спрятал лапы под перья на животе.

- Да ты что?! – поразилась кикимора, - И где же?!

- Возле села Кустын есть дачный посёлок, а в дачном посёлке озеро. Там и живёт твоя мамка, - сказал ворон.

- Моя ли? – усомнилась кикимора.

- Да твоя, твоя! – каркнул ворон, - Всё жалуется и плачет, что дочку растила да воспитывала, а та, неблагодарная, сбежала в город и бросила её одинокую на старости лет, а теперь никто ей жука-плавунца не поймает!

Кикимора вздохнула.

- Она что, и в самом деле такая старая, что поймать жука себе не может? – спросила она.

- Да нет, конечно! – пожал крыльями ворон, - Это так положено говорить в таких случаях. А жуков мамаша твоя и сама прекрасно ловит, очень бодрая старушка!

- Ага, - с облегчением вздохнула кикимора, - Ты ей передай, что у меня семья на руках, и навестить её пока не могу. А как смогу – обязательно навещу, половлю ей жуков. Могу к ней на зиму перебраться, чтобы в спячку впасть вместе. А далеко это?

- На северо-запад отсюда. Мне – час полёта, а тебе трое суток дороги по влажной погоде и через лес.

- Н-да… - задумалась кикимора, - Многовато… Ну, будь здоров! У меня дел куча. Мамаше моей поклон передай.

- Куда это ты спешишь? – насмешливо каркнул ворон, - К своему Максиму?

- А тебе какое дело? – огрызнулась кикимора.

- Ничего хорошего от людей не жди, - покачал головой ворон, - Посмотришь, как он тебя отблагодарит за всю твою заботу!

- Не каркай! – зло бросила кикимора и навела на ворона мерзейший морок, в виде огро-о-о-омного кота, который прячется за дымоходом.

Ворон сорвался с крыши и тяжело полетел, а кикимора ещё немного посидела под дождиком, чтобы хорошенько промокнуть, и понаблюдала за жизнью двора. Все последние годы жизнь двора она совершенно игнорировала, заменив её интересами семьи своего Максима, и теперь не знала многих соседей.

Вот идёт какой-то незнакомый мужчина, вертит в руке ключ. Кто это такой? Когда и куда въехал? Что-то не видно вредной бабульки из первого подъезда. Небось, померла. А вон мамаша гуляет с ребёнком. Хочешь дитё простудить под дождём, дура? «Наверное, теперь буду жить вместе с моим Максимом, - думала кикимора, разглядывая двор, - отдам остаток золота, пусть купят себе хорошую машину. Может, свозят меня к старой мамаше. Вот старуха удивится! А когда мой Максим станет старым и умрёт - перейду к Володе, и всегда буду жить в семье при старшем сыне»

Ой, это что?!

Во двор въехало такси.

Из такси вылез поп в чёрной рясе, с большим крестом на пузе и с чемоданчиком в руке. Вслед за попом вылез её Максим. «Это что ещё за фокусы?» - встревожилась кикимора. Попов она не любила, от них получались одни неприятности. Кикимора быстро бросилась к своим наблюдательным пунктам на третьем этаже, и тут её ждал настоящий кошмар.

Оба вентиляционных окошечка были наглухо заколочены толстыми досками. Кикимора приложила ухо к доске, закрывающей кухонный обзор, и по доносящимся звукам догадалась, что её Максим привёз попа освятить квартиру.

Глава 5

Сняла решительно-о-о…

Пиджак наброшены-ы-ый…

Казаться гордою-у-у…

Хватило си-и-и-ил!

Кикимора плавала в тёмном подвале, и давилась слезами, злостью, чёрной обидой.

Ему сказала я-а-а-а…

Всего хорошего-о-о…

А он проще-эния-а-а….

Не попроси-и-и-ил!!!!

Сволочь проклятая. Гад! Предатель. Немецкая подлая рожа!!!! Я же ему…. А он мне!!!! Вот как он поступил!

Кикимора пыталась успокоиться, поесть комаров, и не могла, кусок в горло не лез. Ну, погоди, Максим! За всё моё добро…. Без кола и без двора останешься, по миру пойдёшь! С женой разведу! Я тебе устрою… я…

И тут кикимора заметила ЭТО. То, что она увидела, наполнила её раненое сердце мрачной и жестокой радостью.

- По миру пойдёшь! – злорадно повторила кикимора, с удовлетворением разглядывая ЭТО.

Но сначала она поднимется по лестнице и постучит прямо в двери. Жена Максима откроет, увидит её, и станет орать от ужаса, а она скажет: «Чего орёшь, дура? Не жмёт тебе МОЁ колечко?»

В подъезде послышались лёгкие шажки, кто-то спустился в затопленный подвал, а потом тоненький голосок сказал:

- Тётя!!! Тётенька-а-а!!!

Кикимора мрачно шевелила ногами в воде.

- Тётечка! Я знаю, что ты здесь. Выходи ко мне! – попросил Володя и заплакал.

«Ненавижу!» - безо всякой уверенности сказала себе кикимора.

- Тётюлечка, ты прости пожалуйста папу! – просил Володя, бесстрашно глядя в чёрную стоячую воду заплаканными глазами, - Папа совсем не злой, только он тебя почему-то очень сильно испугался. Ну, выйди ко мне!!! Ну, пожалуйста!!!

Кикимора ощутила сильное беспокойство и неуверенность, но для поддержания в себе необходимого уровня злости вспомнила заколоченные вентиляционные окошечки.

- Тёть, я никуда не уйду, так и знай! – сказал Вовка, и бесстрашно ступил ногами на затопленную подвальную ступеньку.

Кикимора не выдержала.

- Выйди из воды, простудишься, - сердито сказала она и выплыла на свет.

- Тётечка, солнышко, - заплакал Володя и протянул к ней ручки, - Выйди сюда, пожалуйста!!!

Кикимора часто задышала и выбралась на подвальную лестницу. Белокурый мальчик и мелкая водная нечисть сели рядом друг с другом на ступеньке.

- Когда я вырасту большой, - сказал Володя, - У меня будет свой дом. Я затоплю там подвал, и заберу тебя к себе жить. Вот нам будет хорошо вместе!!!

Кикимора внимательно смотрела на его светлое и чистое личико с красными пятнами от слёз.

- Мы будем смотреть по вечерам кино по телевизору, и я куплю тебе синенький тазик, чтобы ты могла в нём лежать, когда совсем высохнешь, а по выходным будем ездить на рыбалку, ты и я, - сказал Володя.

- Ты сегодня палочки писал в тетрадке? – спросила кикимора, - Тебе нужно тренироваться перед школой.

- Какие палочки? – нахмурился мальчик, - Я пол дня проплакал, когда увидел, что папа заколачивает твои окошечки. Уж как я его просил, а он меня не послушал!

Кикимора вздохнула.

Зачем вы девочки-и-и…

Красивых лю-убите-э-э…

- А хочешь, я из дому убегу, и будем с тобою вдвоём жить тут, в подвале, - начал Володя.

- Перестань, - перебила его кикимора строго, - Теперь слушай меня внимательно и запоминай.

- Хорошо, - сказал мальчик.

Кикимора глубоко вздохнула.

- Сейчас ты вернёшься домой, подойдёшь к своему отцу и скажешь: «Кикимора передаёт тебе привет. Немедленно собирай вещи и выезжай из квартиры. Несущая стена в подвале дала большую трещину, со дня на день дом рухнет». Запомнил?

- Кикимора передаёт тебе привет. Немедленно собирай вещи и выезжай из квартиры. Несущая стена в затопленном подвале дала большую трещину, со дня на день дом рухнет. Запомнил? – повторил Володя.

- Правильно. А теперь беги к отцу, - вздохнула кикимора.

- А как же ты? – спросил мальчик дрожащим голосом, - Куда же ты?

- По прогнозу завтра солнечно, а по моему чутью – на неделю мелкий дождь. Пойду на северо-запад, там возле села Кустын в озере дачного посёлка живёт моя мамаша, - сказала кикимора и вздохнула.

- А как ты доберёшься? – спросил мальчик.

- Вот глупый, - ласково улыбнулась кикимора, - У меня ведь чутьё сырости и морок!

- Когда я выросту, то обязательно тебя заберу, - сказал Володя.

- Посмотрим, - кикимора снова улыбнулась и подмигнула мальчику маленьким глазиком, - Заберёшь – не заберёшь, а вот когда тебе стукнет двадцать пять лет, найди летом дачный посёлок, в нём озеро, и позови меня. А уж я для тебя кое-что сберегу!

- Что сбережёшь? – спросил Володя с любопытством.

- Кое-что, - со значением сказала кикимора, глядя в голубые глаза оберлейтинанта Frezenbergа - Ну всё, беги. Стой!

- Что? – спросил мальчик, останавливаясь.

- Там, в ванной комнате, между батареей и стояком, в самом углу, спрятана деревянная вешалка с вырезанными буквами, - сказала кикимора, впитывая в себя глазами всю фигуру и лицо Володи, чтобы никогда его не забыть, - Ты эту вешалку возьми, пожалуйста, и ни в коем случае не потеряй.

- А что это за вешалка такая? – удивился Володя.

- На неё твой прадед вешал свой мундир танкиста, - вздохнула кикимора, - а потом ушёл и не вернулся. Просто копия…. Вот я .… Тьфу. Ну, всё, беги!

Мальчик зашлёпал вверх по лестнице, а кикимора долго плавала по подвалу из угла в угол, периодически поглядывая на гигантскую, уродливую трещину, рассёкшую несущую стену. Всё-таки вода победила старый дом, поставила ему шах, и собиралась поставить мат.

- Куда это вы, сосед, собрались? – спросил Максима отставной мент из первого подъезда, гуляющий с беспородным барбосом на поводке.

Макс внимательно и нервно следил за погрузкой старого чёрного пианино с жёлтыми клавишами.

- Не дай Бог ударите! Ни копейки не заплачу! – жёстко сказал он грузчикам.

Жена Максима, с заплаканным лицом, собственными руками бережно сносила красивую, дорогую посуду, завёрнутую в десятки газетных пакетиков.

- У меня появилась информация, что несущая стена дала трещину, - сказал Максим соседу.

- Источник достойный доверия? – сразу же спросил сосед.

- Самый достойный, - вздохнул Максим.

Драгоценное пианино наконец было погружено и заняло пол грузовика. Отставной мент рванул недогулявшего, возмущённого барбоса за поводок, и потянул домой. Через минуту он уже звонил своему соседу через стенку, а тот, в свою очередь, другому соседу, таким образом, новость, сообщённая «достойным доверия источником» быстро распространялась по умирающему дому.

- Максим, зачем тебе эта старая бандура? – спросила жена раздражённо.

- Заткнись, дура! Сама бандура! – рявкнул Максим, - Это ты мне нахрен не нужна!

- А стенку куда погрузим? – спросила жена и снова заплакала.

- Что за ерунда? Возьмём ещё один грузовик. Ну, всё, не реви, я пошутил. Прости меня, пожалуйста, я просто очень нервничаю.

- И ты меня прости. А где Вовка?

- Сейчас приведу, - сказал Максим, и пошёл в подвал.

- Тётенька! – звал Вовка, стоя на предпоследней ступеньке, - Тёть! Ну, выйди ко мне в последний раз!!!

Чёрная водная гладь молчала. Кикимора с крыши наблюдала за погрузкой вещей и нервничала о сохранности имущества своего Максима. «Как они коробку с телевизором бросили, вот черти!» - сердито подумала она, глядя на грузчиков, и упорно стараясь не замечать больше ничего вокруг. Теперь соседи зашевелятся! Начнётся суета, беготня. Ах!!!! Дверцу такого шкафа поцарапали! Что там он говорил? На северо-запад, трое суток по влажной погоде? Кикимора перестала смотреть на погрузку, спустилась на чердак, оттуда залезла в свою вентиляционную шахту, и заткнула уши, чтобы не слышать, как во дворе заурчали, отъезжая, грузовики. Во втором грузовике рядом с водилой сидел её Максим с женой, и зарёванным Вовкой на руках.

- Она не вышла ко мне, папа, не вышла! – всхлипывал мальчик.

- Ну, всё, всё, - примирительно сказала мама, с опаской поглядывая на водилу.

- Давай её к себе заберём, на новую квартиру! – просил мальчик.

- Кошка пропала? – поинтересовался водила.

- Угу, - бросил Максим, и угрюмо тряхнул своей белокурой головой.

Кикимора дождалась темноты, потуже увязала остатки еврейского золота, чтоб не потерять чего дорогой, и потихоньку вышла под моросящий дождик.

Ромашки спрятали-и-ись…

Поникли лютики-и-и-и….

Когда застыла я-а-а-а…

От горьких сло-о-о-ов!

Зачем вы де-эвочки-и-и…

Красивых любите-е-е….

Непостоянная-а-а-а…

У них любо-о-о-овь!

Ох…

Зачем вы де-эвочки-и-и…

Красивых любите….

Непостоянная-а-а-а…

У них любо-о-о-овь….

Она понюхала сырой воздух, прислушалась к своим ощущениям, и послала короткий морок дворовому псу.

- Северо-запад, это вон там! – шепнула кикимора.

Глава 6. РОМАШКИ И ЛИМОН

Всё в мире движется по кругу. Может потому, что Земля круглая? Вот и события в подлунном мире кольцуются, раз за разом повторяясь. Нам регулярно встречаются совпадения, которые вовсе не совпадения, и откровения, которые вовсе не откровения, а вполне закономерные вещи. В общем, если вы увидите табличку с надписью «выход», переверните её. Наверняка там будет написано «вход», ведь ничего не бывает случайно - можно ещё немного побродить. До следующей таблички.

Мамаша жила в прекрасном тихом озерке посреди заросшего полевыми ромашками и жёсткими лютиками луга за дачным посёлком. Туда чутьё и привело кикимору даже скорее, чем она рассчитывала. - Явилась, не запылилась, - проворчала мамаша, пристально разглядывая блудную дочь. – Ишь, как высохла, да какая тощая-то стала. Как оно, на людских хлебах? Уж я-то всё знаю. - Привет, мам, - ответила та и проворно слопала плавунца – хрям, хрям.

Ох, ну и вкусным был плавунец после многолетней комариной диеты! - Чем это от тебя несёт? – недоверчиво продолжала мать. - Бензином, - пояснила кикимора. – Я за автобус зацепилась и подъехала. - Конец болота! – сердито бросила мать и плюнула, попав прямехонько в жёлтую, как тоска, кувшинку.

×

– Чтобы кикимора на автобусе… Стыд, позор-то какой. Хуже, чем с русалками в реке путаться…

- Предрассудки у тебя старческие, - огрызнулась молодая (а она, знаете ли, до сих пор была молодой!) кикимора и быстро слопала ещё одного хрустящего, крупного плавунца. – Мам, куда бы узелок положить?

- А что там? – с любопытством спросила старуха.

- Пустяки, - ответила дочь, осмотрелась по сторонам и зарыла свёрток с остатками еврейского золота поглубже в ил.

Эх, хорошо бы вместе с золотом и память закопать…

Кикимора подумала о голубых глазах лейтенанта Frezenbergа, взглянула на романтичный ромашковый луг и горько вздохнула. Но тут на крыльцо ближайшей к озеру дачи вышел кудрявый крепкий парень в спортивных трусах, потянулся и снова скрылся в доме, и на весь дачный посёлок хрипло грянуло: «Жиган Лимон! Мальчишка симпатичный!»

- Тьфу ты, дрянь какая! – с досадой сказала сбитая с романтических мыслей кикимора и в сердцах плюнула, совсем как старуха-мать. Ещё бы, столько лет плакать под Вагнера, и в результате получить соседа с шансоном.

«Жиган Лимон, с тобой хочу гулять!» - игриво орал магнитофон сытым мужским голосом.

Кикимора представила пузатого дядьку, который пытается уломать симпатичного Лимона на любовную прогулку, и хихикнула. Что там Великая Сырость приготовила нового впереди? Поживём, увидим.

Зажили кикиморы, как в прежние времена. Старуха ворчала, а молодая всё смотрела на жёлто-белый луг, словно могла разглядеть в ромашковых узорах светлую чёлку и голубые, как небо глаза, вместо которых в конце концов разгляделся красивый, толстый водяной с перепончатыми, как у самой кикиморы, лапками и блестящей короткой шерстью.

- Отличная партия! – ликовала старуха.

Молодая кикимора молча вздыхала.

У партии были маленькие глазки с вертикальным зрачком и астматическое на воздухе дыхание, как, впрочем, у всех водяных. Партия могла бесконечно жевать корни аира и рассуждала о жизни, совсем как кикимора-мать.

- Дрянные существа эти людишки, - ворчала партия, разлёгшись на почётном месте в камышах.

- Ох, и дрянные! - вторила старая кикимора и трясла головой.

- Им бы всё испортить, испаскудить… - продолжал водяной.

- Истину говоришь, милок… - вздыхала мать.

- Банок консервных накидают, бутылок пластиковых…

- Костры не тушат!

- И эти гадкие, шумные дети, ненавижу детей.

- Отвратительно!

- Чем вам дети не нравятся? – возмутилась кикимора, вспомнив круглую Вовкину мордочку.

- Удочками, - ответил водяной и добавил: - Велосипедами тоже. И, особенно, лодками. А какие они внешне гадкие: голые, шерсть только на голове и растёт.

- Председатель дачного кооператива весь шерстяной, - зачем-то сказала кикимора.

- И гораздо гаже голых детей! – вынес вердикт водяной.

Кикимора немного помолчала.

- Бывают хорошие люди, - с сомнением шепнула она.

- В сказках, милая, - уверенно сказала партия. – Только в сказках.

На дачных участках копошились хорошие с плохими пополам люди и слушали музыку, чаще всего скверную. Хуже всего кикиморе было, когда кудрявый сосед включал шансон. Ладно ещё, чтобы разный. Но из всего музыкального человеческого разнообразия дачник слушал только две песни: про журавлей-журавлей, которые не смогли помочь, и пресловутого жигана по имени Лимон. Парень весь дачный сезон очень громко крутил эти композиции целыми днями, друг за другом, а кроме них - ничего. Вместе с кикиморой шансон в целом и Лимона в частности ненавидел весь посёлок, зато сам дачник эти песни ох, как любил.

Когда не можешь любить, кого хочешь – любишь, кого можешь. Свадьбу сыграли в начале августа, задолго до спячки. Дело не в том, что наша кикимора являлась завидной невестой и целое озеро могла унаследовать. Она была такой милой… А у водяного такая блестящая шёрстка… Зачем кикиморы-ы-ы блестящих любите-е? За симпатичность, разумеется.

Долго не думая послали сороку за роднёй на болото, неделю ловили в ржавую консервную банку плавунцов, квасили мухоморы, растирали с пиявками комариные личинки… Знаете, как вкусно получается, если правильно соблюсти пропорцию пиявок и личинок, да слегка притрусить семенами полыни сверху? В общем, работа кипела.

За работой наша кикимора почти перестала смотреть на лужок, да и ромашки в августе все спрятались, а лютики поникли. Кикиморы от заката до рассвета светлячков к тростнику цепляли, гнилушки рассыпали, отбирали самых звонких лягушек для свадебного хора, а лягушачью икру старуха-мать с весны собирать и сушить начала, впервые водяного на ромашковом лугу увидев, так что оставалось просто залить её водицей, чтоб разбухла.

- Отличное, сытное озеро у нас, доча, - говорила кикимора-мать, - хорошо родню угостим. - Они что, жрать придут? – ворчала молодая кикимора. – Поздравить меня и порадоваться. - Нет, угостить болотных надо, мы же не люди… - Люди гадкие создания, - веско повторил толстый и красивый жених, от которого пахло аиром, – скупые, жадные. Ты слышала, чтобы наши враждовали? Только с русалками. А людишки друг друга удавить готовы за кусок еды. И ведь давят! В моём родном пруду один такой разлагался, с камнем на шее. Ракам было чем питаться. Ох, и жирные у нас раки по норам сидели. А люди их ловят и едят, сварив в ведёрке. Хе-хе, друг друга, значит. Раки людей, люди раков. Кикимору передёрнуло. Как там её Максим? А Вовка? И в сам день свадьбы о Максиме думала, пока мастерила себе венок из кувшинок и водорослей. Не удержалась, вплела туда ромашку. Одну, чтобы незаметно.

- Перед лицом Вселенской Сырости, обещаете любить и беречь друг друга до конца сезона, пока Зимний Сон не разлучит вас? – важно восседая в лунном свете на высокой кочке, спросил почтенный, старый и обвисший водяной, патриарх и церемониймейстер. - Обещаем, - ответила наша кикимора.

Легко выполнимое обещание. У болотной нечисти всё не так, как у людей: женятся на два сезона, а после появления потомства мирно расползаются, ведь водяных гораздо меньше, чем кикимор. Надо и совесть иметь. - Обещаете родить и растить потомство во славу Вечного Болота? Украшенный ряской жених икнул аиром и согласно прикрыл глаза с вертикальными зрачками. «О, Вселенская Сырость! – подумала кикимора, - Пусть у моего Максима и его семьи всё будет хорошо! Ну, пожалуйста? Что Тебе стоит?»

Начались поздравления. Родственники с хлюпаньем и плеском приближались попарно, целовали кикимору, хлопали по пузу жениха, хихикали и подносили стандартные наборы гнилушек, только прабабка подарила редкую ракушку, видно, от души оторвала, если, конечно, у прабабки была душа. Кто-то, воспользовавшись общей суетой в озере и свадебной неразберихой, подарил споры водорослей в консервной банке, видимо, пожалев гнилушек, а патриарх вообще ничего не преподнёс молодым, по всей вероятности, считал своё присутствие на свадьбе лучшим подарком.

Отобранные лягушки квакали во всё горло, свиристели болотные птицы, шум, гам, плеск, толкотня. Лягушачью икру съели сразу, сколько ни припаси – всё мало будет. Плясали на ромашковом лугу и топтали лютики. Один из водяных обожрался квашеных мухоморов и принялся наводить коллективный морок. Всем стал мерещиться то моторный катер, то развратная лысая по телу русалка с зелёными патлами. Старухи ахали, молодые кикиморы визжали и прыскали. Патриарх нашёл шалуна и выгнал прочь, но тот не уходил, а всё бродил вокруг озера, шелестел в камышах, распугивая хоровых лягушек, вздыхал и пытался сманить молодёжь на реку – совсем невменяемый был.

В конце концов, ему дали ещё мухоморов, он съел все до крошки, зарылся в ил и проспал до конца праздника. На рассвете гости стали расходиться, и хулигана уволокла под руку двоюродная тётя из дальнего болота: старой деве годился любой водяной, даже неумеренный в мухоморах и тощий, а кикимора-мать нашла в венке у дочери ромашку и принялась бурчать, пришлось цветочек вытащить и спрятать.

Глава 7

Началась неутомительная семейная жизнь в тихом и сытном озере. Жирные насекомые в любое время суток, спокойные беседы, лягушачий хор и прогулки с мужем по серебристому лугу в лунном свете, крикливые человеческие дети на мелководье днём, а ты лежишь себе на дне, зарывшись в тёплый ил, и смотришь, как сквозь мутную воду пытается заглянуть любопытное солнце. И приглушённые, искажённые водою звуки – детский смех и музыка. Хорошо, не смотря ни на что.

В конце картофельного сезона кикимора затосковала, забеспокоилась, долго искала куда перепрятать тряпочку с остатками золота, да так и не нашла, оставила на старом месте. Потом поругалась с матерью, зачем-то выбросила свадебные гнилушки и, в конце концов, под жигана Лимона отложила в камышовое гнездо жёлтое, как лимон, овальное яичко с зелёными точками.

Одно-единственное.

За яйцом ухаживало всё семейство, вокруг него суетились кикимора с мужем и престарелой мамашей, в зимнюю спячку его с трёх сторон грели сонными телами, а весной, с первыми комарами, яйцо треснуло по всей длине, и родился кошмар. Вернее, симпатичная кикимора-девочка, маленькая, жёлтая и пушистая, но слишком уж шустрая.

Конечно, виноват во всём был жиган Лимон, вернее, кудрявый дачник с его шансоном. Жил бы на крайней даче профессор истории и слушал Моцарта, наверняка из яйца бы вылупился спокойный и рассудительный водяной, такой же, как папаша.

Хорошо, что кикиморы безымянные, иначе как бы пришлось назвать новорожденную? Лимонкой, что ли? И вообще, все претензии к хозяину крайней дачи. Прямо, хоть морок мести ради наводи.

Так и стала наша кикимора мамой. А что вы думали? Долго ли умеючи.

Лето за летом покатились быстро, глаз да глаз нужен за шустрой кикиморкой. То она убежит в поля и высохнет до чесотки, то на реку потянется, лови её в проточной воде потом. К тому же, русалки так и норовят к себе сманить и нравственно испортить. К дачникам, опять таки, лезет отчаянно, и как ни учи людей стеречься – ничего не помогает. Пытается с детьми играть, ладно, чтобы цепляла им на удочку консервную банку или драный башмак, а то ведь регулярно мордашку показывает. Мороку учиться не хочет, как себя защищать станет? Еле азы привили. Стрекозам крылья отрывает и всё сбежать норовит, не иначе - дурные гены.

Кикиморе порой приходилось привязывать её в камышах за ногу тонкими корнями. Любые ромашки с таким житьём из головы вылетят и лютики тоже. Куда там прошлое вспоминать? В настоящем бы выжить. В гости на дальнее болото, было, семьёй пошли, так дитё прабабку за палец на ноге укусило и повисло, как пиявка, даром, что зубы молочные, еле оторвали.

- Скорее бы она подросла, - вздыхала кикимора-бабка. – В наше время дети не такие были… Ничего, десять-двадцать лет, и если не издохнет, то поумнеет…

- Нитраты. Экология. А всё люди виноваты, кто ж ещё, - бормотал водяной, невесть по каким причинам оставшийся жить в озере на семейном положении, вопреки всем сезонным традициям.

Естественно, на него раздражались с непривычки, но из озера никто не гнал. Хорошо, когда свой самец в водоёме имеется: тростник проредить, тины нагрести – уже польза… К тому же, такой красивый, толстый, рассудительный, с блестящей шерстью и вертикальными зрачками. Посмотришь – и так приятно на сердце становится.

- Хорошо, что у нас собственное озеро, - говорила ему кикимора. – Представь себе, как у родни с нею жить бы пришлось? Все бы пальцем тыкали и попрекали.

- Не говори. Из моего родного пруда нас бы с нею выгнали, - отвечал муж, пожёвывая аир.

А мир вокруг озера менялся гораздо быстрее, чем росла дочка.

Чьи-то участки зарастали травой, чьи-то вырастали новыми дачами, или вдруг покрывались жужжащими пчёлкиными домиками.

Кудрявый парень стал кудрявым коренастым мужиком, дважды женился и развёлся, лишь проклятущие его три песни оставались неизменными. Кикимора просыпалась весной и съедала свою первую личинку под хриплое:

Я в детстве подружился с сигаретой,

Бывало по карманчикам шмонал…

- Руки бы тебе повыдирать… - бормотала кикимора, обращаясь к мифическому жигану, живущему в придуманной кем-то реальности и пьяно бредущему с дискотеки с девчонками под обе руки.

И папа ремешком лупил за это,

Но я тайком! как прежде воровал!

Крошка-кикимора тайком выбиралась из озера и бродила дачным посёлком. То в одном, то в другом месте её пребывание выдавали истеричные собачьи вопли, переходящие в испуганный, морочный визг, или детские крики, хорошо, что детям взрослые не верят. Водяной ловил дочь и сёк гибкими ивовыми прутьями, дитя визжало и обещало исправиться, но в результате всё оставалось по-прежнему, кикиморе оставалось только взывать к Вселенской Сырости.

Осенью семейство засыпало под пафосные стоны другого вытика:

Журавли, журавли,

Вы спасти не смогли обречённого,

В бирюзовой дали

Превращаясь в пернатый комок…

«Интересно, как это симпатичная болотная птица, неутомимая охотница на жаб и ящериц, могла помочь в чём-либо, кроме ловли лягушек на дачном участке? – вяло думала засыпающая кикимора. - И уж если превратить журавля в комок, он вообще бесполезным станет!»

Журавли, журавли,

Криком сердце сожгли невлюблённое,

И о вас, журавли,

Спотыкается мёртвый зрачок!

- Чтоб тебе, скоту, мёртвыми зрачками о бутылку споткнуться и разбить магнитофон, - шёпотом желала кикимора кудрявому мужику. – Ни дня тишины!

Вскоре музыкальные пристрастия кудрявого дачника отошли на задний план. Мечты кикиморы о тихой семейной жизни лопнули, как дождевой пузырь на луже, возле озера развернулась стройка. Оказалось, кто-то скупил половину участков.

В считанные месяцы гула и грохота, которые даже жиган Лимон не мог перекричать, в какой-то сотне метров от озера вырос белый особняк с модным дзеновским садом камней и высоким забором. В особняк наезжал мерс с депутатским флажком, а в мерсе – планово ожиревший дядя, новый хозяин посёлка. Каким-то образом из старых дачников возле озера остался только кудрявый мужик с его шансоном, и того притесняли, склоняли участок продать. Мужик из последних сил держался. Прикипел к своей даче, вот и пошёл на принцип.

В особняке ничего не звучало: депутат совсем не слушал музыки. Зато иногда устраивал гулянки для других, разбухших, как утопленники, чиновников, тогда мелкая водная нечисть не могла спокойно кормиться и заниматься своими делами.

- Чёртовы люди! – возмущался водяной.

- Лишь бы дальше не хуже, о, Вселенская Сырость! – переживала кикимора, больше не добавляя по привычке «и чтобы у Максима всё было хорошо!» - своих проблем хватало.

У неё была чуйка.

Из неприятностей сперва появилась русалка.

Глава 8

В одно прекрасное утро (кстати, почему всё плохое всегда случается прекрасным утром, днём или вечером?), едва прозрачный рассвет пощекотал краешек неба, на лугу появилась босая человеческая самка. Совсем молоденькая. Она вышла из посёлка и пошла по росе, равнодушно глядя на ромашковый луг. На девушке была белая, трепещущая по ветру простыня и синяки от пальцев на шее. Кикимора до самого последнего момента ничего плохого не ждала и спокойно смотрела, как развеваются светлые волосы – красивая была девушка, странная такая, а наша кикимора так любила наблюдать за людьми.

Престарелая мамаша с малышкой спали, зарывшись в ил, водяной возился в зарослях аира - копал себе корни про запас, красота кругом, тёплый летний ветер тростник шевелит, лёгкая рябь по воде. А девушка подошла к озеру, простыню прочь отбросила, и бултых с мосточка! Только лягушки разбежались, да пузыри пошли. Белая тряпка на берегу до полудня лежала, потом пришёл охранник с депутатской дачи, подобрал и унёс.

Мамаша сразу проснулась, что да как? Ах, да ох, беда случилась! Не иначе, как сглазили болотные родственники собственное кикиморкино озеро.

Была красивая юная девушка – стала мерзкая русалка. И как только из милых человеческих самок получаются эти отвратительные твари? Сущее наказание Вселенской Сырости – в одном озере с русалкой жить. Хуже дряни не сыщешь, тем и живёт, что гадит постоянно. И ладно ещё, чтобы людям сети рвать, да детишек топить – прочей водной нечисти пакостит в первую очередь. Плавунцов распугивает, тростник съедобный топчет, кувшинки на венки не просто собирает, а истребляет на корню, а при луне либо танцы непотребные пляшет, либо на ветвях качается вместе с мёртвыми некрещёными детьми (хвала Великой Сырости, хоть этой пакости в озере отродясь не водилось!), и постоянно раздражает разговорами.

С пришелицей боролись всей семьёй долго и безуспешно. Всё пытались согнать её на реку, в проточную воду, к остальным русалкам. Старуха-мать угрожала, молодая кикимора уговаривала, объясняла, что там хороводы и общество, водяной даже бить пытался – ничего не помогало. Упёрлась, проклятая:

- Здесь буду, - говорит. – Никуда не уйду, и не просите. Хороводы мне не нужны, а общества и вашего хватит. Много места не займу, мне бы дачничков только видеть иногда, руками их потрогать… Одного особенно…

И что всего хуже – морок ведь на них не действует, на девок-утопленниц! Эх, один раз вылупился из яйца на свет – и всю жизнь мучайся. Отвели русалке омут и кусок левого берега, там, где ива растёт, вот и стала она в озере жить и по ночам на ветвях качаться, туда-сюда. Катается, а волосы по ветру развеваются. У живой были светлыми, теперь зелёными стали. Тьфу ты, погань.

- Скажите спасибо добрым людям, - ещё и смеётся, гадина.

К тому же, дитё безудержно к ней играться лезет, да байки русалочьи слушает. А что толкового мёртвая девка расскажет? Одним гадостям научит, а ребёнок и без того непослушный и проблемный – всё нитраты, пестициды. Как такому ребёнку в одном озере с русалкой жить? Да ничего не поделаешь, пришлось смириться.

Но лиха беда – начало.

В один прекрасный (заметьте, снова прекрасный!) холодный весенний день всё семейство до первых насекомых, то есть раньше времени, проснулось от грохота и лязга. Три кикиморы и водяной высунули из камышей мокрые головёнки, осторожно оглядываясь. Ещё бы, привыкли от шансона просыпаться, а тут такие звуки…

Лысый по ранней весне ромашковый луг был безжалостно испорчен. Чего только на нём не было! Груды земли, щебёнка, зловонная техника. Огромные безжалостные бульдозеры, самосвалы и, кричащие, снующие во все стороны, люди.

- Вселенская Сырость, что же это творится-то? – прошамкала старуха-мать. – Что они делать будут?

- Что, что. Наше озеро осушать, – меланхолично ответил водяной.

Со стороны омута вынырнула и захлопала глазами зевающая русалка, привыкшая впадать в спячку и просыпаться вместе с соседями.

- Великое Болото! – ахнула она.

Кикимора по-женски, совсем как человеческая самка, прижала дочку. Водная нечисть точно так же чувствует, как люди, если не глубже. Сердце в её маленькой, покрытой жёсткой шёрсткой груди отчаянно забилось.

- Мама, хочу жука! – сказал ребёнок.

- Нет ещё жуков, - сердито бросила кикимора. - Рано встали. Терпи.

- Вот тебе и добрые люди! – назидательно сказал муж, осторожно выглядывая из камышей. – Что делать будем? Переберёмся к твоей родне на болото или к моей на озеро?

Старуха-мамаша судорожно всхлипнула носом.

- Доча, придётся уйти… - обречённо сказала она. – Не справимся мы.

Уйти всегда можно. Но ведь она говорила Вовке, чтоб сюда приехал, когда вырастет. Потерять озеро – значило потерять любую надежду на встречу. Дом с затопленным подвалом кикимора уже потеряла.

Водяной сунул в рот прошлогодний корень аира, судорожно пережевал и пристально посмотрел на жену, отчего глаза с вертикальным зрачком стали узкими щёлками. Щёлка – а в ней палочка.

- Да ведь тебе плевать уже давно, - тихо сказал он. – Ты ни лейтенанта, ни Максима с его семьёй не вспоминаешь! И правильно. Что ты доброго от них видела? Забыла, какое тебе спасибо сказали? Не бывает хороших людей!

Кикимора горько вздохнула. Вспоминать ни о чём не хотелось, но уходить не хотелось тоже.

- Надо бороться за наше озеро, - ответила она. – Ну-ка, возьмёмся за руки, да наведём коллективный морок!

- И меня возьмите! – умоляюще шепнула откуда-то сбоку русалка.

- Уйди, окаянная! – в сердцах сказала старуха-кикимора.

- Смотри, Петрович, что за чёрт? – спросил бульдозерист у бригадира.

- Где?

Из озера лезло большое и мокрое. Сперва бугристая башка, потом шея, мощные чешуйчатые плечи. Настоящее чудище! И как оно только могло в небольшом озере умещаться? При чём, точь-в-точь похожее на Годзиллу, однажды подсмотренную кикиморой в телеке, на кухне второго этажа… Годзилла вылезла на берег и направилась к бригаде. Бригада бросила технику и быстро направилась в посёлок. Бульдозеристы, водила самосвала и бригадир очень спешили, видно, забыли что-то важное.

Годзилла немного постояла среди техники на берегу, шумно вздохнула и тихо растворилась в холодном весеннем воздухе.

Эх, не с наёмными рабочими бы воевать водной нечисти, а с представителем законодательной власти, протянувшим к водоёму холёные белые ручки с толстыми пальчиками.

- Перепились, черти! – орал багровый депутат и топал ногами. – Всех к чёртовой матери вместе с вашей белой горячкой!

Через некоторое время вместо уволенных рабочих появилась другая бригада, которой снова, как по волшебству, показалась Годзилла. Покоя семье кикимор не было, каждый день нужно было начеку быть.

Вслед за удравшими рабочими приехали люди на микроавтобусе, с видеокамерами и прочей человеческой всячиной – репортаж делать. Люди из микроавтобуса только начали расспрашивать про озеро кудрявого любителя шансона, как из депутатского особняка вышла охрана в камуфляже, быстро что-то объяснила людям с камерами, те сложили имущество в свой автобус и уехали.

- Частная собственность? С каких это пор?! – пробормотал кудрявый мужик в недоумении, почесал голову, вздохнул и поплёлся на свой участок.

Нету правды на свете, сами знаете.

На следующем акте осушения вместе с рабочими присутствовал сам наниматель: в белой, туго натянутой животом рубашке, с круглой лысиной, тройным подбородком, бардовым галстуком и охраной. На заборе своего участка сидел кудрявый любитель шансона – всем было интересно.

Семейство кикимор в камышах готовилось к решающему мороку.

- Вот он, мой губитель! – шепнула русалка, тихо подобравшись к мелкой водной нечисти сзади. – Эх, мне бы его одного тут на берегу встретить. Я бы с ним поговорила по душам…

Русалка измазала лицо полосками тины: по две на каждой щеке, по одной на лбу, на носу, на подбородке.

- Не помогаешь, так хоть не мешай! – огрызнулась кикимора.

Новый бригадир нервничал, потел и потирал ладони.

- Как-то будет, - бормотал он, - как-то будет…

- С богом!

Рыжий здоровенный бульдозерист с серьгой в ухе завёл своей Liebherr, и, словно в ответ на рёв мотора, из озера раздался ответный рёв, и показалась башка.

- Что за чёрт?!

Охрана схватилась за пистолеты, депутат поспешно отступил за спины своих людей. Бригадир и два тракториста юркнули за нанимателя, только бульдозерист остался сидеть в гудящем Liebherrе и с отвисшей челюстью глядел перед собой. Из озера лез уродливый, бугристый монстр с огромной пастью.

- Стреляйте! – крикнул депутат.

Громко захлопали выстрелы, впрочем, без всякого вреда для чудища, которое продолжало двигаться на берег, всё увеличиваясь в размерах. Кудрявый любитель шансона вышел из ступора, слез с забора и бросился в дом. Охрана отступала, тесня прочь от озера депутата с рабочими за спиной и хлопая бесполезным оружием. Монстр упрямо лез вперёд. Вскоре между ним и кучкой испуганных, готовых бежать людей, остался только гудящий бульдозер.

- Мама… - тихо сказал присохший к рулю водила, медленно поднял левую ладонь и вытер пот со лба.

Правая, с надписью «за ВДВ» на ребре, побелела от напряжения.

А потом бульдозерист крикнул:

- Банзай! Никто кроме нас! – и ударил по газам.

Liebherr рванул вперёд, насквозь прошил бугрящиеся мускулами, чешуйчатые ноги монстра, по кабину влетел в воду озера, ещё раз рявкнул и заглох. Чудище с недоумением посмотрело по сторонам и пропало.

- Мираж! – радостно взвизгнул депутат, выбираясь вперёд. – Ребята, за работу! Плачу двойной оклад!

Рабочие бодро полезли заводить технику. На заборе опять образовался кудрявый дачник, одна Вселенская Сырость знала, что он думал обо всём виденном.

- И что нам делать? - убито спросила кикимора. – Теперь мы даже уйти не сможем тихо.

- Не нервничать, - бросил водяной, пожёвывая аир. – До вечера в камышах пересидим, они так быстро не успеют всё с землёй сравнять, а по темноте уйдёте на болото к своим, туда ближе. А я вернусь в родной пруд, что поделать. Как-то будем видеться.

- Подонки, - всхлипнула русалка. – Все они подонки.

Никто ей не ответил, даже шумная маленькая кикиморка подавленно молчала. В их прекрасном озере грудой бесполезного металла застрял мёртвый бульдозер, а на берегу уже ворчало два агрессивных, уродливых, живых, готовых к работе.

Вас никогда не выгоняли из дому?

Глава 9

- Стойте! – звонкий человеческий голос практически тонул в рёве моторов. – Стойте!!

- А это что за явление? – удивлённо спросила русалка.

По берегу металась никем не виденная ранее человеческая фигурка.

- Откуда взялся этот… Это? Какого оно пола? – озадаченно спросил депутат.

У существа был среднего роста славно сложенный организм в белом джинсовом костюме, из-под которого выглядывала ярко-розовая тенниска. Длинные чистые светлые волосы, красиво подстрижены и тщательно уложены, изящные руки с тонкими кистями, белое, гладкое лицо,

- Вы не имеете права! – снова звонко крикнуло странное существо и бесстрашно пошло на урчащую технику с вытянутыми вперёд руками. – Согласно Водному кодексу Российского законодательства водоёмы не могут являться частной собственностью и не подлежат приватизации!

Рядом со странным борцом за справедливость аккуратно стоял белый Suzuki B-King. Моторы заглохли.

Первым опомнился депутат – положение обязывало.

- Это тебя касается? – вопросил он, делая шаг вперёд.

- Меня? – существо на минуту смешалось, и всем стало понятно, что это, скорее, парень, чем девушка. – Да мне за Россию обидно! Разворовали страну!

Кикимора глянула на мотоцикл, отвела глаза в сторону, быстро укусила себя за палец на передней лапке, протёрла глаза и глянула ещё раз.

- Дай-ка мне аиру пожевать, - сказала она мужу. – Чтобы в голове прояснилось…

И ощутила настоящий, ни с чем не сравнимый ужас, перед которым померк даже страх потерять озеро и уйти жить на харчи к родственникам.

- Педераст? – спросила кикимора непонятно кого. Себя, наверное.

Ей никто не ответил, все домочадцы, включая русалку, внимательно наблюдали за спектаклем на берегу.

- А ну вали отсюда, недоносок! – взорвался депутат. – Из какой ты жопы вылез?!

- Я с вами на брудершафт не пил, - спокойно ответил юноша, взбираясь на кучу щебня. – Нечего мне тыкать. К тому же роды у моей мамы принимали не вы, так что не знаете достоверно, в какой степени доношенности я родился.

- Это моя земля и моё дело, что с нею делать! – депутат сорвался на крик и мучительно покраснел.

- Я на вас в суд подам, - спокойно продолжил юноша. – И во все газеты напишу, пусть люди знают, как законно поступает законодательная власть. Благодаря таким, как вы, не только я, а вся Россия в жопе.

Рабочие переглядывались, рыжий герой-бульдозерист чесал громадной пятернёй макушку, охрана ждала распоряжений. Но разговор о суде чудесным образом успокоил багрового депутата.

- Сынок, чтобы в суд подать, нужно хоть каким-то краем быть причастным к вопросу этого озера. Например, граничить с моим участком. А я тебя здесь первый раз вижу. Ребята, проводите его до шлагбаума!

- Если он не может в суд подать – я подам! – раздался новый голос. – Уж я-то имею право, двадцать лет тут живу! И других дачников из посёлка подпишу!

Это кудрявый мужик наконец-то слез со своего забора и теперь взбирался на кучу щебня к парню-девочке. Депутат снова взволновался.

- Ничего вы не докажете! – злобно бросил он. – Озера даже на картах местности нет!

- Это мы ещё посмотрим! – пообещал кудрявый дачник.

Наступила тишина, в центре которой стоял депутат. На него смотрели охранники, рабочие, приезжий парень с кудрявым дачником, а из камышей – русалка, малышка и старуха-кикимора с водяным. Одна только наша кикимора крепко зажмурилась и что-то считала на пальцах.

- Ладно… - зловеще протянул депутат. – Подавайте в суд. Я вам всем покажу. Ещё пожалеете, что со мной связались! На сегодня отбой, ребята.

Он круто развернулся и затряс животом по направлению к особняку. За ним гуськом потянулась свита из охраны и рабочих. Замыкал шествие рыжий бульдозерист. Он всё останавливался и оглядывался на озеро, словно ждал появления ещё одного кошмарного миража, но озеро молчало. На куче щебня стояли кудрявый дачник с приезжим парнем-девочкой и глядели друг на друга.

- А в самом деле, тебе-то что с этого озера? – спросил дачник.

- Мне за Россию обидно! – ответил Вовка, глядя честными голубыми глазами в лицо дачника и приложив к ярко-розовой шёлковой груди пальцы с длинными чистыми ногтями.

– Разворовали страну, разграбили! Сталина на них нет! – продолжил он с жаром, но тут понял, что заврался не в ту сторону, смутился и умолк.

- Да мне-то, в принципе, что? Мне всё равно, - заметил дачник, внимательно его рассматривая, видно, никогда не видел вблизи такого чуда. – А тебе спасибо, что не побоялся слово сказать. Давно пора было.

- Это озеро надо сохранить, - совсем другим тоном заметил Вовка и внимательно посмотрел на водную гладь, словно что-то разглядеть там хотел.

- Какой хорошенький! – вздохнула русалка. – Как девочка, как куколка. Так бы и защекотала!

- Патлы зелёные выдеру! – кикимора немедленно пришла в себя и грозно повернулась к гадине.

Что в этот момент происходило в её смятённом сердце – одной Вселенской Сырости известно. Уж слишком много всего навалилось и сразу: мелиорация, провальный морок, а тут ещё и Вовка, в виде «Смерть мечты». Всё, прощай, лейтенант Frezenberg, не ходить по земле твоему потомству.

- Милая, кто это? – ядовито-ласково спросил водяной. – Твой воспитанник тебя нашёл? Ты счастлива?

Кикимора не ответила и нырнула на дно. Посидеть там, подумать про Вовку. Сколько ему лет по человеческим меркам? Совсем пацан ещё. Она посчитала, как могла, получилось примерно двадцать, плюс или минус один Зимний Сон.

- Куришь? – спросил Вовку дачник, протягивая пачку сигарет.

- Нет…

- Пьёшь?

- Вина могу выпить.

- Ну, пошли, обсудим как да что. Озеро, ты прав, надо спасать. Кто бы в нём ни жил – мне он никогда не мешал.

А в камышах, за большой кочкой, ссорились водные жители.

- Ты что, думаешь, что приехал твой Володя, и теперь всё будет хорошо? – бурчал водяной и тяжело, с присвистом дышал: вдох-выдох, вдох-выдох.

- Тебе какая разница? – сердилась кикимора.

- Надо отсюда уходить всем вместе! Вы на болото, я на пруд!

- Иди куда хочешь, чего пристал? Ты сколько сезонов назад уйти должен был?

Водяной зашипел, как болотная змея, глаза с вертикальными зрачками стали как щёлочки.

- Хорошо, давай мне ребёнка, и я ухожу!

- Фиг тебе, а не ребёнка! – фыркнула кикимора.

- Хочешь, чтобы вас всех вместе в асфальт закатали? На себе плюнула, хоть про дочь подумай!

- Да какое тебе дело, чего ты пристал-то к нам? Иди себе ещё куда-нибудь, женись! – возмущалась кикимора.

- Чего-то я не мешал, пока твоего человеческого детёныша не было. Так ведь он за золотом приехал! Ты что, людей не знаешь? Не будь дурой! Отдай ему золото, и пусть убирается!

Кикимора промолчала. Неужели Вовка в самом деле приехал только за золотом?

- Он не такой, - сказала она наконец. – Он ко мне приехал, а не за золотом…

- Ну, конечно! – ласково заметил муж – Естественно! Все люди одинаковы, ты забыла? Что могло у твоего Максима вырасти, кроме такого же Максима? И, милая, пусть уж твой Вовка лучше окажется таким же, как и все, и поскорее уберётся. Потому что в ином случае судьба его – кормить раков на дне реки, а потом придёт охрана депутата, выловит раков, сварит в ведёрке и съест с пивом!

Кикимора застыла. Казалось, муж был прав.

- К тому же, странный он какой-то. То ли парень, то ли девушка. Как это называется?

- Педера-а-а-аст! – всхлипнула она и с размаху булькнулась в воду.

- Жиган Лимон! Мальчишка симпатичный… Тьфу, пристало. Гадость какая… - Вовка вынул из кармана целлофановый кулёчек, расстелил его на куче щебня и аккуратно присел. Затем взял камушек и бросил в тёмное вечернее озеро. По воде пошли круги, да лягушки прекратили орать и бросились врассыпную.

- Тёть, а тёть? – позвал он.

Озеро тихо рябило в ответ.

- Тёть, я ведь знаю, что ты здесь… - сказал Вовка молчащему озеру и бросил ещё один камушек.

Озеро осторожно заговорило лягушками на другом берегу, подальше от него. Парень вздохнул.

- Что такое педераст? – вдруг спросил тонкий голосок поблизости.

Вовка подскочил от неожиданности. Совсем рядом с ним сидело крохотное грязно-жёлтое существо. Комок, размером с котёнка. У комка были почти человеческие глаза (если вертикальных зрачков не считать), маленькие, прижатые к голове уши и длинные лапки с перепончатыми пальцами. Страшным существо ни в коей мере не казалось, скорее, смешным. К тому же, одно дело, например, лично вам такое создание встретить, другое дело - Вовке. Он-то знал, кого ищет, потому не слишком и оторопел, скорее, обрадовался.

- Ты кто? – спросил он весело.

- Кикимора, не видишь что ли? – удивился комок.

- А чего такая жёлтая?

- Пока не полиняла, может, на тот год полиняю, - со вздохом пояснила кикиморка. – А ты педераст?

Вовка поперхнулся слюной и закашлялся.

- Чего ты так решила?!

- Мама говорит, что ты педераст и плачет.

- Вот почему, если парень следит за собой и любит красивую одежду, не чешет яйца, не курит табак, не воняет перегаром и не покрыт щетиной, он сразу педераст?! – возмутился Вовка. – Это предрассудок, понимаешь? Но даже если бы я был педиком, какая разница? Они тоже люди, ничем не хуже обычных!

- Что значит предрассудок? И кто такие педики? – немедленно спросила кикиморка.

Вот что ответишь ребёнку на такой вопрос? Особенно не человеческому, а такому, который из яйца вылупился?

- Это такие люди… Такие… Ну, у них и самцы и самки, э-э-э… Лучше расскажи, как ты живёшь и с кем, - попросил Вовка.

- Хорошо живу! – с готовностью сказала кикиморка. – С мамой, папой, русалкой и бабушкой. Но скоро буду плохо жить. Говорят, что озеро засыплют, и тогда папа пойдёт в свой пруд, русалка на реку, а мы с бабушкой и мамой – на болото, к родственникам. А там ни поплавать, ни побегать негде, людей в округе не сыскать – скучно. И прабабушка меня не любит почему-то. А я ведь только раз её укусила и то не помню, может, и не кусала вовсе…

- Иди на ручки, - предложил Вовка и растроганно улыбнулся.

Доверчивый жёлтый комок забрался на коленки и посадил на белые джинсы грязные пятна. Эх, погибли такие штаны…

От маленькой кикиморки было мокро и тепло. «Надо сохранить их жилище. Это же надо, у тёти - целая семья!», - подумал Вовка и вздохнул, вспомнив беседу с кудрявым дачником.

Кроме депутатских связей, основная сложность состояла в том, что на новых картах местности озера почему-то в самом деле не было, что и позволяло депутату приватизировать землю. А старые, довоенные карты пропали из городского архива. Дачник подозревал, что они хранились в особняке, в надёжном месте. Только как туда попадёшь, в этот особняк? По периметру охранник бродит, плюс собаки – два азиата. Внутри, наверняка, ещё один охранник сидит и в мониторы пялится.

Чтоб туда залезть - нужно обладать невероятным везением или быть голливудским Клуни-Оушеном с его друзьями. К тому же, совершенно не факт, что старые карты до сих пор не уничтожены. Разве кто-нибудь хранит такой компромат? Полезет Вовка головой в петлю - пропадёт ни за что. Ничего там, в доме, не найдёт и даже до сейфа (о ужас, сейф?!) не успеет добраться, как его поймают. Изметелит Вовку охрана до полусмерти, вернее, нанесёт ему тяжкие телесные повреждения, статья 111 УК РФ. И если в лес не вывезут помирать, то в милицию сдадут. Возбудят уголовное дело по факту незаконного проникновения с целью кражи, статья статья 158 уголовного кодекса, отец разорится его выкупать и депутату ущерб выплачивать.

Ничем не помочь озеру.

Но чем больше Вовка думал о нереальности ситуации, чем логичнее выводы делал, тем больше ему хотелось попробовать пробраться в дом, словно какой-то внутренний азартный бес толкал под руку. «Если не я, то кто? «Жиган Лимон» уж точно не полезет, покипишует немного и утихнет, или выгонят его с участка в скором времени в три шеи – найдут повод и возможность. Некому за тётю заступиться!»

- Меня зовут Вова, - сказал парень крошке-кикиморе.

- Ты забавный, - ответила та, разглядывая его большими, почти человеческими глазами.

«А тёте нужна она, твоя помощь? И сам ты нужен? Она ведь тебя видела и не вышла…- говорил себе Вовка и сам отвечал: - Какая разница? Она когда-то подарила мне чудо, а ей самой подарить чудо некому…»

Молодым человеческим самцам свойственно верить в ерунду – например, в собственные силы. Или в то, что можешь кому-то чудо подарить. С возрастом этот недостаток чаще всего проходит. Встречаются, конечно, единичные экземпляры, до седых волос мастерящие бумажные кораблики, но редко.

- Послушай, - сказал Вовка, - а ты морок наводить умеешь? Пошли, собак отпугнёшь…

Глава 10

Двухэтажный белый особняк матово блестел черепицей в свете прожектора и пучился цокольным этажом. Все его нефункциональные и даже некрасивые, жлобские какие-то арочки и башенки, весь стиль постройки а-ля русо-обеспечено не просто контрастировал с псевдояпонской композицией посреди двора, а вопил к небу о нарушении гармонии. Уж лучше бы ландшафтный дизайнер просто травкой двор засеял, или грядки с овощами разбил в хаотичном порядке. А лучше всё картошкой с белыми и синими цветками засадил, а по периметру – кукуруза и большие листья кабачков. Тогда бы верилось, что владелец обладает изощрённым вкусом, и весь участок у него вместе с домом – настоящая, качественная пародия.

С «садом камней» тоже получалась пародия, но, увы, безвкусная. Японская композиция состояла из обрубка ствола старой яблони, похожего по форме на узловатый и больной, покрытый коростой фаллос. Вокруг фаллоса был разбросан и причёсан граблями мелкий белый гравий со странными, несимпатичными булыжниками там и сям, около десятка общим числом. Две несимметричные глыбы колоритно и, видимо, символично подпирали корявый центр дурацкой композиции. Смотрелось это смешно и противно. Зато прятаться за ним удобно.

Собак крошка-кикиморка убрала без единой проблемы. Этих тварей пугать - издавна её любимым занятием было. Лёгкий, шуточный морок - и две визжащие зверюги прячутся где-то под гаражом, поджав хвосты. Им мерещится невидимый и от того ещё более страшный враг.

- Я могу вон те стеклянные глаза испортить, - сказала кикиморка. – И они перестанут видеть. Смотреть будут, видеть – нет. Хочешь?

- Давай, - согласился Вовка, присматриваясь, в каком месте можно лучше перелезть через кованую ограду.

Ограда была везде одинаковой – высокой и со шпилями.

- Готово. Теперь глаза слепые. Но проще всего туда залезть через яму и трубу, - сказала кикиморка. – Ты большой, не пролезешь, а я смогу. Хочешь, я залезу?

- Нет, ты домой беги, - отказался Вовка, - а то высохнешь вся. Вон как у тебя шерсти мало.

Ну, давай, Вовчик!

Он подпрыгнул, ухватился за решётку, подтянулся на руках, потом коленом упёрся в проём между прутьями, стал одной ногой, другой, и быстро перемахнул на территорию дачи.

Чвак! – крякнул белый гравий под его мокасинами.

- Чёрт! – воскликнул Вовка, сломав ноготь на безымянном пальце.

- Где чёрт? – немедленно спросила крошка-кикимора рядом с ним. Между прутьями, мелкая, просочилась: – Вроде ни одного…

- Я же сказал, иди домой! – огрызнулся Вовка и присел в густой тени деревянного фаллоса, оглядываясь по сторонам.

Даже если один охранник сейчас смотрит в мониторы и видит пустые картинки, то второй должен ходить где-то рядом.

Охранник и в самом деле был неподалёку. Он стоял со спущенными штанами в деревянной беседке в дальнем углу участка и целился шприцом в волосатую мощную ягодицу. В шприце были стероиды. В ягодице - мышцы. А также в руках, ногах, спине, груди и на животе. Кроме раскачанных мышц были проблемы с потенцией, съёжившийся от вечного переизбытка адреналина мозг и ничем не истребляемый запах пота.

Здоровенный лысый бык укололся, засунул под скамейку шприц, подтянул камуфляжные штаны и пошёл в обход территории. Одной рукой похлопывал по бедру, а во второй нёс бутылку кефира, из которой иногда отхлёбывал. От стероидов охранника страшно пёрло, хотелось либо подраться, либо железо потаскать. «Хоть бы кто залез!» - с тоской подумал он, и тут увидел белый Вовкин джинсовый костюм.

- Оба-на! – сказал охранник, растянул в ухмылке рот и поставил бутылку кефира на землю. – А ну стоять!

Вовка подскочил на месте и бросился назад, к забору.

- Я заморочу! – с готовностью сказала крошка-кикимора и стала быстро водить пальцами в воздухе.

Она старалась изо всех сил, но ничего не получалось. Её маленький жизненный опыт не мог подсказать, что пьяного или обдолбанного человека заморочить нельзя. Вовка повис на заборе и задёргал ногами. Подтянуться он подтянулся, но от страха никак не мог попасть ногой в узор решётки, а гравий скрипел всё быстрее и ближе – охранник побежал.

«Пипец!» - подумал Вовка обречённо.

«Собаки!» - вспомнила крошка-кикимора.

- Стоя-а-ать! Куда это ты собрался? – спросил охранник радостно, и в этот момент в его ногу вцепились мощные челюсти.

Теперь враг стал видимым.

- Барс, фу! – выдохнул здоровяк с ужасом. – Не того грызёшь, дура!!

Барс утробно рыкнул и замотал огромной башкой. Второй азиат, Дак, беззвучно прыгнул на грудь, ударил весом и повалил на землю, стараясь вцепиться в горло. Охранник закрылся рукой – Дак вцепился в предплечье. Два огромных азиата, совершенно молча, принялись таскать по гравию живого, взвизгивающего человека.

- Малышка, прекрати! – с ужасом взмолился Вовка, всё так же безуспешно пытаясь попасть мокасином в узор на решётке. – Отбой! Уходим!

- Иди, куда шёл, - спокойно сказал жёлтый невинный комок в промежутках между сдавленными криками. – Они его не заедят, я не дам. Если будет лежать тихо – будут просто держать. Если станет орать – будут кусать больнее.

Вовка слез с забора и обнаружил, что ноги трясутся. Собаки тихо возились с охранником.

- Пацан, позови моего сменщика! – прохрипел здоровяк.

- Ага, уже зову, - сказал Вовка и пошёл к особняку, но по дороге передумал и вернулся.

- Вы мне не подскажете, где кабинет хозяина? – спросил он.

- Да пошёл ты! – фыркнул охранник, пытаясь стряхнуть азиата. – А-а-ай!!

Собака перехватила руку поудобнее и крепче сжала челюсти.

- Так где всё-таки? – переспросил Вовка.

- На втором этаже! Налево!

- А как мне в дом лучше всего попасть? – осведомился парень.

- Иди в жопу! Ой бля!! Через цокольный этаж! Там в бильярдной окно без решётки!! Чтоб ты сдох, ублюдок!

- Вы очень любезны. Благодарю вас, - Вовка вежливо кивнул и бегом бросился к дому.

Окно нашлось сразу же, к тому же, приоткрытое. Но парень, окрылённый удачей с собаками и первым охранником, сразу потух. Почему-то ломать окно не хотелось - страшновато. Вспоминалась уголовная статья № 167. Вовка оглянулся на распластанного под собачьими телами здоровяка-охранника и уже хотел спросить его о каком-нибудь другом входе, для охраны, но постыдился. К тому же, там сидит второй охранник и смотрит в испорченные мониторы. Гм, придётся сломать оконный механизм, открытая форточка – не так уж и плохо…

Вовка ударил плечом в верхнюю часть окна раз и ещё раз. Внутри что-то схрупало, окно немного поддалось. Вовка упёрся ногами в бетон, надавил посильнее и полетел во внутрь - окно сломалось.

Приземление, вернее, приковрение, весьма отличалось от контр-страйковского, он мало того, что ушиб колено, ещё и рукавом зацепился, теперь возле манжеты была дырка. Пропал такой костюм, совсем пропал! Ну, раз взялся – надо до конца доводить, что бы там ни ждало его в том конце. Вовка оглянулся по сторонам. В тёмной бильярдной воняло табачным дымом. Зелёный стол в темноте казался чёрным, у стены стоял шкаф с открытыми дверцами, какой-то алчный шкаф, словно он мог взять, да и проглотить Вовку.

«Не дури, это хозяин шкафа алчный, хочет озеро слопать!»

За шкафом пряталась дверь. Вовка аккуратно обошёл распахнутую чёрную пасть, стараясь не смотреть, чего мебель уже наелась до него, и тихо повернул дверную ручку. Напротив бильярдной светилась открытая дверь комнаты охраны, там сидел охранник и листал глянцевый журнал, в мониторы даже не смотрел, но пройти мимо него незаметно никак бы не получилось. Вовка вернулся назад, взял бильярдный кий и повертел в руках. Хороший, дорогой кий, состоявший из двух частей. Кажется, такие называют «баловухами». Вовка раскрутил кий, верхний конец положил назад на стол, а нижний, увесистый, удобный, как дубинка, перехватил покрепче и пошёл в комнату охраны. В голове метались несвязные картинки, словно лишние, вырезанные кинокадры. Было так страшно, что он даже перестал бояться.

Охранник оторвался от журнала и открыл рот.

- Ты как сюда…

Вовка со всей дури шварганул дубинкой по мускулистой шее, охранник сразу лёг лицом в клавиатуру, а журнал соскользнул с камуфляжных колен и спланировал на пол.

С открытой странички Вовке призывно улыбнулась роскошная брюнетка, сидящая на капоте красной машины и предлагавшая купить то ли машину, то ли её саму. Вовка посмотрел на брюнетку, на охранника и сглотнул. Потом нагнулся и прислушался – дышит, хвала всевышнему… Вот она, скользкая дорожка… Как бы на ней не остаться…

Вовка расстегнул на охраннике кобуру, вынул пистолет и засунул за штору – потом отыщет. На столе лежал ключик с бирочкой. Прекрасно! Он закрыл охранника снаружи и, сжимая в руке дубинку, витой лестничкой поднялся на второй этаж. Где вы говорили кабинет?

Вовка тихо толкнул одну дверь – за ней оказалась роскошная спальня. Куда более шикарная, чем родительская, не говоря уж о его собственной.

- Наворовались, разокрали Россию, - разглядывая обстановку, шёпотом сказал Вовка, чтобы отогнать угрызения совести, - Сталина на вас нет!

Почему к нему прилипла старческая присказка о Сталине, он и сам понять не мог.

Посреди спальни стояла огромная кровать. Вовка сразу представил себе, как на этом траходроме лежит и спит депутат, но сейчас кровать пустовала: депутат где-то шлялся.

Вовка прикрыл дверь и открыл следующую.

Вот он, кабинет. Не менее роскошный – дорогая мебель, богатая отделка, толстый ковёр на полу, и даже скульптура стоит в углу – бесформенная, современная, модерн, одним словом. Вовка быстро зашёл, положил на стол дубинку от кия и принялся искать сейф. Почему-то казалось, что карта местности обязательно должна лежать в сейфе.

Вовка стал открывать ящики стола, один за другим. Чего там только не было, в депутатском столе. Всевозможные бумаги и акты, целые горы каких-то бумаг, плетёный ящичек с кубинскими сигарами, даже коробка конфет лежала – Вовка сожрал две или три, вкусные конфеты, но карты в столе не нашлось. Может, сейф в спальне? Вовка взял свою дубинку и пошёл в спальню. Посмотрел под кроватью, постучал по панелям, заглянул в стенной зеркальный шкаф – нигде ничего, даже отдалённо похожего на сейф.

«На что ты рассчитывал, чудак? Что вот так вот просто возьмёшь и найдёшь карту? Её уже давно нет. Ты чуть не убил человека, ты вломился в чужой дом, шаришь там, как воришка, ищешь сейф. А найдёшь – и что? Как его открывать? Может, ты программист и умеешь взламывать замки? Или у тебя с собой взрывчатка? Просто неприличная наивность, граничащая с глупостью. Не проще ли перевезти тётю с её семьёй на болото? Дождись тогда уж депутата и прибей дубинкой, а потом в бега!»

Вовка сунул в рот мизинец и сильно укусил, чтоб в себя прийти.

«Посмотрю ещё раз в кабинете!» - решил он, и тут во дворе раздались выстрелы.

Вовка бросился к окну.

В свете прожектора на покрытой гравием площадке стоял хозяин дома, в брюках и белой рубашке навыпуск, с пистолетом в руке. Под собачьими трупами шевелился первый охранник.

- Зачем я вас, мудозвонов держу? – спросил депутат с надрывом в голосе. – Ты можешь связно объяснить, что случилось?

Охранник выбрался из-под мёртвых собак и теперь сидел на земле, хватая воздух ртом. Ничего объяснить он не мог, только мычал.

- Кто отвечает за собак? Ты и отвечаешь! Платишь им деньги… - сказал депутат.

И тут его внимание привлёк странный тихий звук. Под корявым булыжником сада камней сидело странное существо и отчаянно чесалось.

Это крошка-кикиморка высохла на своём боевом посту и теперь страдала от зуда. Да так страдала, что даже появление хозяина проворонила – маленькая ведь.

- Что за черт?!

Депутат нагнулся и схватил жёлтый комок за шиворот, как котёнка.

- Я не чёрт, я кикимора! – пискнул комок, судорожно дёргаясь и не прекращая чесаться. – Отпусти, а то хуже будет! Сейчас морок наведу, будешь знать!

Какой морок, если столько сил потрачено, да и шёрстка высохла?

Депутат смотрел на кикиморку и размышлял.

- Так вот в чём дело… - сказал он, наконец. – А я чего уже только не думал… Нет, милая, никуда я тебя не отпущу. Теперь мы с тобой будем вместе жить и тесно сотрудничать. Отрабатывать станешь мои затраты. А озеро ваше я всё равно…

Вовка налетел на депутата вихрем, толкнул изо всей силы и выхватил крошку-кикимору. Пока депутат поднимался с земли, он успел сунуть её за пазуху, прыгнуть на забор и даже ногу забросить. Кикиморка за пазухой отчаянно чесалась, цапалась и щекотала живот. Грянул выстрел – это депутат пришёл в себя. Пуля просвистела где-то совсем возле Вовкиного чисто вымытого уха с золотой серёжкой-гвоздиком.

- Чего ты сидишь?! – заорал депутат на охранника. – Лови его!

Охранник тупо смотрел на хозяина: испереживался бедолага, и стероиды уже попустили. Кого ловить? Зачем? И вообще, где я?

Депутат плюнул под ноги и метнулся к калитке. Этот сумасшедший педик (а ведь не такой и сумасшедший, как оказалось!) не должен уйти. Настоящая кикимора, владеющая гипнозом, это замечательный билет в самый верхний ряд…

Вовка слез с забора и сломя голову бросился к озеру. «Сам не спрячусь – хоть малышку выброшу в воду! – билось в голове. – Болван! Скотина! Так подставить тётину семью! Хотел как лучше, получилось как всегда!»

Благими намереньями, как говорится…

Белый джинсовый пиджак представлял собой отличную мишень. Депутат прицелился, нажал на курок и снова промахнулся – белая спина продолжала удаляться. Депутат побежал. Всё приходится делать самому! Бежать было тяжко. Эх, занимаются ведь другие спортом. Надо тоже начинать, тренера найти...

Выстрелы придали Вовке скорости. Он пулей (актуальная для него аллегория!) подлетел к воде, вынул крошку и опустил куда-то в тину.

- Прячься быстро! Я тоже спрячусь!

Вовка оглянулся – депутат был совсем рядом. Кто бы мог подумать, что толстяк способен такую скорость развить? Грянул ещё один выстрел, пуля шлёпнула в воду. Вовка с хрустом нырнул в камыши, чавкая болотом, залез поглубже и притаился. Пропали мокасины, такие классные мокасины! Да, в принципе, чёрт с ними: кажется, голова пропала тоже.

Депутат, тяжело дыша, стоял на берегу. Рубашка расстегнута, пузо сверху, в руке «Беретта», а в ней... Два, четыре, пять выстрелов - посчитал Вовка - ещё десять патронов, если магазин был полным.

- Вот недоносок проклятый, - сказал он, - успел кикимору выпустить. Но ничего. Я здесь всё оцеплю, когда бульдозеры приедут, никто из озера не выскочит незамеченным, ни одна муха, и на гипноз не посмотрю. За день справимся.

Он помолчал, прислушиваясь к звукам.

- Слышишь ты, урод патлатый, где прячешься? – спросил депутат громко.

Вовка сидел по пояс в воде тихо, как мышь. Вернее, как рыба. «Боженька добренький, я больше не буду…» Чего именно Вовка больше не будет, времени домысливать не было.

Депутат пошёл вдоль берега, как-то интуитивно по направлению к нему.

- Я тебя всё равно достану, живым отсюда не уйдёшь. Ты что в моём доме искал? Карту? Нет давным-давно этой карты. Лучше сам выходи, педик. Быстрее сдохнешь.

Вовка отступил ещё на шаг, провалился ногой в какую-то яму и громко хлюпнул. Депутат повернулся на звук и дважды выстрелил в камыши. Чуть правее - и попал бы.

Вовкино сердце прыгало где-то в горле, как пойманная птичка, а сам он даже дышал через раз. Но долго ли тут попрячешься, пока поймаешь пулю?

- Где ты, недоносок? – ласково спросил депутат, щёлкнул затвором и зашёл в воду по щиколотки, как раз лакированные туфли покрылись. – Ведь я тебя найду! Я буду твоим Фреди Крюгером, мой мальчик… Раз, два, три, четыре…

До пяти депутат не досчитал. Что-то холодное как лёд коснулось его шеи. Депутат обернулся всем корпусом и выстрелил в темноту. Сзади никого не было – пусто.

- Вы меня своим гипнозом больше не испугаете! – крикнул депутат в сторону озера и дважды выстрелил по камышам в Вовкину сторону. – Я знаю, чего ожидать!

Он повернулся вокруг и подпрыгнул на месте. Рядом с ним стояла абсолютно обнажённая, очень красивая девушка и ласково улыбалась.

- Здравствуй, милый! – приветливо сказала она. – Я не гипноз. Я - твоя реальность.

- Ты кто такая и что здесь делаешь? – спросил депутат настороженно и отошёл на шаг.

- Тебя жду. Я живу здесь, - просто ответила девушка и подошла поближе.

Вовка чуть шею не сломал, стараясь из камышей разглядеть, что происходит на берегу. Видно было плохо, но женский голос он слышал.

- Осторожно! – крикнул Вовка. – У него пистолет!

Депутат поднял руку с оружием, но посмотрел на девушку и опустил. Та, казалось, не слышала Вовкиного вопля, или не обратила внимания, она не сводила глаз с депутата.

- Я тебя где-то видел, - сказал он.

- Ты уже забыл? – удивилась девушка и подошла вплотную. – А я тебя помню… И ты вспомнишь. Ты говорил, что я красивая.

Она подняла изящные руки и обняла депутата за шею.

- Ты чего такая холодная?! – воскликнул депутат и отпрянул, но девушка шагнула за ним, не отпуская шеи, словно прилипла.

- Потому что в озере живу, милый, - она обворожительно улыбнулась. – Вот и волосы мои зелёными стали. А следы от твоих пальцев так и не исчезли, видишь?

Депутат открыл рот и застыл на месте.

- Я вижу, ты вспомнил? – сладким голосом спросила русалка.

- А ну пошла вон, - ответил депутат и попытался ударить её пистолетом, но русалка звонко рассмеялась и увернулась очень ловко, не по-человечьи.

А потом её руки запорхали как птички – стала щекотать. Депутат хихикнул.

- Пошла вон! – повторил он сквозь смех и попытался отмахнуться, но русалка вилась вокруг змеёй, а руки её летали так быстро, что Вовка уследить не мог.

- Прекрати! Ха-ха-ха!!

Звонкий смех русалки гармонично сплетался с депутатским хохотом, словно звон колокольчика со скрипом двери.

- Перестань! Хо-хо! У меня… - грянул выстрел. – Неприкосновенность, хе-хе-хе! Пошла вон, ха-ха, гадина!!

Депутат совершенно неестественно, визгливо заржал и ещё дважды выстрелил в воздух.

- Мне… уже плохо, перестань, ха-ха!

Чиновник снова нажал на курок, но пистолет только глухо щёлкнул – патроны кончились. Депутат стал как-то некрасиво похрипывать сквозь смех. Кажется, ему было достаточно.

Вовка осмелел и хотел уже лезть на берег, но безбожно испорченный пиджак за что-то зацепился в воде. Вовка зашарил рукой, чтобы устранить препятствие, и наткнулся на чью-то цепкую лапку. Его держало существо немного больше и гораздо толще знакомой с детства тёти-кикиморы. И гораздо менее симпатичное и дружелюбное.

- Куда собрался? – спросил водяной, внимательно глядя на Вовку своими небольшими прищуренными глазками, тяжело дыша и методично работая челюстями.

- Надо помочь человеку! – ответил Вовка, скользя ногами по илистому дну и дёргая пиджак.

- Где ты видишь человека? – совершенно спокойно полюбопытствовал водяной, буравя Вовку глазами-щёлками.

Щёлка, а в ней палочка – вертикальный зрачок. Вдох-выдох с присвистом, вдох-выдох, и запах аира.

- Да вон же! – крикнул Вовка, судорожно дёргая пиджак. Кто бы мог подумать, что небольшое водное существо может быть таким сильным? - Она же человека до смерти защекочет!!

Вовка совершенно забыл, почему прячется в камышах, по пояс в воде, и что совсем недавно хотел пристукнуть хозяина особняка дубинкой от кия. Люди вообще очень непоследовательны.

- Во-первых, это же не человек, а депутат, - назидательно заметил водяной, не сводя с Вовки неприятного пристального взгляда. – Во-вторых, у неё есть полное право поступать в соответствии с русалочьей природой.

Голос водяного журчал спокойно и снисходительно, Вовка как-то приутих, уже не дёргался и даже не пытался разобрать, что там за возня продолжается на берегу, а водяной по-прежнему цепко держал за пиджак и рассматривал, как какую-то диковину, словно никогда людей не видел.

- Я одного не могу понять, может, объяснишь? – спросил он.

- Да, пожалуйста, - Вовка кивнул головой.

«А ведь только вчера я пришёл домой после занятий и кушал мамино овощное рагу... Надо же такое, а? Сейчас спросит, по какому праву я подвергал опасности их ребёнка… И что я отвечу? Простите пожалуйста, я случайно?»

- Зачем ты жизнью рисковал, под пули подставлялся? – спросил водяной. Кажется, крошка-кикимора ничего не рассказала. – Смысл в чём? Мы бы без тебя прекрасно справились, убрались по темноте. А вы, люди, это не мы. Вы хрупкие и живёте так мало. Зачем ты полез в особняк депутатский?

- Как это зачем? – удивился Вовка. – Я думал, у него хранится старая карта местности с озером, хотел ваше озеро спасти, чтобы тёте не пришлось у родственников просить убежища. Это же ваш дом. Мы бы с Жиганом-Лимоном в суд подали…

- Ну а ты тут при чём? – медленно пережёвывая аир, осведомился водяной.

Вовка задумался.

- Я тётю всю жизнь вспоминаю. Ну, жену вашу, наверное. Так? Жену?

Водяной молча пялился и дышал, как астматик: вдох-выдох, вдох-выдох, блестящая шерсть лоснилась в лунном свете.

- Я всё думал, когда мы с родителями переехали, может, и не было её вовсе? Может, я и вправду её себе придумал, как мама говорит? У многих в детстве были воображаемые друзья…

И каждый раз приходил к выводу, что нет, не придумал. Я так точно и так чётко придумать тётю не смог бы. А она на прощанье сказала, где её искать, я запомнил и даже записал на стене над кроватью, маленьким ещё. Потом повторял специально, чтобы не забыть. На карте нашёл. Уже второй год собираюсь, да всё откладывал, как-то неловко было, вдруг-таки детские фантазии? А потом решился, фантазия или нет, возьму и съезжу, ну и… вот. Пол дня потратил, не сразу дорогу нашёл. Приезжаю – а тут озеро ваше хотят осушить. Ну, меня и подомкнуло. Сразу подумал, что за вас и заступиться ведь некому…

Водяной странно хмыкнул, поджал губы и отпустил пиджак.

- А где, кстати, тётя? Ну, кикимора? – осторожно спросил Вовка.

Шум и хохот на берегу затих, теперь там просто тихо и страшно возились. Кто-то ворочал чем-то тяжёлым, шумел…

- Здесь я, Вовка, - сказала кикимора со вздохом и выплыла из темноты.

Глава 11

- Тётя!

Вовка подхватил кикимору на руки и больно сдавил, потом оторвал от себя и рассмеялся. Тётя была такой маленькой, игрушечной. Словно обезьянка что ли. Ему казалось, что она больше.

- Я так и знал, что ты настоящая и ждёшь меня!

- Ещё как ждала, - вздохнула кикимора и обняла своего Вовку, такого большого, грязного и мокрого. – Наверняка простудишься теперь, ты весь промок. Ты всё ещё часто кашляешь?

В человеческих руках было очень странно. Она, конечно, обнимала Вовку-ребёнка, но теперь это был взрослый молодой мужчина. Кажется…

- Нет, не кашляю, - рассмеялся Вовка, разглядывая кикимору. – А ты совсем не изменилась! Такая же красавица!

- Зато ты изменился, - кикимора в свою очередь внимательно разглядывала парня.

Красивый мальчик. Очень красивый. И чужой. Странно.

– Ты на мать похож. На Максима мало. Разве что глаза…

Она хотела спросить про сексуальную ориентацию, но постеснялась, только отметила, что в каждом ухе у Вовки по серёжке. Хоть бы в одном, как у Максима. Но в двух…

Водяной оплыл камыши полукругом и демонстративно, чтобы не мешать, выбрался на берег. Теперь там переговаривались.

Вовка крепко держал кикимору в руках и широко улыбался. Он совершенно по-детски был рад встрече, как его огорчишь? - Ты студент? – спросила она. - Да, - кивнул Вовка. - Музыкант? - Юрист, - ответил Вовка и сильно покраснел, вспомнив сегодняшние приключения в доме депутата. – Папа говорит, что музыкой сыт не будешь. Да, Максим всегда был по-немецки практичным… Кикимора кивнула. - Но играешь на пианино? - Иногда, - осторожно ответил Вовка. Он давным-давно забросил музыку. - А отец играет? Как там он? – продолжала спрашивать кикимора. - Нормально, - ответил Вовка. – Играет. Часто. Разговор с тётей складывался как-то неправильно. Ещё ему было неприятно врать. Отец играл очень редко и только когда конкретно выпивал с приятелями, но тётя такая милая, как её огорчить? - Ты меня прости, тётя, - тихо сказал Вовка, осторожно выпуская кикимору из рук. – Я твою дочку сегодня чуть не угробил, болван. Она со мной в особняк пошла, собак отпугивать, и её депутат поймал. Я уже думал, что всё пропало. - Ничего бы с ней не случилось, - немного подумав, ответила кикимора. – Мы, болотные, живучие, нас Вселенская Сырость хранит. Так что не за что мне на тебя сердиться. Это тебе спасибо. - За что? – искренне удивился Вовка. - Ты мне веру в людей вернул, - шепнула кикимора тихо. – Жалко только, что ты педераст. - Да не педераст я! – возмутился Вовка громко и хлопнул ладонью по воде. Возня и разговоры на берегу сразу затихли, там стали внимательно слушать. – Я метросексуал! - А это что за извращенцы? – нахмурилась кикимора. – Не знаю про таких. - Ну почему сразу извращенцы? – Вовка чуть не заплакал. – Нормальный я человек! Что мне, по-твоему, потом вонять и плеваться сквозь зубы?! Ну и что плохого в том, что я волосы укладываю феном и в солярий хожу?! Да у меня девушка есть! Честное слово!

Странное дело, получается, что всё-таки иногда люди дарят кому-нибудь и чудеса, а не только бытовую технику, трихомоноз и внеплановых детишек.

И сразу им обоим стало легче. Кикиморе потому, что самое страшное, о чём она думала, оказалось домыслом, а Вовке потому, что он больше не чувствовал отчуждения. Это была его тётя, та самая, родная. Она его любила, волновалась за него, значит, всё было не напрасно. - Красивая девушка? – спросила кикимора с улыбкой. - Самая лучшая! – совершенно серьёзно ответил Вовка. Они немного помолчали. Кикимора думала о том, как парень выйдет на берег, увидит труп депутата и почувствует себя дурно, и что надо бы ему побыстрее убираться из посёлка, а Вовка думал о нереальности всего происходящего. Вот он сидит в воде по пояс, замёрзший и грязный как чёрт, весело болтает со сказочным существом, а над ним висит статья, и не одна. - Тебе уезжать надо, да побыстрее, - вздохнула кикимора. – Где твой мотоцикл? - У Жигана-Лимона, - со вздохом ответил парень. – Как ты думаешь, сдаст он меня? - Не сдаст, - улыбнулась кикимора, - Я его так заморочу, что он и забудет, видел тебя или нет. Идём… Она взяла Вовку за руку и повела сквозь камыши, чтобы вывести поближе к даче кудрявого мужика. Депутатский дом тихо стоял с распахнутой калиткой. Во дворе валялись собачьи трупы, охранников не было видно. Вовка хлюпал и чавкал мокасинами на каждом шагу, вода текла с него ручьями, он был невероятно грязен и рван, причём совершенно не помнил, где и как порвался, последней запомнилась дырка в рукаве пиджака. Слипшиеся волосы покрылись ряской, над щиколоткой повисла пиявка, и оторвать её никакой возможности не было. Кудрявый мужик не спал, он открыл дверь сразу, как только Вовка скрипнул калиткой. Кикимора немедленно юркнула в темноту за яблоней и приготовилась навести морок. - Парень, это ты? – спросил дачник, вглядываясь в Вовку. – Пошёл пройтись и как сквозь землю провалился. - Кажется я, но точно не уверен… – ответил тот. - А в кого стреляли? – спросил дачник. - В меня, в кого же, - вздохнул Вовка. – Карты нет. Вообще нет. - Ты что, за картой лазил?! – поразился дачник. – Ну и лихая голова! А депутат? - Депутат, кажется, умер… - немного подумав, ответил Вовка. Дачник несколько раз вздохнул, точь-в-точь как водяной. - Иди, ополоснись, а я тебе одеться что-нибудь поищу. Рубашка и штаны найдутся, – наконец сказал он. – И убирайся побыстрее, пока мусора не наехали, а я тебя в глаза не видел, ничего не знаю и знать не хочу. - Да не убивал я никого! Я вообще юрист будущий! – простонал Вовка, истекая жидкой грязью на садовую дорожку. – Я только в доме пошарил, а потом убегал и прятался! Он сам умер, от инфаркта, наверное. Лишний вес у человека, набегался, насмеялся… - Насмеялся?! Нет! Ничего не хочу знать, - повторил дачник и отвернулся. – Даже не рассказывай. И вообще, в глаза тебя не видел. Кажется, не поверил. Люди вообще недоверчивые… Зато кикимора радостно вздохнула, стоя за деревом. Вот и ещё один нормальный человек нашёлся, даже морока не надо. Хорошо всё-таки на свете жить, хвала Вселенской Сырости! Она смотрела, как дачник из садового шланга моет Вовку, и радовалась тому, какой её Вовка красивый мальчик. Потом дождалась его за калиткой, пока он одевался во что-то сухое и складывал в пакет безнадёжно испорченные вещи, и зашлёпала лапками рядом с белым мотоциклом. - Слышь, парень? – окликнул Вовку дачник. - Да? - А ты всё-таки молодец, хоть и странный какой-то. Так бы и заграбастал озеро этот… - Да я-то что, - вздохнул Вовка. – Я просто мимо проезжал. Он повёл мотоцикл к озеру. - А я тебе говорила, что сберегу для тебя кое-что, - заметила кикимора. – Вот и сберегла. - Что же это? – спросил Вовка. - Сейчас посмотришь, думаю, пригодится.

Они пришли на берег озера. Кругом было так тихо, как только перед рассветом бывает, даже лягушки молчали, и ветер унялся. Над ромашковым лугом начинал сереть край неба. Вовка остановился как вкопанный и замер. У самой кромки воды лежал мёртвый, голый до пояса депутат и блестел открытыми глазами. - И о вас, журавли, спотыкается мёртвый зрачок! – сказала кикимора, глядя на него. Липнет этот шансон страшно… Чиновник широко улыбался, будто увидел после смерти что-то замечательное. Рядом лежал пистолет. Над трупом стояли толстый, жующий аир водяной и босая русалка. Русалка была в белой депутатской рубашке, наверное, на память взяла, а, может, как трофей. Рубашка доходила девушке почти до колен, а рукава она подкатала под локоть. Лицо у неё казалось грустным и странно отсутствующим, словно в их короткой игре проиграл не депутат, а она. - Пойду я отсюда, - вместо приветствия сказала русалка кикиморе, вскользь глянув на Вовку. - На реку собралась, - пояснил водяной. - Да оставайся с нами! Чего тебе уходить? – поразилась кикимора. – Мы к тебе уже привыкли. - Пойду всё-таки, – отказалась русалка и заправила за ухо прядь зелёных волос. – Нечего мне больше здесь делать. Я вам только мешала. - Битый час уговариваю, - пояснил водяной с присвистом. – Упёрлась и всё. Пойду да пойду, заладила. Ну и пусть идёт, не насильно же держать. - А вы меня на реку проводите, - русалка лукаво улыбнулась. – Хоть ты, парень, проведи. - Я могу! – с готовностью сказал Вовка. Очень красивая была русалка потому что. Да и вообще: девушка, одна, ночью… - Ещё чего придумала, - буркнула кикимора. – Знаем мы вашу породу. Вместе и проводим. Ребёнок где? - Спит. Твоя мать присмотрит, - ответил водяной.

Даже птицы ещё спали. Русалка уходила от озера по росе, как и пришла, снова глядя прямо перед собой. И правильно, в самом деле, зачем назад оглядываться? В слабом предутреннем свете её профиль казался особенно бледным и нежным, словно из лунного света сотканным. Длинная шея и часть груди из расстёгнутой белой рубашки, тонкие руки, как такими можно кого-нибудь насмерть защекотать? Непонятно. Вовка шёл рядом с ней и украдкой с любопытством посматривал на девушку. Чуть подальше, рука об руку, вразвалочку шло семейство водной нечисти: шлёп-шлёп по ромашкам и лютикам. - Как тебя зовут? - спросил Вовка. – Или как звали раньше? - А тебе зачем? – улыбнулась русалка. – За упокой души помянуть хочешь? Таких как я не поминают. Не помню, всё забыла. Луг закончился, они подошли к старому деревенскому кладбищу, на котором уже давно никого не хоронили – заброшенное, ветхое, в городе такие сносят. Его пройти – и река будет. Заросшие густой травой могилы надёжно хранили чьи-то сладкие или страшные сны. С поваленных временем крестов свисали гроздья зелёного мха, корявые стволы дряхлых деревьев оплело диким виноградом. Время ровняет всё, исчезнет скоро заброшенное кладбище. - Вернусь домой, сяду за рояль и поиграю, - внезапно сказал Вовка, повернувшись к кикиморе. Та догнала его и протянула морщинистую от воды, перепончатую, тёплую лапку, да так они и пошли.

- Ух, ух, человечий дух, дух! – пропел кто-то нежным голоском рядом с еле заметной тропкой, по которой Вовка шёл вслед за русалкой. – Поиграю: гоп, гоп! Меня мамка породила, некрещёным положила в гроб! В гроб! Вовка оглянулся – на диком винограде между двумя деревьями, как в гамаке качался симпатичный белобрысый малыш, совершенно голый, в перетяжечках, и весело блестел глазами. - Ой, маленький, ты чей? – воскликнул Вовка и протянул к ребёнку руку. - А ну брысь отсюда, погань! – рявкнул водяной грозно. Ребёнок отпрянул, вцепился в виноград и зашипел, как животное, показывая длинные острые зубы. Ангельское личико исказилось в дьявольскую гримасу. - Человек! Человек! – защебетали детские голоса со всех сторон. Вовка крепче вцепился в ладошку кикиморы. - Тётя?! - Не бойся, Вовка, пока ты со мной, тебя никто не тронет, - ответила та. - Ух, ух, человечий дух, дух! – тут же запело кудрявое смуглое дитя с другой стороны тропинки. Голенький малыш весело подпрыгивал в бледном свете за покосившейся могильной оградкой. Вовке свело голодный желудок, если бы впереди не шла русалка, он, возможно, даже побежал бы. Детский щебет провожал их до конца кладбища, и даже до берега, поросшего ивами и тростником. У реки их сразу заметили. Над водой в рассветных сумерках бродили неясные фигуры в белых рубашках. - Это униформа у них такая, - шёпотом пояснила кикимора Вовке. – Стой, дальше не иди! Нельзя! Русалка тоже остановилась и теперь смотрела на реку, на женские силуэты у берега. - Сестра, иди к нам, сестра! – раздался девичий голос. - К нам! К нам! – повторили другие голоса. - Ой, человек! – вдруг крикнул кто-то. – Да какой хорошенький! Иди к нам? С нами весело! - Красавчик! - К нам! К нам! - Это наш человек! – крикнул водяной погромче, чтобы на берегу хорошо его услышали. Девушки в рубашках рассмеялись и стали переговариваться, их голоса звенели колокольчиками. - Ещё скажи, что он хороший! – крикнула одна. - Хороший! – твёрдо ответил водяной и взял Вовку за вторую руку.

Русалка, стоявшая впереди, повернулась к нему со строгим, отрешённым лицом. - Ну, прощай. Надеюсь, что не свидимся, – сказала она тихо и медленно пошла к реке. Над водой скользил белый утренний туман, в кронах кладбищенских деревьев начали перекликаться птицы. Вовка подождал, пока белая рубашка депутата не затеряется среди других, и посмотрел на кикимору. - Ну что, тётя, назад? Уже почти светло. Пора и нам прощаться.

Возле озера одиноко лежал труп депутата, а чуть подальше стоял мотоцикл, на руле висел пакет с мокрыми вещами. - Погоди, Вовка! – вспомнила кикимора. – Совсем забыла с этими провожаниями! Она с разбегу бросилась в озеро, Вовка с водяным остались на берегу. Парень сел на свой белый Suzuki B-King и завёл мотор. - Не люблю расставаний, - пожаловался он водяному. – Это всегда так тяжело. А за чем тётя пошла? - Да за золотом, - пожёвывая корень аира, ответил тот. – У неё остатки еврейского золота в тряпочке в ил закопаны. Погоди, сейчас отыщет. - О-о-о, - поморщился Вовка. - Это мне ни к чему. У меня и так есть всё что нужно, я не за этим приезжал. Даже неприятно как-то. - Так что, поедешь прямо сейчас? – удивился водяной. - Поеду, пожалуй. Пусть тётя не обижается, что я золото не взял. Вы ей скажите, что я её люблю, помню о ней и обязательно приеду снова. - Скажу, конечно, - вдох-выдох, вдох-выдох. Вовка переложил кулёк с вещами себе за спину, махнул на прощанье рукой и ударил по газам как раз в тот момент, когда кикимора выбралась на берег с грязной тряпицей-свёртком в руке. - Чего это он так сорвался? – с подозрением спросила кикимора супруга. - Сказал, что любит, вернётся и золота не хочет, - флегматично ответил супруг, работая челюстями. – Странный парень. Из озера вынырнула старуха-мать. - Уехал твой воспитанник? – прошамкала она. Кикимора вздохнула. Мотоцикл как раз объезжал последнюю горку щебня на ромашковом лугу, как тут из кулька за Вовкиной спиной выбралась крошка-кикиморка, уселась сверху и помахала лапкой родителям: пока-пока! Те только рты разинули. - Вселенская Сырость! – ахнула кикимора. – Мама! Ты же говорила, что посмотришь за нею! - Дурная наследственность, - проворчала старая кикимора и многозначительно кивнула головой. – Как же мне, старухе, за этим аспидом усмотреть было? - Пропадёт! – ужаснулась наша кикимора, выронила свёрток с золотом и всплеснула ладонями, совсем как человек. - Чего ей пропадать? Ты ведь не пропала? – пожала плечами её мать. - Отец! – кикимора в отчаянии повернулась к невозмутимо жующему аир мужу. - Что нам теперь делать?! - Что-что, - со вздохом ответил тот. - Новое яйцо откладывать придётся… Мотоцикл рявкнул возле депутатского особняка и скрылся из виду. На крыльцо своей дачи вышел кудрявый мужик в растянутых спортивках, почесал волосатый живот и скрылся в доме. "Меня девчонки рано полюбили! И с вечеринок пьяного вели!" – немедленно рявкнул магнитофон

Я уже говорила, что всё в мире движется по кругу? Наверное, потому, что Земля вращается, вот события в подлунном мире и кольцуются, раз за разом повторяясь.

Кикимора зажала уши ладонями, разбежалась и шлёпнулась в прохладную воду озера.