Процесс пошел

Глава 1

Вот, помнится, - в начале «перестройки» еще это было, - выскочил он из пив-бара, что рядом со «Столешниковым», и к «Праздничному» за бутылкой, а там очередь. А народу!.. И чувствуется что все уже такие нагретые!... Не от неудовольствия и возмущения, что всех их, как скотину запускают к «водопою» по одному, а от нетерпения приобщиться к этому священнодействию.

А в конце очереди молоденькая…

- Простите, а вы здесь стоите или как? - усмехнувшись, спросил он у неё.

Молоденькая, молча, посмотрела на него, - а что, не видно, мол, - и опять погрузилась в своё спокойствие. А он встал за ней, и все никак не мог успокоиться. В баре его ждали с бутылкой, да и самому ему не терпелось добавить, залить искрами вспыхивающее сейчас в нем раздражение от разговоров с приятелями в пив-баре.

- Очуметь! – кося глазом в сторону соочередницы своей, воскликнул он, имея в виду очередь. - Да это мы здесь до второго пришествия стоять будем!

А молоденькая, молча, усмехнулась только на это и все. Одета во все дешёвенькое, однако, такая довольная какая-то. И даже синенькая вена у неё на белой шейке бьётся так спокойно и рассудительно, как должно быть только у ангелов божьих в раю.

- Вот, блин! Она что?! Ну, прям торчит она что ль ото всего этого?! – разглядывая ее, недоумевал наш герой.-

Об ангелах это он кое-что из рассказов верующей бабки своей знал. Она ему объясняла как-то в разговоре о том, что такое конец света да когда он будет.

- К сожалению, - объясняла она ему, - не помню у какого это святого там где-то сказано, что жизнь на земле закончится тогда, когда будет восстановлено количество падших ангелов.

То есть, он понял так, что люди, умирая, восстанавливают на небесах число отпавших ангелов. Вот когда всё там заполнится, вот тогда всё и закончится. Правда, как он прочел потом в «Откровении Иоанна Богослова», количество отпавших ангелов должно восполниться количеством святых, а пока этого не произойдёт, не наступит конца света. Из чего он сделал вывод, что конца света скорее всего вообще никогда не будет.

И вот давно уже он был таким. Дошлым. Как и все те приятели его, что ждали его сейчас в пив-баре. Ну просто насквозь они всё теперь все видели. Не то, что раньше когда-то. Теперь ты им можешь даже и не говорить ничего, не объяснять. Зачем? Только путать. Знали они уже все эти “слова, слова, слова“, которыми осеменяют нас всю жизнь, как коров искусственным осеменением. То есть, загонят в стойло “Красного уголка” и ну запихивать нам в уши и душу нашу, все, что осемянителям, быкам этим искусственным нужно. У нас ото всего этого глаза уже на лоб лезут, а осемянителям этим им что… Свои-то глаза у них давно уже, как и у железного Феликса, что на площади стоит, оловянными стали. Так что на всех этих Феликсов, сотрясающих воздух словами, давно уже такие как наш герой, смотрят как доктора из психушки.

И вдруг ярко и быстро, как новостная лента, в голове у нашего героя пронеслось: «Вот благодаря таким спокойным и всем довольным нами и правит сволочь всякая и нежить, а мы всю жизнь в очередях стоим»!..

Это он из-за неё сейчас так! Созерцая сейчас эту чистенькую молоденькую и всем, похоже, довольную соочередницу свою, захотелось ему вдруг отыметь её. Что за блажь? Для чего? Вот уж поистине – неисповедимы пути… этого самого… эго нашего!

«Ладно. Там видно будет, - успокаивая самого себя, подумал он. – Посмотрим как очередь пойдёт».

И вдруг, чтоб время убить, решил он сейчас пересказать анекдот, услышанный им только что в пив-баре. Ну, как бы для всех в очереди стоящих, а не только для неё всем довольной. Про самогонщика, удумавшего проиграть на всякий случай ситуацию прихода к нему домой участкового.

- Но вот беда. В процессе проигрывания ситуации самогонщик этот так увлекся самогоном, что упился им в дым и почувствовал вдруг сам себя участковым, - проговорил он и заглянул в лицо молодой. Заглянул, а она вроде как реагирует. И тогда он продолжил. - Но только где же тогда тот самогонщик, которого он и пришел арестовывать? – сказал он, глядя ей в глаза. А она улыбается! И даже хорошо как-то так. Сексуально! Многообещающе даже как бы! Его это тронуло. Очень он впечатлился ото всего увиденного им!

А все, что рядом стоят, все хмурые какие-то, напряглись и молчат. Ну, тогда он взял да и выдал еще. На бис как бы. И уже для всех. Случай из жизни. Про стукача. Как тот стукнул на соседа своего - позвонил куда следует и сказал, кому следует, что сосед его сейчас у себя дома там-то, да там-то трояки на постели сушит, которые только что и напечатал. Ну, те, кому следует, и нагрянули к соседу его. У того даже трояки еще не просохли. А ему на работе зарплату ими выдали, ну он и принес их домой в холщовой сумке. Да под дождь попал. Впустив к себе «нагрянувших», и, послушав о чем они у него спрашивают – а главное, «а где станок, на котором вы их печатаете? - он вмиг сообразил, откуда ветер дует. Стукач-сосед его как раз незадолго перед их приходом был у него и видел трояки эти. Ради смеха сказал он ему, что «вот, напечатал, пусть посохнут», а тот и поверил. Короче, к нему он и направил их, сказав, что «а станок я соседу отдал, попользоваться». И вот «нагрянувшие» звонят в дверь к стукачу. А тот в это время сидел на кухне около своего змеевика и струю медитировал. На чем и попался. Накрыли они его с поличным. "А где станок-то?" - спрашивают. А у него окромя запрещённого самогонного аппарата, ничего, что можно было бы хоть как-то сравнить с этим аппаратом, нет, и не было никогда. Хоть и прожил он на этом свете вот уже скоро семьдесят лет как будет. Как, в общем-то, и у соседа его, кроме тех трояков, которые принес он с завода и все никак не мог сосчитать их так, чтоб остаться удовлетворенным ими. "У меня тут ум за разум уже, можно сказать, заходит, - объяснял он «нагрянувшим» к нему, - зарплату трояками выдали, а эта крыса лезет, спрашивает "где? да что?" ну я ему и выдал… Чтоб его перекосило».

Как только рассказал он об этом, так молоденькая эта посмотрела на него уже, как на родного! И все тоже. Все сразу же, как бы расслабились, и стали такими приветливыми. Стоять всем стало легче. Правда, приветливыми все стали, украдкой как-то, с оглядкой на что-то. Будто оно, это что-то, здесь рядом где-то находится.

Между прочим, один из очереди после этого анекдота, почему-то быстро-быстро как-то ушел куда-то. Словно он от пузыря с водкой решил отказаться. Ушел, оглядываясь по сторонам. Будто дите он малое, испугавшееся отца или матери своей, которые были где-то здесь рядом и могли его недоумка за всем этим делом застукать здесь и высечь.

Но это-то ладно. Вот что заметил он. Заметил, что всем довольная молоденькая эта стала вдруг как бы чего-то хотящей. То есть стала она вдруг посматривать на него взглядом… Ну почти что как и «Обнаженная Анна» у Ренуара.

И тут он вдруг увидел, что из сумки у нее торчит альбом с репродукциями картин Западноевропейской живописи. А он, в общем-то, всем этим по жизни своей очень живо интересовался. Частенько даже бывал в музее им. Пушкина. Правда, если говорить о живописи и художниках, то больше всего ему там нравилась живопись эпохи Барокко. Все эти Венеры, Сатиры, Вакхи, Купидоны и Амуры, Оргии и Вакханалии. Таков уж он был! Любитель искусства! Да и всех-то нас, похоже, передержали в свое время в пуританском воспитании, и все мы теперь хотим быть «Без комплексов» как бы. Теперь потребность насладиться телом стала для нас так велика, что ждем-с мы теперь пришествия нового как бы реализма - сексреализма.

- Интересуетесь? – показывая взглядом на альбом, спросил он у чистенькой молодки.

- А вам что? – улыбаясь, отвечает она ему, а сама все смотрит ему в лицо вот тем самым своим взглядом ренуаровской Анны.

- Как что?.. Посмотрим, пока стоим?

- Ну что ж, посмотрим, - сказала она и достала альбом из сумки. И сразу же он у нее открылся на «Сикстинской» Рафаэля.

- Классно сделано, да? - вяло проговорил он.

- А вы знаете, как об этой картине Фет сказал?!

- Это который Афанасий что ль?

Она улыбнулась, слегка покраснев при этом, но это не помешало ей озвучить то, что сказал когда-то наш, всеми уважаемый Афанасий Фет…

- Да, - заговорил он после того, как она закончила цитировать Фета, - но из того, что сказал Афанасий этот, получается, что картина эта говорит нам только о том, что он в ней когда-то увидел, а мы теперь должны все это повторять вслед за ним. То есть, что вижу я в ней сегодня, то это все одно, что я и не вижу вовсе ничего. Ну, или криво как-то все это вижу. Да, я больше чем уверен, что Рафаэль этот в “Сикстинской мадонне” своей нарисовал одну из телок своих, «Царицу жен - царицею небесной»! А изобразил, что будто бы уж это она и не от него, а от Духа Святого понесла. Понятно, что были там у него проблемы из-за женщин, ну а решал он их, естественно же, в духе времени своего… Сюжеты из тех времен вообще-то всегда такими были, - проговорил он. - Для People's. И всегда во всем этом любовь как бы у них там изображалась. Однако сегодня-то мы, - People's - другими уже давно стали. Вот вы знаете чему нас учили когда-то вожди пролетариата?

- Да?! – воззрилась она на него. - А чему они нас учили?

- Да уж не тому, что пытается вы мне здесь впендюрить вместе с этими Фетом и Рафаэлем. Да вы почитайте как-нибудь на досуге «Двенадцать заповедей революционного пролетариата» А. Б. Залкинда. Поклонника Маркса и Фрейда. Трезво люди мыслили. Религия ведь это все опиум для народа. Да и Фрейда еще никто не отменял. Так что все эти невинно смотрящие там у Рафаэля на нас с вами ангелочки, верящая всему этому и даже благоговеющая перед всем этим делом Варвара, дающий добро всему этому Сикст… Все это для нас сегодня все одно что пионЭры какие-нибудь с комсомольцами вокруг Генсека нашего!.. Так что воспринимать все, что изобразил там для нас Рафаэль, простительно ещё может быть было в ту далекую от нас эпоху, но мы-то, сегодня, после всех этих наших Освенцимов и ГУЛАГов, когда у нас выше секса и порнухи ну разве что только ЦК да Политбюро еще есть, неужто и мы все еще будем верить в какое-то там беспорочное зачатье и от Духа Святого чтоб уж будто бы, а не от тех, которые все это для нас с вами рисуют!.. Кстати, на плечах вот таких вот варвар и сикстов въезжают потом все эти жаждущие власти во власть и сосут потом кровь нашу как генсиксты-пиявки. И, главное, все они так смотрят на нас со всех полотен, что будто бы уж алименты за все те дела их теперь все мы должны платить!..

- Да вы с ума сошли! – весёлым шёпотом проговорила молодка, озираясь при этом по сторонам.

Увидев, что многих, из тех, что рядом стояли, вдруг как ветром сдуло, он, как бы очнувшись, сказал.

- Ладно, пошли отсюда, - и резко потянул её за рукав.

- А мы уже на «ты»? – неожиданно строго проговорила она и посмотрела на него взглядом уже не ренуаровской «Обнаженной Анны», а несколько испугавшейся чего-то студентки.

- А кто-то против? – наигранно-вызывающе спросил он у нее.

- Да нет, в общем-то, но больно уж резко как-то, - сказала она и, как бы пытаясь разглядеть в нем что-то и ещё, помимо того, что сейчас услышала, внимательно посмотрела ему в лицо.

Похоже, почувствовав, что все, в общем-то, пучком, она заулыбалась. И тут же принялась она рассказывать ему зачем-то об эпохе, в которую жил и творил Рафаэль, а не они с ним. И что там тоже все не так уж хорошо да гладко было, как ему, может быть, кажется.

Какое-то время он слушал ее, не встревая. Ему у нее всё нравилось. И даже то, что на её умном и совсем не сексуальном лице были такие не модные очки. Его это возбуждало!.. А всё её тело!.. Прям хоть сейчас на кастинг!.. Одним словом, завелся он и уж хотел ее такую не как товарища, гражданина и сокамерника по очереди в магазин, а как женщину. И захотел он этого так сильно, что тут же взял да и сказал ей об этом, срезав тем самым ее рассказ об эпохе Рафаэля. Она вся, прям, так и вспыхнула от этих слов его. И до корней волос… Чтоб разрядить обстановку, он спросил у нее.

- А как звать-величать-то вас прикажете?

Розовея белизной своего лица, она назвалась Любовью.

- А может ко мне? – предложил он. - Я здесь рядом. На ул. Основоположника соцреализма нашего - Горького. В доме шесть.

- О, это где все мхатовские артисты живут?! – заинтересованно воскликнула она.

- Не совсем. Я в доме, что во дворе стоит.

- Это такой красивый, с башенками?!

- Вот, вот. Он самый, - отвечал он, полнясь, в связи с тем, что проживает в таком доме, своею значительностью и неотразимостью. На это многие из тех, кого кадрил он, клевали. Должно это было сработать и на этот раз. И точно.

- Это интересно, - сказала она. - Давно хотела… Ну, порасспросить у кого-нибудь про этот дом.

- А вы его хоть раз-то видели?

- Да. Но постояла посреди двора рядом с домом с открытым от восхищения ртом и все. Так ни с чем и ушла оттуда.

– Что, нравится?

Она, молча посмотрела на него, улыбаясь.

– Савинское подворье называется.

– Почему это так?

– А я знаю?! Его в 1907 году построили! Меня тогда еще не было!

– А-а …

– А в 38-ом его с ул. Горького на 50 метров в глубь задвинули!

–Такую красоту! А зачем?

– Может обсудим эту проблему у меня дома?.. Чайку попьем, пообщаемся.

- Чайку? – усмехаясь, проговорила она и, посмотрев на часы, ответила.

– Ну что ж, ладно. Думаю, что это будет познавательно.

Короче говоря, решили они с Любовью этой взять, что им и нужно было, не в "Праздничном", а «на руках» и зашагали в сторону улицы основоположника соцреализма нашего – Горького. Она позвонила только кому-то там, что задержится и чтоб накормили сына ее, когда тот из школы придет. И все. А что?! Оттянуться имели они полное право!..

Как только пришли, так тут же и занялись тем, чего им и хотелось. Ну, то есть вначале-то, пока сидели за столом да пили и закусывали, она дорассказала ему все, что касается того, что их не касается, и что она ему еще на улице рассказать не успела, а уж потом только, они так и прильнули друг к другу, как родственники после долгой разлуки. Люба-любовь эта вцепилась в него и руками и ногами и, приговаривая "я так рада, что мы с тобой встретились! нам будет хорошо вместе!", уже залезла к нему в штаны и крепко ухватилась за то, за что и полагается хвататься в таких случаях. Он, правда, по началу-то как бы и не понял кого это она имеет в виду, говоря все это, но потом врубился, понял, что его, а не того, что был у него в штанах. По правде говоря, такой прыти он от нее не ожидал…

А потом они лежали и, молча, слушали пенье Александра Вертинского.

… Я очень спокоен. Но только не надо

Со мной о любви говорить …