Предо мной предстал он - Ликеянин

Глава 1

Предо мной предстал он - Ликеянин

Тело его непостижимо зияло, как черное солнце, на челе его кровоточил рубиновый венец, а изумрудный взгляд мерцал дикими бликами

Он показал мне скрижаль - её содержание возбудило в глазах моих слезы, которые, попав на язык, были на вкус как капли меда, но в нутре они болезненно обжигали, как злая горечь

…

Даже после пробуждения, Тодор еще долго соблюдал паническую неподвижность, сковавшую его тело выступившими на нем каплями влаги. В тусклом лунном освещении, что робко заглядывало во враждебную к ней тьму берлоги, присоединенному к кровати казалось, что пот, выступивший на нем, имел неестественно - черный цвет, будто ужаса, что доселе хранился в его плоти, было настолько много, что он выплеснулся из своего пристанища, которое больше не смогло вмещать в себя такой объем этой, как по идее должно быть, невесомой субстанции. Воспоминания о не-человеке, явившемся к нему во сне, заворожившему его драгоценным взглядом и заставившему его рыдать, принося таким образом жертву своему повелителю Зверю были столь пугающи, что заняли все его мысли. Очень большой человек, лежа в своей кровати, ощущал себя теленком, что в месте своего обыкновенного пастбища встретил голодного волка и уже осознавшим, что помощи ждать неоткуда. Сердце его билось все чаще, снова глаза его стали наполняться влагой, а могучее, но бессильное тело даже не могло содрогнуться в приступе отчаяния. Но морок постепенно развеивался, и он наконец смог дышать. Каждый редкий вздох Тодор делал с едва заметным постороннему наблюдателю содроганием. В ноздри его впивался едкий, резкий, одновременно кислый и горький запах, такой запах, который источает шерсть бизона или овцебыка во время брачного периода. Вдыхая его, огромному, как лось, хозяину тесного помещения становилось спокойнее. Это был родной запах, запах его пристанища и лежбища в особенности, что пропитал все его окружение за долгие годы жизни в этом месте.

Тодор, едва умещавшийся под тремя пледами, наконец унял очередной приступ ужаса после таких вгрызавшихся в его память в последнее время снов, наконец, распрямился из позы эмбриона, лёг на спину и, заправив руки за голову, спустя мгновение уснул, ведь он по собственному опыту знал, что наваждение не приходит дважды за ночь.

В этот раз ему во сне явились сладкие грезы о знакомых вещах, о детстве - о сенокосе, о топленом молоке, о теплых и сухих руках Любицы, о трескучем голосе Матроны, вещающем о волшебных Китоврасах и страшном Стухаче, что ходит по горам в плетёнках, сделанных из человеческих связок, чтобы не поскальзываться. Ему виделись и крепкие руки Филиппа, работавшего с молотом и, конечно, игра Иоасафа на шупелке, слышав которую, Тодор, даже в детстве далеко не маленький, бросал все дела, и с остальными детьми бежал в самое волшебное время и место на земле - под старый дуб, в самый полдень, когда в поле выходить было уже нельзя. Сметая все на пути своем, с радостным криком несся к неземному старцу табун из детворы, ожидающей, когда же они вновь прикоснуться к тому чувству, что даровал этот маленький, ветхий человечек, с точно таким же, как у них самих, задором в ясных глазах.

Пробуждаясь на этот раз, Тодор был в добром расположении духа - утренний свет, будто старинный товарищ, пробивался сквозь плотные шторы к нему домой, зовя его по делам, которые, между прочим, действительно были.

Пытаясь вообще не вспоминать сегодняшнюю ночь - все же Тодор был свято уверен, что и слишком тоскливым, и слишком веселым из дома было выходить нельзя, потому что тогда ты не сможешь должным образом встретить новый день, он начал неспеша собираться на выход. Ему не нужно было ни с чем сверяться, чтобы сказать, что на улице нет и шести часов утра, так что времени у него было более чем в достатке. Сходив в душ, чтобы смыть с себя резкий запах и вчерашнего, и ночного пота, Тодор было хотел начать одеваться, как вдруг, проходя мимо зеркала, сделал то, что обычно было ему неинтересно - посмотрелся в него. То ли блик от тусклой лампы, то ли пар, исходивший от его тела отразился не совсем естественно образом, но ему показалось, что он увидит в этом маленьком кружочке стекла и алюминия, покрытого чем то дешевым, напоминающим лак, не самого себя, но что то большое. Однако же нет - из небольшого (по сравнению с Тодором, конечно, все вокруг него было небольшим, но зеркало было самых скромных размеров даже по меркам обычных людей) зеркальца на него смотрело его собственное, чем то напоминающее морду лося или лошади, с большими карими глазами, доброе лицо, макушку которого венчала густая грива из курчавых каштановых волос.

Сбросив с себя уже которое наваждение за день, Тодор принялся собираться - он надел широкие брюки из теплой конопляной ткани, черную простую футболку, длинный песчаного цвета плащ и черные кожаные туфли, с кожаным же ремнем. На голову он нацепил классическую шерстяную плоскую кепку, а в руках нес портфель, тоже из черной кожи.

На улице был уже разгар осени - листвы на деревьях толком и не осталось и туманным покрывалом сырость нисходила на город, придавая окружающей действительности ореол тайны и даже опасности. Вся серость спешащих куда то людей вы́сыпалась на улицы, торопясь по автобусным и троллейбусным остановкам. Многие из них видели лица друг друга многие годы, но так и оставались в памяти окружения массой невнятных представлений о внешних признаках, не имея ни малейшего понятия, что творится у остальных в головах. За десятилетия многие завели совместные привычки, приятно разбавляющие рутину - кто то молча курил, кто то выпивал кофе, а кто то заинтересованно наблюдал за бытом других трудяг — спешащих на другие остановки, живущих такой похожей на них, но такой далекой жизнью.

Тодор иногда смотрел в печальные лица этих людей из окна своей машинки, в которой он еле помещался, и искренне их жалел. Он то был счастлив, работая в своем месте, и не понимал, как в течение столького времени они могли терпеть так нелюбимую ими, привычную и банальную жизнь.

Но вот, добродушный великан проехал стада офисных рабочих и других торопыг, и выехал на дорогу к месту, где Тодор счастливо трудился и приносил, как он надеялся, пользу окружающим его людям. Уже совсем скоро, припарковав возле старого забора свою машину, он подошел к воротам, над которыми большими разноцветными буквами было написано Вртић ”Срећа”, и вошёл в них.

Приветливо улыбаясь воспитательницам и поварихам, которых он встречал в здании, сторож детского садика “Счастье” прошел на вахту, где, попивая чай на травах из термоса, принялся ждать прихода родителей, ведущих детей в это, действительно, чудное заведение. Пожалуй, детский сад “Счастье” был одним из немногих мест на земле, где к чужим ребятишкам относились, как к своим родным - среди персонала действительно не было людей, любящих пользоваться своей властью во зло, или тех, кто хотел самоутвердиться за счет не могущих ответить малюток. Дети отвечали тем же - в этом месте даже разбалованные дети чувствовали себя неудобно, если начинали вести себя плохо, а потому постепенно перевоспитывались, относились к окружающим с уважением. Если бы детский сад “Счастье” был картиной, то был бы написан в жанре пастораль - приятная озелененная территория и безмятежное настроение, буквально разлитое вокруг создавало ощущение, какое когда то было в детстве у каждого - каждый здесь себя ощущал как младенец в руках у любящей матери, или как уже умеющий ходить ребенок за спиной у своего отца, такого большого и сильного, что, пожалуй, не нашлось бы существа, что способно его одолеть. Именно чувство защиты от всех угроз на свете и было тем, что делало это место уникальным.

Вообще, Тодор сам прекрасно понимал, что именно как сторож он был тут не нужен - место слишком тихое, зариться тут было не на что, злоумышленников, думающих о причинении вреда детям тоже никогда не находилось. Хотя, может тут то Тодор оказал влияние - он давным давно, с самого своего приезда из села в город стал живой легендой - всем было интересно посмотреть на добродушного великана, и конечно, в их небольшом населенном пункте быстро стало известно, где же конкретно работает новое лицо, расположившееся у них в глуши, так что любой, помысливший бы причинить вред ребенку в поле зрения сторожа, рисковал не то чтобы остаться калекой, а вовсе не остаться на этом свете. Так что, несмотря на своё официальное трудоустройство, был Тодор скорее разнорабочим: обновить поизносившуюся уже ограду садика, сделать скворечник или кормушку, помочь с переноской крупногабаритных вещей, прикрутить полку или починить кресло — все это были задачи, к которым он был готов, привычен, и выполнением которых наслаждался.

Но разумеется, больше всего сельский великан любил детишек, и они отвечали ему тем же - порой, когда он выходил со своего поста на свежий воздух, во время того, как посетители садика резвились на поле, полном ромашек и одуванчиков, они бросали все свои дела, и бежали ему навстречу. Он, с улыбкой присаживался на корточки, все еще будучи на две головы выше любого ребенка, позволял им залазить на свои широкие плечи, а тех кто не поместился (что бывало редко), брал в свои лапы, после чего неторопливо прогуливался по территории “Счастья”, гулко, но мелодично мыча про себя старую песенку, про отца-пахаря, погибшего на войне в первом же сражении. Дети ехали на нем, как на слоне, взирая на привычний мир с непривычной им точки зрения. Часто им даже казалось, что они летят высоко-высоко в небе, в ушах у них свистит порывистый ветер, а под ними не мычит добродушный великан, а гудит зеленое море — шумное, но такое дружелюбное, что совсем не страшно.

Взглянув на камеры ещё раз, Тодор удостоверился в том, что все в порядке, после чего направился на улицу - за выходные он уже успел соскучиться по детям, и собирался снова их веселить, пока у него не было срочных заданий. Направляя свой широкий шаг в сторону площадки, на веселые крики детей, он вскоре вышел к ним, по привычке расплылся в улыбке, принявшись разглядывать знакомые молодые лица, как вдруг обомлел — среди резвящихся малышей стоял он, облаченный в ребяческую плоть. Ликеянин. Черные, как смоль, кудрявые волосы, пронзительные зеленые изумрудные глаза, блестящие на бледном лице и рубиновые клыки, сочащиеся чем то грязно-бардового цвета. Всего мгновение продлилось видение, и на месте жуткого чудовища оказалась бледная, лукаво улыбающаяся ему девочка, оставшаяся позади косяка ребятни спешащей к сторожу, и которую уже звали подруги:

— Кася, пошли скорей! Это Тодор, он хороший! — так, со звонкой, проработанной у логопеда буквой “р” звала новенькую, а это однозначно был новый “ребенок” в группе, подружку уже знакомая ему подопечная - Любица.

И вот, Кася, как её называли все остальные чада, сдвинулась с места, а вот Тодор не мог пошевелиться - снова пришел страх травоядного перед хищником, снова он не мог вздохнуть, снова на коже его выступил жидкий ужас. Большие телячьи глаза его помокрели, грозясь разразиться сладкими слезами, а тело потяжелело - будто бы вся земная твердь оказалась подружена на плечи его, и теперь сторож чувствовал, будто он блоха, ничтожное и жалкое существо, на которое упал вес всего мира. Сначала Тодор припал на колено, заставив детей замолчать в изумлении, после закрыл глаза, густыми ресницами впитывая выступившие слёзы, а после стал глубоко и часто дышать, пытаясь наполниться чем то родным, природным. Запах примятой его коленом травы, опавших листьев, собственный запах, на свежем воздухе напоминавший лошадиную гриву - всё это позволяло ему постепенно приходить в себя, однако и этот момент успокоения оказался нарушен.

— Дядя Тодор, вам плохо? — участливо и с сочувствием спросил переливчатый звонкий голос, резанувший по слуху великана ржавым тесаком.

Открыв глаза, он увидел ее прямо перед своим лицом. Существо, представившееся детям “Касей”, подошло к нему вплотную, оставив недоумевающих ребятишек с застывшим на лицах немым переживанием позади, и порочно скалилась рубиновыми клыками ему в лицо, впившись ему в колено отвратительно холодной кистью, под кожей которой ощущалась густая, гулкая пульсация, а также бликуя своими изумрудными глазами, слепя взор великана. Тодора снова обуял панических страх - рядом с ним будто стояло что то, что было противоречило самой идее жизни, и было одухотворено в процессе самом противоестественном из возможных. На секунду у него возникла мысль убежать, оставить позади этого зверя, и он, прикладывая самые невероятные усилия, даже встал, чтобы оказаться как можно дальше от этого страшного, сейчас, места, однако у него ничего не вышло.

Поднявшись во весь свой рост, готовый бежать, Тодор окинул взглядом детей. Это были чистые сердца, невинные души, которые ему было положено защищать. Разве мог он бросить тех, кого так любил, и кто отвечал ему такой детской непосредственной взаимностью? Разве было этому поступку хоть одно оправдание, достойное человека, которому сама Земля даровала свое благословение? Из теленка перед волком он превратился в могучего зубра, что должен был защитить детенышей от хищника, нутро его обожгло невиданным доселе гневом, коий он вскоре скрыл внутри себя, и уже с улыбкой обратился и к чудищу, и ребятишкам.

— Все хорошо, просто показалось, что в траве блестит что то. Ну так что, кто первый на плечи? — врал гигантских размеров человек плохо, но дети были слишком рады слышать что с их любимым сторожем все хорошо, чтобы заметить такую явную ложь. Наперегонки они пустились к нему, ловко взбираясь по могучим мышцам наверх. Ликеянин тоже попробовал взобраться повыше, видимо, метя себе место прямо на шее, но великан резко перехватил существо, надежно зафиксировав его у себя в руке, что, в прочем, осталось незамеченным остальными детьми. Нечисть еще пыталась вырваться, надеясь пробраться к остальным детям, вцепляясь в руку Тодора своими металлическими когтями, пробирающими загробным холодом до самых костей, но тот терпел, желая четко ограничить хищника от своих подопечных. Оставив свои попытки, маленькая погань в очередной раз самодовольно оскалилась, и принялась ждать.

Прогулка по территории прошла как обычно - Тодор был подобен кораблю, убаюкивающе несущему мелковозрастной экипаж по зеленым травяным волнам, иногда делая остановки у особо красивых видов на деревья, растущих рядом с оградой садика. Мычащая мелодия, исходившая откуда то из глубин грудной клетки “корабля”, повествовала о кандальном звоне далеко в Сибири, где солнце скрывается за степи и вдали колосится ковыль. Они гуляли долго - уж точно дольше обычного, так что вскоре сторож отпустил своих детей, так и оставив у себя за пазухой холодное, как могильный камень в зиму существо. Когда он убедился, что они остались одни, он вытащил её оттуда, поставил на траву, нахмурил брови, и был готов к схватке.

— Боишься меня? — насмешливо вопрошало чудовище. — Знаю, что боишься. Я скажу тебе заранее - сегодня ты сдохнешь, а сама я, Кассия Ликиния, подобно Аполлона, принесу тебя, овцу, в жертву самой себе, обрету силу и милость бога моего, Феба Галлерия, а души червей этих, о которых ты печешься, загублю. — все это было сказано не то шипя, не то рыча, и пробирало самых глубин не только тела, но и души. Но не мог он позволить твари, принявшей вид ребенка, сотворить всё, что она озвучила.

Безмолвно началась их схватка. Бесновато кружилась Кассия вокруг Тодора, разрывая его плоть своими железными когтями, вгрязаясь в мясо рубиновыми клыками, а Тодор пытался её ухватить, переломать, задушить, но попытки его были тщетны - уж слишком быстро было создание, презирающее жизнь и являющееся полной её противоположностью. Вскоре Тодор повалился наземь. Из тела его текли, казалось, бесконечный реки крови, уходящей в почву неестественно быстро, будто сама Земля забирала сына своего обратно в своё лоно, сторонясь того, что с ним может сотворить столь омерзительное существо. Смеясь и порыкивая от удовольствия такого желанного выигрыша в сражении, Ликеянин подошёл к великану и победно поставил маленькую ножку на его голову, как тут, взревев, подобно лосю или оленю, он ухватил таки наконец ненасытного охотника за ногу, и принялся за свою кару - он вмолачивал свои кулаки, размером сравнимые с дынями в каменные ребра, бил маленьким бледным телом о стальную ограду и столбы могучих деревьев, неоднократно ломал кости и ударял, словно рогами, лбом в лоб существу, что доселе не знало горечи поражения. Так продолжалось достаточно долго - от оборотня, притворявшегося ребенком, толком ничего не осталось - из тела торчали серые кости, рубиновые клыки были рассыпаны по земле, изумрудные глаза потрескались и разлетелись, впиваясь острыми гранями в плоть своей хозяйки, а Тодор, издал еще один, но уже затихающий и негромкий, животный, хо́ркающий звук, после чего, выдохнув, погиб, накрыв своим телом то, что никогда не должно было жить.

Спустя год, Первая неделя Великого Поста

То, что же именно произошло в тот день, осталось для всех загадкой - пропавшие в никуда сторож детского сада и новенькая девочка, которая, как позже оказалось, вообще не пойми откуда взялась привели к закрытию детского сада. В таком маленьком населенном пункте, как тот, в котором происходили события, описанные выше, подобное вызвало настоящий переполох - еще долго серая масса людей на остановках судачила о том, что же на самом деле случилось. В головах, обыкновенно занятых рутиной, рождалось много версий и предположений, однако же, очевидно, даже отдаленно напоминающих правду среди них не было.

Весенним утром, в детском саду, куда устроились многие бывшие работники садика “Счастье”, на качелях раскачивалась и улыбалась маленькая бледная девочка, со смоляными волосами, пронзительными зелеными глазами и роскошной улыбкой. Сколько же времени ушло на то, чтобы восстановиться после событий прошлой осени, но оно того стоило - сила, что получила она из шкуры Овцы, благословенной Га́ей, пьянила, заставляя забыть о всех преградах, что были в её жизни до этого. Сейчас она была напитана могуществом, и собиралась хотя бы частично исполнить слово, данное её крайней добыче - загубить чистые души, столь сладкие и будоражащие её ум. Уже совсем скоро они сами придут к ней в руки, и попадут на обеденный стол к ней, и её Господину, блистательному и сияющему Флавию Ликинию, что поделился с ней божественностью.

Кассия встала с качелей, нетерпеливо расхаживая по площадке, как вдруг обнаружила, что находится в странном месте - её окружил плотный, не по погоде и времени года, туман, а издалека послышался цокот копыт. Чем ближе он был, тем яснее становилось, что их обладатель был действительно огромен, но это не смущало Ликеянина, уверенного в своих силах как никогда прежде. Вскоре, из тумана появилось знакомое лицо - похожее на лосиную или лошадиную морду, с большими карими глазами и макушкой, увенчанной гривой курчавых каштановых волос. Могучий торс его был гол, а в области поясницы и вовсе превращался в лошадиное тело, не менее внушительное, чем человеческая его часть.

— Неужто мне снова снять с тебя шкуру, скот? Неужто хочешь, чтобы снова стала я сильнее? Неужто думаешь, что одолеешь меня? — с высокомерием, протяжно начала диалог кровожадная хищница.

— Зря ты явилась на эту землю во время Великого Поста — спокойно, могучим басом промолвил Тодор, или, как вернее будет сказать, уже Тодоре́ц.

— А что ты мне сделаешь? Я Ликеянин - малый Апполон, поросший волчьей шерстью, я Солнце, одетое в Землю, я Свет и Слово во плоти. — начала превозносить свое естество Кассия, наполняясь силой.

— Ты - мертвый камень, падаль, хулящая и Землю, и Свет, и Солнце и Апполона. И место твое не в этом мире, а за гранью, где Солнечный Бык Митра и Воины Солнца, чьи тени страшнее Ночи, не будут оскорблять свой взор твоим присутствием — все также спокойно парировал Тодорец, и оборотень почувствовала, как силы обратно покидают ее.

— Я испиваю Священный Грааль, обретая счастье и бессмертие, ведь как виноград капли крови божьей, так и каждая кровь - вино пьянящее — Кассия, начавшая распаляться от гнева и непонятного страха, продолжила пытаться напитать себя силой через известные ей истины.

— Невозможно достичь Грааля, вознамерившись оставить его лишь подле себя и для себя. Лишь муж или дама в сердце есть его обязательное условие. — и опять слова, произнесенные могучим существом, лишили былого могущества ту, что недавно сама себе повалялась в своей необоримости.

— Ты лишь блоха передо мною! Мой бог - блистательный в своей красоте и сверкающий в своем могуществе, Феб Флавий Лициниан Лициний - могучий, покрытый золотом Владыка над всем Светом на земле! — ей было запрещено вслух поминать своего Господина без его разрешения, но почувствовав себя загнанной в угол, Кассия прибегла и к этому отчаянному шагу.

— Бог твой не Феб, но мерзкий жадный червь, которого задушили в городе, основанном македонянами. А раз ты упомянула имя жалкого владыки своего, то и я взову к тому, кто ведет меня — на этих словах, жуткое и надменное когда то чудовище совсем осунулось, опустилось на колени, и в отчаянии ждало своей судьбы. В то же время, Тодорец начал свой речитатив, взывающий к тому, кто над ним господствует.

— Воинствословием истинным, страстотерпче,

Небеснаго Царя воевода предобрый был еси, Тодоре;

Оружиями бо веры ополчился еси мудренно,

И победил еси демонов полки,

И победоносный явился еси страдалец.

Темже тя верою

Присно ублажаем.

С каждым словом, и без того совершенно уничтоженная Кассия будто теряла часть себя - тело её каменело, изумрудные глаза ее стеклянели, рубиновые клыки и железные когти падали наземь. А тем временем, со всех сторон раздавался табунный стук копыт. Он оглушал своим диким ритмом, пугал ржанием, доносящимся из тумана, но вскоре появились они - Святой Тодор и его свита, Тодорцы - стражи Загробного Мира и блюстители порядка в первую неделю Великого Поста.

С задорным криком Святой Тодор, многоликий и озаренный светлым сиянием вокруг головы, снес каменную башку некогда опасной твари, а бледный худой конь его, став на дыбы, в полете эту башку разбил копытом на многие части. Весело стали Тодорцы топтать то, что осталось от чудища, а закончив, вскоре ушли.

И лишь одинокая потрескавшаяся рубиновая слеза, лежащая в следе от конского копыта на площадке детского садика, могла напомнить о том, почему мощь, построенная на лжи и пороке, может быть разбита правдой и праведностью