Провинциальная магия

Моя любовь на пятом этаже

Был прохладный апрельский вечер. Оксана и Кирилл сидели на лавочке. Не на той, что около подъезда, а на той, что прячется в кустах акации. И не столько сидели и разговаривали, сколько целовались. Для того, собственно, и устроил кто-то лавочку в таком укромном месте. В принципе, прятаться им было необязательно, уже каждая собака в поселке знала, что Оксана скоро выходит замуж за парня из Болшево. Но за те месяцы, что они просто встречались, посиделки на этой лавочке стали неким ритуалом прощания перед тем, как разойтись по домам.

— Всё, всё, это у меня завтра выходной, а тебе на работу, — сказала Оксана, — на последнюю электричку опоздаешь.

— Опять от меня сбежала… — легкомысленно пропел Кирилл.

— Ага, пешком пойдешь, снова не выспишься.

— Ещё не жена, а уже пилит, — проворковал Кирилл нежно.

Оксана взглянула на часики на руке.

— Всё, время вышло, беги, — а сама помчалась к подъезду, опасаясь, что Кирилл сейчас придумает какую-нибудь романтическую глупость, вроде догнать для прощального поцелуя, и окончательно опоздает.

Оксана легко взбежала на пятый этаж. Дверь в квартиру оказалась не заперта, а с кухни доносились возбужденные голоса. Точно, у мамы же очередная жизненная драма — последний её ухажёр ушел в закат. Правда, не совсем сам ушел, а скатился вниз по лестнице вслед за чемоданом и спортивной сумкой, но это детали.

Душевная боль требовала срочной терапии, и мама собрала группу поддержки, в которую входили лучшая подруга Катька, сосед дядя Коля и бутылка самогонки на клюкве.

Появление Оксаны прервало видимо неприятный спор, и Катька радостно в неё вцепилась:

— Ой, Оксана, как дела? Что со свадьбой решили? В мае, или всё же на осень перенесете?

— В мае, — кратко ответила девушка, стряпая себе бутерброд из черного хлеба, соли и растительного масла.

— Я им говорила, перенесите на осень, и картошка, и закрутки всякие будут, — пояснила мать, — а что в мае? На столе только редиска да черёмуха… Оксан, талоны на водку получили хоть?

— Да, они у Кирилла.

— И сколько нынче водки дают на свадьбу по талонам? — поинтересовался дядя Коля.

— Ящик, — коротко ответила Оксана.

Дядя Коля присвистнул.

— Целый ящик! Кать, давай поженимся, ящик водки возьмем.

— Да ты ж старый, дядь Коль, — кокетливо хихикнула Катька.

— Чой-то старый! Всего лет на десять старше тебя. Ну, может на пятнадцать. Ну, максимум на двадцать. Ты какого года?

— Да ну тебя,-- отмахнулась Катька.

Оксана с бутербродом направилась в свою комнату.

— Поешь нормально, что ты всё куски таскаешь! — крикнула ей вслед мать.

— Не хочу!

В комнате Оксана по какому-то наитию подошла к окну… а там внизу Кирилл.

— Моя любовь на пятом этаже, почти где луна! — радостно проорал он мимо нот и ритма.

— Совсем дурак? — крикнула вниз девушка, открыв окно.

— Я на электричку опоздал! Пойду пешком напрямик! — Кирилл махнул рукой куда-то в сторону Болшево.

— Ну так иди! Послезавтра увидимся!

Оксана убедилась, что Кирилл ушел, и только после этого закрыла окно. Устроилась на диване с книжкой, но громкие голоса с кухни отвлекали от чтения.

— Точно вам говорю, развалится Союз, всё к тому и идет! — горячился дядя Коля.

— Да как развалится? Такая страна, и развалиться? Да быть не может! — не верила Катька.

— Сталин построил, а Горбачев всё развалит, вот увидите!

— Ох не люблю я Меченного… — вставила свои пять копеек мама.

Оксана сосредоточилась на книге. “Стальные пещеры” Азимова были всё же увлекательней споров о судьбе страны, а выдуманный мир с незыблемыми законами робототехники казался реальней и прочней балансирующего на грани Союза.

Через пару часов девушка поняла, что в квартире тихо. Видимо, мама распустила группу поддержки. Было уже поздно. Оксана приоткрыла окно и чуть чуть высунулась наружу. Ночной апрельский воздух по вкусу напоминал родниковую воду. Фонарь во дворе опять не горел, поэтому ничто не мешало увидеть небо, полное ярких, чистых, словно умытых звезд.

Оксана быстро переоделась — теплые с начесом треники, толстый свитер, шерстяные носки и лыжная шапка.

Девушка заглянула на кухню. Мама прибиралась после вечерних посиделок.

— Ты чего это вдруг в таком виде? — удивилась она.

— Проветриться немного хочу.

— А чего сейчас?

— А когда? Скоро майские, потом картошка, потом свадьба… Кто знает как оно дальше будет…

— А потом дети, быт, безденежье, очереди… — тяжко вздохнув, продолжила мысль мама. — Проветрись, конечно, пока есть возможность… И мою метлу возьми, а то твоя новая без номеров ещё. Мало ли…

Самый жуткий ритуал

Этот жуткий, вселяющий ужас момент неотвратимо приближался.

— Ну что? — бабушка обвела всех присутствующих суровым взглядом. — Кто пойдет?

Наташка буквально вжалась в табуретку:

— Я маленькая, — пропищала она как можно жалостливей.

Взрослые мрачно молчали.

— Ладно… Я пойду! — бабушка решительно хлопнула рукой по столу и встала.

— Мама сядьте! Нельзя вам! — одернула её тетя Надя. Потом глубоко вздохнула, и почти прошептала, — Я пойду.

— Да куда ты со своей ногой собралась, на костыле? Сдурела? — мама нервно постукивала пальцами по столу.

— А это обязательно должна быть женщина? — нерешительно спросила я.

Все дружно повернулись к дяде Володе. Он душевно выпил за обедом и теперь мирно дрых на диване.

— Мужики… Слабый пол, всё на бабах, — грустно заметила тётя Надя.

— А давайте в “дурака”, — предложила мама, — кто проиграет, тот и пойдет. Надя не играет.

Бабушка принесла карты, ловко перетасовала и раздала на четверых.

— Переводной, вини винями! — объявила она.

Наташка испуганно охнула. “Ничего, я тебе помогу”, — тётя Надя придвинулась к дочке.

Играли в мрачном ожесточенном молчании, которое прерывалось резкими хлопками карт по столу и победными возгласами “Перевожу!” Мои карты были настолько плохи, что на руках собралось наверное пол колоды, и я совсем растерялась.

Как и следовало ожидать, бабушка, настоящий терминатор в “дураке”, вручила мне “погоны” из козырного и винового тузов. Краткий миг ликования выигравших моментально сменился на мрачное молчание.

—Мам… я не хочу, — надавить на жалость, как маленькая Наташка, не получилось. Мама и бабушка смотрели сурово и непреклонно.

Я с тяжелым сердцем надела церемониальное одеяние.

— Крепись дочь, мужайся, — напутствовала меня мама, — это будет долго и трудно, но ты справишься. Я в тебя верю.

Меня вытолкали на кухню и оставили одну. Наедине с этим беспросветным и нескончаемым мраком, который беспощадно и цинично взирал на меня из раковины, полной грязной посуды.

Только один день в году

Было почти восемь часов утра. “В это время пьяницы пытаются либо забыть, кто они такие, либо вспомнить, где живут”. Владлен Сергеевич припомнил эти строки, провожая взглядом двух изрядно подвыпивших мужичков, которые держались вертикально исключительно друг за друга и за воздух.

Сам Владлен Сергеевич не употреблял. И никогда не пытался. Даже в молодости, когда полагалось быть немного безбашенным. А в восемь утра он обычно останавливался в сквере на полпути от дома до работы, потому что дома делать было абсолютно нечего, а открывать магазинчик — ещё рано.

Владлен Сергеевич смахнул со скамейки выпавший ночью легкий снежок, подстелил газетку, чтоб не испачкать хорошее черное пальто, и устроился сидеть долго и основательно.

Ещё только начинало светать. Небо было пасмурным, низкие тучи роняли редкие снежинки. В свете фонарей, стилизованных под старину, заснеженные ветви деревьев выглядели загадочно-прекрасными. Сквер спал волшебным зимним сном, и нарушать торжественную тишину казалось недопустимым кощунством.

Оглянувшись вокруг, Владлен Сергеевич заметил, что кормушка для птиц куда-то исчезла со своего обычного места. Покачал головой, достал из внутреннего нагрудного кармана солидную записную книжку в кожаном переплете и сделал запись: “Узнать где кормушка. Собрать новую.”

Вскоре почти рассвело, фонари погасли, и на дорожку сквера стали слетаться голуби. Владлен Сергеевич достал из другого внутреннего кармана пакетик с кормом для птиц и щедро сыпанул на дорожку, а пустую обёртку выкинул в урну.

Старик наблюдал за голубями, иногда тихо приговаривая: “Кушайте, кушайте. Это правильный корм, а не то что вам старушки-скандинавщицы кидают.”

Один из голубей вдруг позабыл что сейчас зима, распушился, приосанился, и призывно воркуя, начал брачный танец перед голубками. Большинство недвусмысленно выразили ему своё “фи” и отошли в сторону, но одна юная кокетка заинтересовалась. Она делала вид, что уходит, но постоянно оглядывалась. “Дурашка, — подумал Владлен Сергеевич, — зачем тебе птенцы среди зимы?”

Голубь запел с утроенной силой, распушился ещё сильнее, и был уже готов перейти к ухаживаниям, как шумная ватага школьников протопала по скверу, напугав и разогнав как мирно клюющих голубей, так и почти сложившуюся парочку. Птицы разлетелись в стороны, отчаянно хлопая крыльями.

Владлен Сергеевич не любил школьников. Почему нельзя ходить молча и спокойно? Зачем надо орать, перекрикивая друг друга, толкаться, пинаться, размахивать рюкзаками и мешками со сменкой? Да ещё с явным удовольствием разогнать голубей!

Старик, поглядывая вслед мальчишкам, снова достал записную книжку, быстро пролистал, иногда задерживая взгляд на одной страниц. И, видимо найдя нужное, тихо, шевеля одними губами, что-то зачитал.

У одного из мальчишек из-под пуховика повалил дым. “Ай, мой айфон!” — вскрикнул он, выхватил из кармана дымящийся смартфон и бросил на снег. Мальчишки сгрудились вокруг, удивленно вскрикивая, матерясь, и высказывая предположения, что случилось.

Услышав мат, старик поморщился. Хорошо, что эти школьники из типичных, в устах чувствительного к магии мат обретает страшную силу. Владлен Сергеевич больше на них не смотрел. Убрал записную книжку в карман, встал, выбросил в урну газетку, на которой сидел, и отправился на работу в антикварный магазинчик.

Владлен Сергеевич был потомственным колдуном, но таланты предков перешли к нему не полностью. Заклинания срабатывали, только когда он читал их с листа. Если произносил по памяти, или пытался создать новое — ничего не работало. Потому Владлен Сергеевич ещё в юности стал притворяться, что колдовать не умеет совсем, а просто чувствителен к магии.

Но с коллегами, колдунами и ведьмами, а так же всякой нечистью, живущей в городе среди людей, Владлен Сергеевич всё же регулярно общался. В его магазинчике, кроме настоящего антиквариата, продавались ещё магические зелья и артефакты. Он активно скупал их у людей, не подозревающих истинной ценности и назначения, и продавал в узком кругу “своих”.

Владлен Сергеевич открыл магазинчик, повесил табличку “Открыто” и занялся обычными делами. Расставлял новые поступления, корректировал ценники, проверял сроки годности зелий, встречал редких посетителей. Работал старик один, никого никогда не нанимая себе в помощь. Сам вёл бухгалтерию и документацию. Сам мыл полы перед закрытием.

Владлен Сергеевич по жизни был одиночка. Даже больше — он не любил людей. Даже ещё больше — он их ненавидел. Хотя хорошее воспитание заставляло его быть вежливым, неконфликтным и, скрепя сердце, приходить на помощь ближнему.

А что Владлен Сергеевич по-настоящему любил, так это природу. Однажды он даже собрал рюкзак и ушёл жить в лес, подальше от мерзких людей и поближе к первозданной красоте и гармонии. И это были лучшие годы в его жизни. Но там Владлен Сергеевич понял, что находясь в уединении, никак не может повлиять на защиту всего живого в глобальном масштабе.

Поэтому ему пришлось вернуться в родной город и начать собственное небольшое дело в соответствии со своими талантами. Почти всю прибыль старик жертвовал на заповедники и сохранение исчезающих видов, но понимал, что это мизер, что нужно что-то большее.

У Владлена Сергеевича был план. Безумный, великий план, на осуществление которого уходили годы. Только один день в году могло сработать древнее тайное заклинание, найденное им совершенно случайно ещё в юности.

И сегодня был такой день.

Старик провёл его как обычно, хотя внутренне волновался и предвкушал, ожидая полночь. Закрыл магазин позже обычного, но не пошел домой, а спустился в тайное подвальное помещение и начал неторопливые обстоятельные приготовления.

Прочитать заклинание недостаточно. Если бы всё было так просто, то план осуществился бы уже давным-давно. Нужны были особые редкие артефакты, и особые свечи, и особый котёл с особой водой.

Владлен Сергеевич каждый год в этот день проводил ритуал, и каждый год что-то шло не по плану, или какой-то артефакт не срабатывал, или свечи гасли в самый ответственный момент, или он вдруг ни с того ни с сего запинался, читая заклинание.

Но сегодня всё было подготовлено идеально. Сегодня всё должно получиться. И тогда давняя мечта Владлена Сергеевича сбудется — все люди, главные виновники уничтожения природы, бесследно исчезнут. Прекрасная планета освободиться от вредителей и паразитов, восстановится и воспрянет.

Вместе людьми, конечно, исчезнет и всякая нечисть, ведь она — оживший плод людского воображения. И, возможно, сам Владлен Сергеевич тоже исчезнет вместе со всеми. Но всё же старик надеялся, что останется и успеет увидеть, как возродится природа.

И вот приближалась полночь, всё было готово. Свиток с заклинанием покоился на колдовском аналое, точно, минута в минуту, закипел котёл, Владлен Сергеевич зажег магические свечи и начал читать заклинание, по очереди опуская в воду артефакты, в строгом порядке, в строго определенный момент.

Всё прошло на удивление гладко. Свечи не гасли, артефакты щедро и правильно рассыпали магические эффекты, а Владлен Сергеевич ни разу не сбился и не ошибся, читая заклинание.

Но когда торжественно и зловеще прозвучало последнее слово, ничего не произошло. Старик на самом деле не знал, что именно и как должно произойти. Потому поднялся наверх, в магазинчик, и выглянул через стеклянную дверь наружу.

Ничего не изменилось. Мимо проехала машина, где-то вдали выла сирена, припозднившаяся парочка спешила по тротуару.

Владлен Сергеевич вздохнул. Не первая неудача, и не последняя. Весь год он будет размышлять что сделал не так, собирать новые артефакты, стократно проверяя их на подлинность, а в следующем году снова попытается освободить Землю от людей.

Склянка с удачей

С утра пораньше Клавдия Филипповна трезвонила в дверь Любови Евстахиевной.

— Люба открывай! — нетерпеливо подгоняла она подругу, то терзая звонок, то постукивая по двери.

— Да что случилось-то, Клава? — укоризненно спросила хозяйка квартиры, впуская раннюю гостью.

— Ты почему на звонки не отвечаешь? — накинулась Клава на подругу.

— Ты вечером звонила, когда я уже спала, — недовольно ответила Люба. — Кстати, чай будешь?

— Чай буду. А вообще я звонила, потому что у меня сразу два события, — успокаиваясь, объяснила гостья. — Я придумала как нам к пенсии копеечку подзаработать.

За чаем Клава начала свой сбивчивый и непоследовательный рассказ:

— Значит так. Ты, Люба, знаешь, что я умею заклинания составлять, и иногда они даже работают. Вот, я придумала как нечистую силу в людей превращать. А испытаем на Анфиске, этой кикиморе.

— Что Анфиса опять натворила? — вздохнув, спросила Люба.

— Фикус мой… ну ты его знаешь, приболел что-то. Я на него исцеление кидаю, и ничего! Не работает! Ну ясно Анфискиных рук дело!

— Ну так скучно ей, вот и шкодничает, — попыталась заступиться за кикимору Люба.

— Да сил моих уже нету! Фикус-то что ей сделал? Это было последней каплей! Поставлю её перед выбором — или в человека превращается, или изгоню к чертям собачьим!

— Ну станет она человеком, и что? — скептически спросила Люба.

— Ну так ей не до озорства станет. Проблем навалится. Глядишь, может на работу устроится и съедет от меня наконец. А не съедет, так присмотрит за мной на старости лет. А если зелье сработает, мы его продавать начнем! Глянь рецептик, а Люб?

И Клава протянула тетрадный листочек подруге. Люба надела очки, внимательно прочитала.

— Знаешь, а это может сработать… А что тут за вопросительные знаки?

— А это переменные компоненты. Те качества, которые Анфиса обретет когда человеком станет. Покажешь, что у тебя есть? — заискивающе спросила Клава.

— Удачу не дам! — строго заявила Люба.

— Да не нужна мне твоя удача, Анфиске слишком жирно будет, — отмахнулась Клава.

Люба принесла на кухню магический ларец со склянками, и гостья сразу засунула туда свой нос:

— О, решимость! Пригодиться для усиления. А лицемерие — это в любое зелье-перевёртыш входит, тоже возьму.

— Ты лучше скажи, что тебе ещё не хватает, — притормозила подругу Люба. — Пока ты всю мою коллекцию не раздербанила.

— Да вот нормальных полезных человеческих качеств и не хватает, — пояснила Клава, — трудолюбия там, терпения, ещё чего-нибудь до кучи. У тебя тут всё не то… Может, на рынок съездим? Возьмём что-нибудь не сильно нужное, для обмена. Я сейчас к себе сбегаю, соберусь, а ты тоже давай собирайся. И удачу свою захвати! Нам удача не помешает!

Клава бодро поковыляла на выход, а Люба задумчиво держала в руке зелёную склянку с удачей. Она вспомнила, как Сеня, её муж, невероятно талантливый и удачливый колдун, вышел однажды утром на кухню бледный, с отсутствующим взглядом, и сказал: “Помру я сегодня, Любаня… Когда срок приходит, удача бессильна. Возьми, я собрал для тебя всю без остатка. Это лучший подарок, что я могу сделать напоследок”.

* * *

“Быть настоящей ведьмой означает выглядеть таковой.” Люба с Клавой считали, что это старое правило — полный бред. Обе старушки надели элегантные пальто, шляпки и перчатки. Только если Любовь Евстахиевна одевалась сдержанно и даже строго, то Клавдия Филипповна любила что поярче. В этот раз она шокировала подругу крупным пионом на шляпке и вырвиглазно розовым шарфиком.

На автобусной остановке обе дамы чувствовали себя как английская королева в ожидании экипажа. И экипаж не заставил себя ждать. Не какой-то там старый обшарпанный автобус, а новёхонький, красивый, футуристический, как межпланетный корабль: единственное на весь город обновление автопарка. Стоящий на остановке мальчишка восторженно протянул: “Крутотень…”, — не забывая снимать на телефон торжественное прибытие местного чуда.

И только Клаву этот автобус не обрадовал.

— Вот он, едет, Эверест чёртов, Джомолунгма, будь она неладна… — проворчала старушка.

В автобус с низкой посадкой было легко заходить и выходить, но на этом его удобства заканчивались. Пассажирские кресла располагались на высоте в две стандартные ступеньки, с очень узким пространством между рядами. И никаких поручней, чтобы зацепиться!

Мальчишка с телефоном радостно пробежал мимо пожилых женщин в конец автобуса и буквально взлетел на самые высокие сиденья под самым потолком.

— Может, постоим? — уныло предложила Клава.

— Далеко ехать, — возразила Люба. — Давай, потихоньку, я тебя подтолкну.

— В этом автобусе, без разряда по альпинизму, делать определенно нечего, — заявила Клава, передав свою сумочку подруге, схватилась за края гладкой спинки кресла и подтянулась вверх и вперед, протискиваясь к окну.

— Ты излишне драматизируешь, — ответила Люба, передав обе сумочки Клаве и повторив её восхождение. — Надо было надеть что-то более удобное. Брюки например.

— И выглядеть как две старые бабки? — возмутилась Клава, поправляя шляпку и шарф.

— Мы и есть старые бабки, — ответила Люба, устраиваясь поудобнее.

* * *

— Ты точно взяла удачу, Люб? — спросила Клава, уныло обозревая скудный ассортимент прилавков магического рынка. — У Владлена Сергеевича в магазинчике и то выбор больше.

— Взяла я удачу, взяла. Вот в сумке лежит.

— А карманников не боишься? На неё многие зарятся.

— Не боюсь, сумка зачарована, — ответила Люба. — Идем в ряды, где качествами торгуют. Здесь нам ничего не нужно.

В торговых рядах, продающих человеческие качества был строгий порядок — положительные качества справа, а отрицательные слева. Дальше на “пятачке” продавали нейтральные. Хотя слово “продавали” тут не годится. Врожденные человеческие качества можно было только обменять. Строгих расценок не было — всё по договоренности и обоюдному согласию. Иногда, чтобы получить нужное качество, приходилось совершать длинную и запутанную цепочку обменов. Но таковы были правила, и все их соблюдали.

Клава торжествующе вскрикнула, увидев среди склянок на прилавке трудолюбие. Бурно и громко поторговавшись, отдала за него суетливость.

— Будет у меня Анфиска и посуду мыть, и кафель драить, и цветы поливать! — приговаривала Клава, бережно убирая приобретение в сумку. — Чем бы ещё эту кикимору наградить?

— Смотри, вон Вера доброту продает, — подсказала Люба.

Перед Верой, дородной, румяной женщиной, стояла целая батарея золотистых склянок, а торговка задорно зазывала:

— Подходи, разбирай! Чистая доброта! Не разбавленная, натуральная!

— Как думаешь, откуда у неё столько? — тихо спросила Клава подругу.

— Верка свои секреты не выдает, — так же тихо ответила Люба. — Но ходят слухи, что чем больше доброты раздаешь, тем больше её становится. Но я бы не рискнула это на себе проверить.

— Я бы тоже, — согласилась Клава. — А возьму-ка я для Анфисы флакончик. Доброта ей точно не повредит.

Клава ринулась к прилавку, а Любу окликнул тихий мужской голос:

— Любовь Евстахиевна, нижайше кланяюсь, уделите пару минут? — элегантный старик в черном,поклонился, приподняв шляпу. Он стоял за прилавком напротив Веры, и перед ним выстроились в ряд черные склянки со злобой.

— Ростислав Горемыслович? Добрый день, — настороженно поздоровалась Люба, но не подошла ближе. — Чем обязана?

— Не желаете ли продать удачу, Любовь Евстахиевна? — спросил торговец злобой. — Всё что угодно за одну маленькую склянку. Вы знаете, что я держу слово.

— С чего вы, Ростислав Горемыслович, взяли что я удачу продать хочу?

— Так вы же, уважаемая Любовь Евстахиевна, до сих пор её выпить не изволили, в склянке носите. А в подобном виде она вполсилы действует.

— Простите, Ростислав Горемыслович, но не ваше это дело, как я своё наследство использую. Благодарю за предложение, но удача не продается. Хорошего вам дня, — и Люба, подхватив под локоть подругу, поспешила прочь.

Покупателей на магическом рынке всё прибывало. Народ толпился у каждого прилавка и в проходах. Клава заметила, что Люба побледнела, а на носу выступила испарина.

— Тебе нехорошо? — спросила она подругу.

— Да, после встречи с Горемысловичем мутит что-то, да и людей слишком много, — ответила Люба, дрожащими руками пытаясь вытащить из сумки платок.

— Давай, отойдем в сторонку, — предложила Клава. — Ты только дыши, дыши.

Под навесом закрытого ларька, где никого не было, Люба отдышалась, промокнула платком лицо, попила припасенной из дома водички, и вроде стало отпускать.

Но тут старушек окликнули:

— Псс, дамы, не желаете эксклюзивный товар? — парень с нахлобученным на лицо капюшоном приоткрыл полу куртки и показал подругам нежно-голубую склянку. — Чистая молодость, подлинный товар. Отдам за склянку удачи.

— Ты что, сдурел? — накинулась на него Клава. — Думаешь, раз мы старые, то наивные? А ну проваливай, пока полицию не позвала!

Парень бодро слинял, а Клава всё никак не могла успокоиться:

— Ишь какой, думал дурочек нашел! Да любой знает, что молодость и бессмертие в чистом виде не бывают! С ними всегда ворох проклятий в комплекте идёт!

— Да успокойся ты, — сказала Люба, — ещё будешь что-то брать? Если да, то идём дальше.

— Ой смотри, чем это там Митрофанушка торгует? — неугомонная Клава ринулась к мужичку, перед которым стоял целый ящик светло зелёных склянок.

— Удача! Удача! Подлинная, неразбавленная! — кричал Митрофан.

— Да где ж неразбавленная? — возмутилась Клава, разглядывая товар. — Опять, бесстыдник, подделками торгуешь?

— Суррогат, как есть, — подтвердила Люба. — Уж мне-то не знать, как удача выглядит!

— Что значит подделка? Что значит суррогат? — театрально оскорбился мужичок. — Настоящая удача! Только одноразовая. Эффективность — пятьдесят процентов!

— То есть или сработает или нет? Ох и наглая ты рожа, Митрофан, — язвительно заметила Клава.

— Пойдём, Клав. Ну его, афериста… — Люба потянула подругу дальше. — Что-то слишком много у нас сегодня приключений для одного похода на рынок…

Но на этом приключения не закончились. Когда старушки стояли у очередного прилавка, а Клава торговалась за склянку с терпением, Люба почувствовала, как кто-то сильно дернул за сумку.

Парень с нахлобученным капюшоном, тот самый, что пытался продать молодость, заорал и отпрыгнул в сторону, прижимая к груди сильно обожженную руку.

— Сумка-то зачарована… — назидательно произнесла Люба, строго глядя на парня. — Что, купить не получилось, так украсть решил?

И тут встряла разгневанная Клава:

— Ах ты ирод проклятый! — вокруг старой колдуньи заклубился тёмный дым. В воздухе запахло проклятием, и случайные свидетели и праздные зеваки ринулись в стороны от греха подальше. — Да чтоб тебе…

— Только не матом, только не матом! — взмолился парень, испуганно зажмурившись и прикрываясь покалеченной рукой.

— Клава, остынь, — тихо сказала Люба. — Думаю, он достаточно наказан.

Клава шумно вдохнула, выдохнула, и дым рассеялся.

— Да чёрт с ним, — беззлобно сказала она. — Идём дальше.

Люба сделала пару шагов вслед за подругой, но обернулась и прошептала целительное заклинание, направленное на ожог на руке воришки.

Старушки, надеясь, что приключения на этом закончились, дошли до пятачка с нейтральными качествами. Клава увлеченно торговалась из-за склянки с остроумием, а Люба обратила внимание на девушку, совсем молоденькую, которая растерянно стояла посреди “пятачка”, прижимая что-то к груди.

— Что у тебя там, милая, — приветливо спросила старушка.

— Ро… робость… — еле слышно выдохнула девушка. — Концентрированная.

— Клава! Клава! — Люба ринулась за идущей к следующему прилавку подругой. — У тебя кристалл с собой?

— С собой, а что такое? — спросила Клава, извлекая из сумки радужный многогранный кристалл.

— Вон, смотри, девочка стоит, давай глянем, — попросила Люба.

Клава вытянула вперед руку с кристаллом, и старушки начали разглядывать девушку сквозь его грани.

— Смотри-ка какая хорошая девочка, — приговаривала Клава, — и добрая, и умная, и отзывчивая, и воспитанная, и не лентяйка. Вот прямо все добродетели собрала! Чистое сокровище, а не девочка!

— Вот только робость ей сильно жить мешает, — поддакнула Люба. — Ей бы вместо робости хотя бы скромность, и сразу всё в жизни наладится.

— Надо с ней обменяться, — решила Клава, убирая кристалл. — Вот только что мы ей дадим? Что там у нас осталось? Скромность была, но я её уже на остроумие поменяла. Есть вредность, есть наглость… Нет, это девочке совсем не нужно.

— Что это ты так загорелась? — улыбаясь, спросила Люба. — Доброта в твоей сумке на тебя действует?

— Хочу Анфиске робость в зелье подмешать. Этой наглой морде на пользу будет! А вообще жалко девочку, — Клава задумалась, прикидывая, какую цепочку обменов можно замутить, чтобы вернуть скромность.

Люба тоже задумалась. Нащупала в сумке зелёную склянку удачи. И подумала: “Что я ношусь с ней, как с писаной торбой? Ни себе, ни людям. Этого хотел мой Сеня?”

Старушка решительно направилась к девушке:

— Меняю твою робость на свою удачу! Давай сюда!

Девушка протянула одной рукой Любе мутную склянку, а другой рукой взяла зелёную. Обмен состоялся. Клава всплеснула руками, покачала головой, пробормотав: “Вот дура! И на кого склянка с добротой влияет?”

А девушка, избавившись от робости, сразу преобразилась: распрямилась, зарумянилась, заулыбалась, глаза заблестели.

— Спасибо вам, бабушка! — воскликнула она и обняла старушку. — С меня словно груз свалился! Как же хорошо, и радостно!

— Ты, главное, выпей удачу сразу, — смущенно сказала Любовь Евстахиевна, — а то набегут сейчас обмен предлагать.

Старушки молча направились к выходу с рынка. Клава вздыхала вздыхала, но всё же спросила:

— Ну и как тебе без удачи, Люб?

— Да нормально, — пожала плечами подруга. — Словно ничего и не изменилось.

Клава всё же достала кристалл и посмотрела сквозь его грани на Любу, чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Одна из граней зажглась ярким устойчивым зеленым цветом.

Клава хитро сощурилась и убрала кристалл.