Прогноз: осторожный

Глава 1

В комнате приюта для нечисти даже в летний полдень было сумрачно. Тяжёлые багровые портьеры едва пропускали солнечный свет. Воспитатель, сухая женщина средних лет в подбитой вороновыми перьями шали, пропустила вперёд семейную пару и звонким хлопком ладоней обратила на себя внимание маленьких существ. Детские личики повернулись к вошедшим.

Медленно встала со скамьи хрупкая бледная Вета, робко шагнула к двери, распахнула глаза, рассматривая посетителей. За её спиной зашептались, захихикали; Василиса, маленькая и яркая полудница, больно ущипнула Вету за руку и проговорила на ухо:

— Лучше сядь обратно. А то опять плакать захочешь. А кому-то потом мучиться из-за тебя.

Вета лишь раздражённо нахмурилась, дёрнула головой и подошла к молодой женщине, тонкой и бледной, как она сама. Женщина неуверенно улыбнулась и тронула мужа за руку.

— Домовят нет среди девочек, — сказала женщина, словно смутившись. — Но, может, вы найдёте здесь... кого-нибудь.

Мужчина взглянул на Василису и уже хотел было что-то сказать, но женщина настойчивее потянула его за руку.

— Марк... — шепнула она. — Давай спросим про эту девочку?

Мужчина посмотрел в глаза Веты; в багряном рассеянном свете её тёмные глаза сверкнули красным. Вета опустила взгляд и сжала в ладошках влажный подол платьишка. Даже не глядя на Марка, она чувствовала его сомнение и лёгкую неприязнь — как и от всех, кто когда-либо смотрел на неё. Не считая, пожалуй, этой маленькой бледной женщины. Девочка стиснула зубы.

— Ладно, — Марк вздохнул.

— Можете пока выйти. Мы сейчас подойдём. — Сказала воспитатель.

Закрыв дверь за посетителями, воспитатель подошла к Вете и цепко схватила её за руку.

— Виолетта, ты что, опять в умывальниках плескалась? Ну сколько можно!.. — Вытянув из шкафа сухое платье, сунула его девочке. — Ох, переодевайся скорее и пойдём за мной.

Дети загомонили, Василиса подскочила к воспитателю, с искренним возмущением посмотрела на Вету, выхватила у неё одежду.

— Да ведь... Да кто ж её такую заберёт-то?! Дольше всех здесь, вымахала лет уже на десять, куда ей! Это разве честно? Мою сестру почти сразу забрали! Да эти люди!..

— Прекрати голосить! — Крикнула женщина и замахнулась на полудницу. — Хочешь обратно в поле, под комбайн? Учись терпению!

Василиса обиженно притихла, исподлобья посмотрела на них. Вета шмыгнула носом, забрала платье и, быстро переодевшись, юркнула к двери. Воспитатель выпустила её в коридор и, оглядев комнату, бросила напоследок:

— Вечером мы ещё поговорим. Сидите тихо.

В кабинете воспитателя было светло и неуловимо пахло сосной. Вета сидела на стуле, у угла стола, и, щурясь, рассматривала статуэтку ворона, раскинувшего крылья и когтистые лапы. Голоса людей и воспитателя сливались в текучий шум. Девочка нехотя прислушалась.

— Вот, можете документы посмотреть. Вы уж узнавали обо всём по телефону, так что, надеюсь, не станете относиться... предвзято. К тому же, по программе положены чуть большие выплаты. Если это важно.

Судя по хрипотце в голосе, воспитатель нервничала. С шелестом развернулись страницы личного дела Веты, и ненадолго воцарилось молчание.

— Банши?

В мужском голосе девочка снова услышала неприязнь; Вета нахмурилась и вперилась взглядом в едва заметные царапины на лакированной столешнице. Люди, наконец, дочитали.

— Виолетта? Красивое имя.

— Сонь, ты уверена? Я не думаю, что...

— Марк, мы договаривались, — с нажимом сказала женщина и взглянула на Вету. — Уж с этим-то я должна справиться.

— А лёгких путей ты не ищешь... Глафира, мы выйдем на время?

— Конечно. София, можете бумаги с собой взять. Но сегодня верните.

— Да, мы вернёмся, может быть, через час. Или меньше.

Когда люди вышли, воспитатель со вздохом откинулась на спинку кресла, помолчала. Против обыкновения, она не стала выгонять девочку в комнату. Виолетта украдкой взглянула в окно, потёрла слезящиеся глаза.

— Вы не хотите меня им отдавать, да?

Воспитатель бросила на банши пристальный взгляд, медленно потянулась рукой к статуэтке ворона, коснулась кончиков бронзовых перьев.

— Тоже чувствуешь? Вестимо, должна. Женщина эта тяжело больна. К тому же чую я: она пуста. Долго они пытались маленького человека создать. Но пришли сюда... — Воспитатель помолчала, кивнула своим мыслям. — Трудно им будет. Как и тебе.

— Здесь не бывает тех, кому легко, — шепнула Вета.

Они замолчали. Сквозь густую тишину и толстые оконные стёкла просачивались отзвуки гнева и щемящей тоски. Воспитатель поджала губы.

— Надеюсь, не забудешь, чему я учила.

Виолетта кивнула. Оседлая ведьма учила её терпению и рассудительности. Приют же показал, что одних этих качеств бывает недостаточно.

* * *

Вета отвратительно получалась на фотоснимках. Бледная и угловатая, с растрёпанными чёрными волосами, испуганно смотрящая прямо в объектив, она вечно хваталась за Соню, чёрным пятном выделялась на светлом фоне. Хрупкая Соня выглядела рядом с ней серой и измученной; кожа её практически сливалась с волосами, в белых прядях серебром сверкала седина — хотя никакой седины на самом деле не было. Марк таил презрение в холодном взгляде, лишь укор на лице жены не давал удалить эти фото. Хоть ему отчаянно не хотелось таких воспоминаний о них.

Отчего-то София совершенно спокойно относилась к Вете. Хотя банши ожидала, что к ней будут относиться, в лучшем случае, как к домашнему животному, а в худшем и вовсе прогонят из дома, испугаются.

— Обычно люди видят во мне смерть, —сказала однажды Вета.

Они были одни. Марк уехал на работу, а София, по своему обыкновению, взялась плести кружева.

София не сразу ответила девочке. Задумчиво осмотрела валик, густо усеянный разноцветными булавками, аккуратно скрутиланити.

— Это свойственно людям — видеть враждебность там, где её нет. Ты знаешь, что раньше убивали гонца, принёсшего дурную весть?

— И разве такая вражда вам помогает?

— Возможно, помогала раньше. Но сейчас у нас прогрессивное общество. По крайней мере, мы к этому стремимся. Уже не так много людей верит, что в неудачах виновата лестница или чёрная кошка, а не их поступки.

— Наверное, всегда хочется назначить виноватого?

— Да. Так многие делают. Хотя я думаю, что это вопрос ценностей. Отчего-то сейчас для человека сиюминутные желания значат куда больше здравого смысла. И обычные неудачи видятся как трагедии...

Соня улыбнулась в задумчивости, замелькали в её руках деревянные коклюшки. На плотном сером валике раскинулись белые дубовые листья, стянутые мелкой сетью.

— Ты плетёшь это для себя?

— Вряд ли. Пока что у меня много свободного времени, но потом... Если успею закончить, хочу, чтобы ты забрала эту накидку. Но я буду не против, если ты вдруг увлечёшься плетением и заберёшь мои инструменты. Хочешь, я тебя научу?

Вета удивлённо взглянула на женщину.

— Разве люди не с трепетом относятся к своим вещам?

— Вещи бывают надёжнее людей, это правда. Хотя в последнее время я думаю, что излишняя привязанность бывает губительна.

София вдруг замолчала, прижала руку к груди, прикрыла глаза. Кожа её побледнела, покрылась испариной; пальцы задрожали.

— Виолетта. Принеси мои таблетки. На тумбочке, наверное. Принеси Амлодипин. И Аспирин. Он в аптечке.

Её голос звучал глухо и надтреснуто. Вета уставилась на Софию: сквозь хрупкое тело она увидела, как под рёбрами расползается багровая тень; гулко и мучительно отдавались в ушах частые удары сердца Софии.

— Почему ты так спокойна? — прошептала Вета.

— Принеси таблетки, Виолетта. И мне нужно позвонить врачу... Почему ты стоишь?

Вета опомнилась. Сковавшее её оцепенение прошло. Девочка наугад, почти на ощупь кинулась к тумбе: в глазах её встала горячая влажная пелена.

* * *

София вернулась из больницы почти через две недели. Вета не решилась встречать: лишь мельком увидев её в прихожей, ещё более худую и бледную, измученную болезнью и процедурами, девочка закрылась в своей комнатушке. Никто не стал её звать; впрочем, человеческие голоса она различала через любые стены, иногда и против своей воли.

— Врачи уже нажаловались мне. Почему ты так мало ела?

— Не хотелось. Больничная еда ужасна, сам знаешь.

— Но я же передавал тебе. Я что, готовлю ещё хуже?

Марк, как обычно, притворялся, что всё хорошо, пытался шутить. Вета не знала, чувствует ли София это притворство — но её саму обмануть бы точно не вышло.

— Не сердись. Мне просто не хотелось. Не волнуйся, всё будет хорошо. Мне назначили другие таблетки и физиотерапию.

— Нужно что-то докупить домой?

— Нет. Тебе придётся периодически отвозить меня в больницу.

— Думаю, это я смогу пережить.

— Я тоже. Хочу завтра сходить в парк с Виолеттой.

— Осилишь?

— Да брось, не настолько я слабая. Мне не помешает свежий воздух.

— Ладно. Если что — сразу звони. Не бойся меня беспокоить.

Вета рухнула на кровать, натянула на голову подушку, прижала к ушам, замерла. Напоминание о мелькнувшей совсем рядом с ней смерти слишком болезненно вгрызалось в сердце, тяжело висело в груди. Хотелось оказаться подальше — или хотя бы не слышать этого разговора, забыть о прошедших днях, о напряжённой холодности Марка. В отсутствие Софии он становился всё подозрительнее, молчаливее; украдкой наблюдал, не заплачет ли банши. Тем легче становилось, когда он уезжал на работу или задерживался допоздна в больнице.

Оставалось лишь надеяться, что скоро всё действительно станет лучше, и медленная пытка закончится. Вета слишком устала — сильнее, чем когда-либо доводилось.

Когда она проснулась, было уже позднее утро. Виолетта вышла изастыла, взглянув на сидящую у окна Софию. Женщина снова плела кружево. Никто так и не решился трогать её рабочее место, и теперь всё выглядело так, будто бы не было этих мучительных, долгих дней. София подняла глаза.

— Доброе утро. Пойдёшь со мной на прогулку?

Она улыбнулась, и Вета отвела глаза, не в силах смотреть на бледное, почти белое лицо.

— Да... Я тогда пойду оденусь?

— Не торопись, поешь сначала. И завари чай, пожалуйста. Мне нужно немного собраться с силами.

Вета кивнула и вышла, так и не подняв взгляд.

Мягкое октябрьское солнце едва пригревало плечи. София поддела носком туфли свернувшийся жёлтый лист на дорожке.

— Летом тебе было жарко. А сейчас как?

— Не знаю... Наверное, нормально.

— А какое время года тебе нравится?

Вета задумалась, помолчала.

— Не знаю. Зимой хорошо, но так тоскливо... Иногда люди так глубоко засыпают, что хочется плакать. Особенно на улице... Почему люди живут на улице?

— По-разному бывает. Кому-то не повезло, а кого-то это просто устраивает. Я думаю, многие люди нездоровы.

— Как ты? — спросила Вета и осторожно взглянула на Софию; та была спокойна.

— Нет. По-другому. Хотя я, возможно, в какой-то мере тоже... нездорова. У вас бывает депрессия? Или паника, нервный срыв?

— А что это такое?

— Это... Когда не получается себя контролировать. Тебя охватывает жуткая слабость, совсем ничего не радует, ничего не хочется, нет сил. Или наоборот — настолько большое перенапряжение, что не усидеть на месте, становится очень страшно, или ужасная злоба...

Вета медленно качнула головой.

— Не думаю... Не замечала. Мне почти всегда грустно. Разве у людей не так? Я почти всегда чувствую тоску или злость от... — она вдруг замолкла, запнулась, подбирая слово. — От людей. Почти всегда. Не от всех, наверное, но... Не знаю.

Девочка смутилась и опустила лицо, будто заинтересованная опавшими листьями и камешками на асфальтовых плитах. София ответила не сразу.

— Мне жаль, что ты начала адаптацию с такого... Прости меня за это.

— Что? Ты ни при чём! Ты... Вы так добры ко мне. Такие как мы обычно людей опасаемся. Просто чувствуем, что и нас тоже боятся, либо просто не могут вытерпеть. Хотя мы не пытаемся вредить. Ну... не все...

— Не нужно оправдываться. Я понимаю, у нас разная природа. Мне просто стало интересно, как вы живёте. Наверное, люди и... другие — не смогут понять друг друга до конца.

— А люди понимают друг друга?

— Об этом и говорю. Не всегда. Наверное, почти никогда. Но мне кажется, это совсем не важно. Намного хуже, когда человек сам себя не понимает. Вы вот, наверное, понимаете?

— Не знаю. Я не всему научилась. Вы сами выращиваете своих детёнышей... Детей? Так правильно, да? В общем, меня никто не учил.

— А как вы появляетесь на свет?

— Не знаю. Я плохо помню, что было до приюта, а родителей нет практически ни у кого из нас. Я помню деревню. Вышла из реки, села на берегу,и вдруг так стало страшно и плохо... Помню, как долго плакала, почти до самого рассвета, а потом кричали птицы. У реки стоял дом. Оттуда вышла женщина, села рядом и заплакала. Кстати, она была похожа на тебя.

— И те люди тебя узнали?

— Кажется, если бы узнали — сразу б прогнали. Иногда я смутно вспоминаю что-то другое, до того, как появилась там... Может, это была не я? Когда-то давно нас боялись и сразу гнали. Или убегали. Хотя мы ведь не виноваты. Просто нам так плохо, когда кто-то умирает... Разве можно за это винить?

— Нет. Совсем нет. Я вот тебя не виню.

София взялась за холодную ладошку Веты, сжала.

— Скажи, тебе нравится музыка?

— Наверное... Да, наверное, нравится.

— Пока я была в больнице, узнала, что рядом есть музыкальный кружок. Его ведёт, как мне сказали, лесная русалка. Впервые о таких слышу, если честно. Наверное, их называют как-то ещё.

— Я не знаю, кто это такие. Ты хочешь меня туда отправить?

— Да. Хочу, чтобы ты общалась не только с людьми. Тебе нужно быть ближе к тем, кто может понять. Может, и научить чему-то. Мы с Марком сможем только показать, как быть человеком. Но ты всё же... — София замолкла.

— Не человек. — Тихо отозвалась Вета. — Хорошо. Спасибо.

— Можем сходить сейчас, пока я ещё не сильно устала. Думаю, тебя сразу возьмут.

В музыкальной комнате было светло и просторно. Агата, полненькая и искрящаяся живостью женщина, отвечала на вопросы Софии охотно и многословно. Дети и подростки (здесь были и лешие, и домовята, и полудницы, и маленький шустрый бес, и даже несколько людей — Вета подумала, что их родители, должно быть, очень «прогрессивные» и смелые, раз позволили такое) послушно и тихо сидели на своих местах у большого рыжего пианино.

— В основному, я учу петь, — Агата говорила почти так, как люди в глухой деревеньке, о которой сразу вспомнила Вета. — Есть и кой-яки инструменты. Пианино, барабан, гитара, дудочка. Но если хочете учить профессионально, я уж не особливо помогу.

— Ну, мы вроде и не на консерваторию рассчитывали.

— Это добре. — Агата покивала и взглянула на Вету, ласково улыбнулась. — Дорогуша, напой что-нибудь. Не бойсь, никто глумиться не станет.

Вета оторопела посмотрела на неё, оглянулась на Софию, испуганно глянула на других детей. Те молчали. Девочка зажмурилась, помолчала, отгоняя накативший ужас, сглотнула вставший в горле ком. С чувством жуткого стыда затянула первую попавшуюся на ум мелодию — что-то из песен, которые Марк называл «Мельница» — хотя Вета всегда недоумевала, почему много песен сразу называются одинаково, да и не было в них про мельницу ни слова. Почти сразу голос предательски сорвался, и Виолетта пристыжено замолчала.

Агата по-доброму рассмеялась, запрокинув голову на миг.

— Добре, дорогая, добре. Поработать можно. Осмелилась — уже отлично. Софиюшка, есть несколько групп в разное время. Как вам будет удобней?

На пути к дому Вета заметно нервничала, прокручивала в голове свой неудавшийся дебют, заново переживая всё то же чувство стыда.

— У меня ужасный голос. Зачем им заниматься?

— Лишним не будет, — отвечала София. — Да и Агата же сказала: можно поработать. Не волнуйся, думаю, тебе понравится. Никто ведь не смеялся.

— Поющая банши— да что это будет? Кошмар какой... А что скажет Марк? Он не заругает?

— Пускай попытается. Ничего страшного, нужно же тебе чем-то увлекаться. Ты с нами так от тоски зачахнешь совсем.

— Ты хотела научить меня плести кружева.

— Думаю, сейчас я не лучший учитель. Может, позже. А ты хочешь?

— Не знаю. Но я бы, наверное, попыталась.

— На самом деле, это не самая увлекательная работа. И очень кропотливая. Главное преимущество для меня в том, что можно особенно не двигаться. Сколько мы гуляем?

— Чуть больше часа.

— А я уже жутко устала. Наверное, посплю, когда вернёмся. Ты не расстроишься?

— Нет. А должна?

— Не знаю. Вдруг решишь, что я от тебя отмахиваюсь или уделяю мало внимания.

Вета удивлённо посмотрела на женщину.

— А это здесь при чём? Ты ведь и не должна...

София помолчала.

— Возможно. Считай, что это традиция такая у людей. В семье не принято держаться чужаками.

«Мы же не семья,» — едва не сказала Вета, но осеклась и замолкла.

* * *

— Вот, смотри. Тут у тебя несколько пар коклюшек. Их ты между собой переплетаешь, потом перематываешь. Теперь нужно зафиксировать нити булавкой вот здесь, видишь, линии пересекаются? Теперь фиксируй.

Вета неуклюже попыталась повторить за Софией. Деревянные палочки, которые так ловко перебрасывала в руках София, всё норовили выскользнуть из рук, рассыпаться и разлететься в разные стороны.

— Как ты в этом не путаешься? Так сложно...

— Раньше всё время путалась. Много терпения нужно.

— А давно ты умеешь плести?

— Примерно три года, начала почти за год до того, как заболела. Осваивала потихоньку. Я тогда только закончила университет, начала работать. По вечерам хотелось разгрузить голову.

— Работать? Как Марк?

— Не совсем. Сейчас у людей много работы не такой, как ты, наверное, помнишь. Он работает в суде, а я занималась дизайном интерьеров. Нужно было ходить домой к разным людям, делать замеры, рисовать интерьер, потом согласовывать, заходить к мебельщикам... Много разного.

— Тебе нравилось?

— Да. А потом как здравствуй. Легочная гипертензия, прогноз: осторожный.

Подул прохладный ветер; София поёжилась, потёрла руки.

— Закрой окно, пожалуйста. Октябрь какой-то очень холодный в этом году.

Вета подошла к окну, взглянула на залитую солнечным светом улицу. Гулко хлопнула створка, отсекая уличный шум. В тишине банши услышала глухой, частый стук чужого сердца и хриплое, тяжёлое дыхание Софии. В комнате потемнело. Девочка замерла, медленно обернулась. София с выражением муки на лице сгорбилась над валиком, вокруг её глаз и губ тёмной сеткой пролегли морщины, резко очертились восковые скулы.

— Принести лекарства?

Вета услышала свой голос, надтреснутый и ломкий, звучащий словно издалека — и не узнала его. София судорожно кивнула.

— Да, пожалуйста. И, Виолетта... — добавила она после паузы. — Скоро должен вернуться Марк. Иди потом к себе. Я пока не знаю, как ему сообщить.

— Да. Как скажешь... мама... — Вета вытерла рукавом мокрое лицо и бросилась за аптечкой.

Марк проснулся посреди ночи от громкого крика банши. Вскочил с кровати, тронул за плечо жену — София вяло приподняла голову. Вечером он понервничал, когда ей стало хуже, однако перед сном София оживилась, повеселела. Только сейчас Марк подумал, что это было похоже на лихорадку, нервозный припадок — как же он посмел так рано расслабиться, повестись на её уверения, что в «скорой» нет нужды, и так беспечно заснуть!..

Марк бросился к двери Веты, рывком распахнул её — жалобно хрустнул механизм замка — и подскочил к банши. Виолетта лежала на полу, скорчившись и обхватив себя за плечи. Чёрные волосы разметались вокруг, влажные пряди липли к лицу, к закрытым глазам и ко рту. От страшного крика невольно застывали, коченели напряжённые мышцы.

Мужчина схватил девочку под мышками, поднял с пола, встряхнул. Виолетта взглянула на его лицо — Марк смотрел на неё с ненавистью, словно гипсовая маска, застывшая в перекошенной гневной гримасе; она притихла, с болезненным стоном хватая воздух открытым ртом.

— Замолчи же ты! Успокойся! Слышишь меня?! — крикнул он и снова тряхнул.

Её глаза были мутные, выцветшего серого цвета, совершенно старческие. Блеклыми дырами они смотрели на него с опухшего красного лица... А после Виолетта зажмурилась и разразилась страшным, воющим криком.

* * *

— Хороша, панночка. Хороша!

Агата звонко ударила по клавишам пианино, загудели завершающие аккорды песни. Женщина удовлетворённо кивнула, с улыбкой повернулась к Вете, хлопнула себя по колену.

В последний год Агата почти забросила музыкальный кружок, переехала в помещение поменьше и оставила только лучших учеников для индивидуальных и изредка групповых занятий. Сама же она говорила, что доучилась на агронома и начала работать в садах.

— Хочь на сцену! Пару лет назад так боялась, а сейчас соловьём заливаешься.

— Тогда меня смущала толпа. Да и много чего ещё...

— Не по годам выросла, дорогая. Прямо как я в своё время. До речи, я сбираюсь уехать на недельку. Ты как-нибудь потрудись распеваться сама.

— А куда?

— До гор. Ох, люблю горы! Вот найти бы того, кто крылья мои украл, забрать их — и в горы. Встать на самый край — и вниз, до самого низу! А потом вверх, як птица! — Агата широко улыбнулась, взмахнула руками, как крыльями, встала со стула.

— У тебя что же, крылья были?

— Были, як же! Большие, широкие, а яркие... Обманулась, забрали их, и осталась я здесь, в городе. Ур-рбанизация и до нас дошла, дорогая.

— А зачем забрали? За что?

— Та ни за что. Понравилась дюже, вот и решил человек, что добре б было меня удержать. А я всё одно ушла. Тяжко так было с ним, решила уже, что и бес с ними, с крыльями, и без них есть свобода. И ушла. В горах же люди, люди, не налетаешься с ними. А сейчас всё думаю, як бы обратно забрать.

— И у кого же они теперь?

— Да чтоб я знала... Забылось всё, дорогая.

Вета удивлённо смотрела на Агату,

— Как же так можно? Это же... Самое ценное?

— Ценнее свободы и меня собой ничего нет. Крылья, знаешь, не на спине. Это всё наружно, дорогая. Вот поеду на Кавказ... Может, если с горы прямо так сигануть — вдруг отрастут?

— Не надо!

Агата рассмеялась, порывисто обняла Вету за плечи.

— Не бойсь. Шучу я. Чего-то ты скисла, панночка, случилось чего?

Виолетта поколебалась.

— Я просто не хочу домой. Мне там не рады.

— Батько никак не успокоится?

— Да никакой он мне не «батько». Ходит, как туча, молчит всегда. И такая злоба... Почему я вообще должна жить с каким-то человеком? По-моему, он меня скоро придушит. Если это вообще возможно.

— Хочешь, со мной поедешь?

— Хочу. Но, по большому счёту, что это изменит?

Агата помолчала, прошлась по комнате, беззвучно шевеля губами.

— Нравишься ты мне, дорогая. И жалко тебя. До речи, ему же выплачивают пособия за тебя?

— Да, по программе адаптации потусторонних личностей, или как-то так эта чушь называется. И компенсация ещё какая-то... за тот случай.

— Ну и съезжай. Пускай тебе эти пособия отдаёт.

— Он разве согласится?

— А ему что за дело? Терзаете только друг друга. Моя сестра как раз ищет себе соседку, до речи. Я могу познакомить.

— Наверное, я подумаю об этом... Ладно, время уже. Пойду. Спасибо, Агата.

— Ты береги себя. И будь снисходительной. Не вина людей, что всё иначе видят, такой уж их дух.

* * *

За окном поезда мелькали виноградники. Спелые гроздья и листья мельтешили, сливались в одну зелённую массу, подпирающую высокое синее небо. Осень только начиналась, не успев ещё тронуть землю охряной кистью, затянуть сетью дождей.

Виолетта держала в руках стопку фотографий. На верхней из них испуганная маленькая банши хватала за руку Софию, пока та пыталась украсить домашний торт к какому-то человеческому празднику (торт тогда чуть не помялся). Марк отдал снимки, когда она уходила из дома — разговор вышел довольно коротким, хотя и тяжёлым.

— Прости меня. Я не нужна больше рядом. Я давно уже сделала то, для чего меня забрала София. Мы ведь не обязаны нести эту ношу до конца...

Марк не собирался больше жить в той квартире. Он разрешил забрать Вете не только свои вещи, но и всё, что понадобится из вещей Софии (насчёт принадлежностей для кружевоплетения она ещё долго сомневалась, но всё же взяла с собой), пообещал отчисления из фонда социальной помочи — и остаток денег после покупки новой квартиры. Хотя гораздо сильнее банши волновало другое.

— Спасибо за то, что ты сделала для Сони. Благодаря твоему спокойствию она ничего не боялась. Прости, что не смогу нести это до конца..."

В его давно погасших глазах шевельнулся ещё не огонёк —- но уже искорка, светлая надежда и эфемерное, призрачное облегчение.

— Ты и не должен.

Кто-то плюхнулся на койку совсем рядом, почти вплотную; Вета вздрогнула и перевернула снимки.

— Привет! Что там у тебя?

Банши подняла взгляд. Рядом с ней сидел взъерошенный домовой. Выглядел он немногим старше Веты, лет на восемнадцать — хотя едва ли кто-то мог бы сказать, сколько он прожил на самом деле. Физическое время в этом случае значит гораздо меньше опыта и ощущений. Виолетте казалось, что ещё несколько потрясений — и она превратится в старуху из учебника по мистиковедению. Придвинув сумку поближе, Вета закинула в них фотографии.

— У меня — ничего.