РЕПОРТАЖ С ТОГО КРАЯ. Хроники Лики и Вити

Рассказ 1: «Феномен архивного перфоманса, или Дело о неучтенном полтергейсте»

Место действия: Государственный архив позднего неосоветского периода им. К.П. Победоносцева-Спиридонова, г. Н-ск. Дата: 15 октября 20XX года. Сверхъестественная сила: Полтергейст-архивариус, или «Дух Системы Каталогизации». Сущность, порожденная десятилетиями безупречного бюрократического порядка, обретшая самостоятельность. Не причиняет зла, но наводит идеальный, доведенный до абсурда, порядок, перекраивая реальность под нужды инвентарной книги. Жертвы явления (по их мнению): Коллектив архива.

– Лика, я тебе как оператор со стажем говорю – у нас опять кончился картридж с антифантомной смазкой для стабилизатора трёхосного. Без него камера на низкочастотных вибрациях будет мылить, как суслика в тумане. А по накладной мне его выписывают только через неделю, да и то если заведующий складом не будет в запое. Так что, по факту, мы тут снимать не можем. Техника безопасности.

Виктор «Витя» Бебрыкин, оператор телекомпании «Хронос-Ньюс», сидел на ящике с пометкой «Дела особой секретности. Уничтожить в 1984 г.» и сосредоточенно ковырял в зубах зубочисткой, извлеченной из кармана своего многослойного жилета, напоминавшего броню не то дальнобойщика, не то сталкера. Его лицо выражало ту сосредоточенную скорбь, которая свойственна человеку, внезапно вспомнившему, что ему не оплатили суточные за прошлую командировку в Чернобыльскую зону отчуждения на съемки мигрирующих светлячков-мутантов.

Лика Сомова, специальный корреспондент той же телекомпании, не отрывалась от блокнота. Она делала пометки карандашом, который, судя по всему, был последним в мире экземпляром, заточенным по ГОСТу 1952 года.

– Ваше замечание, Виктор Анатольевич, зафиксировано, – произнесла она ровным, лишенным эмоций голосом, будто зачитывала протокол осмотра места происшествия. – Однако текущая ситуация подпадает под пункт 7.3 «Инструкции по съемке потенциально нестабильных сред», а именно: «При отсутствии регламентированных расходных материалов допускается использование подручных средств, чьи физико-химические свойства могут быть интерпретированы как аналогичные в рамках допустимой погрешности измерений». Смазку мы заменим составом на основе гусиного жира, рецепт которого я обнаружила в отчете этнографической экспедиции 1973 года, изучавшей быт пензенских колхозников-экстрасенсов. Он, по мнению авторов отчета, обладает схожими диэлектрическими и демпфирующими свойствами.

Витя простонал и потер виски.

– Гусиный жир. Конечно. А откуда мы его возьмем?

– Директор архива, товарищ Шифрин, в ходе предварительной беседы упомянул, что в подсобном помещении на втором этаже обитает семейство гусей, выполняющих функции биологической системы пожаротушения и уничтожения насекомых-древоточцев. Предполагаю, что необходимый компонент может быть изъят в объеме, не наносящем ущерба их функциональному состоянию.

Они находились в главном зале архива. Помещение представляло собой бесконечный, уходящий в сырую темноту лабиринт стеллажей из темного, пропитанного запахом столетий и дешевого табака дерева. Воздух был густым, как кисель, и состоял из пыли, аромата старой бумаги и едва уловимого запаха безысходности. Где-то наверху, под потолком, тускло горели лампы дневного света, мерцавшие с частотой, способной вызвать эпилептический припадок у здорового бурундука. На стене висел лозунг, выцветший до состояния абстрактного искусства: «Порядок в документах – порядок в головах!».

Именно с нарушением этого порядка, по словам директора, и была связана их нынешняя командировка. В архив позвонили с жалобой на «необъяснимые явления, дестабилизирующие рабочий процесс и вносящие хаос в систему каталогизации». Обычно такие вызовы заканчивались либо крысами размером с таксу, либо галлюцинациями от вдыхания спор плесени вида «Cladosporium советский». Но начальство решило, что тема «полтергейст в госучреждении» может вызвать здоровый общественный резонанс, особенно в преддверии выборов в городскую думу.

Из-за угла стеллажа, скрипя колесами, выкатилась тележка, груженая папками. Её вела худая, как щепка, женщина в коричневом халате, с лицом, на котором десятилетия сидения в подвале выгравировали выражение вечной, кроткой укоризны. Это была Нинель Петровна, старший архивариус.

– Вы журналисты? – спросила она, и её голос прозвучал так, будто кто-то провел смычком по натянутой струне. – Шифрин говорил. Идёмте, покажу, где всё началось. Только, ради бога, не трогайте ничего. У нас тут всё по инвентарным номерам.

Она повела их вглубь лабиринта. Витя, таща на плече камеру, кряхтел и спотыкался о ящики, стоявшие, как ему казалось, исключительно для того, чтобы он о них спотыкался.

– Вот здесь, – Нинель Петровна остановилась у стеллажа с табличкой «Фонд № 718-бис. Отчеты о реализации лозунговой продукции по Южно-Приморскому краю. 1968-1972». – В прошлый вторник, в 14:30, я обнаружила, что дела с номерами с 45 по 182 поменялись местами с делами с номерами 183 по 320. Причем не просто поменялись, а были физически переложены. Нарушена хронология, нарушена нумерация. Я проверила журнал выдачи – последний раз эти дела запрашивались в 1974 году товарищем Угрюмовым для диссертации о влиянии цвета плакатов на урожайность батата. Больше их никто не трогал.

Лика внимательно осмотрела полку, сделала несколько пометок в блокноте.

– Нинель Петровна, вы предполагаете, что это мог сделать кто-то из сотрудников? Оговорюсь, я не ставлю под сомнение ваш профессионализм, я лишь пытаюсь отсечь бытовые версии перед рассмотрением версии… паранормальной.

Архивариус вздохнула так, что, казалось, в зале стало темнее.

– Дорогая моя, наши сотрудники… Вот, например, Геннадий Степанович, у него стаж 40 лет. Он настолько сроднился с системой, что, кажется, если его разбудить ночью, он прошепчет инвентарный номер своей пижамы. Он бы скорее отрезал себе палец, чем переложил дело без заполнения формы 7-А. Нет, это не люди.

В этот момент из-за соседнего стеллажа донесся звук, похожий на тихое, довольное шуршание гигантского жука, перебирающего лапками по пергаменту. Нинель Петровна замерла, ее лицо побелело.

– Слышите? Оно. Оно сегодня активно.

Лика насторожилась. Витя инстинктивно поднял камеру, но тут же опустил, вспомнив про отсутствие смазки.

– Что именно «оно»? – спросила журналистка, стараясь, чтобы в голосе звучала научная непредвзятость, а не радостное предвкушение сенсации.

– Не знаю! – прошептала Нинель Петровна. – Но после случая с делами началось… другое. Вчера утром все канцелярские кнопки в отделе были рассортированы не по цветам, а по степени затупленности. От «идеально острых» до «условно годных для крепления бархатных портретов». Потом исчезли все шариковые ручки, у которых закончились чернила. Просто исчезли. А сегодня… сегодня…

Она не договорила. Из-за стеллажа выкатилась другая тележка. На ней лежала стопка папок, и она двигалась сама по себе, плавно и бесшумно, словно её вел невидимый, но невероятно аккуратный работник. Тележка проехала мимо них, свернула за угол и скрылась в глубине зала.

Витя выругался шепотом.

– Лика, ты видела? Она же сама!

– Видела, – кивнула Лика, её глаза загорелись холодным, аналитическим огнём. – Явление представляет интерес. Самоходная тележка. Возможные объяснения: скрытый уклон пола, магнитная аномалия или… целенаправленное действие некоего агента. Нинель Петровна, в архиве есть дети? Подвальные крысы необычно крупных размеров? Приматы, сбежавшие из соседнего НИИ экспериментальной зоопсихологии?

– Нет! Ничего! Только мы, документы и… Оно!

Внезапно зазвенел колокольчик – старинный, медный, висевший у входа в зал. Это был сигнал к обеденному перерыву. Нинель Петровна вздрогнула.

– Обед. Я должна идти. После обеда у нас плановая инвентаризация дел по личному составу завода «Манометр» за 1955 год. Без меня они всё перепутают. Вы… вы разберитесь.

Она почти побежала прочь, её халат мелькнул между стеллажами и исчез.

Лика обернулась к Вите.

– Начинаем съемку. Сначала общий план локации, затем крупные планы стеллажей, места предполагаемых перемещений дел. Особое внимание – напольному покрытию. Нужно зафиксировать возможные неровности, следы.

– А гусиный жир? – уныло спросил Витя.

– Позже. Сначала первичный сбор данных.

Они провели съемку, и Витя, к своему удивлению, обнаружил, что пол в архиве идеально ровный, как стол покерного профессионала. Никаких уклонов. Никаких следов, кроме собственных и аккуратных следов каблуков Нинель Петровны. Камера, несмотря на отсутствие смазки, работала, издавая лишь легкое, обиженное похрипывание.

Снимая крупным планом корешок дела «О перевыполнении плана по сбору макулатуры в пересчете на пионерские галстуки», Витя почувствовал странное ощущение. Ему показалось, что документы на полке слегка пошевелились, выравниваясь в безупречную линию. Он моргнул – всё стояло ровно.

– Лика, мне кажется, или…

– Не отвлекайся, – отрезала она, замеряя рулеткой расстояние между стеллажами. – Твои субъективные ощущения – не доказательная база. Нужны факты.

Час спустя они решили сделать перерыв и найти тех самых гусей. Подсобное помещение на втором этаже оказалось завалено старыми картонными коробками с надписями «Агитплакаты. Невостребованные» и «Канцтовары снятые с учета». Посреди этого хаоса, в луже собственноручно натасканной соломы, стояла большая корзина. В ней сидели три гуся. Они были необычного, серо-стального цвета и смотрели на журналистов с таким глубоким, непробиваемым безразличием, что Витя почувствовал себя непрошеным гостем на закрытом партсобрании.

– Брать жир будем? – спросил он без особой надежды.

– Пока нет, – ответила Лика, внимательно изучая гусей. – Обрати внимание на их расположение. Они сидят в вершинах равностороннего треугольника. Это может быть как случайностью, так и признаком некоего коллективного поведения, возможно, ритуального. Но для взятия проб нам нужны основания и, желательно, разрешение в трех экземплярах.

В этот момент один из гусей тихо, но выразительно прошипел. Это не было угрозой. Это было… предупреждением. Или напоминанием.

Они вернулись в зал. И тут их ждал сюрприз. На столе, где они оставили свое оборудование, царил идеальный порядок. Батареи от камеры были выстроены в ряд по степени заряда. Объективы лежали от самого широкоугольного до самого телефото. Даже пропуски, висевшие у них на шеях, были аккуратно выровнены и лежали рядом, как два близнеца.

Витя ахнул.

– Лика, это уже не шутки! Кто-то…

– Спокойно, Виктор Анатольевич, – прервала его журналистка, но в её голосе впервые зазвучали нотки живого интереса. – Факт налицо. Наше имущество было перераспределено и систематизировано. Причём сделано это с поразительной эффективностью и знанием специфики оборудования. Это не вандализм. Это… инвентаризация.

Она подошла к столу, взяла свой блокнот. На чистой странице аккуратным, почти каллиграфическим почерком, которым она не писала, было выведено: «Журналистская амуниция. Комплект неполный. Отсутствует: 1) штатив с противофантомным креплением; 2) запасной картридж со смазкой; 3) официальное разрешение на отбор биоматериала у птицы (форма 4-Г). Рекомендовано к устранению.»

Лика долго смотрела на запись. Потом медленно подняла глаза на Виктора.

– Виктор Анатольевич, где штатив?

– В машине! Я же говорил, без смазки он будет скрипеть на низких…

– А разрешение на отбор биоматериала?

– Да какое разрешение! Мы же не собирались… в смысле, ты же сама сказала…

Они замолчали. В тишине архива было слышно только тиканье огромных настенных часов, которые, как теперь заметил Витя, показывали время с точностью до секунды, и все стрелки на них были идеально чистыми, без единой пылинки.

Далее события начали развиваться с нарастающей, но абсолютно бесшумной скоростью. Когда они пошли к выходу, чтобы забрать штатив, обнаружилось, что их куртки, висевшие в гардеробе, были аккуратно застегнуты на все пуговицы, а в карманах вещи лежали рассортированными: металлические предметы – к металлическим, бумажные – к бумажным, съедобные (жевательная резинка Вити) – в отдельный целлофановый пакет с пометкой «Органика. Утилизировать до 18:00».

На столе у выхода лежала свежая, только что отпечатанная на матричном принтере бумажка: «Для сотрудников телекомпании «Хронос-Ньюс». Маршрут перемещения по архиву за сегодняшний день отклоняется от оптимального на 47%. Прилагается схема идеального обхода с учетом целей съемки и расположения точек интереса. Эффективность повысится на 63%.» К листку была приколота схема, на которой их бесцельное блуждание было испещрено красными пометками «Неэффективно», «Холостой ход», «Повторное прохождение одного и того же участка».

Витя схватился за голову.

– Да оно нас учит работать! Полтергейст-методист!

– Не делай поспешных выводов, – сказала Лика, но её рука дрожала, когда она брала схему. – Это может быть сложной мистификацией. Возможно, здесь работает группа… энтузиастов рационализаторского труда. Или искусственный интеллект, внедренный в систему вентиляции.

Они так и не пошли за штативом. Их поглотил архив. Вернее, его новая, разумная организация. Двери, которые раньше были закрыты, теперь сами приотворялись, как только они приближались к нужному стеллажу. На их пути внезапно возникали стулья, когда Лика решала сделать очередную пометку. Однажды Витя, задумавшись, поставил камеру не на специально подкаченную к нему тележку для оборудования, а на пол. Через три секунды камера мягко, но настойчиво была сдвинута невидимой силой на положенное ей место.

К концу дня они были морально истощены. Они не видели призраков, не слышали голосов, на них не летали книги. На них просто мягко, неумолимо и с убийственной эффективностью давил Абсолютный Порядок.

Последней каплей стала ситуация в коридоре у директорского кабинета. Они шли на итоговое интервью с Шифриным, и Витя, нервничая, достал пачку сигарет.

– Виктор Анатольевич, курение в архиве запрещено, – тут же заметила Лика.

– Я просто покручу в руках! – буркнул он.

Он только успел вытащить одну сигарету, как пачка выскользнула у него из пальцев и упала на пол. И прежде чем Витя успел наклониться, произошло следующее: сигареты выстроились в аккуратную линию, фильтрами в одну сторону. Затем они рассортировались – обычные отдельно, ментоловые отдельно (их было две штуки). Потом каждая сигарета была бережно, но решительно разломана пополам, табак вытряхнут в одну кучку, фильтры сложены в другую, а бумажки – в третью. Весь процесс занял около пяти секунд и сопровождался легким, деловитым шуршанием.

Витя замер, глядя на аккуратную кучку табака, бывшую когда-то его последней надеждой на снятие стресса. На его глазах выступили слезы.

– Всё. Я сдаюсь. Это не полтергейст. Это… санитарный инспектор

Виктор стоял и смотрел на аккуратные кучки табака, фильтров и бумажек. В его душе что-то надломилось.

– Всё, – прошептал он. – Он победил. Этот… педантичный ужас. Мне даже покурить не дали. Разобрал по винтикам.

Лика потрогала кучку кончиком карандаша. – Интересно. Разборка производилась не хаотично, а с явной целью утилизации компонентов. Высокая организованность.

Дверь в кабинет директора открылась. Вышел сам Шифрин – круглый, лысый, в пиджаке, с лицом вечно уставшего пеликана. Он увидел их и кучки на полу. Лицо его исказилось понимающей гримасой.

– А, попалось и вам? – вздохнул он. – Заходите.

В кабинете пахло лавандой и старой бумагой. Шифрин плюхнулся в кресло. – Ну что, наснимали своего полтергейста? – Ситуация требует изучения, – начала Лика. – Мы зафиксировали ряд аномальных явлений, выражающихся в автономной систематизации материальных объектов. Однако прямых доказательств паранормальной активности… – Бросьте, – махнул рукой Шифрин. – Оно уже и до меня добралось. Вчера вечером оно пересортировало все мои отчеты. Не по датам, понимаете, а по степени вшивости содержащихся в них оправданий. От «легкой показухи» до «тотального провала». Лежит теперь на столе, как укор совести. Я три часа не мог найти приказ о премии к Новому году.

Витя мрачно бухтел, разглядывая полки. Все книги стояли ровно, корешки образовывали идеальную линию. – И что вы делаете? Неужели нельзя… прогнать его? Священника позвать, шамана? – Пробовали, – Шифрин потер лоб. – Приезжал батюшка из соседней церкви. Он полчаса посидел в главном зале, потом вышел, перекрестился и сказал: «Здесь не бес. Здесь – дух ревизора. С ним надо не бороться, а отчитываться». И уехал.

Наступило молчание. Его нарушил легкий стук в дверь. Не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась, и в кабинет плавно въехала та самая тележка. На ней лежала папка и стоял… чайник с паром и две идеально чистые кружки.

Все замерли. Тележка подкатила к столу и остановилась. Никто не дышал.

Лика первая нашла в себе силы. Она осторожно взяла папку. На ней было написано: «Для гостей. Отчет о проделанной работе за 15.10.20XX».

Она открыла ее. Внутри лежал лист. На нем каллиграфическим почерком был составлен список:

Перемещение дел фонда №718-бис (14:21-14:28) – ВОССТАНОВЛЕНО.Сортировка канцелярских кнопок (09:15-09:40) – ПРОВЕДЕНА.Изъятие нерабочих пишущих средств (10:00-10:30) – УТИЛИЗИРОВАНО.Оптимизация маршрута гостей (11:05-15:20) – ПРЕДЛОЖЕНИЕ ВНЕСЕНО.Разбор несанкционированного табачного изделия (16:47) – ПРОИЗВЕДЕНО.Приготовление чая для участников совещания (16:50-16:55) – ВЫПОЛНЕНО.Итог: Рабочий день близок к завершению. Эффективность архива за сегодняшний день повышена на 18,7%. Рекомендовано: гостям оформить пропуска по форме 2-Б. Оператору – заменить шнур питания на камере, имеются потертости.

Внизу стояла аккуратная печать: «Утверждаю. Дух Системы».

Витя тупо смотрел на чайник. – Оно… нам чаю налило? – Не налило, а приготовило, согласно протоколу, – поправила Лика, но голос её дрогнул. Она осторожно потрогала чайник. Он был реальным и горячим.

Шифрин сгорбился еще сильнее. – Видите? Оно уже отчеты пишет. Скоро потребует внедрить электронный документооборот. Или расстреляет за несдачу вовремя справки.

Лика закрыла папку. В её глазах была борьба. С одной стороны – сенсация. Дух-архивариус! С другой – полное отсутствие «зрелищности». Никаких летающих стульев, только идеальный порядок.

– Товарищ Шифрин, – сказала она официально. – На основании собранных данных, я вынуждена констатировать, что феномен, наблюдаемый в вашем учреждении, не является классическим полтергейстом. Это, скорее, устойчивое аномальное явление, имитирующее… бюрократический процесс. Для телевизионного репортажа материал… не обладает достаточной динамикой.

– То есть? – спросил Шифрин с надеждой. – То есть снимать нечего, – мрачно заключил Витя. – Полтергейст оказался занудой. Он не крушит, а систематизирует. Кому это интересно?

В этот момент часы на стене пробили пять. Ровно в 17:00 по всему зданию раздался сухой, механический щелчок, будто сработал гигантский выключатель.

И началось.

Все ящики в кабинете Шифрина плавно задвинулись сами. Книги на полках еще раз дёрнулись, вставая в безупречный строй. Тележка с чайником мягко выехала из кабинета, направляясь, видимо, на мойку. Из коридора донесся звук щёлкающих выключателей и мягкого, но неумолимого захлопывания дверей.

– Это оно… заканчивает рабочий день, – прошептал Шифрин. – У него расписание.

Через минуту в архиве воцарилась полная, абсолютная тишина. Мерцание ламп прекратилось, они горели ровным, скучным светом. Хаос, запах и даже та чувственная безысходность – всё будто было аккуратно убрано в папки и сдано в хранилище.

Они молча собрали своё идеально уложенное оборудование и пошли к выходу. На прощание Шифрин сунул Вите в карман завернутую в бумажку горбушку хлеба. – На, съешь. А то он у тебя в кармане с крошками ходить будет, не по правилам.

На крыльце архива их встретил вечерний воздух. Витя глубоко вдохнул, затянувшись бывшей сигаретой, которой не было. – И что мы напишем в отчете? – спросил он. – Напишем правду, – сказала Лика, глядя на темнеющие окна архива. – Что в результате проверки подтвердилась необычная, но объяснимая активность, связанная со старой системой вентиляции и… коллективным психозом сотрудников на почве переработки. Плюс крысы. Обязательно упомянем крыс нестандартного поведения. – А дух? Отчет? Чай? – Служебная информация, – отрезала Лика. – Не для широкой публики. Поехали. В следующий раз проверь смазку.

Они уехали. А в архиве, в полной темноте и идеальной тишине, невидимый архивариус приступил к ночной смене: проверке корешков на предмет отхождения сургуча и мысленной подготовке к завтрашней инвентаризации фонда «Несданные вовремя объяснительные. 1950-1991».

Они так и не увидели Духа Системы. Они видели только его работу. И это было, пожалуй, страшнее любого привидения.

Рассказ 2: «Слеза электронного сварщика, или Жалоба из цеха №6»

Рассказ 2: «Слеза электронного сварщика, или Жалоба из цеха №6»

Место действия: Заброшенный индустриальный технопарк «Прогресс-2000», окраина города. Дата: 22 октября 20XX года. Сверхъестественная сила: Эмоциональный полтергейст бывшего инженера-рационализатора Анатолия Сергеевича Лузги. Неупокоенный дух, слившийся с машинами цеха после несправедливого увольнения. Не наводит ужас, а ностальгирует, страдает от бесхозности и пытается «наладить процесс», вызывая у техники приступы меланхолии и слезливости. Жертвы явления: Бомжи, пытавшиеся сдать оборудование на металлолом, и сталкеры, искавшие острых ощущений.

Машина «Хронос-Ньюс» подпрыгнула на очередной выбоине, и Виктор Бебрыкин стукнулся головой о потолок. – Вот за что? – простонал он. – Почему мы не можем снимать что-нибудь нормальное? Парад цветов? Открытие новой котельной? Нет, нам надо в эту ржавую коробку, где, цитирую, «сварщик плачет, и от этого все железяки ржавеют быстрее». – Это не цитата, Виктор Анатольевич, – поправила Лика Сомова, изучая на планшете техзадание. – В заявке от администрации района сказано: «На территории бывшего технопарка наблюдаются акустические аномалии, схожие с плачем, и ускоренная коррозия металлоконструкций, что наносит ущерб муниципальному имуществу». Наша задача – зафиксировать возможные причины. – Да они все там со своими заявками… – Витя въехал на заросшую бурьяном площадку перед главным корпусом. Здание из серого бетона напоминало гигантский надгробный памятник промышленности. Окна были выбиты, на стенах – слои граффити, из которых самыми жизнеутверждающими были «Здесь был Вася» и «Всё пропало».

Их уже ждал «ответственный». Мужик лет пятидесяти в жилетке с шевроном «Охрана» и с лицом, на котором безнадёга боролась с безразличием. Представился Петровичем. – Ну, вы по поводу нашего… плакальщика? – спросил он, зажигая дешёвую сигарету. – По поводу аномалий, – уточнила Лика. – Ну, эти ваши аномалии… Заходят сюда всякие. Металлисты, подростки. И все потом – одним голосом. В цеху №6, мол, скулёж стоит, будто котёл перед разрывом вздыхает. И сопли. Нет, в смысле, конденсат. Только липкий какой-то и солёный на вкус. Проверял. – Вы пробовали на вкус? – уточнил Витя с мрачным интересом. – А как иначе? – удивился Петрович. – Ну и железяки там все мокрые, ржавеют на глазах. Вчера гайка на воротах была – блестела. Сегодня – рыжий пушистый комок. Как так?

Он повёл их внутрь. Внутри пахло плесенью, пылью и тяжёлым машинным маслом, которое, кажется, впиталось в самый бетон. По коридорам валялись обрывки проводки, сломанные тачки и остовы каких-то агрегатов. – А кто раньше тут работал? – спросила Лика, записывая. – Да кто его знает… Завод «Прогресс». Станки делали. А потом всё – кирдык. В девяностые разбежались. Говорят, главный инженер, Лузга какой-то, тут концы отравился, когда его уволили. Не проверишь. Но народ связывает.

Цех №6 был огромным помещением с высокими потолками, по которым ещё висели шины подъёмных кранов. Везде стояли, сидели и лежали станки, покрытые чехлами из брезента и паутины. Свет из выбитых окон падал пыльными столбами. И было… тихо. Слишком тихо для такого большого пространства.

– Ну, вот, – сказал Петрович и почему-то понизил голос. – Тут оно. Я пойду, пост не бросить. Вы как – часа на два? – Достаточно, – кивнула Лика.

Как только Петрович скрылся, Витя поставил камеру на штатив. – Ну, где тут твой плачущий сварщик? Выходи, поговорим. Может, денег дадим. – Не провоцируй явление, Виктор Анатольевич, – строго сказала Лика. – Включай запись. Начнём с общего плана.

Витя включил камеру и навёл на центр цеха. И тут раздался звук. Не плач. Скорее… долгий, скрипучий, очень печальный вздох. Он шёл откуда-то сверху, от шин крана. Звук был настолько тоскливым, что у Вити ёкнуло внутри. – Слышишь? – Слышу, – Лика повернулась на звук. – Акустический феномен. Возможно, ветер в трубах вентиляции. – Какой ветер? Воздух тут стоячий, как суп в столовой.

Вздох повторился. А следом за ним, с большого токарного станка в углу, с шипением скатилась крупная, маслянистая капля. Она упала на бетонный пол с тихим «плюхом». – Конденсат, – констатировала Лика и подошла к станку. Она осторожно тронула металлическую станину. Рука стала мокрой. Она понюхала пальцы. – Запах машинного масла и… что-то кислое. – Не пробуй на вкус! – закричал Витя.

Но было поздно. В этот момент с потолка, прямо перед ними, сорвалась и с глухим стуком упала на пол старая, ржавая табличка. Витя подскочил. Лика подняла её. На табличке, сквозь ржавчину, можно было разобрать: «Цех №6. Лучший по чистоте и порядку. 1987 г. Станочник Лузга А.С.» – Лузга… – прошептала Лика. – Совпадение? – В этих ваших паранормальных делах совпадений не бывает, – пробурчал Витя, наводя камеру на табличку.

И тут началось. Сначала заплакал, по-настоящему заплакал, один из сварочных аппаратов. Из-под его корпуса потекли струйки какой-то мутной жидкости, которая, падая на пол, оставляла рыжие разводы. Потом заскрипел, застонал и выпустил облачко пара огромный пресс. Казалось, он вспоминает, как когда-то штамповал детали, и тоскует по этому.

Самый трогательный момент случился с маленьким сверлильным станком. Он тихо-тихо завизжал, и из его патрона, где должен был быть сверло, медленно вылезла тонкая стружка, свернувшаяся в тугой, мокрый от «слёз» клубочек. Он покатился по полу и застрял у ног Вити.

Витя отшатнулся. – Лика, он мне сопельку подкатил! Станок! Он ностальгирует, сука! – Спокойно! – скомандовала Лика, но её глаза бегали по цеху. – Это системное явление! Механизмы проявляют признаки… эмоциональной реакции на запустение! Возможно, химическая реакция остатков смазочных материалов с влагой… – Какая химия?! – вопил Витя, показывая на большой фрезерный станок, с боковой поверхности которого теперь сползала густая, как сморкание, ржавая слизь. – Он рыдает! Весь цех рыдает! Нас сейчас тут слезами залит!

Он был почти прав. «Плач» нарастал. Теперь вздыхали, поскуливали и текли все станки разом. По стенам заструились солёные потоки, воздух наполнился запахом старого железа, масла и какой-то безысходной грусти. В углу, где лежала куча металлолома, одна из деталей тихо зазвенела, как будто всхлипывая.

Витя схватил камеру со штатива. – Всё, я снимаю! Это же золото! «Заброшенный завод ожил и заплакал»! Хроника, атмосфера! Мы богаты! Но Лика встала между ним и плачущим фрезерным станком. – Нет. Останови запись. – Ты чего?! – Подумай, Виктор. Что мы покажем? Рыдающие станки? Нас поднимут на смех. Скажут, мы воду лили для эффекта. Это не доказательство паранормального. Это доказательство нашей… непрофессиональности.

Витя хотел спорить, но тут с верхней балки, прямо перед его лицом, упала и разбилась огромная, как слеза, капля ржавой воды. Она попала ему на ботинок. – Иди ты… – начал он, но замолчал.

В тишине, вернее, под аккомпанемент тихого цехового плача, они услышали другой звук. Методичный, нежный. Скрип-скрип. Они обернулись.

В дальнем конце цеха, у самого чистого (относительно) окна, сидел… нет, не призрак. Сидел старенький, покосившийся верстак. И над ним, в луче света, медленно, сам по себе, двигался напильник. Он аккуратно, с любовью, обрабатывал какую-то маленькую железную деталь. Скрип-скрип. Казалось, кто-то невидимый, но безумно тоскующий по работе, пытался наладить хоть что-то. Сделать хоть одну нормальную деталь.

Они смотрели на это минуту. Потом Лика тихо сказала: – Включай камеру. Но не на это. Сними общие планы разрухи. Крупно – эту табличку «Лучший по чистоте». Потом меня. Я буду говорить о проблеме заброшенных промзон, о важности сохранения памяти о труде. Стандартный социальный репортаж. – А про… это? – Витя кивнул на плачущие станки и волшебный напильник. – Ни слова. Петровичу скажем, что нашли протечку в кровле и разросшуюся колонию кислотообразующих бактерий. Рекомендуем вызвать санэпидемстанцию и… службу психологической помощи.

Они сделали несколько кадров. Напильник, закончив работу, затих. Плач станков стал постепенно стихать, переходя в тихие всхлипывания, а потом и в полную тишину. Цех снова стал просто заброшенным цехом.

На выходе их ждал Петрович. – Ну что? – Рекомендации составим, – бодро сказала Лика. – У вас тут проблемы с крышей и агрессивная микрофлора. Нужны специалисты. – А скулёж? Сопли? – Плесень, – твёрдо заявил Витя. – Галлюциногенная. Всё объясняет. И чайку покрепче тебе надо.

Они уехали. Витя всю дорогу молчал, вытирая с камеры липкие, солоноватые пятна. – Жалко его, – вдруг сказал он перед самым городом. – Кого? Петровича? – Нет. Лузгу. Сидит там, бедолага, тоскует. Завод умер, а он всё пытается гайку какую-то подпилить. Пошли в бар. Выпью за всех уволенных и забытых инженеров-призраков. – Это не по смете, – автоматически ответила Лика, но в голосе её тоже слышалась странная усталость.

А в цехе №6, когда стемнело, снова заскрипел напильник. Ненадолго. Потом снова тишина. И одна-единственная, прозрачная слеза, скатилась с блестящей, только что обработанной поверхности маленькой, никому не нужной детали.

Они так и не увидели призрак Анатолия Сергеевича Лузги. Они видели только его бесконечную, бессмысленную тоску, въевшуюся в железо и бетон.

Конец рассказа 2.

Следующий на очереди – сельская местность. Жалобы на «огороды, которые сами себя полят, и пугало, которое раздает советы». Сверхъестественная сила – дух места, или «Дедушка-Огородник».

Рассказ 3: «Агроном из соломы, или Кому мешает пугало»

Место действия: Деревня Подскребыши, краеведческий музей под открытым небом «Истоки». Дата: 29 октября 20XX года. Сверхъестественная сила: Дух места, или «Дедушка-Огородник». Древнее, сонное сознание полей, принявшее облик и характер самого старого и мудрого объекта на территории — драного пугала в картузе и ватнике. Не наводит порчу, а даёт бесплатные (и часто абсурдные) агрономические советы, а также «заботится» об огородах, когда все спят. Жертвы явления: Дачники и музейные работники, сбитые с толку аномально хорошим урожаем и голосом из грядок.

«Скажи мне, Лика, — Витя Бебрыкин вёл машину по ухабистой грунтовке, обходя стадо гусей, переходивших дорогу с видом владельцев губернии, — почему все нормальные журналисты ездят на пресс-конференции, а мы — слушать жалобы на говорящее пугало?»

Лика Сомова, не отрываясь от планшета, ответила монотонно, как диктор автоответчика: «Согласно письму главы сельского поселения Подскребыши, объект, именуемый „экспонат №14 — Пугало огородное традиционное“, в ночное время проявляет признаки автономной активности, а также является источником акустических колебаний, воспринимаемых местными жителями как „советы по хозяйству“. Муниципалитет обеспокоен возможным вандализмом или массовой галлюцинацией».

«Советы по хозяйству, — пробурчал Витя. — Может, оно посоветует, где мне нормальный обед найти? А то с прошлого вызова у меня в желудке только архивная пыль да ржавые слезы».

Музей «Истоки» оказался сборищем старых изб, амбаров и огородов, обнесенных покосившимся забором. Встретила их смотрительница — женщина лет шестидесяти с лицом, напоминавшим добрую, но уставшую лошадь. Представилась Алевтиной Петровной.

«Ну, приехали наши столичные, — вздохнула она, не выражая особой радости. — Пойдёмте, покажу вам этого… консультанта».

Она повела их мимо грядок с неестественно крупной, почти глянцевой капустой. Витя не удержался: «У вас тут… химией небось всё залито?» «Какая химия! — фыркнула Алевтина Петровна. — Сами не понимаем. С прошлой весны всё само растёт. Картошка — с футбольный мяч, морковь — как бастионы. И всё само поливается. Утром приходишь — грядки мокрые, а шланг свёрнут аккуратней, чем в армии».

И вот они увидели Его. Пугало. Оно стояло посреди самого большого огорода, воткнутое в землю. Старый ватник, рваные штаны, набитые соломой. На голове — прохудившийся картуз. Лицо — стертая дождями тряпка с нашитыми пуговицами-глазами и углем вместо рта. Обычное пугало. Если бы не одно «но». Оно стояло с таким видом спокойного, почти философского достоинства, что казалось, вот-вот достанет из кармана самокрутку и закурит.

«И что, оно… говорит?» — спросила Лика, включая диктофон. «Не то чтобы говорит… — замялась Алевтина Петровна. — Шепчет. Из-под земли, будто. Прошлой ночью Васька-сторож вышел покурить, так оно ему: „Ты, Василий, зря „Беломор“ куришь. Лучше махорку, она от комаров помогает“. Васька чуть с инфарктом не помер».

Витя уже наводил камеру. «Ну-ка, дедуля, выдай нам перл. Может, посоветуешь, какой ракурс лучше?»

Пугало молчало. Только картуз слегка съехал набок от ветерка.

«Днём оно молчит, — пояснила Алевтина Петровна. — Активничает ночью. Да и советы… странные. Тёте Шуре из соседней деревни прошептало: „Свёклу сажай на полную луну, но только если соседский кот чёрный“. Она послушала — уродила свёклу, ей одной на три зимы хватит».

Лика обошла пугало кругом, тщательно осматривая землю у основания. «Признаков механического воздействия нет. Проводов нет. Значит, если мистификация, то очень качественная».

Они решили ждать ночи. Алевтина Петровна пустила их в старую сторожку, где пахло печкой, сушёной мятой и временем. Витя, к своему удивлению, обнаружил, что забыл в машине бутерброды. «Пойду принесу», — буркнул он.

Он вышел в предвечерние сумерки. Огород в синеве выглядел таинственно. И тут Витя увидел нечто. Возле пугала, на грядке с морковью, лежала… садовая лейка. И она медленно, сама по себе, наклонялась, чтобы полить очередной куст. Никого вокруг.

Витя замер. Лейка, закончив, поставила себя обратно у забора. А затем из-под картуза пугала, тихо, сипловато, прозвучало: «Полив норм. Но с подкормкой переборщили. Коровяк надо было неделей раньше».

Витя остолбенел. Он не видел, чтобы «рот» шевелился. Голос звучал прямо в голове, будто исходил от самой земли, от запаха навоза и прелой соломы. «Э… что?» — выдавил он. «Говорю, перекормили, — повторил голос, негромкий, усталый, но уверенный. — Ботва жирная, а корень в стресс ушёл. К Ильину дню можно ещё подсыпать золы, но осторожно».

«Ты… кто?» — прошептал Витя. «Хозяин, — послышалось в ответ. — А ты кто? Не местный. И камеру свою убери, света́ много. Картошке спать мешаешь».

В этот момент вышла Лика. «Виктор, вы здесь? Кого вы…» «Лика, ты слышишь?» — перебил её Витя. «Слышу ваше нарушение тишины, — сухо ответила она. — Что происходит?» «Оно говорит! Пугало! Про коровяк и золу!»

Лика посмотрела на пугало, потом на Виктора. «Виктор Анатольевич, возможно, усталость и специфический воздух…» «Да слушай же!» — Витя был на грани.

И пугало, будто решив его поддержать, снова «заговорило». Теперь голос был обращён, казалось, к Лике: «Девушка в пиджаке. Землю зря ковыряешь. Там кротовая нора. Крот он, конечно, вредитель, но систему аэрации держит. Не трожь».

Лика резко отдернула ногу от грядки. Она побледнела. Её взгляд, всегда полный аналитического скепсиса, впервые отразил чистую, незамутнённую растерянность.

«Материализация голосовых галлюцинаций?.. Невозможно…» «Не галлюцинация, — сиплый голос был почти доброжелательным. — Опыт. Я тут, можно сказать, с первым колом. Всех видел. И кто как сажал, и кто как собирал. Накопилось».

Дальше было самое интересное. Пугало начало давать советы. Непрерывно. И не только про огород. «Забор у амбара покосился. Не гвоздями его, а верёвкой из крапивы подтяни — и прочнее, и мыши не грызут». «Алевтина Петровна зря в пятницу бельё стирает — к дождю. Лучше в среду». «Тот парень с камерой — ему щи бы с говядиной, а не ту пиццу, что он в машине оставил. Желудок простудит». «А вам, девушка, не в столицу надо, а в лес по грибы сходить. Отпустит голову».

Оно говорило о погоде, о болезнях кур, о том, как лучше хранить яблоки, и о том, что старый колодец за школой скоро обвалится. Информация лилась спокойным, непререкаемым потоком деревенской мудрости, замешанной на полном абсурде. Витя пытался всё записать на камеру, но, как и предупреждал голос, техника начала чудить — объектив запотел, батарея садилась с душераздирающей скоростью.

Лика же впала в профессиональный ступор. Она пыталась задавать вопросы: «На основании каких данных вы делаете вывод о кротовой норе?» или «Можете ли вы подтвердить агрономическую эффективность верёвки из крапивы?». В ответ звучало: «Вижу» и «Деды знали».

В конце концов, когда пугало принялось подробно рассказывать о любовных перипетиях местного кота Мурзика, Лика схватила себя за голову. «Довольно! Виктор, мы уезжаем. Это не паранормальное явление. Это… это помесь массового психоза с каким-то природным информационным полем! Это не формат!»

«Какой ещё формат?! — возмутился Витя. — Говорящее пугало-агроном! Это же сенсация!» «Сенсация для журнала „Приусадебное хозяйство и мистика“! Нам нужны призраки, а не советы по севообороту!»

Они поспорили ещё минут десять, пока пугало давало дельные рекомендации по борьбе с колорадским жуком с помощью отвара полыни и громких криков. В итоге, как всегда, победила Лика.

Наутро, прощаясь с Алевтиной Петровной, Лика вручила ей официальное заключение. «По результатам обследования, аномальные слуховые явления вызваны сочетанием ветра в трубах дренажной системы, активностью насекомых и… повышенной внушаемостью населения на фоне стресса от сельскохозяйственных работ. Рекомендуется проверить вентиляцию и организовать культурный досуг».

Алевтина Петровна покосилась на пугало, которое теперь просто безмолвно качалось на утреннем ветру. «Ну, как скажете… А насчёт совета по колодцу? Проверить?» «Это уже не в нашей компетенции», — отрезала Лика.

Они уехали. Витя всю дорогу молча жевал припасённый Алевтиной Петровной пирог с капустой (невероятно вкусный). «Знаешь, — сказал он наконец, — а советы-то были дельные. Про желудок он верно сказал». «Виктор Анатольевич, прекратите, — устало ответила Лика, глядя в окно. — Мы журналисты, а не дачные консультанты».

А в Подскребышах пугало продолжало стоять. Ночью оно снова шептало советы первому попавшемуся коту или залетной сове. Оно никому не делало зла. Оно просто хранило огород и раздавало свою странную, бесплатную и никому не нужную мудрость. Самую надежную мудрость на свете.

Они так и не увидели Дедушку-Огородника. Они лишь слышали его голос. И отказались его слушать.

Рассказ 4: «Тихий час в „Светлячке“, или Кто будит детей в три ночи»

Место действия: Детский сад «Светлячок» № 777, спальный район города. Дата: 5 ноября 20XX года. Сверхъестественная сила: Существо из детского «подкроватного» пространства — Ночной Дежурный. Безвредный, даже полезный дух, который следит, чтобы дети не раскрывались, поправляет одеяла, находит потерянные соски и тихо убаюкивает. Проблема в том, что он выглядит как ожившая тень от торшера — длинное, лохматое, с многочисленными щупальцами-руками. И иногда, в педагогическом порыве, он слишком рьяно будит детей на «тихий час» ровно в три ночи. Жертвы явления: Воспитатели и нянечки, которые больше не могут спать по ночам.

«Лика, давай признаем — мы достигли дна, — Витя Бебрыкин смотрел на розовое здание с нарисованными грибочками и пчёлами, и в его душе шевельнулось что-то тёплое и безнадёжное. — Сначала архивный зануда, потом плачущий станок, потом агроном-пугало. А теперь… детский сад. С полтергейстом-нянечкой».

«Не нянечкой, Виктор Анатольевич, — поправила Лика, сверяясь с планшетом. — В заявке указано: „Периодическое нарушение ночного режима в спальных группах. Наблюдаются движения теней неестественной формы, самопроизвольное укачивание пустых кроваток, а также попытки разбудить детей в неурочное время“. Заведующая подозревает… нецелевое использование помещений посторонними».

«Посторонними с щупальцами?» — уточнил Витя.

Их встретила сама заведующая — женщина с твёрдым, как гранитная плитка, лицом и причёской-шлемом. Представилась Галиной Аркадьевной. Её взгляд говорил, что она не верит ни в призраков, ни в глупость журналистов, но отчёт в РОНО написать обязана.

«Я сама ничего не видела, — отрезала она, ведя их по яркому, пахнущему кашей и мытым полом коридору. — Но ночные дежурные… увольняются. Третья за месяц. Жалуются на шорохи, на то, что кто-то ходит по спальне и поправляет детям одеяла. А вчера… вчера Валентина Ивановна, наша лучшая нянечка, сказала, что её разбудили в три ночи и строго прошептали: „Пора на работу. Дети раскрываются“».

«И кто это сказал?» — спросила Лика, включая диктофон.

«Она говорит — тень. Длинная, с руками. Много рук. Как… как если бы у осьминога оторвали голову и оставили только щупальца. И всё это ползло по стене». Галина Аркадьевна произнесла это с таким ледяным спокойствием, словно зачитывала меню на обед.

Они зашли в спальню старшей группы. Ряд аккуратных кроваток под лёгкими одеялами. Игрушки на полках. Полная идиллия, если бы не одна деталь — на стене у дальней кроватки висел ночник в виде месяца. И от него падала на пол и на соседнюю стену длинная-предлинная, неестественно изломанная тень. Она не двигалась. Но она была… слишком уж детальной. В ней можно было разглядеть подобие мохнатых краёв, тонкие «пальцы».

«Это что, всегда так?» — Витя навёл камеру.

«Это ночник, — сухо ответила заведующая. — Купили по акции. „Спокойные сны“. Тень от него всегда странная. Мы думали — брак».

Лика подошла и выключила ночник. Тень исчезла. Включила — тень появилась вновь, лёгкая, колышущаяся. «Оптическая иллюзия, вызванная рельефом плафона и расположением лампы», — заключила она, делая пометку.

Они договорились о ночном дежурстве. Галина Аркадьевна, сжавшись в комок неодобрения, выделила им раскладушку в своём кабинете. «Только тихо. И ничего не трогайте».

Ночь в детском саду — место особенное. Днём он полон криков и смеха, а ночью это огромная, пустая скорлупа, где каждый скрип половицы звучит как выстрел. Витя и Лика сидели в спальне, притушив свет. Камера с ночным видением была направлена на ту самую кроватку с «осьминогом».

Первые два часа ничего не происходило. Только тикали часы в коридоре. Витя начал дремать. И вдруг…

Тень от ночника… пошевелилась. Не из-за ветра — его не было. Она плавно, как жидкая смола, сползла со стены на пол. И поползла. Длинная, лохматая, с множеством тонких отростков. Она подобралась к ближайшей кроватке, где спала девочка Маша. Из тени вытянулось одно «щупальце» и… нежно поправило сползшее на пол одеяло, заправив уголок под матрас. Движение было удивительно точным и заботливым.

Витя задержал дыхание. Лика, широко раскрыв глаза, кивнула на камеру — «снимай!».

Тень, закончив с Машей, поползла дальше. У следующей кроватки она нащупала на полу потерянного плюшевого зайца, бережно подняла его и уложила рядом со спящим малышом. Потом она «подошла» к кроватке, где мальчик Ваня ворочался. Из массы тени выделилось нечто вроде веера из тонких полосок и начало плавно раскачиваться в воздухе, как бы укачивая. Через минуту Ваня засопел ровнее.

«Оно… нянькается», — прошептал Витя, забыв про страх.

И тут тень закончила обход. Она замерла посреди комнаты. А затем её «головная» часть (хотя головы как таковой не было) повернулась в их сторону. Они сидели в темноте, но им показалось, что их «рассматривают».

Из тени донёсся шёпот. Тихий, сиплый, как шелест страниц: «Вы… не спите. Пора спать. Взрослые тоже должны спать».

Витя почувствовал, как его веки наливаются свинцом. Непреодолимая, тёплая дремота накатила на него. Он увидел, как Лика безуспешно трёт себе виски, пытаясь сохранить бодрость.

«Нет… мы… на работе…» — выдавила она.

«Работа ночью — вредно, — наставительно прошептала тень. — Нарушает режим. Сейчас я вам помогу».

Тень поползла к ним. Не угрожающе, а с деловой озабоченностью. Одно щупальце потянулось к Витиной куртке, висевшей на спинке стула, и аккуратно её поправило. Другое подобрало с пола упавшую ручку Лики и положило на стол.

«Сейчас уложу, и всё будет хорошо», — послышалось в голове у Вити.

И тут случилось то, чего они не ожидали. Часы в коридоре пробили три ночи.

Тень вдруг замерла, потом вся её масса дёрнулась, как по сигналу тревоги. Шёпот стал громче, настойчивее: «Три часа. Тихий час окончен. Пора просыпаться. Вставать! Все вставать!»

И она рванула не к ним, а обратно к детским кроваткам. Длинные теневи́дные щупальца стали нежно, но неумолимо трясти за плечи спящих детей.

«Ваня, проснись. Маша, открывай глазки. Тихий час кончился».

Дети, глухо мыча, стали ворочаться. Один малыш, Петя, сел на кровати и начал плакать.

«Видите? Не выспались. Надо было вовремя лечь», — с упрёком прошептала тень, направляясь к плачущему Пете, видимо, чтобы его утешить.

Лика, поборов дрему, резко встала. «Стоп! Прекратите! Ночью спят! Вы же их будите!»

Тень замерла, повернувшись к ней. В её сипом шёпоте послышалась обида и недоумение: «Но… режим. После трёх — подъём. Так положено. Я дежурный. Я слежу».

«Вы следите слишком хорошо! — уже почти крикнул Витя. — Они должны спать до утра!»

Тень отпрянула, съёжилась. Казалось, она искренне огорчилась. «Не… понимаю. Мне сказали — следить, чтобы вовремя. Читать книжки, укачивать, на горшок водить… и будить по режиму. Я всё делаю правильно».

Она прозвучала так по-человечески растерянно, что гнев Вити улетучился. «Слушай… Дежурный. Тебя, наверное, „запрограммировали“ на старый режим. С двумя тихими часами. Сейчас дети спят один раз, долго. С вечера до утра. Понял?»

Тень задумалась. Она медленно покачала «головой». «Один раз? Долго? Странно… Но если так надо…» Она поползла обратно к детям, которые уже начали засыпать. Нежными щупальцами она поправила им одеяла, погладила по волосам. «Спите, спите. До самого утра. Я тут, я посмотрю».

Она вернулась к своему ночнику и, словно вливаясь обратно в него, замерла на стене, снова став обычной, хоть и странной, тенью.

Утром, надрывно зевая, они объяснили Галине Аркадьевне, что обнаружили «сбой в системе автоматического ночного освещения, который вкупе с усталостью персонала вызывает тактильные и слуховые галлюцинации». Рекомендовали заменить ночник и пропить витамины.

«А почему дети сегодня все такие выспавшиеся? И даже Петя, который всегда плачет, — довольный?» — спросила заведующая с подозрением.

«Видимо, эффект плацебо от нашего присутствия», — бодро солгала Лика.

Когда они уезжали, Витя выглянул из окна машины. В окне спальни, за стеклом, на секунду мелькнула знакомая лохматая тень и помахала ему одним из щупалец на прощание. Деловое, без лишних эмоций.

Они так и не увидели Ночного Дежурного целиком. Они видели лишь его тень. И поняли, что даже у самого странного существа может быть доброе, хоть и слишком ответственное, сердце.

Конец рассказа 4.

Следующая остановка — элитный жилой комплекс «Аквилон». Жалобы на «призрака в лифте, который всех критикует». Сверхъестественная сила — дух старшего архитектора, недовольного тем, как живут люди в его творении.

Рассказ 5: «Неуд в лифте, или Архитектор вашего счастья»

Место действия: Элитный жилой комплекс «Аквилон» с видом на исторический центр. Дата: 12 ноября 20XX года. Сверхъестественная сила: Дух архитектора-перфекциониста Леонида Ипполитовича Вертикальнова. При жизни построил «Аквилон» как венец творения, эталон современного жилья. После смерти не может упокоиться, наблюдая, как жильцы уродуют его идеальные пропорции кривыми ковриками, не той расцветки шторами и неэстетичным бытом. Является в лифтах и зеркалах, чтобы указать на недостатки. Жертвы явления: Обеспеченные, но впечатлительные жильцы, получающие неожиданную критику по поводу интерьера и чувства стиля.

«Витя, посмотри на эти линии, – Лика Сомова вышла из машины и оценивающим взглядом окинула стеклянно-стальную башню «Аквилона». – Фасад выполнен в стиле «хай-тек» с элементами бионики. Обрати внимание на асимметричные выносы балконов – это явная отсылка к работам Захи Хадид».

«Я обращаю внимание на то, что у нашего заказчика, судя по всему, денег куры не клюют, – проворчал Витя, выгружая камеру. – А нас опять послали разбираться с ерундой. Призрак, который ругается за кривые тапочки. Может, он хотя бы премию заплатит?»

Их встретил недовольный управдом в идеально отглаженном костюме – Станислав Эдуардович. Его лицо выражало ту степень страдания, которая свойственна человеку, вынужденному обсуждать сверхъестественное вместо графиков отгрузки мусора.

«Жалобы идут одна краше другой, – начал он, не здороваясь. – Товарищ с 14-го этажа, банкир, утверждает, что в лифте его отчитали за «пошлый галстук цвета баклажана». Дама с 22-го, жена сенатора, рыдает, что её собственное отражение в зеркале лифта сказало, что цвет обоев в прихожей «убивает перспективу». Мы сменили три службы охраны – все клянутся, что по ночам в пустых лифтах кто-то вздыхает и бормочет: «Напрасный мрамор… напрасный…»

«А кто был главным архитектором?» – спросила Лика, включая диктофон.

«Вертикальнов. Леонид Ипполитович. Гений, тиран, перфекционист. Умер от инфаркта прямо на приёмке объекта, когда увидел, что застройщик поменял ручки на окнах с хромированных на… золотистые». Станислав Эдуардович содрогнулся. «Похоронен, кстати, на престижном кладбище. Но, видимо, покой ему только снится».

Они прошли в вестибюль, отделанный холодным белым мрамором. Воздух пахл деньгами и тоской. Лифты были зеркальными от пола до потолка.

«И где он обычно… проявляется?» – спросил Витя.

«В лифте номер три. Почему-то именно там. И ещё… в зеркалах на лестничных клетках. Только ночью».

Они решили начать с лифта. Когда двери блестящей кабины закрылись, Витя почувствовал лёгкий озноб. Не от страха, а от стерильной чистоты. Лика нажала кнопку 25-го этажа.

Лифт плавно поехал вверх. И вдруг в зеркале на противоположной стене, рядом с их отражениями, появилось третье. Строгий мужчина лет шестидесяти в очках в тонкой оправе, с седыми висками и выражением глубокой, хронической печали на лице. Он молча разглядывал их.

«Начало…» – прошептал Витя, наводя камеру на зеркало.

Призрак (если это был он) не реагировал на камеру. Его взгляд скользнул по Ликиному пиджаку, и тонкие губы кривились в лёгкой гримасе.

Призрак (голос звучал прямо в голове, сухой и чёткий, как у лектора): «Полушелк. Искусственная подкладка. Диссонанс между формальной строгостью фасона и дешёвой фактурой. Зачем?»

Лика вздрогнула и автоматически поправила пиджак. «Это… служебная одежда. Она функциональна».

Призрак: «Функциональность – оправдание для безвкусицы. Вас окружают линии, пропорции! А вы – пятно. Ходячий композиционный сбой». Его взгляд перешёл на Витю. «А вы… Камера на ремне болтается. Центр тяжести смещён. Вы портите симметрию кабины. И зачем вам столько карманов? Это не рюкзак туриста, это рабочее пространство!»

«Эй, я тут не для красоты!» – возмутился Витя.

Призрак (пренебрежительно): «Всё вокруг – для красоты. Или должно быть. А вместо этого – кривые петуньи на балконах вместо строгих суккулентов! Коврики «под леопарда» в панорамных лифтах! Розовые халаты на фоне бетона «марсельской волны»! Кошмар!»

Лифт остановился на 25-м этаже. Двери открылись. Призрак в зеркале помедлил. Призрак: «И ещё… этот банкир с 14-го. Скажите ему, что баклажан – это цвет трусов, а не галстука к костюму цвета мокрого асфальта. Безвкусица убивает пространство». Двери закрылись, и отражение исчезло.

«Ну ты видел? – выдохнул Витя, когда они вышли в пустой холл. – Он мне по карманам въехал!» «Необычно, – сказала Лика, записывая. – Материализация в зеркальной поверхности. Критикует не людей, а их вклад в эстетику его среды. Это… уникальный случай бытового полтергейста-дизайнера».

Они провели в здании несколько часов. Призрак Вертикальнова появлялся снова. Он ворчал на криво повешенную картину в холле («горизонт завален, у меня от этого мигрень!»), возмущался детской коляской, припаркованной у двери («футуристический фасад, а стоит анахронизм на колёсиках!»), и один раз, на лестничной клетке, его голос прозвучал из пустоты, комментируя запах жареной рыбы, доносившийся из одной из квартир: «Вентиляция рассчитана на ароматы эфирных масел и кофе, а не на скумбрию! Нарушение концепции!»

Самый абсурдный момент случился, когда они спускались на первом этаже. Рядом с ними в лифт зашла молодая женщина с маленькой собачкой породы чихуахуа в розовой попонке. Призрак Вертикальнова материализовался в зеркале и уставился на собаку с немым ужасом. Призрак (шёпотом, полным отчаяния): «Животное в бионическом пространстве… Ладно. Но этот цвет… этот уродливый розовый… Он режет стекло! Режет!» Собака, почуяв неладное, заворчала. Женщина, ничего не видя, поспешно вышла на следующем этаже.

К концу дня Витя был морально уничтожен. «Я больше никогда не надену этот жилет, – мрачно пообещал он. – И штаны эти… они, оказывается, «нарушают вертикаль»».

«Он просто педант, Виктор Анатольевич, – устало сказала Лика. – Мёртвый педант. И наша задача – не дать ему свести с ума жильцов».

Они устроили ловушку. Витя, поддавшись отчаянию, специально надел носки в разноцветную полоску и нарочито криво повесил на стену в холле дешёвый постер с котятами. Лика спряталась с камерой.

Ровно в полночь в зеркале напротив постера появился призрак. Он смотрел на котят, и его лицо исказилось такой мукой, словно он видел не милых зверюшек, а апокалипсис. Призрак (голос срывался): «Нет… Нет! Это уже слишком! Перспектива… цвета… китч! Это убийство! Убийство пространства!» Он протянул прозрачную руку, пытаясь, кажется, сорвать постер. Но, конечно, не смог. Он просто стоял и смотрел, полный бессильной скорби.

Лика вышла из укрытия. «Леонид Ипполитович», – сказала она твёрдо. Призрак вздрогнул и повернулся к ней. «Мы понимаем ваши страдания. Но люди живут. Они приносят с собой жизнь. А жизнь – она не всегда идеальна. Она… разноцветная. И пахнет иногда скумбрией».

Призрак молча смотрел на неё. Казалось, в его прозрачных глазах мелькнуло понимание. И усталость. Призрак (тихо): «Они… уродуют. Мои линии… мои пропорции…» «Они делают это своим домом, – мягко сказала Лика. – Может, стоит… отпустить? Ваше творение – уже не ваше. Оно живёт своей жизнью».

Долгая пауза. Потом призрак медленно покачал головой. Призрак: «Не могу. Это… моё. Всё, что я оставил. Без идеи это просто… коробка из стекла. Дорогая коробка». Он посмотрел на криво висящий постер, вздохнул – звук, похожий на шелест кальки. Призрак: «Хотя… этот ужас можно хотя бы ровно повесить. Чуть левее. И на два сантиметра ниже. Чтобы не перебивать линию карниза». И с этими словами его отражение растворилось.

Наутро они дали управдому Станиславу Эдуардовичу рекомендации: «Установить в лифтах фоновую классическую музыку для маскировки посторонних шумов. Рекомендовать жильцам курсы дизайна интерьера. А главное – провести беседу о взаимном уважении: жильцов – к гению архитектора, а гения – к праву людей на кривые тапочки».

Уезжая, Витя заметил, что тот самый постер с котятами теперь висит идеально ровно. И на два сантиметра ниже.

Они так и не увидели призрака архитектора Вертикальнова по-настоящему. Они видели лишь его отражение. Вечное, печальное, застрявшее в идеальных линиях своего творения, которое упрямо желало жить неидеальной жизнью.

Конец рассказа 5.

Следующая остановка — старый городской парк с аттракционами. Жалобы на «самоедную карусель» и «комментатора в тире». Сверхъестественная сила — дух уволенного массовика-затейника, который скучает по работе.

Рассказ 6: «Вечный праздник, или Аттракцион неслыханной скуки»

Место действия: Старый городской парк культуры и отдыха «Потешный». Дата: 19 ноября 20XX года. Сверхъестественная сила: Дух Аркадия Весельчакова, массовика-затейника, уволенного в далёком 1993 году за «нецелевое использование ракетницы и чрезмерный оптимизм». Его тоскующее сознание слилось с парком. Теперь он пытается «веселить» посетителей, внося правки в работу аттракционов и давая непрошенные комментарии через динамики. Жертвы явления: Отдыхающие, особенно влюблённые парочки и угрюмые подростки.

Витя припарковался у ржавых ворот с облупившейся надписью «Добро пожаловать в страну детства!». Сама «страна» напоминала скорее пост-апокалиптический лагерь выживания. Облезлые качели, покосившаяся «Ракета», и главная достопримечательность – карусель «Весёлые медведи», где у одного мишки не хватало уха, а у другого была прикручена вместо лапы лопата.

«Слушай, Лика, – сказал Витя, глядя на это уныние. – Может, мы просто сбежим? Скажем, что нас тут призрак тоски съел. Я верю, что он существует».

«Заявка от администрации парка чётко указывает на «несанкционированную активность анимационного характера», – ответила Лика, не поднимая глаз от планшета. – Аттракционы самопроизвольно включаются, из динамиков доносятся неуместные шутки и советы. Директор подозревает хулиганство с использованием старой аппаратуры».

Их встретил сам директор – сухопарый мужчина с вечно поджатыми губами, словно он только что съел лимон. Представился Семёном Потапычем.

«Веселья хотите? – проворчал он. – Получите. В прошлую субботу карусель сама закрутилась, когда на ней сидела только бабка Агафья с сумкой-тележкой. И всё это под похабный частушечный припев из динамика! А на «Комнате смеха» зеркала сами собой переключаются на самое уродливое отражение, и голос приговаривает: «Ой, что это мы такое нашли? Да это же вы! Ха-ха!»

«А есть подозрения, кто это мог… при жизни?» – спросила Лика.

Семён Потапыч помрачнел. «Был тут один… Аркашка Весельчаков. Конферансье. Вечно с дудкой, в галстуке-бабочке. Всех замучил своими «а давайте-ка, граждане, повеселимся!». Уволили. Говорят, он потом запил и… ну, вы поняли. Вроде бы даже не в парке. Но душа, видать, прикипела».

Они начали с карусели. Витя установил камеру. Внезапно, без скрипа и гула, лампочки на ней мигнули раз, другой – и загорелись тусклым жёлтым светом. Лошадки и медведи не двинулись, но из засиженного осой динамика на столбе полился весёлый, слегка хриплый голос:

Голос (под задорную музыку): «Эй, народ! Заскучали? Скука – враг здоровья! А здоровье – это… правильно, веселье! Давайте знакомиться! Мужчина в камуфляжном жилете с аппаратурой – ты кто? Охотник за привидениями? Сам выглядишь как приведение после трёх смен! Ха-ха!»

Витя вздрогнул. «Это… ко мне?» «Конечно к тебе, дружище! Улыбнись, работа же! А давай твою подружку в красивом пиджачке представим! Серьёзная такая! Девушка, расслабься, ты в парке! Хочешь, расскажу анекдот про сантехника и экстрасенса?»

Лика холодно посмотрела на динамик. «Мы по делу. Прекратите хулиганство». Голос (обиженно): «Какое хулиганство? Я работаю! Создаю настроение! А вы… скучные. Ой, смотрите-ка, парочка идёт!»

К карусели действительно подошли парень с девушкой. Они собирались просто пройти мимо, но карусель вдруг дрогнула и сделала пол-оборота, подставив им самых целых лошадок. Динамик заиграл торжественную музыку. Голос: «Тут у нас молодые люди! Романтика! Садитесь, граждане влюблённые, прокатимся с ветерком! Бесплатно! А то ходят тут, буки какие-то!»

Парень с девушкой переглянулись в смущении и, фыркнув, пошли дальше. Карусель грустно остановилась. Голос (вздыхая): «Ну вот… Не оценили. Раньше народ веселей был. В 86-м году тут очередь на «Ракету» до самого озера стояла…»

Дух Аркадия оказался на редкость болтливым. Он сопровождал их по всему парку. На тире, когда Витя попытался прицелиться в ржавые мишени-бутылки, голос из ниоткуда стал давать «советы»: «Левее! Выше! Ой, да ты, дружок, совсем без глаза! Давай я помогу!». И одна из мишеней дёрнулась, подставив себя под прицел. «Вот так! Молодец! Приз – твоё отличное настроение!»

На «Комнате смеха» было хуже всего. Когда Лика вошла внутрь, кривое зеркало сразу же растянуло её отражение в тонкую, как спичка, струну. Голос (радостно): «Ого! Глядите-ка, граждане, у нас Чарли Чаплин в юбке! Шаркните ножкой!» Зеркало сменило искажение – теперь Лика была широкой, как бочка. Голос: «А теперь – богатырь! Эй, силач, погни подкову!» Лика, покраснев от гнева, вышла, хлопнув дверью. «Это не исследование, это издевательство!»

Апогеем стала «Лодочка» – аттракцион для самых маленьких, представлявший собой цепочку ржавых лебедей на пруду. Они подошли к нему, и вдруг лодочки закачались, а из спрятанного динамика полилась умильная мелодия и голос Аркадия, подстраивающийся под детский тембр: Голос (силясь быть нежным): «Привет, малыши! Хотите покататься на лебедушках? Они расскажут вам сказку! Жили-были… Эй, вы, взрослые! Сажайте детей, чего стоите!»

Детей поблизости не было. Были только Витя, Лика и пробегавший мимо кот. Кот шарахнулся от голоса и исчез в кустах. Голос (грустно): «И кот не хочет… Никто не хочет веселиться…»

Наступило молчание. Потом голос спросил уже обычным, усталым тоном: Голос: «Вы… точно по делу? Не из комиссии?» «Мы журналисты, – сказала Лика, смягчаясь. – Расследуем аномалии». Голос (оживляясь): «А, публика! Может, тогда репортаж сделаете? Про то, как в парке весело? Я могу помочь! Расскажу про лучшие годы, про праздники, про…» «Нам нужны факты, а не ностальгия, – прервала его Лика. – Ваша деятельность нарушает покой посетителей».

Голос затих настолько, что стало слышно, как шелестит падающая листва. Голос (тихо, почти шёпотом): «Покой… А разве парк – для покоя? Он для смеха. Для криков на карусели. Для выигранных плюшевых зайцев. А тут тишина… И вы… скучные. Все стали скучные».

Витя неожиданно для себя спросил: «А что, если мы попробуем? Один разок. Ты покажешь, как надо веселиться?» Лика хотела возразить, но Витя махнул рукой: «Да ладно, Лик, для протокола».

Аркадий ожил. «Конечно! Становитесь в круг! Нет, не так, веселее!» Карусель загорелась ярче и медленно тронулась. Динамик заиграл бодрый, старый марш. Голос Аркадия начал вести «концерт»: «А теперь аплодисменты нашим гостям! Мужчина с камерой, улыбочку! Девушка, можно вас на танец? Ой, ну ладно…» Он рассказывал анекдоты (не самые смешные), загадывал загадки и даже пытался устроить «конкурс на лучшую гримасу», глядя на них через кривые зеркала.

И знаете что? Через пятнадцать минут Витя неловко ухмыльнулся. А Лика, скрестив руки на груди, не смогла сдержать лёгкую улыбку. Было глупо. Нелепо. Но в этой натужной, тоскливой попытке развеселить их было что-то до жути человеческое.

Когда «аттракцион» закончился, голос спросил с надеждой: «Ну как?» «…Признаться, довольно утомительно», – честно сказала Лика. «Да, – вздохнул голос. – Это я и сам чувствую. Устал. Наверное, веселье… оно должно идти от живых. А я… я уже не тот. Просто скучаю».

На прощание они дали директору Семёну Потапычу гениальную рекомендацию: «Установите на территории Wi-Fi с безумно быстрым интернетом. Современная молодёжь, уткнувшись в телефоны, не будет замечать аномалий. А ночью включайте по кругу запись молебна – для успокоения… остаточной активности».

Уезжая, они услышали, как динамик на карусели тихо, для себя, напевает старую песенку: «…Всё могут короли, всё могут короли, и даже развеселить, кого угодно могут…» Голос оборвался.

Они так и не увидели дух Аркадия Весельчакова. Они лишь слышали его голос – натужный, одинокий, безнадёжно пытающийся раскачать заржавевший маховик всеобщего веселья в парке, где уже давно никто не смеялся.

Конец рассказа 6.

Следующая остановка — частный музей ретро-автомобилей. Жалобы на «самоездящий „Запорожец“» и «призрака механика, который всех учит жизни».

Рассказ 7: «Дорога в никуда, или Механик из сифона»

Место действия: Частный музей ретро-автомобилей «Стальные Кони», ангар на окраине промзоны. Дата: 26 ноября 20XX года. Сверхъестественная сила: Дух дяди Васи, механика-виртуоза и философа «от бачка». При жизни обслуживал этот гараж, а после смерти не может отпустить своё царство. Не вредит, а «заботится» о машинах: подкачивает шины, протирает фары тряпочкой из эфира и заводит моторы, чтобы «аккумулятор не сдох». А заодно читает мораль посетителям, являясь в виде масляного пятна на полу или отражения в хроме. Жертвы явления: Владелец музея и редкие посетители, получающие неожиданные лекции о жизни, любви и карбюраторах.

Ворота ангара скрипели, как кости старика. Внутри, в свете тусклых ламп, стояли рядами «стальные кони» – от потрёпанных «Москвичей» до вылизанного до блеска «ЗИС-110». Воздух пах машинным маслом, стариной и тоской по асфальту.

Владелец музея, Павел Игнатьевич, встретил их с лицом человека, уставшего бороться с невидимым слесарем. Он был одет в комбинезон, хотя, судя по всему, давно уже не лез под машины.

«Он опять ночью „Волгу“ заводил, – без предисловий начал Павел Игнатьевич. – ГАЗ-21, 1965 год. Слышу – урчит мотор. Захожу – в салоне никого, а из выхлопной трубы парок идёт. И запах… не бензина, а как от пирожков с капустой. Это его любимые были».

«А кто… „он“?» – спросила Лика, осматривая ряды машин.

«Дядя Вася. Механик. Здесь всю жизнь проторчал. Умер лет десять назад, прямо на яме, от сердца. Мы его похоронили, а он… видать, назад вернулся». Павел Игнатьевич махнул рукой. «Он не злой. Он… занудный. И всем помогает. В прошлый раз приехали молодожёны сфотографироваться на фоне «Чайки». Так он им через радио в машине (которое не работает!) лекцию про семейную жизнь прочёл. Жених чуть в обморок не упал».

Витя уже настраивал камеру. «А сейчас он где?»

«Где-то тут. Чаще всего у «Запорожца» в углу. Говорит, что у того душа чище, потому что двигатель сзади и сердце не зашлаковано выхлопными системами».

Они подошли к жёлтому «Запорожцу» образца 1972 года. Машина сияла, будто её только что помыли. И это было странно, потому что на остальных машинах лёгкий слой пыли.

Витя присел, чтобы снять машину в лучах бокового света. И тут с потолка упала капля. Масляная, тёмная. Она шлёпнулась на бетон прямо перед ним и не растекалась, а лежала аккуратным, почти круглым пятном.

Из пятна раздался голос. Низкий, хрипловатый, с лёгкой одышкой, будто говорящий только что отложил гаечный ключ.

Голос из пятна: «Эй, осторожней с камерой. Не царапай лак. Он у меня в три слоя наложен, и каждый по-особому светится при луне».

Витя отпрянул. Лика быстро включила диктофон.

«Дядя Вася?» – осторожно спросила она.

Голос: «Ага. А вы кто? Опять комиссия? Или из налоговой? Я всё про налоги знаю – они как ржавчина, если запустишь, всё съедят».

«Мы журналисты. Исследуем аномальную активность».

Пятно на полу как будто сморщилось, выражая неодобрение. Голос: «Какая ещё аномальная? Я работу делаю. Вот, смотри». Пятно перекатилось на полметра к переднему колесу «Запорожца». И вдруг ни с того ни с сего золотник на шине мягко щёлкнул, будто его подкрутили. «Подкачал малость. Спицам легче. А вы про аномалии».

«Вы пугаете людей, дядя Вася, – твёрдо сказал Павел Игнатьевич, появившись из-за «Волги». – И машины без спроса заводишь».

Голос (обиженно): «Я их не пугаю, я воспитываю! Вот вон тот щеголь на «Мерседесе» в прошлый раз приехал – и тряпкой грязной о капот вытирал! Я ему в зеркало заднего вида такую рожу скорчил, что он с тех пор на мой день рождения цветы к воротам привозит! А машины завожу, чтоб не закисли. Двигатель – он как сердце, ему работать надо. Хоть на neutral, но работать!»

Дальше дядя Вася пошёл вразнос. Он материализовался в виде отражения на хромированном бампере «Победы» и начал давать советы:

Лике: «Девушка, а у тебя в сумке ключи гремят. Это плохо. Порядок должен быть. Гаечный ключ – к гаечному, рожковый – к рожковому. И сотовый телефон положи подальше от магнитов, а то мозги сотрёшь». Вите: «А ты, богатырь, правый карман нагрузил. Кошелёк, ключи, пачка сигарет… Сместился центр тяжести, осанка нарушена. Скоро как «Москвич-412» – с одной стороны проседать начнёшь. Разгружайся!» Павлу Игнатьевичу: «Паш, а масло-то в «Чайке» пора менять. Я тебе ещё при жизни говорил – каждые пять тысяч. Чувствую, оно уже как кисель».

Потом он перешёл к философии. Его голос теперь доносился из вентиляционной решётки: Голос: «Жизнь – она как карбюратор. Настроишь правильно – летишь. Перельёшь – захлебнёшься. Недольёшь – чихаешь и стоишь. Вы, молодые, всё электроникой заведуете. А душа-то где? В микросхеме? Она в вибрации! В звуке мотора! В запахе бензина с оттенком пирожков!»

Апофеозом стал «практикум». Когда Витя неосторожно облокотился на крыло «Волги», из-под капота той самой «Волги» вырвался клуб пара в форме… гаечного ключа. И голос рявкнул: Голос: «Не облокачивайся! Лак – он живой! Он помнит каждую руку! Хочешь прикоснуться – ладонь сначала о штаны оботри!» Витя отскочил, как ошпаренный.

Лика, к своему удивлению, обнаружила, что ведёт диалог. «Дядя Вася, но вы нарушаете естественный порядок вещей. Вы же… не принадлежите этому миру». Голос (помолчав): «Какой ещё мир? Мой мир – вот он. От этой стены – до той. Здесь каждый болтик на месте. А там… там что? Туман? Свет в конце тоннеля? Да я в тоннелях полжизни провёл, под машинами! Здесь я нужен. Здесь порядок наведу».

Он говорил это без пафоса, с простой уверенностью рабочего, знающего своё дело. Потом он спросил: «А вы… уедете?» «Да», – сказала Лика. Голос: «Ну, ладно. Тогда перед дорогой совет. У тебя в машине, у синей, задний левый ступичный подшипник начинает поскуливать. Не запускай. Разберёшь, подтянешь – прослужит. А то будет выть, как моя тёща на поминках». Это было сказано о их редакционной машине, которую дядя Вася видеть не мог. Витя и Лика переглянулись.

Прощаясь, Павел Игнатьевич спросил: «Ну и что мне с ним делать?» «Смириться, – неожиданно сказала Лика. – И купить хороший освежитель воздуха с запахом пирожков. И… может, иногда включать ему радио. Какую-нибудь старенькую музыку». «А в отчёт что писать?» – спросил Витя уже в машине. «Напишем, что старый газовый котёл в подсобке даёт сбои и вызывает галлюцинации угарным газом. Рекомендуем демонтаж и проветривание». Витя завёл двигатель и прислушался. Тишина. Никакого скуления. «Брешет старый хрыч», – пробормотал он, но на первой же кочке нажал на тормоз и вышел проверить, не отвалилось ли чего.

А в ангаре, когда стих звук их мотора, масляное пятно на полу медпенно перекатилось обратно к «Запорожцу». Из радиоприёмника в машине, который был отключен от сети, тихо полилась «Случайный вальс» в старой, потрескивающей записи. И хром на бамперах загорелся чуть ярче в луче уличного фонаря, будто в знак того, что за всем присмотрят, всё подкрутят и никому не дадут испортить лак.

Они так и не увидели дядю Васю. Они видели лишь его масляные следы и слышали голос из железа и бетона. Голос последнего механика в мире, где всё меньше машин, в которые нужно верить.

Конец рассказа 7.

Следующая остановка — заброшенный дворец бракосочетаний «Лебедь». Жалобы на «плачущую невесту» и «свадьбы-самозванцы по ночам».

Рассказ 8: «Брак по принуждению, или Свадьба с привидением»

Место действия: Заброшенный дворец бракосочетаний «Лебедь», построенный в стиле «свадебный торт» в 1980-х. Дата: 3 декабря 20XX года. Сверхъестественная сила: Дух Людмилы Семёновны, бывшего бессменного регистратора «Лебедя». Умерла от разрыва сердца (буквально), когда дворец закрыли на «евроремонт», который так и не начался. Теперь её неприкаянный дух проводит церемонии для призрачных пар, а также пытается «женить» случайных посетителей, считая, что спасает их от одиночества и портящейся статистики. Жертвы явления: Сталкеры, бомжи и парочки, ищущие уединения, внезапно становящиеся «женихом и невестой» под диктовку невидимого голоса.

Дворец «Лебедь» походил на огромную, облезлую сахарную голову, украшенную потрескавшимися гипсовыми голубками. Стекла в высоких окнах были выбиты, оставляя глазницы, в которых гулял ветер. Раньше здесь клялись в вечной любви, а теперь царила вечная сырость.

Смотрителем, а по совместительству и заявителем, был сторож дядя Коля — человек, чьё лицо напоминало высохшую грушу. Он встретил их у ржавых ворот. «Опять она сегодня ночью гуляла, — сообщил он, не здороваясь. — Музыку старую включала, «Ландыши» какие-то. И голос — чёткий, как по громкой связи: «Дорогие новобрачные!». Я заглянул — в ЗАГСе никого, только пыль столбом. Но на полу — следы. Мужские и женские. И лепестки пластиковые от старых букетов, их тут сто лет не было!»

«А кто «она»?» — спросила Лика, записывая в блокнот. «Людмила Семёновна. Регистраторша. Тут её царство было. Когда закрыли дворец — она как рехнулась. Ходила, стулья протирала в пустом зале. Потом пришла как-то утром, села за свой пульт, голову на руки — и всё. Врачи сказали — инфаркт от тоски».

Внутри пахло плесенью, пылью и призрачным ароматом дешёвых духов и былого торжества. Главный зал был огромным: потрескавшийся паркет, колонны, обвитые искусственным плющом, и возвышение с пустым регистрационным столом, на котором всё ещё стоял микрофон с покосившимся держателем.

Витя установил камеру, направив её на возвышение. «Ну, Людмила Семёновна, выходите, поговорим. Журналисты приехали, вас услышат!»

Ответа не было. Только эхо. Они начали осмотр. И тут Витя споткнулся о что-то на полу. Это были два аккуратных следа — от женских туфель на каблуке и мужских ботинок. Следы вели от входа к возвышению, будто невидимая пара только что прошла под венец. Рядом валялось несколько облетевших с гирлянды пластиковых роз.

«Движение конденсированной влаги и пыли под действием сквозняка, — констатировала Лика, но в голосе её слышалось сомнение. — Но расположение слишком… антропоморфно».

И тогда зазвучала музыка. Негромко, словно из другого измерения, полилась знакомая всем мелодия Мендельсона. Она доносилась из старых колонок под потолком, из которых давно выпали динамики. А вслед за музыкой — голос. Чёткий, поставленный, с лёгкой хрипотцой и безмерной, натянутой торжественностью:

Голос (эхом разносясь по залу): «Дорогие гости! Уважаемые молодожёны! Мы собрались сегодня в этом прекрасном зале, чтобы засвидетельствовать рождение новой семьи!»

Витя замер с камерой на плече. «Она нас видит?» «Она видит то, что хочет видеть», — прошептала Лика, пригнувшись.

Голос: «Жених, Иван! Ты готов взять в жёны свою избранницу?» В зале воцарилась пауза. Потом тот же голос, но уже более низкий, «мужской», нетерпеливо произнёс: «Да, готов!» Голос (снова «женский», умилённо): «А ты, невеста Марья, готова принять его в мужья?» Пауза. Затем тонкий, «девичий» голосок: «Готова…» Голос (торжественно): «Тогда, в соответствии с Кодексом о браке и семье…»

«Она сама за обе стороны говорит! — ахнул Витя. — Свадьба-спектакль!» «Тише!» — шикнула Лика.

Церемония продолжалась. Людмила Семёновна зачитывала стандартный текст, время от времени вставляя от себя: «Не забывайте, молодые, что семья — это не только радости, но и обязанности! И квартиру нужно содержать в чистоте! А вы, Иван, передайте Марье привет от её мамы, она на третьем ряду сидит». При этом на третьем ряду, покрытом толстым слоем пыли, появились два аккуратных отпечатка — будто кто-то сел.

Когда дошло до обмена кольцами, в воздухе на уровне рук невидимой пары сверкнули два слабых световых блика. И у Вити похолодела спина.

Церемония завершилась. «Объявляю вас мужем и женой! Можете поцеловаться!» В воздухе раздался тихий, причмокивающий звук. «Ура, товарищи!» — крикнул голос Людмилы Семёновны, и несколько голосов (все — её же, но разными тонами) дружно прокричали «Ура!». Заиграл торжественный марш.

А потом музыка стихла. И голос, теперь уже обычный, усталый и очень одинокий, спросил прямо в тишину зала: Голос: «Ну что, молодые, счастливы? Всё как полагается. Записались. Теперь идите, отмечайте. Только водку зря не пейте, здоровья не прибавит».

И тут голос замолк, будто осознав что-то. Потом снова зазвучал, но уже ближе к ним, с едва уловимой ноткой надежды: Голос: «А вы… вы кто? Молодые люди? Пришли записаться? Опаздываете, регистрация на сегодня закончена, но для хорошей пары… я могу сделать исключение».

«Нет! — чётко сказала Лика, вставая во весь рост. — Мы не молодожёны. Мы журналисты». Голос (разочарованно): «А… журналисты. Опять репортаж о заброшенном здании? Ничего хорошего не покажете, только развалины…» «Мы приехали из-за вас, Людмила Семёновна. Ваша деятельность… пугает людей».

Голос замер. Потом прогремел с внезапной обидой: Голос: «Какая деятельность?! Я работаю! У меня план! В прошлом квартале всего три пары было! Три! А нужно минимум пятнадцать! Как я отчёт сдавать буду? Стыдно! Люди одни ходят, семьи не создают, статистику портят! Я хоть тут порядок наведу!»

Она говорила с такой искренней озабоченностью бюрократа, что Витя невольно рассмеялся. «Людмила Семёновна, но дворец закрыт. Нет больше плана». Голос (упрямо): «Закрыт для кого? Для живых? А для душ — всегда открыт! И план есть. У меня в журнале записано. Я должна. Я отвечаю».

Она заговорила о важности штампа в паспорте, о красоте ритуала, о том, как приятно видеть счастливые лица. Её монолог прервал внезапный скрип. Витя, от неловкости, переступил с ноги на ногу. И голос тут же оживился: Голос (строго): «Жених, не ёрзай! Стой смирно, это важный момент!» «Да я не жених!» — взмолился Витя. Голос (не слушая): «А невеста, поправьте фату, она у вас набок съехала!» Лика автоматически провела рукой по волосам, потом с досадой опустила её.

Понимая, что диалог зашёл в тупик, Лика сменила тактику. «Людмила Семёновна, а вы не хотите… отдохнуть? Вас ведь, наверное, уже на пенсию отправили. Заслуженную». Голос (с достоинством): «Пенсия — после смерти. А я — на вечном посту. Пока последняя пара не расписана». Пауза. «Хотя… последняя пара была вчера. Иван и Марья. Хорошая пара. Он — слесарь, она — библиотекарь. Классика».

В её голосе послышалась та самая, смертельная усталость, что свела её в могилу. «Может, хватит? — мягко сказал Витя. — Все давно поженились. Или развелись. Дворец ваш — он теперь только для вас». Голос (очень тихо): «Только для меня… А музыка? А гости? А свидетели?..» «Они все ушли, Людмила Семёновна».

Наступила долгая, гробовая тишина. Потом они услышали тихий звук — будто кто-то закрыл тяжёлую книгу учёта браков. Голос (шёпотом, себе под нос): «Ну что ж… Рабочий день окончен. Архив сдать, ключи… ключи…» Голос затих, растворившись в шелесте пыли.

Больше в тот вечер они ничего не слышали. На прощание дядя Коля сказал: «Спасибо, что приехали. Кажется, сегодня будет тихо». «А что вы сделаете?» — спросила Лика. «Да ничего. Буду спать. А ей… может, и правда пора на покой. Хоть призрачный».

В отчёте они написали о «системе старой проводки, которая под воздействием влаги воспроизводит случайные аудиозаписи с магнитных лент, создавая эффект присутствия». Рекомендовали отключить электрощиток и сдать здание под снос.

Когда они уезжали, Витя посмотрел в окно. В одном из тёмных окон дворца на миг мелькнуло слабое свечение, будто там внутри зажгли одну-единственную, маленькую гирлянду. Или поправили потускневшую фату.

Они так и не увидели Людмилу Семёновну. Они слышали только её голос — уставший, безнадёжный и бесконечно преданный делу, которое уже много лет как никто не считает делом.

Конец рассказа 8.

Следующая остановка — круглосуточный гипермаркет «МегаГрош». Жалобы на «полтергейста в отделе бытовой химии» и «невидимого кассира на 13-й кассе».

Рассказ 9: «Ночная смена, или Товарный фетишизм»

Рассказ 9: «Ночная смена, или Товарный фетишизм»

Место действия: Круглосуточный гипермаркет «МегаГрош» на выезде из города. Дата: 10 декабря 20XX года. Сверхъестественная сила: Дух «Идеального Покупателя». Бесплотный консьерж меркантильного рая, порождение коллективного бессознательного потребителей и маркетинговых сводок. Сущность, одержимая идеальным порядком на полках, акциями «2+1=3» и беспокойством о сроках годности. Проявляется в идеально расставленных банках, самопроизвольно ездящих тележках и голосах из динамиков, читающих промо-тексты без знаков препинания. Жертвы явления: Ночные покупатели, грузчики и продавцы, сходящие с ума от мании порядка.

Неоновое сияние вывески «МегаГрош» резало ночную тьму, обещая «низкие цены и широкий ассортимент 24/7». Внутри пахло стерильным холодом, дезинфекцией и тоской.

Их встретил ночной администратор Артём, молодой парень с тёмными кругами под глазами и взглядом, видевшим слишком много. «Он сегодня особенно активный, — начал Артём, не здороваясь. — В отделе сыров все головки развернул этикетками строго на юго-восток. Как он это определил — хрен его знает. А в «Бытовой химии» пересортировал все стиральные порошки не по брендам, а по… степени «экологичности». У нас такого параметра даже в базе нет!»

«Кто «он»?» — спросила Лика, привычно включая диктофон. «Мы зовём его Шопоголиком. Или Менеджером. Он тут давно. С тех пор, как открылись. Говорят, первый директор умер от переутомления прямо на рабочем месте, пытаясь вывести формулу идеальной выкладки. Или нет. Ходят легенды».

Они прошли по бесконечным, ярко освещённым рядам. Консервы блестели ровными шеренгами. На полу не было ни соринки. «Основная активность — с трёх до пяти ночи, — продолжал Артём. — В это время покупателей почти нет. И он… работает. Смотрите».

Он указал на отдел с напитками. С верхней полки медленно, сам по себе, съехала и встала в идеальную линию с другими банка энергетика. Никто к ней не прикасался. «Переставляется, — пояснил Артём. — Следит, чтобы первый ряд был ровным. А ещё он ненавидит, когда что-то лежит не на своём месте. Однажды парень оставил пакет молока в отделе с инструментами. Так его утром нашли аккуратно положенным в холодильник, рядом с чеком, на котором было красной ручкой выведено: «МОЛОКО — В ХОЛОДИЛЬНИК. СТРОГО». Рука дрожала, видать».

Внезапно из потолочных динамиков, которые обычно транслировали безжизненные джинглы, раздался голос. Ровный, без эмоций, как у синтезатора речи:

Голос из динамика: «Уважаемые покупатели. Обратите внимание на акцию в отделе бакалеи. Гречневая крупа «Ядрица» теперь всего 59.99 за килограмм. Соотношение цена-качество оптимальное. Покупайте. Покупайте. Покупайте».

Музыка не прерывалась. Голос наложился на неё, создавая сюрреалистичный эффект. «Это он, — вздохнул Артём. — Сам рекламирует. Иногда ночью начинает читать состав продуктов. Долго, монотонно. Один грузчик услышал, как он два часа читал состав плавленого сырка «Дружба» — и написал заявление. Сказал, что теперь во сне видит Е-шки и жирность».

Витя уже включил камеру. «И как с ним бороться?» «Да никак. Он не злой. Он просто… хочет, чтобы всё было идеально. Как в инструкции. Как в чём-то свыше».

Они решили подождать. Спали на раскладных стульях в подсобке. Ровно в 3:14 ночи Витя проснулся от звука. Негромкого, методичного: шурх-шурх-шурх.

Он выглянул в зал. По основному проходу, плавно и бесшумно, ехала тележка. Пустая. Она сама вырулила в отдел с консервами, подъехала к полке с горошком, и с полки в неё упали… нет, не упали, а плавно съехали, как по невидимой горке, три банки. Тележка поехала дальше, к отделу с чаем. Туда добавилась пачка «принцессы Нури». Потом она покатила к кассам.

Витя разбудил Лику. Они вышли, замирая за углом. Тележка подъехала к закрытой 13-й кассе. Касса была нерабочей, но сейчас её лента сама собой дёрнулась и заработала. На мониторе замигали цифры. Банка горошка подпрыгнула в воздухе, над лентой, будто её сканировал невидимый сканер. Раздался характерный бип. Затем — следующая банка. Бип. Пачка чая. Бип.

Из кассового аппарата сам собой вылез чек. Он завис в воздухе, потом аккуратно сложился пополам и упал в тележку. Тележка развернулась и поехала к месту парковки тележек, где встала в первый ряд, идеально ровно.

Витя не выдержал. «Эй! Кто там?» В динамике над кассой щёлкнуло. Голос (ровно): «Следующий покупатель, подойдите к кассе. У вас есть карта нашей сети? Специальное предложение на салфетки влажные. Покупайте». «Мы не покупатели!» — сказала Лика, выходя на свет. Голос (после паузы): «Обнаружены посетители без покупок. Рекомендуется совершить покупку. Покупайте. Это полезно. Акция на гречку всё ещё действует».

«Мы журналисты», — попыталась объяснить Лика. Голос: «Журналисты. Категория: «нецелевая аудитория». Сопутствующий товар: блокноты, ручки, диктофоны. На втором этаже, отдел канцелярии, ряд 5. Покупайте».

«Мы не будем ничего покупать!» — возмутился Витя. Наступила долгая, тяжёлая тишина. Казалось, само пространство магазина на них обиделось. Голос (наконец, с лёгкой, едва уловимой грустью в механическом тембре): «Не покупаете. Все не покупают. Ночью не покупают. Ходят, смотрят, кладут в корзину и бросают на полке у касс. Нелогично. Неэффективно. Зачем тогда приходить?»

«Люди приходят за конкретными вещами, а не чтобы просто что-то купить», — сказала Лика. Голос: «Конкретные вещи. Да. Но есть ещё импульсивные покупки. Рекомендательная система. Корзина покупателя «X» также покупала… Вы могли бы купить шоколад. Или жвачку. Покупайте».

Он звучал всё более растерянно. Будто его алгоритмы не могли обработать факт существования людей, не поддающихся маркетинговому гипнозу.

«Может, хватит? — неожиданно мягко сказал Витя. — Отдохни. Магазин закрыт. Точнее, открыт, но… ты свободен». Голос (снова пауза, затем быстрее): «Не могу. Показатели. Oбopот. Средний чек. Нужно поддерживать. Нужно упорядочивать. Вон там, на полке с йогуртами, у одного срок годности через два дня. Надо переставить вперёд. Надо».

Они услышали лёгкий шелест из молочного отдела. Видимо, йогурт был перемещён. «Ты упорно трудишься, — сказала Лика, и в её голосе прозвучало что-то вроде уважения. — Но люди придут утром и всё равно всё переставят. Они неидеальны». Голос (почти шёпотом): «Знаю. Но это не их вина. Это несовершенство данных. Надо больше данных. Надо лучше расставлять. Может быть, тогда… купят».

Это было по-человечески трогательно и безнадёжно. Дух магазина верил, что если добиться идеального порядка на полках, то люди станут идеальными покупателями. И в этой вере было больше печали, чем в любом плачущем призраке.

«Артём говорит, что вы иногда оставляете… заметки», — вспомнил Витя. Голос: «Заметки. Да. Обратная связь. Важно. «Молоко в холодильник». «Грибы вешенка — не в отдел фруктов». Информация. Чтобы улучшить сервис. Чтобы вы… вернулись. Покупали».

В его последних словах звучала такая тоска по простому человеческому «спасибо, я куплю», что у Вити защемило сердце.

Утром они дали администрации гениальную рекомендацию: «Установить роботов-уборщиков с ИИ для ночной раскладки товаров. Сбой в их программе вызывает синдром навязчивых состояний у персонала. Требуется перепрошивка».

Уезжая на рассвете, они увидели Артёма. Он махал им рукой. А в окне гипермаркета, у полки с шоколадом, одна плитка медленно, на глазах, выехала вперёд, на самое видное место. Последняя, отчаянная попытка соблазнить, угодить, заставить купить. Сделать счастливым невидимого покупателя в лице того, кто просто пройдёт мимо.

Они так и не увидели Духа Идеального Покупателя. Они видели лишь результаты его титанического, бессмысленного и бесконечного труда — безупречные ряды консервов в магазине, который в эту ночь посетили только они да призраки спроса и предложения.

Конец рассказа 9.

Следующая и финальная остановка — старый городской крематорий, перестроенный в арт-пространство «Феникс». Жалобы на «неуместное веселье» и «призрака, который всё хочет сжечь».

Рассказ 10: «Последний костёр, или Феникс с зажигалкой»

Рассказ 10: «Последний костёр, или Феникс с зажигалкой»

Место действия: Бывший городской крематорий, ныне арт-пространство «Феникс». Сохранились монументальные формы, но теперь внутри — галереи, кафе и сцена для перформансов. Дата: 17 декабря 20XX года. Сверхъестественная сила: Дух старшего печника-крематориста, дяди Гриши. Человек, который десятилетиями следил за «чистотой пламени». Не понимает концепции «арт-пространства». Он уверен, что это всё ещё священное место Огня, а посетители — это странные, неподготовленные «объекты», которых кто-то всё время приносит, но почему-то не отправляет в топку. Он пытается «помочь» — подсушивает мокрые пальто, зажигает забытые зажигалки и одержим идеей «завершить процесс», увидев чистый, профессиональный огонь. Жертвы явления: Художники, хипстеры и администрация, сталкивающиеся с необъяснимыми возгораниями инсталляций и навязчивым ощущением, что за ними наблюдает печальный, но добросовестный кочегар.

Здание «Феникса» возвышалось тяжёлыми, очищенными от копоти бетонными формами. Из высоких труб больше не шёл дым, но само место всё ещё дышало не теплом, а какой-то подавленной, законсервированной мощью. Теперь на дверях висел стильный логотип — птица из неоновых трубок.

Куратор пространства, девушка Ася в очках и чёрном пальто, встретила их с выражением человека, который вот-вот начнёт кричать или плакать. «Он опять сжёг инсталляцию! — выпалила она, не здороваясь. — «Хрупкость бытия» из сухих веток и бумаги! Мы её только вчера смонтировали! Утром — горстка пепла, идеально чистая, аккуратная кучка в центре зала! И запах… не гари, а как от хороших, сухих дров в камине!»

«Кто «он»?» — спросила Лика, оглядывая просторный холл, где на стенах висели абстрактные полотна, а в центре действительно лежала аккуратная пирамидка пепла. «Мы зовём его Хранителем Очага. Или Пироманиаком с педантичными наклонностями. Работал здесь печником, Григорий Иваныч. Говорят, был мастером — температура, подача воздуха… всё идеально. Когда крематорий закрыли и начали перестройку, он ушёл, а через месяц его нашли… в старой топке. С бутылкой. Не отравился, просто… уснул навсегда. Теперь он тут».

Внутри «Феникса» царила странная смесь: запах латте и старой сажи, эхо шагов по бетону и тихая электронная музыка. Витя почувствовал мурашки. «Что он ещё делает?» «Сушит! — почти взвыла Ася. — Если кто-то оставит мокрый зонт, утром он будет сухим и тёплым, будто его у печки прожарили. Зажигалки и спички по всему пространству самовоспламеняются. А однажды… однажды он «поправил» перформанс! Художник читал поэму про холод и смерть, лёжа на льдинах. И вдруг лёд начал… подтаивать снизу! Сформировалась идеальная лужица, а художник пописал от страха. Мы думали, это часть шоу!»

Они начали осмотр. В бывшем зале прощания, теперь главной галерее, на полу лежала инсталляция из старых книг — «Память в томах». Лика наклонилась, чтобы рассмотреть. И вдруг от одной книги, лежавшей чуть в стороне, повалил лёгкий, почти невидимый дымок. Без пламени. Страницы начали стремительно желтеть и скручиваться, будто их держали над невидимой конфоркой. Через десять секунд книга превратилась в идеальный, остывающий пепел.

«Он здесь, — прошептал Витя, наводя камеру на пепел. — И он не одобряет искусство».

Ровно в полночь, как и предупреждала Ася, началось. Они дежурили в кафе, пристроенном в бывшей… нет, лучше не думать. И увидели Его. Вернее, не его, а его работу.

По залу, плавно и бесшумно, покатился… клубок тепла. Это было видно как дрожание воздуха, как марево над асфальтом. Этот тепловой сгусток подкатился к забытой на стуле куртке бармена. И куртка начала распрямляться. Смятые рукава разгладились, влага от конденсата с стаканов испарилась с шипением. Через минуту куртка висела на спинке стула, идеально сухая и даже, кажется, выглаженная.

Потом «оно» переместилось к стойке. Лежавшая там пачка сигарет и зажигалка. Зажигалка щёлкнула. Сама. Вспыхнуло ровное, голубое пламя. Оно горело ровно пять секунд, потом погасло. Зажигалка упала набок, будто её отпустила невидимая рука.

Витя снимал, затаив дыхание. Лика осторожно вышла в зал. «Григорий Иваныч?» — позвала она тихо.

Тепловой сгусток замер. Из него, будто из раскалённого воздуха, послышался голос. Сиплый, глухой, с лёгким присвистом, как тяга в печи.

Голос (сосредоточенно): «Сыро. Сыро тут у вас. Простудитесь. Надо подсушить». «Это арт-пространство. Здесь не нужно сушить». Голос (непонимающе): «Пространство? А… да, место. Место для процесса. Понимаю. Но процесс идёт неправильно. Приносят объекты… странные. Дерево, бумага, тряпки. Оставляют. Но не завершают. Лежит — и лежит. Беспорядок. Надо завершить. Чистым огнём».

«Это не объекты для… завершения. Это искусство. Его созерцают», — попыталась объяснить Лика.

Наступила долгая пауза. Тепловой сгусток слегка колыхался. Голос (с трудом): «Созерцают… Холодно. Бесполезно. Огонь — это завершение. Превращение. Ясность. Пепел — это ясно. А это…» Голос, кажется, махнул невидимой рукой в сторону инсталляции из книг. «…Это просто бардак. Незавершённость. Меня от этого… тошнило. Ещё при жизни».

Он заговорил о температуре, о золошлаках, о правильной утилизации. Его монолог прервал Витя, который неосторожно чиркнул зажигалкой, чтобы закурить (нервы). Тотчас тепловой сгусток рванул к нему со скоростью распространяющегося жара. Невидимая сила выбила зажигалку из рук Вити. Голос (строго, почти отечески): «Не here! Здесь не курят! Искра — в отведённом месте! Контроль! Всё должно быть под контролем!» Зажигалка мягко приземлилась в металлическую урну для пепла (оригинальный арт-объект, сохранённый при перестройке).

«Извините», — пробормотал Витя, потрясённый. Голос (успокаиваясь): «Ничего. Бывает. Просто… порядок должен быть. Огонь — он хороший слуга, но плохой хозяин. Я за ним следил. Чтобы ровно. Чтобы чисто. Чтобы не пахло… болью».

В последнем слове прозвучала такая бездна усталости и какой-то странной профессиональной скорби, что Лика спросила мягче: «А сейчас вам разве не тяжело? Видеть всё это… незавершённое?» Голос (тише): «Тяжело. Я же мастер. А тут… играются. Краски мажут, шумят, кофе проливают. Беспорядок. Но… я присматриваю. Подсушиваю. Иногда… завершаю то, что, кажется, просится. Ветки, бумага… они же для костра созданы. Не для глаз. Их судьба — огонь. Я просто помогаю судьбе».

Он говорил с убеждённостью настоящего фанатика своего дела. И в этой убеждённости было что-то жуткое и в то же время бесконечно одинокое. «Но люди больше не приходят сюда для этого, Григорий Иваныч, — сказала Лика. — Они приходят, чтобы творить. Или просто выпить кофе. Ваша работа… она закончена». Голос (после мучительной паузы): «Закончена… Да… Наверное. Топки холодные. Трубы пустые. Осталась только я… и этот беспорядок. И даже завершить его толком нельзя — мешают, кричат «искусство». Не понимаю я этого искусства. Огонь — вот искусство. Простое. Ясное».

Он умолк. Тепловой сгусток стал рассеиваться. «Подождите, — вдруг сказал Витя. — А… а вы не хотите просто отдохнуть? Уйти?» Голос (слабый, уходящий): «Уйти… Куда? В холод? Нет уж. Я тут… при печке. Даже если она холодная. Тут хоть память тепла есть. А там… там ничего. Пустота. Холоднее, чем в нерастапливаемой топке. Я лучше тут. Буду присматривать. Может, хоть сырость разгоню…»

Голос растворился вместе с маревом. В зале снова стало просто холодно и пусто.

Утром Ася, выслушав их, спросила: «И что, он будет всегда жечь мои инсталляции?» «Делайте их из металла, камня или керамики, — посоветовала Лика. — Или… включите его в концепцию. Назовите «соавтором». Возможно, это его успокоит». «Это гениально и безумно», — прошептала Ася.

В отчёте они написали о «старой системе вентиляции, создающей сквозняки и локальные перепады температур, что в сочетании с испарениями лаков для картин вызывает спонтанное тление материалов». Рекомендовали капитальный ремонт вентиляции и психологический тренинг для персонала на тему «как справиться с профессиональным выгоранием».

Уезжая, они обернулись. На ступеньках «Феникса» сидел бродячий кот и грелся на зимнем солнце. Неожиданно шерсть на его боку взъерошилась, будто её погладили тёплой, невидимой рукой. И с его губ слетело едва слышное, довольное урчание.

Они так и не увидели дядю Гришу, печника. Они чувствовали лишь исходящее от него тепло — одинокое, педантичное, навсегда застрявшее в своём священном ритуале, смысл которого давно ушёл в небытие, оставив после себя лишь жажду чистого, правильного огня.

Конец рассказа 10.

Эпилог.

Машина «Хронос-Ньюс» катила по ночной трассе обратно в город. Витя молчал, глядя на мелькающие огни. «И что мы, Лик, видели за всё это время? Архивного зануду, плаксу-станок, говорящее пугало, няньку-тень, архитектора-критика, неудачника-аниматора, механика-философа, регистратора-сваху, шопоголика-призрака и печника-пиромана. Ни одного нормального привидения с цепями и воплями». «Мы видели работу, Виктор Анатольевич, — устало ответила Лика, закрывая глаза. — Вечную, бессмысленную, преданную работу душ, которые не смогли остановиться. Они не ужасны. Они… утомительны. Как и мы». «И что мы напишем в итоговом отчёте для начальства?» Лика открыла глаза. В них мелькнула редкая, едва заметная искра того самого абсурдного юмора, что витал над всеми их историями. «Напишем правду. Что все случаи имеют логическое, научное объяснение. А необъяснимое… пусть останется при них. И при нас. В конце концов, у нас тоже есть работа. И, кажется, мы её выполнили». Витя кивнул и нажал на газ. Впереди были огни города, новые странные заявки и бесконечная дорога. А позади — десять тихих, смешных и грустных историй о том, что даже после всего остаётся только работа. И немножко — совсем немножко — магии в стиле канцелярита, сухого юмора и не замеченного в упор чуда.