Пугалко

Глава 1

— Как низко пали аасимары, что теперь работают в борделях. А еще потомки дэва...

Дварфийка с окладистой ухоженной бородой довольно щурилась, глядя в крохотное дверное оконце. Зрелище ее несказанно радовало: за тяжелой дубовой дверью сидел связанный по рукам и ногам на мягком полу комнатки тощий юноша лет пятнадцати-шестнадцати на вид. И сам факт, что угнетатели и потенциальные насильники тоже иногда страдают от домогательств, приносил дварфийке невероятное по силе удовольствие. В целом, само ее нахождение в подпольном вертепе уже было причиной небольшого (исключительно в силу роста) триумфа. Не зря она убила полгода на выслеживание клиентов и сопоставление всех связей, чтобы подать старине Сэму на блюдечке подтверждаемые логикой и добротным анализом улики против злоклятой фейки. Сама разработала план операции, сама всем распределила роли, которые они сыграли в сегодняшнем вечере. Даже мотивационную речь о недопустимости подобных заведений в городе написала, полную феминистических лозунгов и призывов женщин к восстанию против угнетателей-традиционалистов. Толкнула бы, если б Сэм не прервал.

— Как низко пали Десницы Орда, что проводят досуг в борделях. А нам еще что-то говорят о чести мундира…

Мальчишка даже не поднял головы, чтобы ответить. Как сидел, спрятав лицо за волосами, так и продолжил бездумно пялиться в пол. Даже в голосе не допустил тени эмоций. Говорил лениво и несколько механически.

— Фига… оно разговаривает! — Шелли обрадовано осклабилась. Повод вмазать очередному угнетателю, пусть и прикидывающемуся жертвой, она нашла, так что была готова действовать. — Шеф, можно пару раз этому по ребрам въе…

— Нет.

Огромный минотавр появился за спиной дварфийки мгновенно. Поднял женщину за шкирку и отставил подальше от злополучной двери.

— Иди-ка, капрал, лучше, хозяйке пару-тройку пропиши, пока я не вижу. А тут я сам.

«Я сам» было сказано очень смело. Что делать со сложным замком, так еще и защищенным магической печатью, минотавр не знал. Не рогами же таранить, в конце концов.

— Как узнал, что Шелли из Десниц?

— Это просто, — мальчишка поднял голову, золотые глазенки загорелись в полутьме крохотной, но дорого обставленной кельи. Лишенный эмоций голос звучал по-прежнему ровно, отчего кривоватая полуулыбка казалась несколько зловещей. – Выправка, как у военной. Потом она постоянно поводила плечами, будто ей неудобно в том, во что одета, теребила бортики, будто что-то искала. Когда сказала, что хочет меня ударить, потянулась к боку, но одернула себя, словно вспомнив, что там сейчас нет оружия. Ну, еще она постоянно трогала волосы, будто там не хватает чего-то. Вряд ли такие, как эта дварфийка, носят милые шляпки. Хотя, конечно, я могу быть предвзят. Ну и последнее, Шелли Сано Бато уже давно служит в Десницах, а личность она весьма примечательная. Большее впечатление производите лишь вы, капитан. Вся уличная шпана боится Железнорукого Сэма, как огня. Примечательная дварфийка с военной выправкой обращается к не менее видному минотавру «шеф». Не знаю как Вам, а мне кажется очень высокой вероятность, что в наш вертеп заглянули Десницы. Индукция. А вы только подтвердили подозрения.

— Эк завернул, — минотавр хмыкнул. Оглядел тяжелые кованные дверные петли, думая, а не попробовать ли сломать их. Понял, что против крагхаммерской стали не может ничего противопоставить. – Слышь, умник, а чего заперт-то?

— Буйный.

Мальчишка зевнул, так и не удосужившись хоть как-то прикрыться. И шлепнулся на спину, вытягивая ноги. Уставился в потолок. Сэм поморщился. На полноценный контакт идти аасимар явно не желал. Помогать следствию с открытием двери не спешил. И вообще вел себя как-то безынициативно по сравнению с остальными работающими у фейки.

— Может, его стоит все же пи…

— Нет, — перебил все еще рвущуюся в бой Шелли капитан. — Ключи лучше найди. Аасимар повернул голову в бок, уставившись на обитую подушками стену. Заерзал, будто пытался что-то сделать связанными за спиной руками. И рывком сел обратно, так и не оторвавшись от созерцания стены.

— Справа на внутренней стороне камзола у Нее карман, там ключи. А печать — пустышка. Но я понятия не имею, нахера вам все это.

— Взять показания.

— А кто вам сказал, что я их дам? — он наконец перевел взгляд на окошечко в двери.

— Куда ж ты денешься, яхонтовый.

***

Мать в свое время четко дала понять, что он, Рингрим, — нежеланный ребенок.

Нет, она не била его, но сама мимика, жесты в его сторону, сквозившее в каждом слове презрение говорили сами за себя. Сперва, когда он был совсем маленьким, это не раз до безумия пугало и даже обижало его, пытавшегося понять, что же он сделал не так, раз мама его не любит. Ведь он-то ее любил. Потом стал думать, что это оттого, что мама у него полуэльф, а сам он, Рингрим, какой-то неправильный, ведь его уши хоть и были почти как у матушки, но не такими сильно заостренными. После, чтобы хоть как-то стать ближе к маме, Рим наблюдал за сверстниками как на Кольцевой аллее, где они жили в трущобах, так и в более благополучных частях города, пытался вести себя так же, но ни отклика от матери, ни ответа, за что его так ненавидят, так и не нашел. С годами смирился, перестал бывать дома сперва днем, а после все позже возвращался вечером, чтобы лишний раз не злить маму. Хотя и не был уверен, что она замечает его отсутствие. Эйнари, как и многие белошвейки, была слишком занята, рано вставала и рано ложилась.

Чтобы хоть как-то привлечь ее внимание, Рингрим даже несколько раз не пришел домой. Эйнари не побеспокоилась, но когда сын пропал на неделю, по возвращению пообещала сдать его в приют. А в приют Риму не хотелось, там, как рассказывали некоторые такие же как и он беспризорники, гораздо хуже. Там на завтрак, обед и ужин были побои. Рингрим слова матери воспринял, дома с тех пор появлялся еженощно, убирался, даже пытался помочь маме с готовкой вечерами, но днем все еще предпочитал общество уличных сверстников. С ними было проще. Если ты их бесил, то они честно пытались накостылять тебе, если ты им нравился — звали воровать фрукты в дендрарии. Тем удивительнее было, когда к их “ватаге” прибился один из “домашних”, отправиться всем скопищем неожиданно не персики тырить, а слушать россказни стариков Опалитового форума. И если большей части “ватажников” все показалось пустой тратой времени и ни к чему не ведущей болтовней, то Рим попал. Он приходил с тех пор каждый день, слушая рассказ за рассказом, легенду за легендой, и, возвращаясь домой, мечтал. Мечтал о том, что его отец, ни разу не виданный, случайный залетный, как прошипела про него в яростном приступе мать, тоже была дэвом, тоже сражался во время Бедствия. Мечтал, что однажды тоже станет героем, что про него тоже сложат легенды и будут рассказывать у Опалитового форума. А пока приходил, слушал и засыпал стариков вопросами.

Старики, которым он порядком за месяц успел надоесть, нашли, как от него избавиться. А может, ими и правда двигало желание помочь, так что они отправили его в храм Айюн.

Мастер Иво Заларре, циничный, въедливый и вредный, точно не претендовал на место самого терпеливого не то что учителя, просто монаха, но в благотворительной школе для всех желающих честно отводил все уроки. И не только отводил, спрашивал он со слушателей так, словно от знания грамматики маркетского и склонений в общем зависела их жизнь. Может и зависела, Рим точно не знал, но учился со всем доступным ему прилежанием, пропадая теперь днями в Библиотеке Кобальта. Когда заканчивались уроки, он шел в читальный зал публичной библиотеки и допоздна занимался там или просто читал доступные анк’харельцам книги по разным дисциплинам. Бился самостоятельно над эльфийским и великаньим, но так и не смог их осилить, хотя с изучением небесного таких проблем не возникало, он сам словно ложился на язык. Впрочем, кроме небесного, еще и точные науки и дисциплины, требовавшие логики, давались ему всегда гораздо проще.

Мастер Иво, поймавший Рима в очередной раз штудирующим догмы Айюн, только усмехнулся и едко пошутил, что Рингрим оправдывает происхождение, так что такими темпами скоро они встретятся под сводами непосредственно храма. Мальчик вернулся тогда домой в приподнятом настроении. В его жизни появилась цель. Теперь он не мечтал стать героем легенд Опалитового форума. Ему было достаточно стать монахом Души Кобальта.

Глава 2

Упрямство мальчишки Сэма бесконечно раздражало. Но было что-то, что заставило его пристальнее присмотреться к тощему аасимару. Особенно когда того развязали и дали отмыться от остатков фейской пыльцы и косметики. Зрелище оказалось весьма прискорбное: нечто тощее, бледное и с волосами, как у ублюдочного эльфа (тут Сэм извинился перед одним из своих коллег), густыми, черными и длиной по пояс. Смотрело это недоразумение на всех все так же по-эльфьи высокомерно и холодно, однако при этом напоминало озлобленного волчонка. Но, как показалось еще в “Ноте османтуса”, недоразумение могло быть глазливое, внимательное и, что раздражало еще больше из-за молчания парня, умное. А потому поговорить с этим явлением все же следовало.

— Шеф, а мы этим пугалом бабулек отгонять будем или куда его?

Ллерир, правая рука Сэма, за последние дни совсем перестал стесняться в выражениях. Аасимара эльф не только приводил на раз за разом срываемую мальчишкой дачу показаний, но и уводил обратно, старательно запирая от греха подальше в камере для смертников. Между прочим, весьма уютной, хоть и напоминающей отдаленно обитыми стенами прошлую келью.

— Слушай, ты, плод дэвского грехопадения, ты моргни хоть, если на самом деле оживленный некромантом труп. А то мы тут распинаемся, а ты, может, не говоришь, только стонешь.

— Э! Морвейн, — огненный дженази, в углу тихо подливавший себе в кружку с кофе что-то неуставное, обернулся на конвоирующего аасимара Ллерира, — ты осторожней, а! Вдруг оно кусается, — и отсалютовал кружкой уже Сэму, — шэф, может просто прикончим это? Ну чтоб по-божески, чтоб не мучалось, короче…

Аасимар даже бровью не повел на все подначки. Опустился с ровной спиной на ставший уже привычным стул напротив Сэма и сложил на груди руки, закрываясь. Что же, хотя бы стало понятно, почему в канцелярских книгах дома удовольствия услуги Рингрима были отмечены довольно крупными суммами. Минотавр мотнул головой, прогоняя гаденькие мыслишки о возможном будущем парня.

— Тут дело такое, Рим, — он бухнул перед аасимарышем толстую папку с документами по подпольному дому удовольствий, откуда заморыша вытащили, — у тебя есть выбор. Либо вернуться, откуда ты приперся. Самостоятельно. И хочешь, можешь продолжать блядовать. А тебе придется блядовать, потому что домов удовольствий, как у этой фейки, по пальцам перечесть, а девочки там конкуренцию, поверь мне, не любят. То ли дело уличная проституция, мы даже желтый билет выпишем…

Юноша опустил взгляд на документы, затем с явным равнодушием поднял его на Сэма, едва заметно поморщился и на мгновение криво поджал губы в недоусмешке. Ни дать ни взять королева на приеме.

— Либо тебе придется ступить на долгий и тернистый, но честный путь. Например, у нас. В конце Синдестара будет смотр желающих вступить в Десницы Орда. Время превратиться в что-то куда больше похожее на мужика у тебя есть. Мозгами не обделен. Нам нужны такие. Так что, я, может, даже поручусь за тебя. Помогу. Но ты согласишься на сотрудничество и расскажешь все, что знаешь о борделе.

Губы аасимара снова едва дрогнули в полуусмешке.

— Может, все же грохнем к хренам собачьим? — с места вставил Гат. — Ну или хоть раз люлей дадим?

— Кофе пей, — эльф слегка ткнул дженази по затылку, заставляя носом чокнуться с кружкой, — пока тебе не прилетело. Нарядом вне очереди с Шелли за компанию.

Капитан, внимательно вглядывающийся все это время в лицо Рингрима, заметил мелькнувший, но загнанный обратно страх. Сэм подобрался.

— Иллюзия, — наконец, как и прежде равнодушно, откликнулся парень.

— Что?

— Это иллюзия выбора, — повторил тихо, — отбросив эмоции и желания, проанализировав все, я вижу, что выбора нет. Только иллюзия. В первом случае меня тихо прикончат в первой же подворотне. Если я решу пойти своим путем, исход тоже неблагоприятный — за то время, что я сидел в четырех стенах, город изменился, реалии тоже, так что я ничего не знаю. А без информации лезть куда-то чревато последствиями. Сейчас разбираться и вливаться самостоятельно в жизнь города у меня нет ни сил, ни возможности. Остается только согласиться на сотрудничество с вами и тоже стать Десницей. Сделать все для этого. Но ведь вы помимо этого подстраховались. Еда, приемлемая одежда — посмотри, Рингрим, как оно может быть, если по-хорошему.

— Оху… — до конца выразить удивление дженази так и не успел, снова получив тычок от Морвейна. От эльфа же послышался торопливый шепот:

— Рот закрой.

— Но ты видел, оно гово…

— Замолчи.

Рим снова замкнулся, вперился взглядом в папку с делом, словно крепко о чем-то задумался. Несколько минут он сидел, не проронив ни слова, только теребил шнурок, скрепляющий манжеты у простоватой рубахи. Изящно, но явно заученным движением. Капитан молчал, ожидая хоть какого-то отклика. И дождался. Аасимар тряхнул головой, словно выгонял какую-то мысль, тряхнул уже не отточенным движением, а как уличный мальчишка, стряхивающий капельки воды с волос после того, как искупался в канале Речного района.

— Хорошо, — проронил Рим все так же тихо и ровно, — сейчас я умирать не хочу, так что готов сотрудничать, рассказать, что знаю. Даже попробую стать стражником. Но есть условие.

— Торгуешься? — Железнорукий Сэм довольно сощурился.

— Вы сами сказали, что вам нужен кто-то с мозгами. Вероятно, меня расцениваете, как подходящую под это определение кандидатуру. Так что, да. Торгуюсь.

— И чего же ты хочешь?

Обожгло ненавистью, бессильной яростью и застарелой сильной обидой, плеснувшей от аасимара. Направленными не на Сэма как такового, но на мир, в котором мальчишка явно долго существовал.

— Я хочу увидеть труп этой твари.

Сидящий в углу дженази поперхнулся кофе, ткнул пальцем в сторону Рима, показывая невозмутимо наливающему себе ромашковый чай эльфу, как зло сверлит взглядом бумаги “плод дэвского грехопадения”.

— Я ж говорю оно бешеное и надо загодя отстреливать, чтоб не мучалось.

Рингрим вскинулся:

— Ты понятия не имеешь, что там, за гранью, чтобы давать подобные советы, — и снова замкнулся в себе, замолчав.

Ллерир лишь пожал плечами:

— Зато точно не оживленный некромантом труп.

***

Даже пропадая днями в Библиотеке, Рим находил минутку-другую для бывших товарищей. Общаться с ними стало немного сложнее, но все шероховатости сглаживали фокусы. Маленькие и непритязательные огоньки, зажигающиеся и гаснущие по желанию Рингрима, производили на сверстников неизгладимое впечатление, как, впрочем, начавшие, хоть это и было нехарактерно для людей и полуэльфов, к неполным тринадцати годам светиться глаза. Все шутили, что с Римом теперь никакого фонарика не надо. Но самые странные метаморфозы ждали впереди.

Оставалось около месяца до его дня рождения, когда он в выходной день вместо библиотеки решил провести время с друзьями. Они дождались наступления сумерек, чтобы по привычке пойти в дендрарий воровать созревшие уже апельсины. По пути смогли проскользнуть незамеченными мимо патруля, в котором сегодня оказались злобная дварфийка, загодя ненавидимая всеми беспризорниками — пару раз она сильно намяла бока Тощему и поваляла в пыли Быка, — и ее менее бородатая и вредная товарка. Даже в дендрарий они пролезли, что удивительно, без проблем. Но Рим отчего-то нервничал и чувствовал во всем этом недобрый знак. Что-то должно было пойти не так. Он не мог объяснить, что именно его тревожило, но с каждым мгновением все острее чувствовалось, что что-то грядет.

Не грянуло ни когда они вынесли корзинку соблазнительно пахнущих летним солнцем апельсинов, ни после, когда в очередной раз обогнули патрули Десниц. Они даже не растеряли, убегая от смотрителя-друида, часть награбленного добра…

Грянуло в конце пути, на Кольцевой аллее, когда Рингрим уже было занес ногу над порогом. Спину в районе лопаток пронзило нестерпимой болью. Так, словно кто-то со всей немыслимой силой проткнул кости с обеих сторон хребта кинжалами и бросился разделять лопатки на узкие долгие полосы. На секунду мальчишке показалось, что он не просто оглох и ослеп от этой боли, но попросту перестал существовать и мгновенно оказался на тонкой грани, разделяющей мир живых и мертвых. Но проморгавшись от слез и отняв от рта прокушенное — так сильно он его стиснул, чтобы не заорать, — ребро ладони, Рим обнаружил, что не ощущает теперь ничего вовсе, кроме странной тяжести. Посмотреть, что же тянет его к земле, он так и не успел. На пороге стояла с перекошенным лицом Эйнари. На лице матери читались смесь ужаса, отвращения и нежелания принять происходящее. И только в самой глубине глаз угадывались нездоровые восторг и предвкушение. Рингрим обернулся. Огромные, чуть сужающиеся к кончикам матово-черные крылья медленно, перо за пером истаивали за плечами. Но самое удивительное, что гигантской птицы, которой они могли бы принадлежать, за спиной не оказалось. Они принадлежали именно ему, Риму. И сейчас, стоило попробовать протянуть к ним руку, послушно повторили жест, словно бы инстинктивно. Рингрим остановил движение ладоней, представил, как вытягиваются неожиданные конечности во весь размах. Крылья повиновались.

Эйнари молчала. Молчал и парень, внимательно следящий, как матово-черное оперение растворилось в ночной темноте. А после повернулся к матери.

— Я случайно.

Это было первое, что пришло в голову. Он действительно не призывал их специально, они возникли сами. Возникли, чтобы тут же исчезнуть, забрав с собой и гнетущее беспокойство, и вспыхнувшую было боль. Даже следы от зубов на ребре ладони пропали вместе с ними.

— Я апельсины принес, угощайся.

Мать молчала. На лице ее все еще сохранялась маска из смеси разных эмоций. И только после того, как Рингрим чуть задел ее, проходя мимо, механически извинившись, отмерла.

— Имп меня возьми… аасимар… этот мудак явно знал, что ты — аасимар.

Рим поморщился. Эйнари редко говорила при нем об отце, но если заговаривала, то в речи ее было мало приятного. Сейчас выплюнутое матерью ругательство лишь сильнее резануло слух. Рингрим знал, кто такие аасимары, предполагал, каким именно образом они появляются, и, хотя мечтал о подобном, не связывал свое отличие от матери с тем, что его отец мог оказаться дэвой какого-то бога. Аасимаром — красивым статным воином, какими их изображали в справочниках — он точно себя не считал да и, признался вдруг сам себе, совсем не понимал, каким именно образом дэва вообще выбрал его мать. Если бы не крылья, можно было бы списать все на ошибку.

— Глупая иллюзия, пойдем спать, мам.

Эйнари продолжила таращиться в тьму, бормотать под нос проклятия и повторять, как заводная игрушка, что он аасимар.

Уверенность, что отцом его был все же дэва, пришла позже. Крылья появлялись вновь и вновь, пока он не научился их контролировать. Еще большего труда требовал контроль за тем, чтобы глаза не светились так ярко. Хотя даже это можно было при желании скрыть. Но больше всех метаморфоз его пугали изменения в матери. Та стала неожиданно ласковой, заинтересовалась, где он пропадает. Но судя по тому, что после рассказа о Библиотеке Кобальта, она попыталась прочитать ему нотацию, что шляться без дела по улицам — дурное решение, ей не нужны были ответы. Ей нужно было усыпить его бдительность.

Рим еще долго сторонился матери, пока не решил, что она стоит шанса. В конце концов, он все еще любил ее, а потому ему хотелось верить, что она пересмотрела как свое отношение к нему, так и его роль в ее жизни. Мать, однако, продолжила вести себя странно. В один из дней она явилась с загадочным выражением на лице и предложила прогуляться. Рингрим насторожился, но послушно пошел следом за Эйнари. Может именно настороженность не дала ему так сильно удивиться, когда полуэльфийка притащила его в публичный дом и уединилась с хозяйкой заведения. Рим наивно подумал, что это одна из знакомых матери, к тому же, несколько борделей мать действительно обшивала.

Не удивил Рима ни второй, ни третий публичный дом. Не удивили по той же причине, что и в первый раз. Эйнари была по-своему талантлива, так что ничего странного в том, что она знакома с некоторыми дамами, он не видел. А после в один из вечеров в гости пришла миниатюрная и изящная, как фарфоровая статуэтка, фэйри с васильково-голубыми волосами.

Эйнари фею интересовала мало, зато с Рингрима она не сводила жадного взгляда, смотрела так, будто готова отдать все, лишь бы ей позволили обладать мальчишкой.

— Выше ста даже не думай просить, — фэйри обернулась нехотя, чтобы глянуть на Эйнари, но тут же отвернулась снова и опять вперилась взглядом в Рима. Мать что-то ответила, — нет… будут еще расходы, много…

Рингрим попытался сосредоточиться, чтобы лучше слышать разговор, но фейка махнула рукой, отделяя себя с его матерью от лишних свидетелей. Смотреть при этом не перестала. Не выдержал сам Рим. Поднялся с места и потянулся в сторону выхода. Фэйри недовольно заерзала, сняла заклинание, мешавшее подслушивать.

— Приходите завтра в “Османтус”. Вместе.

Это было последнее, что она сообщила в тот день. А утром они отправились в район Аллювий.

Эйнари объяснила, что госпожа Охеанта думает открыть школу для молодых ремесленников-артефакторов и обещает составить конкуренцию известной школе Терес из района Сигил. Так что волноваться не о чем, впереди, если Рим постарается, его ждет прекрасное будущее, ведь он смышленый мальчик. Школа же стоит аккурат в районе дендрария, который Рингрим так любит.

Но Рим знал, что возле дендрария нет никаких учебных заведений. А Аллювии — район ремесленный, где занимаются в основном добычей глины и гончарным ремеслом.

До дендрария так и не дошли, остановившись у небольшого двухэтажного дома, украшенного бело-голубой плиткой и золотыми и белоснежными полотняными драпировками. Остальные прохожие словно бы не замечали это здание, выбивающееся своим изяществом из преимущественно кирпично-красноватых строений. Более того, сам Рингрим мог поклясться, что ни разу не видел этого дома, а между тем, часть его окон выходила на Аллювиальные сады, так что мальчишки должны были все приметить, прежде чем соваться за фруктами.

Но не успел Рим повернуться к матери и задать волнующий его вопрос, как двустворчатая бело-золотая дверь отворилась, мать втолкнула его в проем, а сама осталась снаружи. Внутри было темнее, чем в погребе, не спасало даже проснувшееся с годами темное зрение. И единственным пятном света в кромешной тьме выделялся дверной проем. Мальчишка попытался было броситься назад, но раз за разом сталкивался с невидимым глазу барьером.

Дверь с грохотом закрылась, тут же подернувшись ярко-синей, искрящейся рябью, а темноту разрезали вспышки молний. Зажглись тусклым теплом светом огоньки бра, давая разглядеть помещение, где оказался Рим. Утопающее в зелени по стенам, с пушистым ковром, словно только принесенным с прилавка на Солнечном Базаре, не расшитым, но сотканным так, что ворс изображал незнакомое Рингриму растение с белыми и золотисто-желтыми цветами. Другой ковер, с уже более коротким ворсом, уходил вверх, покрывая лестницу, перила которой были увиты плющом. Рим поднял голову, чтобы встретиться взглядом со вчерашней гостьей. Охеанта тонко улыбнулась, тряхнула с девичьим задором васильковыми волосами и приглашающе махнула рукой.

— Добро пожаловать в “Ноту османтуса”, мое новое сокровище.

Глава 3

Показывать Охеанту Рингриму Сэм не хотел. Прежде всего потому, что зрелище было отнюдь не для слабонервных, а реакцию аасимара предугадать минотавр не мог. Более того, Сэм честно пытался предупредить, что от необычной красоты хозяйки борделя мало что осталось. Парень не слушал. Он продолжал тонко улыбаться, как заулыбался, когда ему сообщили, что фэйри абсолютно точно мертва и внезапно ожить без стороннего вмешательства у нее нет никакой возможности. Сэм даже пытался намекнуть, что фейка больше похожа на кусок мяса, нежели на себя прежнюю. Но Рим настоял, включив, кажется, все способы очарования, каким его научили в поганом заведении. И, что самое противное, мерзко от его методов настоять не становилось. А после до неприличия логичных доводов в пользу его прихоти, пришлось и вовсе согласиться.

Нехотя капитан проводил его.

Охеанту била все же не Шелли. Та, возможно, из женской солидарности, но скорее из профессионализма, не стала бы уродовать.

Все вышло гораздо хуже. Фейку растерзали свои же. Те, на кого она делала ставку, в ком была уверена, потому что считала, что большая часть работников дома удовольствий была искренне ею очарована. И фэйри просчиталась.

Рингрим смотрел на труп фэйри без каких-либо эмоций. Так спокойно, будто не единожды уже бывал в прозекторской. Рассматривал слипшиеся от засохшей крови волосы, когда-то бывшие васильково-голубыми, провал в черепе с отсутствующим глазом. Второй, сиреневый, уже подернулся белесой пленкой и казался ослепшим. С каким-то спокойным любопытством рассматривал испещренные кровоподтеками и проявившимися следами разложения лицо и руки фэйри. Выдранные с одной стороны зубами мышцы на щеке и вспоротое ногтями горло его впечатлили мало. Бывшие работники не жалели хозяйку. Та ярость, что заставила их наброситься на Охеанту, едва ли поддавалась хоть какому-то логическому объяснению. Женщины действовали по-звериному инстинктивно. И от этого становилось жутко.

Рим мягко улыбнулся и, наконец, накрыл тело простыней.

— Как называется чувство, когда ты увидел, что самая темная твоя фантазия воплотилась в жизнь?

Вопрос поставил капитана в тупик. Он непонимающе посмотрел на аасимара, качнул рогатой головой, но спустя время нашелся:

— В данном случае? — минотавр отлип от стенки, на которую все это время опирался, и подошел ближе к аасимару. — Полагаю, что триумф. Ты удовлетворен?

— Нет. Триумф — это торжественное шествие в честь победы. Это что-то хорошее… Светлое... Сложно объяснить, — Рингрим снова задумчиво смял и распустил завязки у запястий. Связал шнурок обратно. — Торжество и счастье тоже не подходит… может быть… Злорадство. Да. Кажется, я впервые испытываю злорадство. Мне не нравится. Это плохое чувство. Но да, я, — он бросил короткий взгляд на накрытое простыней тело, — удовлетворен.

— Тебе ее не жалко?

Сэм не особенно рассчитывал на положительный ответ, но и равнодушия вкупе со злорадством не ожидал. У минотавра все же теплилась надежда, что раз аасимара фэйри посчитала невероятно дорогим, то и отношение к нему было значительно мягче, а потому, возможно, он хоть немного, но огорчится.

— Почему мне должно быть ее жалко? — мальчишка чуть приподнял бровь. — Я не врал, говоря, что меня держали отдельно от остальных не просто так. Возможно, не будь я заперт, это, — он слегка наклонил голову, намекая на вид Охеанты, — было бы моих рук дело. С той лишь разницей, что я при этом мыслил бы абсолютно здраво. Знал, что я делаю, и отдавал себе в этих действиях отчет.

— То есть, ты действительно буйный?

— По ее мнению? Конечно. Сокровища должны быть в безопасности, не вредить себе, не вредить другим. Но самое главное, им нужна красивая оправа, — с удивительной для подростка, каким он казался, серьезностью аасимар посмотрел в глаза Сэму. — Я обещал рассказать… Пойдемте.

Гата от беды подальше из кабинета выгнали, как и секретаря, чтобы девочка не наслушалась ужасов и гадостей. За писчее перо взялся Ллерир, тут же махнувший дату и время начала беседы. Аасимар снова с прямой спиной опустился на стул, но на этот раз поджал под себя ногу. Задумчиво огляделся, словно был в кабинете Железнорукого Сэма впервые, и перевел взгляд на капитана.

— Тебе надо сообщить имя и возраст, — подсказал Морвейн.

— Возраст? — кажется, парень опешил, взгляд его недолго заметался. — А какой сейчас год?

— Восемьсот тридцатый.

— А месяц?

— Серьезно? — зеленоволосый эльф скептически поморщился, — Пугалко, ты хочешь сказать, что ты понятия не имеешь, какое сегодня число? Или прикинуться ветошью решил?

Рингрим поджал губы и опустил недовольный взгляд на сложенные на коленках руки. Сэм сердито шикнул на помощника, вздумавшего вставить свое ценное замечание.

— Второе синдестара. Как Ллерир уже сказал, восемьсот тридцатый год.

— Я действительно не имел ни малейшего понятия, какой сейчас год, месяц или день. Прошу прощения, что не особенно следил за временем, сидя безвылазно в “Ноте османтуса”, а после в вашей камере.

Воцарилась тишина, в которой если что-то и могло послышаться, то разве что, как закипает эльф, теряя терпение. Особенно сильно он начал ерзать после того, как Сэм одну за другой пресек попытки съязвить в адрес аасимара.

— Рингрим Кретус, — наконец перестал изображать аллегорию недовольства Рим, — семнадцать полных лет. Дата рождения — шестое синдестара восемьсот двенадцатого года. Место рождения… полагаю, Анк’Харел, но доподлинно оно мне не известно.

— Как ты оказался в доме удовольствий?

— Мать продала.

***

Охеанта была истинной коллекционеркой. Она видела красоту во многом, но прежде всего находила ее в чертах разных рас. И на этом построила свое дело. Подбирала “сокровища” старательно, стараясь не упускать из виду что-то действительно ценное. На самом деле, она была готова отдать Эйнари за аасимара сумму во много раз большую, чем та могла бы даже помыслить. Видимое ли дело, когда к ее “сокровищу” так пренебрежительно относятся, а она, Охеанта, не получает от этого выгоды.

Впрочем, было кое-что еще, что Охеанта люто ненавидела, кроме отсутствия выгоды. Она на дух не переносила непокорства, а потому с первого же дня пыталась в новой игрушке воспитать принятие того, что вся дальнейшая жизнь "сокровища" зависит от ее прихоти.

— Но ведь ты будешь послушным мальчиком, правда?

От прикосновения фэйри, пусть даже мягкого и ласкового, Рингриму тут же захотелось отмыться. Впрочем, это было только началом.

Она выделила ему неплохую комнату. Светлую, с видом на густые заросли дендрария, со всеми необходимыми удобствами. Но сразу дала понять, что все может измениться в любую секунду. А после… а после она начала его обучать. Пока в гостинной принимали клиентов, Охеанта давала отдохнуть от своего общества, но после, стоило заняться утру, влетала в комнату и до наступления сумерек не покидала ее.

Раздражало при этом фэйри абсолютно все: раздражала его манера сидеть, стоять, ходить и вообще двигаться, так что по спине, рукам и вообще, куда удавалось попасть, попадало металлической линейкой. Рим научился держать спину ровно, научился двигаться так, как Охеанта считала правильным и красивым. Он делал все, лишь бы она отстала. Точно так же он научился говорить на общем без яркого маркетского акцента. Зачем он нужен фее, он до сих пор не понимал, но старался делать все, что приходило ей в голову. Он старался ничему не удивляться, но это раздражало Охеанту. И однажды разозлило настолько, что она наложила на него проклятие. Казалось бы, просто дала пощечину, одну из многих уже привычных за время его пребывания тут, но Рингрима на несколько секунд скрутило от невыносимой боли. Ему показалось, что в животе вылупились черви, принявшиеся выедать нутро. Тогда фэйри ушла, но наутро вернулась с неприятной улыбкой и новостью:

— Раз так хочешь держать лицо, сокровище, это и станет твоей оправой.

С тех пор в комнате стали появляться и другие, не только Охеанта.

Фирболгша Дуилиг учила и с достойным хозяйки остервенением следила, чтобы он правильно заваривал и разливал чай. Она же научила его мимоходом варить кофе. Дженази Тонн, стоило ему не слишком плавно и изящно что-то сделать или порывисто двинуться, тут же окутывала водным пузырем, не давая нормально вздохнуть. Тонн учила танцевать, перетекая из одной фигуры в другую, и готова была от бессильной ярости, что танцы ему не давались, утопить на месте. Сама же Охеанта возвращалась, чтобы действительно превратить его лицо в практически непроницаемую для эмоций маску. Ему доставалось за все: за приподнятую выше положенного бровь, за дернувшийся не вовремя уголок рта, за косой взгляд и за излишние эмоции в нем. Фея находила какое-то особенное удовольствие в том, что Риму не давалось. И чем больше трудностей ему приносил урок, тем более сытой и довольной становилась Охеанта. Она даже раздобыла для него особый каягым, с невероятно прочными неподатливыми струнами, чтобы каждое занятие музыкой превращалось в пытку. Равно как бесконечное чтение какой-то смутной, странной литературы, заучивание стихов и изречений.

Однако Рингрим освоил и это.

Когда к нему пришли с абсолютно незнакомой с виду одеждой, он снова не удивился, чем рассердил фею. В этот раз, впрочем, обошлось без наказания от нее, ведь влезать, правильно застегивая и завязывая каждый предмет нового гардероба, само по себе было наказанием. Еще большим наказанием стало наносить краску на лицо в верной последовательности, смягчая родные черты лица и превращая их в более андрогинные. Затем ему запретили стричь волосы. Не совсем ясно зачем именно, ведь за последние несколько месяцев он ножниц в глаза не видел, но Охеанта добивалась какой-то определенной длины, что бы устроила ее чувство прекрасного. Рим старался не сопротивляться, принимая все за подготовку к работе актером. В конце концов, если фэйри собирает исключительно приятных ее глазу созданий, должно быть, она хвастается ими перед гостями, заставляя разыгрывать что-то.

О том, что отнюдь не в актеры его готовят, он понял только через полгода. Охеанта пришла довольная, наевшаяся чужими эмоциями и с порога заявила, что теперь он готов к настоящему обучению. И заставила следить за другими работающими в “Ноте османтуса”.

Сперва Рим воспринял это с любопытством, действительно во все глаза из-за шторки следил за тем, как ведут себя прочие “сокровища” фэйри. Та лишь направляла, сидя рядом в глубоком кресле:

— На дварфийку и гномиху можешь не смотреть. Гадость. Держу их чисто для полноты коллекции. Никакого изящества, что уж с них взять. Но охотчие пока имеются.

Рим, тем не менее, смотрел и на них тоже. Дварфийка была несколько грубовата и, что искоренялось в нем, порывиста, но явно подкупала своей искренностью. Гномиха покоряла своим энтузиазмом и любовью к жизни. И Рингрим находил их если не красивыми, то вполне симпатичными, не разделяя охеантиной неприязни к девушкам. Те, словно почувствовали его взгляд и разом обернулись. Гномиха еще и наградила веселой улыбкой, на которую аасимар не преминул ответить, но тут же получил от фэйри металлическим жезлом по руке.

— Прекрати пялиться. Мерзко. Идем, Тонн сегодня купили для большего, надо проконтролировать.

Благодаря Тонн Рингрим и узнал истинное назначение своего присутствия.

Подсматривать за этим было неприятно, словно лез туда, где ему не место. Да и вообще, он и действительно считал, что тем самым лезет, куда не положено. Но Охеанта требовала. И он впервые взбунтовался. Наказание последовало незамедлительно. Если раньше, после обретения крыльев и тогда, с червями в брюхе, он предполагал, что знает о боли все, то теперь понял, насколько все это время был наивен. Она сковала тяжелым раскаленным обручем голову, спеленала по рукам и ногам, но не исчезла, а принялась пульсировать, то несколько стихая, то вновь нарастая в крещендо. Но самым отвратительным было не это.

Ужасней всего было понимать, что мыслить Рингрим может все так же свободно, как раньше, а вот движения, не то что рук, даже глаз, были вне его воли.

— Чем больше ты сопротивляешься, тем сильнее и дольше боль, — Охеанта нервно облизнула губы, потянула носом воздух, — хотя… сопротивляйся больше… мне нравится.

С тех пор повелось. Стоило Рингриму отказаться что-то делать, постараться избежать урока или нежеланного действия, Охеанта подчиняла его, оставляя только волю. Ей нравилось, как он пытается за маской холодного равнодушия скрыть бессильную ярость и желание взбунтоваться. Нравилось так, что она не удержалась и, не дождавшись того, кому готовила Рингрима, попробовала его первой, получив удовольствие уже от того, насколько омерзительно чувствовал себя в сложившейся ситуации аасимар. Она смаковала это чувство неделю, пока Рим пытался довести себя до полусмерти голодовкой, отказался от любого питья, лишь бы избавиться от мучающего его ощущения брезгливости по отношению к самому себе. Не помогло. Охеанта заставила его пить, когда только наметился призрачный шанс, что Рим вот-вот помрет от обезвоживания. И от этого стало только противнее. К брезгливости по отношению к себе добавилось чувство, что он не больше, чем домашняя собачка, о которой хозяин заботится только потому, что так велят ему садистские наклонности. Впрочем, даже со временем думать о себе, как о питомце Охеанты он не стал. Слишком крепко засело на тот момент в нем желание выжить и стать свободным.

Он терпел всех клиентов, которых направляла к нему фэйри. Но терпел не потому, что хотел терпеть их общество, а потому, что так требовалось Охеанте. Она отдавала его в “общество” лишь тех, кто мог вывалить за вечер астрономическую сумму — как же иначе, штучный товар, все же, — но и тут некоторым отказывала.

“Невкусно”, — осознал в какой-то момент Рингрим. Охеанта считала недостаточно приятными эмоции некоторых клиентов, а может, они просто ей не подходили, потому что не усваивались. Понял Рим, что и сам ее кормит всякий раз, как позволяет себе что-то большее, чем равнодушие. И тогда он научился не просто изображать безэмоциональность, но действительно практически ничего не чувствовать. Разве что скуку.

Некоторым клиентам, чьи вечера он культурно скрашивал, это даже нравилось. Подобное могло бы удивить Рингрима, не стань ему все равно. Некоторых, однако, бесило. Бесило и фейку, которая не всегда теперь могла уловить, о чем думает ее “сокровище”. Но даже так сумела предотвратить несколько попыток бегства. И выпускать стала в зал только под принуждением.

Второй раз Рим сломался, когда Охеанта неожиданно предложила клиенту, без каких-либо уговоров с его стороны, не просто провести с Рингримом вечер, но и остаться на более поздний… досуг. Это существо, напоминающее длинными суставчатыми руками и ногами насекомое, аасимару не просто не нравилось: даже сквозь налипший панцирь безразличия он от одного только взгляда на создание испытывал смесь инстинктивного страха пополам с отвращением. Фэйри же смотрела на существо с нескрываемым восторгом, а в жестах ее нет-нет, но проглядывали некая угодливость пополам с почтением.

— Я, конечно, надеялась, что эта моя драгоценность еще какое-то время полежит нетронутой, но для Вас ничего не жалко.

Она мелко смеялась, обнажая остренькие зубки, но краем глаза следила, чтобы ни Рим ничего не натворил, ни существо не поранило раньше времени Рима. Портить товарный вид аасимара Охеанте ой как не хотелось. Существо же, длинными узкими пальцами схватив Рингрима за подбородок, поворачивало его голову то так, то сяк к свету, словно выбирало не компанию, а породистую лошадь. Мазануло кончиками пальцев по щеке, словно что-то стирая, но довольно улыбнулось, когда не обнаружило никаких следов.

— Полагал, белила или пудра… но нет… Что же, действительно неплохое предложение. Ты меня порадовала.

Рим, сжав зубы, терпел. Послушно улыбался, хотя хотелось вонзить острое ребро веера если не клиенту в горло, то хотя бы себе. Иногда Охеанта позволяла так делать, когда клиенты теряли границы и делали что-то недозволительное — аккуратно отодвигать их руки или отталкивать их от себя легким тычком веера, — но не сейчас. Сейчас она заставляла послушно растягивать губы в улыбке, казалось, наслаждаясь все больше растущей паникой Рима под его маской вежливой холодности. А на прощание и вовсе шепнула, что если все пойдет по плану, то у Рингрима будет свой полноценный и постоянный покровитель. Аасимару это не понравилось вовсе, но пришлось снова, будучи послушным воле Охеанты, едва заметно улыбнуться и склонить голову.

Контролирующее заклинание, наложенное фэйри, спало, как она могла бы отметить, не вовремя. Рингрим все еще был с клиентом. И Рим впервые был с ней солидарен. Не вовремя.

Если Охеанта вполне довольствовалась крохами того, что он не успевал спрятать, “сжирая” гостей, то существо желало выдавить все до последней капли. На и без того неприятные ощущения первого опыта с кем-то подобным наложилась густая, до черноты перед глазами, агония пополам с чувством, что его взяли, как берут что-то ничейное, попытались присвоить, обкорнав под себя, а потом, не сумев загнать в узкие рамки собственного шаблона, предприняли попытку разрушить слишком неподатливый материал, чтобы его более никогда не существовало. И контроль спал как раз под самый конец. Не вовремя, потому что случись это раньше, можно было бы всего избежать. Пытаясь не отключиться от разрывающей все на клочки боли, не потерять нить с реальностью, Рим рванул из прически простенький гребень с белым тагетисом и из последних сил постарался вогнать его в шею существа. Сумел ли хотя бы ранить тварь, он так и не успел рассмотреть. Все заволокла тьма, кажущаяся после пережитого благословением.

В себя пришел он много позже. В узкой каморке-келье, куда, видимо, велела его бросить фэйри. Осмотрелся и осмотрел себя, чтобы понять, что от пережитого кошмара остались только воспоминания. Физически он был в здоров. Эмоционально не был в порядке вовсе. Мелькнула предательская мысль, что этим все не кончится, что если существо осталось в живых, то будет возвращаться снова и снова, раз за разом оставляя все более и более болезненные воспоминания. Будет возвращаться, пока от Рима ничего не останется. А если не вернется, то Охеанта обязательно найдет новых. Обдумывать все плюсы и минусы внезапно пришедшего решения не было времени. Рингрим боялся передумать. После, возможно, у него просто не хватит решимости. Стальная цзи впилась в запястье, не столько разрезая, сколько распарывая, разрывая кожу почти до локтя. Повредить же вторую руку, пустив себе кровь, удалось не сразу, пришлось раз за разом примериваться. Аасимар отложил в сторону испачканную шпильку, свернулся на тонком матрасике и накрылся одеялом. Дальше должно было свою роль сыграть время.

Глава 4

Замедляющееся биение сердца убаюкивало не хуже колыбельной. Риму казалось, что его слегка покачивает на невидимых волнах, заставляя погружаться все глубже, пока полностью не засосало в беспросветную тьму.

Темнота была всеобъемлющей, но удивительно мягкой и уютной. Сам Рингрим не мог описать это ощущение иначе, но с каждой секундой ему становилось все спокойнее. Пахло пыльно-пудровыми ирисами, теплым свечным воском и еще чем-то сладковатым. Ненавязчиво. Аасимар попытался вдохнуть запах глубже, но не получилось. Нехотя он открыл глаза. Вокруг царили все те же тишина, спокойствие и темнота. Не кромешная уже, а… словно краски мира приглушили по-максимуму, оставив от них только смутные воспоминания.

"Долго…” — не извне, а словно родился сам в его голове, прозвучал голос. Женский. Ровный и безучастный тон, от которого накатывала лишь большая безмятежность.

“Желай ты действительно убить себя, вонзил бы шпильку в шею…”

— Но я хотел, — собственный голос прозвучал каркающе и неприятно. Рим замолчал. И уже подумал:

— Я хотел умереть.

“Глупый… умирать не хочется никому…”

Рингрим завертел головой по сторонам. Ведь если голос возникал в голове, то где-то должна была быть и его хозяйка. Где-то, где она могла бы его видеть, чтобы суметь с ним поговорить. Но ничего рассмотреть не получалось.

Тогда Рим прислушался к собственным ощущениям. Он сидел. Чувствовалась твердость пола и его каменная прохлада. Легкий ветерок, но не привычный, рождающийся сам по себе, а такой, словно кто-то рядом шевельнулся. Дуновение сродни слабому движению воздуха. Рим огляделся еще раз. И нашел говорящую с ним женщину: взгляд наткнулся на фарфоровую бесстрастную маску, обрамленную вороньими перьями, на едва заметно переливающиеся нити, зависшие в воздухе.

— И ты хочешь предложить сделку?

Женская фигура словно подернулась рябью. На мгновение плеснуло раздражением, но — миг — и вокруг прежний покой.

“Со мной не договариваются. Не об этом”.

Рингрим позволил себе поморщиться. Поерзал на полу, устраиваясь поудобнее. Он слышал, что с некоторыми сущности заключают судьбоносные сделки. Предполагал, что случайно вошел в число таких “некоторых”. Но нет, не вошел. Это… пожалуй, немного радовало, но оставляло и легкую горечь. Аасимар приподнял голову, задумчиво осматривая темное пространство над собой.

— Тогда это все, — выдохнул наконец, — хорошо.

Ему нравилось здесь. И скажи собеседница, что теперь действительно конец, он был бы доволен. А позволь она остаться в этом месте навсегда, был бы предельно счастлив. Рим прикрыл глаза, снова отдаваясь окружающему покою. Поймал себя на мысли, что сейчас все, происходившее с ним раньше, не имеет больше никакого значения, а вот поселившееся внутри чувство некого баланса — очень.

Даже в воцарившемся молчании, в той пустоте, что поселилась в голове, было что-то удивительно потрясающее. Тем обиднее было услышать спокойное:

“Ты явился раньше срока. Ты вернешься…”

Он поморщился. А что, если он не хочет? Ему было вполне неплохо и так. Наверное, скажи она, что встреча окончена, и Рим может идти, куда ему заблагорассудится, а у нее есть свои, куда более важные, дела, вышло бы не так обидно. Скомкано, но не обидно.

“Это не было вопросом. Факт…”

Рингрим приоткрыл один глаз. Потом второй. Вздохнул и покачал головой. Мог бы, вцепился бы в пол, на котором восседал.

“Упрямый… — раздосадованно, но с нотками одобрения отозвалось в голове, — иди. Мы еще встретимся…”

Она просто махнула рукой, а Рингриму показалось, что кто-то словно бы ударил его под дых, выбив воздух из легких. Темнота, уютная и умиротворяющая, ощетинилась острыми кристаллами боли, налилась алым и выплюнула его в неприятную реальность.

Он рванулся, пытаясь подняться с жесткой постели, на которой лежал, но сильные руки уложили его обратно.

— Лежи уж, смертник.

Рядом сидела Дуилиг.

***

— От Охеанты никто просто так не уходил. И смерть не была поводом не выйти в зал. Ей… доставало могущества и терпения возвращать. Иначе… что же, может видели, среди девушек действительно была одна… нежить. Для наиболее “взыскательных” клиентов.

Рингрим поморщился едва заметно. Нежить его не пугала, просто… становилось противно. Кто-то жил, о чем-то мечтал, о чем-то жалел, а потом — раз… ни мечтаний, ни сожалений, только пустота и послушание командам. Вроде бы и ходит тело, но бездушное и неприкаянное. Или, наоборот, кто-то решил, что надо жить вечно. И тогда, мало того, что становится опасным для окружающих, потому что хоть как-то надо подпитывать те мощи, что сохранились, так еще и все равно дряхлеет все. Если не тело, то застрявшая в нем душа. Дрянь, в общем-то, как ни крути.

— Тот фэйри еще появлялся? — Сэм напрягся, словно гончая в стойке. Из довольно краткого, хоть и красочного описания существа выходило, что личность вполне могла оказаться более чем знакомой. И, что было куда неприятнее, неуловимой.

— Да.

Аасимарыш легко качнул головой, заученным движением убирая с лица упавшие пряди волос. Сейчас он производил впечатление еще более отстраненного от произошедшего и происходящего. Но не смирившегося с этим, нет.

— Как и ожидала Охеанта, он стал одним из моих “покровителей”. Сложно сказать периодичность, с которой он появлялся в “Османтусе”, но мне казалось, что часто. Не всегда покупал вечер со мной, но, полагаю, вас интересует не это. Ведь у него гораздо больше дел было с Охеантой.

— И ты, конечно, не знаешь каких именно.

— Отнюдь, — по губам пугалка скользнула едва заметная улыбка, чтобы тут же пропасть, — знаю. Но не о всех.

Что Ллерир, что Сэм посмотрели на гостя с нетерпеливой пытливостью. Если он знал… если у него действительно ценная информация… Эльф и минотавр переглянулись и покачали синхронно головами.

— Подслушивал? — уточнил наконец эльф.

— Если это можно таковым считать. Дело в том… как я уже говорил, они питаются эмоциями. Это существо сжирает эмоции даже успешнее Охеанты. И моя попытка его убить лишь повысила мою ценность в его глазах. Даже когда он не покупал мое время, Охеанта старалась, чтобы я был рядом: разливал чай, просто стоял красивым украшением, прислуживал за столом, если что-то понадобится — словом, делал все, чтобы гостю было приятно. Разговаривать при мне они не стеснялись, потому что это тоже могло вывести на эмоции. Обсуждали разное. Чаще всего деревянные статуэтки на неком Блошинном Рынке. Женские, реже мужские. Их перепродажу на другие Планы. В последнюю встречу говорили о партии, которая должна была уйти сразу на три Плана, поскольку фигурки поделили. Изображающие детей отправляли в Неблагой Двор, там какая-то местная шишка их коллекционировала, а остальные пополам на Третий круг и в Бездну. Помнится, Охеанта умоляла оставить ей несколько статуэток, обещая дать взамен парочку, но гость отказался, потому что Охеанта не согласилась на его условия обмена…

Сэм нетерпеливо замахал рукой, прося продолжать. Но не найдя отклика у аасимара, старательно отводящего взгляд, с шумом выдохнул:

— Какие были условия?

— Среди прочего, на что она была готова, он требовал отдать меня. А это уже Охеанту не устраивало, потому что она теряла выгоду даже с учетом приобретенных статуэток. И потом, уважение уважением, но ей претила сама мысль, что… кхм… выпестованное “сокровище”... окажется в другой коллекции… — если юноша и был смущен, проговаривая все это, то понять это можно было разве что по совсем легкому изменению голоса. — Но вам важно не это, не так ли? Стоит заметить, я довольно быстро из разговоров понял, что на самом деле статуэтки не совсем предметы. Другие гуманоиды. Под довольно сильным проклятием, которое снималось, в зависимости от покупателя, зельем или свитком. Они обходили запрет рабства. И судя по вашему воодушевлению, часть партий — пропавшие в разных уголках Экзандрии гуманоиды. Только, боюсь, отыскать Блошку у вас не выйдет: нет стабильного портала, сам рынок — блуждающий деми-план, вход в который может найти только тот, кому сообщило о нем доверенное лицо владельцев Блошки, да и вход не один, а тысячи, если не больше, потому что открываются они все одновременно на практически каждом Плане, в каждом населенном пункте и практически во всех мирах. Тот, кто все это создавал, учел и доступность, и меры безопасности.

— Это восхищение?

Рингрим перевел взгляд на заговорившего с ним Ллерира. Пожал неопределенно плечами. Почему бы и нет. Настолько ловко сотворить собственное измерение-рынок, чтобы отследить поставки было максимально сложно, если вообще, в принципе, возможно, равно как и почти не дать шанса определить места сбыта… это требовало минимум уважения. А с учетом того, что истинные и хотя бы приближенные к точным масштабы подплана понять не представляется возможным, с тем, что посещают Блошку покупатели одновременно и довольно массово…

— Знаешь что-то еще?

— О чем именно?

— Товары, наиболее частые места их… нахождения, может быть. Партнеры по торговле тоже могут быть полезны нам. Что-то о том, кто стоит за созданием Рынка.

Рим задумался, выуживая из памяти обрывки информации, которая могла бы оказаться важной. Он не мог похвастаться, что знает очень много. Но если это полезно…

— У Блошки три создателя-владельца. Собственно, суставчатый — один из них. Занимается, как я понял, отчасти безопасностью, отчасти налаживанием поставок незаконных товаров. По большому счету все трое скорее арендодатели. Опять же, исходя из моих наблюдений и разговоров Охеанты с, как она его называла, Мастером, заведения того же толка, что и у фэйри — типичные источники “статуэток”. Не буду утверждать, что все владельцы — выходцы Фейвайлда, но двое точно. Некая Лэнлусан держит “Побег Хмеля”, Мэйнох — хозяин “Аконитового меда”, однако я понятия не имею, где находятся эти заведения. Что касается товаров… слышал, что с некоторых планов контрабандой вывозят редких животных. Но кто конкретно этим занимается, к сожалению, не скажу. И… в целом, это все…

— Больше, чем нам удалось узнать за последний год, — хмыкнул Сэм. Он в очередной раз переглянулся с эльфом, обронил, что им знатно повезло наткнуться на Рима, в особенности потому, что Охеанта явно ему доверяла, раз уж давала присутствовать во время таких важных разговоров. Рингрим с ледяным выражением лица приподнял бровь.

— Полагаете?

— Парень, твоя фейка просчиталась, думая, что ты ничего не скажешь.

— Не моя. Это раз. Второе — вы тоже едва ли сдерживаете себя при тумбочке или кресле, а между тем, Охеанта искренне считала меня вещью. Вещи… не разговаривают. И не обладают собственной волей. Хотя, конечно, в следующий раз вы можете попробовать подобраться ближе к кому-либо, заслав к нему чашку или полотенце, и проверить результат. Если это все, верните меня обратно в камеру.

Глава 5

В камеру его так и не сопроводили. Сэм велел ожидать конца его рабочего дня в небольшой комнатке, где пили чай и секретничали в обед секретари руководителей разных отделов и межведомственные курьеры. Им отчего-то столовая для этих целей не подходила.

Полноватая полуэльфийка, в рабочее время командовавшая ресепшеном в отделе обращений гражданских лиц, заварила Рингриму слишком крепкий, но сладкий чай и выставила мисочку маамулей, сочтя это приемлемой платой за то, что присядет на ближайшие пару часов на уши Риму. За первую половину оставшегося до конца рабочего дня Сэма времени Рингрим узнал, что в городе орудует банда студентиков-энтузиастов, которые ночью то улицу озеленят, то патриотический мурал намалюют. Нет, мелких хулиганов самопровозглашенная народная молодежная дружина не ловит. Ловят ли их? А зачем? Дети балуются, так это ведь с пользой для города. А что они вокруг себя секретность разводят, так почему бы не разводить, ведь хорошие дела тоже могут быть тайными.

— И все согласны с тем, что они делают?

Рим уточнил скорее для вежливого поддержания диалога, но полуэльфийка обрадованно встрепенулась, чтобы начать новый виток бесконечного потока слов и мыслей. Успела порассуждать о местном контингенте, о жителях Анк’Харела, о воспитании подрастающего поколения и потерях в воспитании предыдущих, даже каким-то образом захватила сводку посещения анк’харельцами местных театров и музеев.

— В общем, те, кто отдает отчет в собственных действиях, обладает должным воспитанием и рассудительностью, лишь за такой метод досуга у подрастающего поколения. А мнение, — она скривилась, — быдла мы не учитываем.

Из слов секретаря становилось более чем очевидно, что она безмерно гордится полученным в школе Терес образованием, каким бы оно ни было. Рим надкусил маамуль, сделал глоток порядком подостывшего переслащенного чая, ругая мысленно сверхкультурную полуэльфийку за некультурно чрезмерное употребление сахара, и задумался о неопределенности своего будущего. С одной стороны, Железнорукий Сэм обещал содействие во вступлении на “долгий и тернистый, но честный путь”. С другой, ничего, кроме поручительства не обещал. Денег у Рима не было, места, где можно остаться, чтобы хотя бы переночевать, тоже. Так что оставался огромный вопрос, что теперь делать. Идти к матери было худшим из вариантов. Вопрос был не в отсутствии желания, а скорее в гнетущем чувстве неприязни, появляющемся всякий раз, как Рим вспоминал об этой женщине. Становиться на определенный срок бездомным тоже претило. Ситуация складывалась патовая.

— Я перезаварю чай, если можно.

— Вперед. Вон, на нижней полке разные пакетики, если хочешь, — полуэльфийка неопределенно махнула рукой, — с нагревающей панелью разберешься?

Рим приподнял бровь. Едва ли в простеньком магическом устройстве могло быть что-то сверхсложное. Слегка кивнул, обозначая, что не видит проблемы. Готовка чая давала немного сосредоточиться и прочистить мысли. Как своеобразная медитация.

Итак, денег у него не было, места, где переночевать тоже не наблюдалось. Даже с учетом “замолвленного словечка” Сэма выходило, что первые дни придется искать все самостоятельно. Можно было бы попробовать найти работу и ночлег в одной из ремесленных мастерских, но едва ли бы Рим так пришелся к месту. Он не был действительно искусным мастером, чтобы даже пробовать. Да, умел неплохо говорить, разбирался в искусстве, умел красиво писать и рисовать, даже играл на каягыме, но едва ли это необходимо. Мелькнула мысль с имеющимися талантами обратиться в храм Айун, как он хотел в детстве, стать монахом Кобальта и посвятить жизнь служению Кобальтовой Душе. Но примут ли его теперь туда? Когда-то он действительно мог рассчитывать на место в одной из библиотек, теперь же… На худой конец, можно было временно найти убежище в храме Авандры. Служители Приносящей Перемены не гнушались помогать тем, кто оказывался в сложной ситуации. Но после пережитой смерти любая мысль о каком-либо храме, кроме принадлежащего Королеве Воронов, вызывала чувство отторжения, будто туда ему идти за подобным не стоило. А на Сумеречных перекрестках — вроде так назывался анк’харельский некрополь — вряд ли бы приняли Рингрима с распростертыми объятиями.

“Всегда можно попробовать…”

Голос. Женский. Знакомый своей бесстрастностью и остающимся после произнесенных им слов спокойствием.

“Показалось…”

И все же он обернулся, чтобы уточнить у сидящей за обеденным столиком полуэльфийки, не говорила ли она ничего. Та удивленно округлила глаза, пожала плечами и хмыкнула, что у Рима галлюцинации после нескольких ночей в камере.

“Да… возможно…”

Развить мысль Рингрим не успел: в комнатку ввалился, пригнувшись из-за низкого проема, Железнорукий Сэм, окинул помещение взглядом и, заметив аасимара, махнул, приказывая следовать за собой.

— Было бы глупо составлять протекцию тому, кто ничего не может, согласен? Жаль, у нас нет казарм для претендентов и готовящихся, было бы проще, но… места у меня достаточно, найдется угол и для тебя, — на лице Рима промелькнула смесь благодарности с легким удивлением, что Сэм готов помочь ему чем-то большим, чем парой слов в нужное ухо.

— Не думай, что можешь отлеживаться. Каждый рассвет ты будешь отрывать себя от койки и до вечера тренироваться под руководством Шелли — она у нас за главную в тренировках новобранцев. Заниматься будешь, пока не свалишься от усталости, чтобы дурь в голову не лезла. Тогда можно и спать. И откормить бы тебя. Но это не моя забота. А, да. Я или Ллерир будем тебя иногда забирать. Одних силы, ловкости и выносливости для Десницы мало, нужно знать законы. Не только наши. А учить, думаю, тебе придется много. С остальным разберешься по ходу. Ты меня услышал?

Минотавр обернулся, внимательно посмотрел на идущего за ним аасимара. Рим лишь коротко кивнул в ответ, все еще не верящий собственному счастью.

— Отлично. Надеюсь Керании и Тавромике ты понравишься. Иначе нам обоим житья не будет, — а вот теперь все звучало так, будто Сэм тащит домой приблудившегося кота и только от благосклонности… судя по всему, его домашних женщин… зависит, выдернут им — вполне реальный сэмов и метафорический рингримов — хвосты.

— Ты не думай, моя Кера мирная, хоть в прошлом и мордовала демонов на Колючих полях. Если уж и стоит ее опасаться, то только если она хмурится и держит сковородку на манер булавы.

Сэм хмыкнул, а после и вовсе расхохотался. Но, не найдя отклика у Рима, перестал, словно бы понял, что немного перестарался с юмором.

— Ладно. Мирная она. И Мика тоже. Она вообще у нас… впрочем, увидишь.

И Рингрим действительно увидел. Грозной Керания была только с виду. Тщательно рассмотрев приобретение мужа со всех сторон и — что весьма интересно — обнюхав, кивнула, соглашаясь с временным присутствием парня в собственном доме, а после и вовсе кивнула в сторону ванной, бурча под нос, что муж должен был принести барашка к гарниру, а не суповой набор. Сэм от этого только больше развеселился.

Мика и вовсе появилась только с утра на завтраке. Ей было не до семейных новостей и быта. Она, затянутая в песчано-зеленую форму Хрустального замка, спешила вернуться в университет после выходных. Увидев аасимара, девушка проворчала, что чего только отец домой не притащит, и уткнулась в тост с сыром. Это, тем не менее, не помешало ей пообещать заплести на следующих выходных Риму косички. Кажется, она приняла его за возможную подружку. На счастье, к моменту ее возвращения, от длинных, до пояса, волос осталась лишь короткая, прикрывающая островатые уши, стрижка.

К концу Синдестара Сэм действительно сделал из Рима кого-то, кто смутно напоминал бы Десницу Орда. Во всяком случае, было ли замолвлено словечко или нет, но Рингрима взяли, тут же поручив его дальнейшее обучение все тому же Сэму, теперь посылающему парня то в дозор, то на перехват, то и вовсе страховать кого-то из-за угла во время задержания. А спустя несколько месяцев он и вовсе вызвал Рима к себе для важного разговора. И, судя по набившимся в кабинет Десницам, отнюдь не приватного.

— Запомни, — увещевал минотавр, — теперь Десницы Орда — твоя семья. Ты видишь Гата — в семье не без…

— Урода, — подсказал с места Ллерир, чтобы тут же уклониться от летящей в него железной кружки огненного дженази.

— … не без пироманьяка. И Шелли…

— Она нам как старшая сестра, которую роняли на брусчатку в детстве. Но мы ее любим. Дистанционно.

Шелли, к счастью, в офисе не было.

— Сэм у нас вообще строгий батя, а Ллерир — хранитель воспитательного ремня с нехилой бляшкой, — заржала с места одна из практически одинаковых сестер-дварфиек. Эльф закатил глаза. Другая же дварфийка подхватила:

— А ты теперь — наше семейное пугалко. Полдня Рой после твоего общения с воришкой камеры оттирал.

— Это да, шлем тебе лучше лишний раз не снимать, — с места откликнулся Гат, вернувший себе тару с чаем.

Рим, выслушав всех, тихо вздохнул, не поменявшись в лице, кивнул собравшимся и собрался уходить. Не дал выйти кованый Жэка, проскрипевший, что в районе Аллювий труп.

— Ну что же, а теперь, Рим, твое первое серьезное дело. Вперед.