Обложка Правила Танатоса

Правила Танатоса

Игорь Мыслинский

0% прочитано
Стандартный
Игорь Мыслинский

Правила Танатоса

Глава 01. Папка, которую приняли раньше, чем создали

Архив — единственное место, где прошлое можно найти, если знать, на какую букву оно себя записало.

С некоторых пор часть архива находилась в зоне, которую на схемах называли «Ограниченной», а в разговорах — «там, где опять что-нибудь появилось». На входе висела табличка: результат может не соответствовать единой глобальной версии причинного поля. Табличку читали все, понимали примерно треть, а ходили всё равно: за архивом, в конце концов, нужно ходить.

Мнемозина ходила с распечаткой маршрута. «Маршрут действует на момент выдачи», сообщала распечатка, и Мнемозина сверялась с часами над дверью, не истёк ли час. С распечаткой было спокойнее с тех пор, как она однажды заблудилась на собственном этаже и решила, что дело в ней.

Ящик она нашла утром. Он лежал на полу между двумя стеллажами, очевидно упав с полки, и вёл себя странно: не мерцал. В зоне, где всё вокруг понемногу мерцало, как лампа в дурном настроении, неподвижный предмет выглядел подозрительнее любого мерцающего. Ящик лежал с видом вещи, которая всегда лежала на полу и которой непонятно, почему кто-то спрашивает.

Внутри стояли папки. Мнемозина взяла верхнюю. На корешке значилось имя Танатоса, а в реестре — что папку приняли, проверили и поместили в архив несколько месяцев назад.

Принимающим сотрудником была указана она сама.

Она сверила номер, дату и подпись. Всё совпадало. Подпись была её собственной, в этом сомневаться не приходилось.

Она не помнила эту папку.

Это ещё ничего не доказывало. Работа в архиве редко оставляла в памяти след, если не требовала отдельного решения, а к собственной памяти Мнемозина после того этажа относилась с вежливым недоверием. Но запись о проверке комплектности имелась, а значит, папка прошла обычную процедуру приёма.

Опись соответствовала содержимому. Листы были пронумерованы, регистрационные отметки стояли где положено. Несколько приложений упоминались в ссылках, но отсутствовали: такое случалось само по себе.

Проблема обнаружилась в акте передачи. Он был датирован раньше одного из документов, которые, по его же словам, уже входили в переданный комплект. Акт, таким образом, передавал бумагу, которой ещё не существовало. Составлен он был безупречно.

Мнемозина перепроверила обе даты. Ошибки не было.

Объявлять папку подделкой она не стала. Расхождение могло объясняться изменением состава комплекта, ошибкой датировки или особенностями регистрации, и ни одна из версий пока не имела подтверждения. Она завела карточку проверки происхождения и хронологии, в графе «Основание» указала расхождение дат, а в графе «Вывод» написала обычную формулу: «Вывод оставлен пустым».

При дальнейшем просмотре нашлись три номера, повторявшиеся в разных частях папки: на обложке, в акте передачи и на полях старого документа. Иногда рядом стояло назначение номера, иногда нет. Связь между ними оставалась неясной. Мнемозина перенесла номера в карточку, не пытаясь пока выяснить, что они обозначают.

Зазвонил телефон.

— Архив.

— Мне нужна копия оригинала.

— Назовите номер оригинала.

— Оригинала пока нет.

— Тогда копировать нечего.

— Но копия нужна уже сейчас.

Мнемозина посмотрела на карточку проверки.

— Подайте запрос на проверку записи. Дата запроса останется прежней.

— А если оригинал появится позже?

— Тогда копия окажется первой. Это не подтверждает существования ни того, ни другого.

— Понятно. Спасибо. Сделаем в трёх экземплярах.

Он отключился. Разъяснение было корректным, и никакой служебной записи разговор не требовал.

Мнемозина вернулась к документам. Один из трёх номеров встретился ещё раз, на старой форме в конце папки. Форма относилась к делу, в котором причина события осталась неустановленной.

Она убрала папку в секцию временного хранения. До выяснения обстоятельств возвращать её в обычный оборот было рано.

В реестре по-прежнему значилось, что Мнемозина приняла и проверила её сама.

Она посмотрела на собственную подпись. Теперь ей предстояло выяснить, что именно она тогда проверила.

Глава 02. Причина

Любая форма с графой «Причина» делает щедрое допущение, что причина существует. Графа «Ответственное лицо» добавляет второе: что она одна.

— Если я напишу «отравление», дело вернут, — сказал Аид.

Он стоял у её стола с карточкой и чашкой, из которой время от времени отпивал и морщился. Мнемозина посмотрела на карточку. Личность умершего была установлена, смерть подтверждена, вещество обнаружено. Не хватало обстоятельств, при которых оно попало в организм, и ответа на вопрос, кто за это отвечал.

В форме имелись две обязательные графы. Заполнить одну, не заполнив другую, система не позволяла.

— Покажите предыдущую редакцию, — сказала Мнемозина.

В старой форме было три раздела: «Событие», «Причина» и «Ответственность». В последующих версиях они постепенно сократились до двух граф, которые требовалось заполнять согласованно. В истории изменений стояло имя Танатоса.

— Значит, автор формы он? — спросил Аид.

— Запись подтверждает участие в подготовке редакции. Кто предложил объединить поля и зачем, она не сообщает.

— Вы умеете обнадёжить.

— Я умею отличать участие от авторства.

— Сколько лет я заполняю эти две графы, — сказал Аид, — и хоть бы раз встретил человека, которому они помогли.

В примечании к старой форме упоминалась дополнительная запись о делах с неустановленными обстоятельствами. В каталоге её не оказалось.

— Мне нужно найти приложение.

— А если его нет?

— Тогда я установлю, что его местонахождение не подтверждено. Это разные вещи: отсутствие документа и отсутствие сведений о документе.

Аид отпил из чашки, поморщился и вернулся к карточке.

Про папку с тем же именем на корешке, лежавшую в секции временного хранения, Мнемозина ему не сказала. Не скрывала, просто вопроса «где приложение» эта папка пока не касалась. Зато заглянуть в неё стоило: когда в двух местах подряд всплывает одно и то же имя, это обычно не совпадение, а картотека.

Она раскрыла первую записку. На полях стояли карандашные пометки. Мнемозина внесла их в опись («пометки, автор не указан») и читать не стала. Читать комментарии раньше текста — всё равно что рецензировать то, чего не видел.

Из походного блокнота Танатоса

В хороших детективах заказ приходит в надушенном конверте, с запиской «Приезжайте скорее». Мой пришёл с печатью Конторы и пометкой «Срочно, но без суеты». Формулировкой, которой я с тех пор не доверяю: в ней желания хватает сразу на две противоположности.

Шёл дождь. В нашем городе дождь шёл тогда, когда у неба не находилось других дел. Я сидел в морге над бокалом вишнёвого сока (виски закончился ещё утром, а идти за новым не было сил, да и клиенты в холодильнике не отличались разговорчивостью) и читал распоряжение.

Закрыть бухгалтера коринфской пристани Сизифа. Основание: разглашение сведений, составляющих интерес Конторы.

Контора не подписывалась. Её бумаги заверял штамп, который в разное время изображал то весы, то ключ, то просто круг: кому-то наверху не нравилось, что штамп узнаваем.

Сизифа я знал по репутации, а репутация у него была такая, что аудиторы выходили из его конторы с чувством, словно это их проверили. Мёртвым я его не видел ни разу. В моей профессии это лучшая рекомендация живому человеку.

Дело, как водится, началось с певицы. В клубе «Эгина» она пела по четвергам так, что мужчины забывали про виски, которого там, строго говоря, и не наливали: сухой закон в нашем городе соблюдали исключительно в бумагах. В конце сентября певица исчезла. Говорили, что её увёз Старик. Имени его не произносили. В нашем городе вслух называли только тех, кому нечего терять, а ему было что.

Видел это один человек. Не полиция, не швейцар, у которого со зрением всё в порядке, а с памятью тоже, пока не заплатят, и не отец девушки. Видел бухгалтер пристани, возвращавшийся домой с книгой, которая не сходилась. На следующее утро Сизиф продал увиденное речному барону Асопу*, отцу певицы, чьи баржи возили всё, что не могло ездить по дорогам, а слухи — всё остальное. Барон расплатился долей в городском водопроводе. В городе, где вся вода давно ходила в бутылках с чужими этикетками, водопровод оставался самым честным активом.

К обеду об этом знал Старик, к вечеру Контора. К ночи на моём столе лежал бланк.

Два обязательных поля: «Причина» и «Ответственное лицо». Без них Контора бумаг не принимала. Составитель формы, видимо, считал, что люди не умирают просто так. Я бы с ним поспорил, но составитель, к счастью, никогда не бывал в морге.

Причина смерти человека, который пока жив, — вопрос методологический. С ответственным лицом было проще и сложнее одновременно: назвать его я мог, но вписать его было некуда. Старика в бумагах не существовало, и Контора это ценила.

Я написал «не установлено» в одной графе и «до установления» в другой. Бланк повертели, принимать не захотели. Тогда я сделал то, что делает всякий служащий, когда ошибается форма: исправил форму. Точнее, приписал на полях: «Если сведения не установлены, незаполненное поле не считать ошибкой оформления».

Контора приняла. Контора вообще принимала всё, что не требовало от неё лица.

Вот так и появляются правила. Не под гром, не под выстрел и даже не под особенно выразительную луну. Чаще в кабинете, где пахнет мокрым пальто, формалином и тем, что осталось от чужих планов.

Распоряжение я отложил до утра. Впоследствии выяснилось, что утро было наивным предположением.

На полях, карандашом: «Графу не оставлять пустой. Хоть чем-нибудь».

Настоящее

Записка была аккуратной, немного самоуверенной и, как положено запискам, источника не называла. Мнемозина сверила дату на первой странице с датой приёма папки в реестре. Расхождения не нашлось: по крайней мере, этого.

Запись о передаче приложения к старой форме обнаружилась в журнале общего архива. Значит, приложение передали туда. Это не означало, что оно там лежало.

Мнемозина отправила запрос на историю движения документа и присоединила его к карточке проверки.

Телефон зазвонил, когда она вносила номер запроса.

— Архив.

— Мы вчера согласовали, что причина причины не требуется. Просим подтвердить.

— Кто согласовал?

— Мы. С вами. Вчера.

— Мне такой разговор неизвестен. Назовите номер дела.

— Дело не заводили. Причина причины не требовалась.

— Тогда подтверждать нечего.

— Вчера вы подтвердили.

Мнемозина посмотрела на карточку.

— Что именно я подтвердила?

— Что нечего.

Она записала звонок: «Заявитель ссылается на вчерашний разговор. Подтверждение: отсутствует». К звонкам о разговорах, которых она не помнила, Мнемозина привыкла. Это не всегда означало, что разговоров не было.

Карточка проверки теперь содержала два основания и ни одного вывода. В архиве этого вполне хватало, чтобы продолжать.

---

Примечание

* Асоп, речной бог, получив от Сизифа сведения о том, куда Зевс унёс его дочь Эгину, расплатился источником на коринфском акрополе. Источник в предании сохранился; остров, названный в честь Эгины, тоже. О том, повышали ли после этого тариф, предание умалчивает.

Глава 03. Личность

Документ, удостоверяющий личность, удостоверяет ровно одно: что кто-то однажды согласился считать эту личность этой.

Для следующего шага Мнемозина выбрала не папку, а то, что можно было проверить, не доверяя папке: Инструкцию по подтверждению личности при расхождении сведений. Двадцать семь страниц, четыре редакции, пункты, отсылающие к пунктам, которые отсылали обратно. В графе «Основание» на первой странице значилось: «Случай, подробности которого не сохранены». Графа «Источник» была заполнена словами «см. основание».

Статья первая, самая короткая, утверждала, что подтверждение личности устанавливает личность и не определяет статус обработки, который фиксируется отдельной отметкой. Остальные двадцать шесть с половиной страниц разъясняли, что делать, если кто-нибудь об этом забыл.

Над заголовком кто-то когда-то написал карандашом три короткие фразы. Мнемозина внесла их в опись («пометка, автор не указан») и перечитывать не стала. Перечитывать пометки до выяснения текста — это как искать в приложении то, чего нет в основном документе.

Следующая записка лежала в той же папке, и Мнемозина раскрыла её, пока Инструкция оставалась открытой на первой странице.

Из походного блокнота Танатоса

Меня заперли в рефрижераторе номер семь. Для патологоанатома это было самое подходящее место, и в этом заключалась главная обида.

Утром дождь кончился, и Сизиф принимал меня в конторе над причалом: стол, счёты, чайник и бухгалтерская книга, раскрытая на странице, которая, по его словам, не сходилась на одну копейку. Он сидел над ней так, как другие сидят над рекой: без надежды, но и не уходя.

— Вы за мной? — спросил он, не поднимая головы.

— Я с бумагой.

— Это одно и то же. Но бумага у вас, надеюсь, правильная?

Я показал распоряжение Конторы. Он прочёл его с таким вниманием, будто проверял арифметику, и вернул.

— Личность подтверждена?

— Ваша — да.

— А ваша?

Я показал удостоверение. Сизиф рассматривал его, как рассматривают монету.

— Личность, — сказал он, — ещё не процедура. Мне объяснили, что вы наденете бирку и произнесёте формулу. Но я человек аккуратный. Мне хотелось бы видеть порядок.

Инструкция Конторы требовала разъяснять субъекту порядок процедуры. Составитель, надо полагать, исходил из того, что субъекта интересует, что с ним будет. Обычно субъекта интересовало другое: нельзя ли вообще без этого.

Бирка у нас была стальная*, на запястье, с номером и цепью, прикрепляемой к кольцу в стене, — по табельному образцу, который придумали люди, никогда не примерявшие его на себя. Я показал, как её надевают. На себя, потому что на живом человеке до формулы показывать запрещалось. Щёлкнул замок.

— Прекрасно, — сказал Сизиф. — А теперь, будьте добры, закройте покрепче. Хочу видеть, как защёлкивается до конца.

Я закрыл. Это была не ошибка в логике. Это была ошибка в вежливости, а против неё ни одна инструкция не помогает.

Сизиф отстегнул цепь, любезно взял меня под локоть и, не переставая обсуждать погоду, повёл к чёрной лестнице. Через полчаса мы были на холодном складе пристани, где синдикат держал рыбу, лёд и некоторые документы. Сизиф выбрал рефрижератор номер семь (единственный, где не хранилось ничего скоропортящегося, кроме меня), помог мне лечь, повесил на дверцу табличку «Не вскрывать до особого распоряжения», подписал её моим именем и повернул ключ.

Дверь рефрижератора открывается изнутри только в плохих детективах. В хороших, а также на нашей пристани, замки ставят так, чтобы товар не скучал по выходу.

Служащие у Сизифа были люди дисциплинированные. Я слышал, как они подошли, прочли табличку, согласились с ней и ушли обедать.

Вот тогда, лёжа в темноте и чувствуя, как пальцы начинают соглашаться с температурой, я достал блокнот и огрызок карандаша. Я записал:

Исполнитель не показывает процедуру субъекту. Ни по просьбе, ни из вежливости, ни для разъяснения.

Подтверждение личности не есть закрытие дела.

Никак иначе. Только так. Больше никогда.

В темноте карандаш писал мимо строк. Но рука знала, что делает. Правило, написанное лёжа, обычно получается короче: в таком положении лишнего не напишешь.

На полях, карандашом: «Ящик проверен. Дважды».

Настоящее

Мнемозина дочитала записку и вернулась к первой странице Инструкции. Три карандашные фразы над заголовком совпадали с записью в блокноте дословно.

Доказательством это не было. Фразу мог вписать читатель, знавший записку, а записку мог составить читатель, знавший Инструкцию. Совпадение подтверждало, что обе записи существуют и согласуются друг с другом. Согласие ещё не происхождение.

В карточке проверки она написала: «Совпадение формулировки установлено. Источник каждой записи не установлен». Затем нашла по имени карточку Сизифа и добавила: «Подтверждение личности — выполнено. Статус обработки — приостановлен. Причина не указана».

Звонок раздался, когда она закрывала поле.

— Архив.

— Отмените вчерашнюю повторную проверку.

— Назовите номер.

— Нет, не её. Ту, что её отменяла.

— Отмену повторной проверки?

— Да. Верните повторную проверку.

— Тогда нужно отменить отмену, а не повторную проверку.

— Вот и я говорю: отмените.

— Какую именно?

— Главную.

Мнемозина посмотрела в реестр.

— Главной отмены в реестре нет.

— Как же вы тогда их различаете?

— По номерам. Пришлите номера, и будет видно, какая главная.

Он обещал прислать и отключился. Мнемозина внесла звонок в журнал, а против слова «главная» поставила знак вопроса. Знаков вопроса в журнале обращений было мало: в архиве вопросы, как правило, превращали в запросы.

---

Примечание

* В классической версии Сизиф заковал Танатоса в цепи, в некоторых изводах заточил в сундук, и в мире на время прекратилась смерть. Предание не уточняет, кто в это время вёл учёт.

Глава 04. Передача

Журнал передач доказывает, что предмет побывал у каждого. Где он находился в промежутках, журнал считает личным делом предмета.

Ответ на запрос об истории движения документа пришёл с приложением. Приложение к старой форме нашлось в списке передач, но не нашлось на полке: оно числилось в конверте, который числился в хранилище, где его не было.

Мнемозина открыла опись конверта. Заголовок гласил: «Первичная обработка Сизифа». Пять пунктов: акт подтверждения личности, заключение о закрытии дела, лист согласования, приложение к форме о порядке заполнения при неустановленных обстоятельствах и, как водится, сама опись. Приложение было тем самым, которое искал Аид.

Журнал подтверждал последнюю передачу в хранилище. Записана она была безупречно. Хранилище подтверждало, что ничего подобного у него не лежит, и тоже безупречно. В архиве это называлось «расхождением в пределах нормы», потому что нормы расхождений в нём были широкие.

Ещё один склад, внешний, находился на другом берегу. Ответы оттуда приходили с курьерской машиной, которая ходила по расписанию, известному только водителю. Мнемозина подала запрос туда и в графе «Срок» написала: «с курьером».

Один из трёх номеров, повторявшихся в папке, стоял в акте передачи, в графе «Передал». Четыре цифры. Если у них и была буква, её съела печать. Мнемозина внесла их в карточку как «номер без буквы» и перешла к записке.

Из походного блокнота Танатоса

Меня спас рэкетир, и я до сих пор не знаю, в какую графу это вносить.

Я пролежал в рефрижераторе больше суток, ровно столько, сколько понадобилось, чтобы заметить моё отсутствие. Заметили его не Контора и не служащие Сизифа, прочитавшие табличку «Не вскрывать». Заметили его кладбищенские сторожа.

Без меня в городе умирать стало нечем. Не то чтобы люди выздоровели: они продолжали болеть, падать с лестниц и ввязываться в споры, которые раньше заканчивались моей подписью. Но подписи не было, и жизнь шла по инерции, из уважения к форме. Тяжелобольным писали «без перемен», гробовщики ходили по улицам с рулетками, а страховые агенты впервые за годы Великой депрессии были вынуждены улыбаться. Положение о замещении гласило, что в отсутствие исполнителя его обязанности выполняет замещающий, а при отсутствии замещающего исполнитель. Должность у нас была одна. Это казалось экономией, пока не стало причиной.

Хуже всех пришлось Аресу*. Рэкетир по имени Арес вёл дела с тех лет, когда в нашем городе ещё стреляли с разбором. Его бизнес держался на трёх китах: защита похорон, ставки на исход и цветы. Без исхода не работал ни один.

Стрелять продолжали, по привычке. Но и стрелки, и мишени, и случайные прохожие после этого поднимались, отряхивались и в большом смущении расходились по домам. Один из людей Ареса неделю носил в себе три пули и жаловался на сквозняк.

Дверь рефрижератора он вскрыл ломом. Арес не любил ключи: в его представлении дверь должна открываться причиной.

— Ты занят? — спросил он.

— Я заперт.

— Для меня это хуже. Выходи.

Я вышел, в той мере, в какой это можно назвать выходом. Арес был в пальто цвета запёкшейся крови, не по моде, а по профессии. Он осмотрел меня, табличку и лом с видом человека, который доволен всем, кроме результата.

— Закроешь бухгалтера, — сказал он. — Сегодня. И так, чтобы не вернулся.

— Я оформляю то, что мне приказывает Контора.

— Вот и оформи.

Мне нужно было не столько согласиться, сколько согреться. Я вернулся к себе, составил акт, заключение о закрытии и лист согласования, вложил в конверт вместе с запиской о порядке заполнения граф и опечатал. Подпись под всем этим должна была поставить Контора.

Конверт пошёл по цепочке, как положено: курьер, дежурный, помощник дежурного и тот, кто, по его словам, нёс наверх. Каждый расписался. Журнал выглядел безупречно.

Подписи Конторы я не дождался. Через сутки мне ответили, что конверт передан. Через двое — что принят. Через трое — что получен. На четвёртые сутки объяснили, что получен он не был, но принят, а потому претензий нет.

Я обошёл всех. Каждый помнил конверт и помнил передачу, и каждый отвечал за тот отрезок пути, который видел сам. Дежурный честно сказал, что отдал его помощнику. Помощник отдал тому, кто нёс наверх. Наверху никто не нёс.

Я предложил записывать каждый переход отдельно: пломба, состояние упаковки, ссылка на предыдущую запись. Дежурный сказал:

— Теперь мы всегда будем знать, где он.

— Нет, — ответил я. — Теперь мы будем знать, где перестали знать, где он.

Он записал. Возможно, подумал, что я шучу. Новая процедура действительно помогала находить разрывы. Она же добавила новые акты, копии и ссылки, и у каждой передачи появилось две записи, у каждой записи свой номер, а у каждого номера своя история движения.

К отчёту о конверте я приписал: «Регистрация передач подтверждена. Непрерывное местонахождение материалов не установлено». Формулировка мне понравилась. Она была точной и, как мне тогда казалось, не оставляла места для неверного толкования.

Я ещё не знал, сколько способов существует прочитать точную формулировку неточно.

На полях, карандашом: «Конверт был. Все видели».

Настоящее

Мнемозина положила записку рядом с журналом из папки и сверила цепочку. Курьер, дежурный, помощник, четвёртая запись, где вместо подписи стоял тот самый номер из четырёх цифр. Графа «Принял» осталась пустой.

Последняя запись подтверждала, что конверт отправили. Что его кто-то получил, она не подтверждала. Записка и журнал, таким образом, согласовывались друг с другом в каждой точке, кроме последней, а в последней согласовывались друг с другом тем, что обе её не знали.

Она отметила: «Передача зарегистрирована. Получение не зарегистрировано».

Телефон напомнил о себе, когда Мнемозина дописывала слово «зарегистрировано».

— Архив.

— Верните нам в трёх экземплярах то, что вы нам не отправляли.

— Назовите номер документа.

— У нас его нет. Вы же нам не отправляли.

— Тогда вернуть я не могу.

— А кто отвечает за то, что между «не отправили» и «не получили» ничего не потерялось?

— Если действие не зарегистрировано, я не могу подтвердить, что оно произошло или не произошло.

— Значит, никто не отвечает?

— Я сказала: не могу подтвердить. Я не сказала, что ничего не было.

Он помолчал, поблагодарил и сказал, что перезвонит, когда вспомнит, что именно они не отправляли.

---

Примечание

* Арес, бог войны, остался без убитых, а значит, и без дела. В классическом предании он лично освободил Танатоса и передал ему душу Сизифа. Предание считает это заботой о миропорядке. Бухгалтерия Ареса, надо полагать, считала это возвратом вложений.

Глава 05. Исключение

Срок «до выяснения обстоятельств» вступает в силу немедленно и заканчивается, по мнению составителя, сам собой.

Мнемозина нашла разрешение не там, где искала. Искала она в списке приложений к первичной обработке, а оно обнаружилось в сносках позднейших документов: номер, дата и короткая формулировка, действие разрешается «до выяснения обстоятельств». Сам лист с обоснованием значился в описи исчезнувшего конверта. Поздние документы ссылались на него как на действующее основание и никогда не пересказывали, что он основывал.

Она проверила редакции. В одной ссылке к формулировке прилагалось условие срочности. В другой его не было. Было непонятно, отменили ли условие, перенесли в отдельное приложение или просто перестали переписывать: последнее в архиве случалось чаще остальных.

Ни в одном документе не нашлось записи о том, что обстоятельства выяснили, что разрешение продлили или что оно утратило силу. Лист с обоснованием был в конверте, а конверт пока был в списке.

— Опять пометки? — спросила Геката.

Она стояла у стола с чашкой чая и эклером на блюдце. Геката умела появляться в тот момент, когда у Мнемозины кончались допущения.

— Сравниваю.

— Разреши.

Мнемозина разложила три записки с карандашными замечаниями. Геката читала, не прерывая эклера: «Графу не оставлять пустой. Хоть чем-нибудь». «Ящик проверен. Дважды». «Конверт был. Все видели».

— Это не заметки на полях, — сказала она.

— А что?

— Возражения. Он пишет «не установлено», а ему отвечают: было. Он пишет «не оставлять пустым», а ему отвечают: оставляй. Или наоборот. Смотри, у каждой записки свой оппонент.

— Один и тот же?

— Карандаши разные. Этот твёрдый, он давит. Этот мягкий, он гладит.

— Или один карандаш и два нажима.

— Или так, — согласилась Геката и откусила эклер. — Но тогда у него два настроения.

— Я не помню эту папку, — сказала Мнемозина. Не карточке и не журналу, а вслух, Гекате.

Геката кивнула. Утешать она не стала. Доела эклер и подвинула листы ближе.

Мнемозина занесла в опись: «Пометки: не менее двух нажимов. Авторство не установлено». Геката предложила помочь с таблицей. Мнемозина отказалась и принесла чай: сегодня таблица обещала быть короткой.

Следующая записка лежала сверху.

Из походного блокнота Танатоса

В хороших детективах время работает на сыщика: стоит подождать, и улика сама выйдет на свет. У меня время работало на Ареса, а он ждать не умел.

Он пришёл на четвёртые сутки, когда стало ясно, что подпись Конторы не придёт. Ни угроз, ни денег он не принёс. Он положил рядом с моими бумагами лом, аккуратно, как кладут шляпу, и сказал:

— Город ждёт.

Лом лежал вежливо. Это было хуже угрозы.

К тому дню гробовщики закладывали инструмент, а в больницах четвёртые сутки лежали люди «без перемен»: врачи, у которых заканчивались синонимы, называли их «стабильно тяжёлыми, но уверенно ни в чём». Страховые агенты улыбались без перерыва, и у некоторых болели щёки. Смерть, оказывается, держала на себе половину расписаний.

— Подпиши, — сказал Арес.

— Подпись Конторы нужна на каждом закрытии. Моя ничего не значит.

— Тогда закрой без неё.

— Тогда процедура недействительна.

— Для кого?

— Для Конторы.

Арес посмотрел на лом, потом на меня.

— Контора далеко. Я рядом.

В Положении, к счастью, имелась норма на этот случай. Она допускала действия без предварительного согласования при непосредственной угрозе и невозможности получить подпись вовремя, с обязательным письменным основанием. Составитель Положения, надо полагать, не думал о рэкетирах, но юридическая мысль, как и дождь, находит выход там, где его не ждали.

Я написал основание. Обстоятельства перечислил по порядку: непосредственная угроза общественному порядку (лом, при сем прилагается), невозможность получить согласование в срок (конверт, см. отчёт), необходимость немедленного закрытия. Полный комплект документов и подтверждение обязался оформить после. Срок указал: «до выяснения обстоятельств»*. Тогда мне казалось, что фраза достаточно ясна. Мне и самому очень хотелось выяснить обстоятельства.

Сизиф ждал меня в конторе над причалом так, словно на этот час у него была назначена деловая встреча. Он сидел над книгой, и копейка по-прежнему не сходилась.

— Вы, надеюсь, не станете показывать мне порядок? — спросил он. — Я бы не хотел утруждать вас вторично.

— Не стану.

— Жаль. Вы очень убедительно закрываете замки.

Бирку я надел на него сам, как положено, и сразу произнёс формулу. Сизиф не возражал: вежливость, оказывается, имеет предел только у тех, кто её тратит. Основание на листе он прочёл вверх ногами, с любопытством человека, которому предстоит ссылаться.

— «До выяснения обстоятельств», — сказал он. — Хорошая формула. Широкая.

— Она не про вас.

— Все формулы не про нас, пока мы их не прочли.

Он попросил разрешения дописать строку. Правила на этот случай не было, а отсутствие правила, как я тогда решил, тоже право. Он дописал, посмотрел на итог и вздохнул так, как вздыхают люди, обнаружившие знакомую ошибку в чужом отчёте. Итог не сходился. Он закрыл книгу.

Процедура заняла три минуты. Остальное сделали бумаги: отпечаток ушёл по каналу, о котором Контора не любила говорить вслух, а дело получило отметку «закрыто». Арес стоял в дверях и смотрел так, будто ждал салюта.

К вечеру в городе стало слышно, как отпускает: гробовщики вышли с рулетками, страховые агенты перестали улыбаться. Арес вынул лом из-под моих бумаг и ушёл, не поблагодарив. Рэкетиры считают благодарность формой слабости, а долг — формой договора.

Книга осталась на столе. Я пролистал её: последняя страница по-прежнему не сходилась на копейку. Закрывать её я не стал. Бухгалтерия не моя специальность.

В основании исключения я отдельно указал, что разрешение относится к конкретным обстоятельствам и не отменяет установленный порядок в общем случае. Тогда оговорка казалась мне достаточно ясной.

Через месяц я наткнулся на собственную формулировку в чужом документе. Сотрудник не успевал на обед, согласующего не было на месте, а срок поджимал, и он сослался на моё разрешение. Я спросил его, почему он решил, что случай подходит.

— В документе сказано: до выяснения обстоятельств.

— Там сказано, почему в первый раз так пришлось.

Он посмотрел на лист, потом на меня. Он не спорил. Он просто не нашёл в тексте того различия, которое для меня было очевидным.

Я уточнил формулировку: исключение допустимо при непосредственной угрозе и невозможности согласования, а основание должно описывать именно эти обстоятельства. Новая редакция стала точнее. Старая никуда не исчезла, на неё продолжали ссылаться в уже открытых делах.

Я мог бы написать ещё одну инструкцию, о том, как читать предыдущую. Но уже тогда понимал: уточнение не отменяет привычку, оно лишь даёт ей ещё один документ, который можно не дочитать.

На полях, карандашом: «До какого? Не указано».

Настоящее

Мнемозина сверила формулировку из записки с поздними ссылками. В записке разрешение заканчивалось оговоркой: «относится к конкретным обстоятельствам и не отменяет установленный порядок в общем случае». В позднейших документах оговорки не было. Остались номер, дата и три слова: «до выяснения обстоятельств».

Она проверила, какие обстоятельства имелись в виду. Записка называла их: лом, конверт, закрытие. Поздние документы не называли ничего. Объект выяснения нигде не был указан, а значит, нигде не мог быть и выяснен.

В карточку она внесла: «Разрешение зарегистрировано. Оговорка о конкретных обстоятельствах в поздних ссылках отсутствует. Отметки об исчерпании не найдены».

Телефон зазвонил, когда она ставила точку.

— Архив.

— Вы по телефону разрешили продолжать до выяснения.

— Что именно?

— Продолжать. До выяснения.

— Я такого разрешения не давала.

— Вы подтвердили.

— Когда?

— Вчера.

— У меня нет записи такого разговора.

— Записи не будет. Вы же разрешили без записи.

Мнемозина посмотрела на карточку.

— Назовите, о каком деле идёт речь.

— Дело я не называл. Вы сказали: «Продолжайте». Я продолжаю. Прошу подтвердить, что действие допустимо до выяснения обстоятельств.

— Я не знаю, о каких обстоятельствах вы говорите.

— Обстоятельства выяснятся. Тогда мы вам сообщим.

Он поблагодарил её и повесил трубку, как люди, которым разрешили всё, что они сами себе предложили.

Мнемозина отметила: «Разрешения не давала. Подтверждение звонящего: отсутствует». Потом подумала и дописала: «Записи разговора у меня нет». Это было неприятнее, чем если бы она помнила, как разрешила: она помнила, что не разрешала, но доказать этого не могла.

---

Примечание

* Срок «до выяснения обстоятельств» относится к тем, что вступают в силу немедленно, а заканчиваются, по мнению составителя, сами собой. Статистика ведомства свидетельствует, что обстоятельства выясняются реже, чем иссякает терпение.

Глава 06. Подпись

Подпись доказывает, что человек держал ручку. Остальное принято додумывать.

Мнемозина разложила два документа рядом и перестала их читать. Читать их было нечего: оба оказались оформлены безупречно. Первый закрывал дело по исключению, «до выяснения обстоятельств». Второй предписывал приостановить приём до получения подтверждающего документа от семьи и ссылался на первый как на действующее основание.

Подписи подлинные. Печати тоже. В системе, куда Мнемозина ввела оба номера, дело получило два статуса сразу: «Закрыто» и «Приостановлено». Система отказалась выбирать, но извинилась, и это было единственное, что в ней работало безотказно.

Она проверила даты. Второй документ ссылался на редакцию Положения, которая вышла позже самого документа. Мнемозина сверила номер редакции и дату выхода, потом переписала оба в таблицу рядом и убедилась, что глаза её не обманывают. Ссылка вела вперёд, как стрелка на плохо поставленном указателе.

Объяснений набралось три: редакцию могли дописать задним числом, дату могли поставить не по тому событию, а порядок регистрации мог не совпадать с порядком работы. Ни одно из трёх не имело подтверждения, и все три были достаточно разумны, чтобы к ним привыкнуть.

Привыкать она не собиралась. Запись об этом она внесла в карточку, а лист согласования, который мог бы объяснить, чьё слово главнее, значился там же, где и раньше: в конверте.

Новая записка лежала в папке следующей. Мнемозина взялась за неё с той осторожностью, с какой берутся за бумагу, которую уже один раз подписали.

Из походного блокнота Танатоса

В хороших детективах вдова открывает дверь в чёрном платье, бледная и с платком. Меропа открыла в фартуке, с мукой на локте, и сказала, что пирог ещё не готов.

Дело было в бумаге. Вечером того же дня, когда Сизиф получил отметку «закрыто», мне пришёл штамп Конторы, обычный, без лица: «Приём приостановлен до получения подтверждающего документа от семьи». Без свидетельства, подписанного ближайшим родственником, смерть считалась не принятой. Это правило существовало давно. Я прочёл его в первый раз.

Дом стоял на холме, над пристанью, откуда видна была контора мужа. Из сада пахло яблоками и средством от моли. Я объяснил, зачем пришёл. Меропа вытерла локоть и сказала, что я могу не стоять в дверях.

— Пирог, — добавила она, — не поминальный. Воскресный. Поминального он бы не одобрил.

— Свидетельство о смерти, — сказал я. — Нужна ваша подпись.

— Подписать его я не могу.

— Почему?

Она принесла из комнаты бумагу. Один лист, с двумя подписями. Сизиф подписал внизу слева, Меропа справа, оба разборчиво, как люди, привыкшие, что подписи читают. В документе стояло: «Я, Меропа, обязуюсь в случае смерти мужа не совершать погребальных обрядов, не оформлять свидетельства о смерти и не приносить жертв».

Дата стояла за полгода до его закрытия. Я перечитал дважды. Составлено было так, как составляют завещания люди, которые завещать не собираются.

— Вы это подписали?

— Подписала.

— Вы понимали, что подписываете?

— Понимала, что подписываю.

— А что вы подписываете?

Меропа посмотрела на меня с интересом, как смотрят на гостя, который задал правильный вопрос слишком поздно.

— Он сказал, что не хочет пирогов, свечей и речей. И что бумаги, пока он жив, мне подписывать незачем. Я решила, что это одно и то же. Любой бумагой, сказал он, нас приглашают в чужую историю.

— Но свидетельство — не обряд.

— Конечно. Это бумага.

— А в документе написано: «не оформлять».

— Написано, — согласилась она. — Я подписала то, что написано. Не обязательно то, что поняла.

Сказано это было без вызова, как констатация погоды. Я привык, что вдовы либо рыдают, либо торгуются. Меропа читала документ так, словно знала его лучше составителя, и я до сих пор не знаю, было ли в её улыбке сочувствие или расчёт. Сизиф, по всей видимости, и сам этого не знал, что делало их хорошей парой.

— Он что-нибудь говорил про сроки? — спросил я.

— Говорил, что всё уладится за три дня.

— Три дня чего?

— Он не уточнял. Он вообще редко уточнял. Это, знаете, привычка человека, которому всё равно придётся пересчитывать.

Подпись под документом принадлежала ей. Я не сомневался в этом ни одной минуты. Вот чего я не мог сказать наверняка: что именно она этой подписью подтверждала.

Тогда я сделал то, что делаю в таких случаях: предложил исправить процедуру. Для условий, от которых зависят полномочия, сроки или распоряжение имуществом, следовало отдельно фиксировать, как сторона их понимает. Не весь документ. Только те пункты, из-за которых потом спорят.

Меропа согласилась без возражений. Я составил лист, она подписала: «Понимаю под обрядами: пироги, свечи, речи. Не понимаю под обрядами: бумаги».

— Значит, свидетельство вы можете подписать.

— Могу.

— Подпишете?

— Нет.

— Но вы только что подтвердили…

— Что понимаю. — Она вернула мне ручку. — Я не подписала, что соглашусь. Ему было бы приятно, что вы так аккуратно разделяете.

Мне оставалось только признать, что потратил два листа на то, чтобы выяснить: первый документ ничего не стоит без второго, а второй — без согласия.

В журнале я записал: приём не завершён, подтверждающий документ не получен, причина — соглашение, заключённое при жизни. Правило «смерть без подтверждающего документа считается не принятой» существовало задолго до меня. Мне оно было нужно только затем, чтобы в нём не оказалось сюрприза. Сюрприз оказался.

Новый порядок я оформил как положено: подтверждение понимания, письменное, по ключевым условиям, перед подписанием. Первые месяцы это работало лучше, чем я рассчитывал. Люди, которые прежде молча кивали над страницей, стали проговаривать сроки, имущество и момент вступления в силу. Нескольких конфликтов удалось избежать до того, как кто-нибудь успел поменять замки.

Через год мне принесли лист, в котором две стороны подтверждали, что понимают слово «обряд» одинаково. Одна понимала пирог. Другая понимала всё остальное.

— Но мы же отдельно подтвердили, — сказал один.

— Именно, — ответил я. — Теперь у нас два документа вместо одного.

Он не оценил шутку. Люди редко ценят юмор, когда он увеличивает количество бумаг, которые им предстоит друг другу предъявлять.

Я уточнил правило: ключевые термины раскрывать применительно к конкретному действию. Помогало не всегда, но достаточно часто, чтобы его оставить. Однако обещать, что правило исключит разночтения, я перестал. Человек способен добросовестно подписать понимание и всё же иначе представить себе последствия.

Оговорку о пределах применения я вписал в правило собственной рукой. В позднейшей инструкции её не оказалось. Остались требование подтверждать понимание ключевых условий и ощущение, что документ работает. Кто убрал пояснение и когда, я не помню. Мне оно казалось неопасным: правило продолжало действовать, а длинные инструкции никто не любил.

Я вообще не любил длинные инструкции. Они напоминали мне разговор с человеком, который не слушает, пока ты не повторишь сказанное трижды и не подпишешь каждое повторение.

На полях, карандашом: «Подпись её. Согласие чьё?»

Настоящее

Мнемозина дочитала и положила записку на стол. Меропа* показалась ей единственным человеком в папке, который с самого начала понимал разницу между подписью и согласием. Оттого, наверное, её и не хотелось подозревать ни в чём.

Она вернулась к акту приёма папки в архив. На нём стояла её подпись, с тем наклоном, с которым она подписывала всё: чуть вправо, как будто торопилась уйти. Подпись была подлинной. Ничто в архиве не позволяло в этом усомниться.

Подтверждала подпись приём. Не больше. Мнемозина знала, что в её обязанность входило проверять комплектность, соответствие описи, наличие регистрационных отметок. Если эти проверки были проведены, подпись подтверждала их. Но что именно она тогда видела, держала в руках и считала достаточным, подпись не сообщала.

Впервые за расследование ей захотелось, чтобы подпись принадлежала кому-то другому. С чужой подписью было бы проще. Чужую можно не помнить без объяснений.

Она набросала в блокноте: «Подпись. Что подтверждает запись, и что мы привыкли считать подтверждённым?» Вопрос был не новый. Но раньше он касался чужих бумаг.

Зазвонил телефон. Ручку она ещё держала.

— Архив.

— Я подписал соглашение, — сказал мужчина. — Теперь мне объясняют, что я согласился на то, что понимал совершенно иначе.

— Назовите номер дела.

— Сначала я хочу понять, как это возможно. Подпись настоящая. Я не отказываюсь. Но я не соглашался на то, что они теперь утверждают.

Мнемозина посмотрела на два документа, лежавших рядом.

— Подпись подтверждает оформление документа. Чтобы установить, что именно вы обязались сделать, нужно проверить текст, применимую редакцию и обстоятельства согласования.

— То есть подпись ничего не доказывает?

— Она доказывает то, что подтверждает. Но не всё, что вы хотите из неё вывести.

— А это можно получить письменно?

— По вашему делу, после проверки документов. Общее заключение вместо проверки я дать не могу.

Он продиктовал номер. Мнемозина приняла номер и объяснила, куда направить копию соглашения. Разговор закончился без благодарности, но и без жалобы. Мужчина сказал, что перезвонит, когда выяснит, что подписал.

---

Примечание

* Меропа, одна из семи Плеяд, вышла замуж за смертного Сизифа, и потому, по преданию, её звезда в скоплении светит слабее остальных: от стыда, говорят. В нашем изводе она не стыдится. Она читает документы.

Глава 07. Старая редакция

Отменённый документ продолжает действовать ровно до тех пор, пока кто-нибудь не спросит, отменён ли он.

— Редакция, — сказала Мнемозина.

— Редакция, — согласилась Геката и придвинула ей блюдце с эклером, как придвигают рабочий инструмент.

Они занимали большой стол у окна. Перед ними лежали три редакции Положения, по десять-двенадцать страниц каждая, и таблица, в которой Мнемозина пыталась объяснить самой себе, что означает технический индекс в верхнем правом углу каждого листа. Столбцов было пять: номер редакции, дата выхода, ссылка на предыдущую, дата регистрации и индекс. Первые четыре сходились. Пятый вёл себя как посторонний.

Она начала с самого простого предположения: индекс означает редакцию. Тогда у документов одной редакции индекс совпадал бы, а у разных различался. Проверка показала, что у двух листов одной редакции индексы разные, а у листов из разных редакций совпадают. Попробовала считать индекс кодом подразделения: объяснилось три совпадения из восьми. Попробовала номером операции: объяснилось четыре, но не те же самые.

— Может, он вообще ничего не означает, — сказала Геката.

— Означает.

— Откуда ты знаешь?

— Он повторяется. То, что ничего не означает, не повторяется.

В нескольких документах индекс сопровождала ссылка: «Уклад Б, приложение 23, пункт правил № 6». Мнемозина нашла этот пункт и прочла его вслух. В нём говорилось, что регистрационный номер используется в соответствии с видом операции.

— Это не правило, — сказала Геката, — а пожелание.

— Это правило. Оно просто допускает несколько толкований.

— Какой ужас.

— Для обычной работы вполне достаточно, — сказала Мнемозина. — Сотруднику нужно найти запись или совершить операцию. Восстанавливать историю документа от него не требуется.

— А тебе?

Мнемозина не ответила. Она добавила в таблицу шестой столбец: «Возможное значение индекса». Заполнила его тремя вариантами, в каждом из которых были записи «за» и «против». Таблица получилась честная и совершенно бесполезная. Аккуратность таблицы не означала правильности её содержания, а только то, что кто-то потрудился.

Следующая записка лежала сверху. Геката кивнула на неё подбородком и принялась изучать эклер с интересом, который в кафетерии обычно приберегала для детективов.

Из походного блокнота Танатоса

В хороших детективах нужную бумагу в последний момент достаёт сыщик. В нашем деле её достал покойник.

Приёмная Конторы представляла собой комнату с жёсткими скамьями и окошком, над которым висела надпись «Не стучать: стук фиксируется». За окошком никого не было. Штампы работали сами. Я привёл Сизифа туда, где приём считался формальностью и заканчивался подписью дежурного. По дороге он спросил, взял ли я его книгу.

— Она осталась на столе.

— Копейка нашлась?

— Нет.

Он кивнул удовлетворённо: прогноз подтвердился. Вежливость вернулась к нему раньше всего остального.

В тот день Контора, не меняя штампа, переписала Положение. Вступила в силу новая редакция. Она была коротка и написана так, будто составитель вчера пережил неприятный город: приём производится по закрытии дела, документ семьи представляется в течение тридцати дней. Никаких «до» и «после». Никаких ожиданий. Я понимал, чего Контора хотела: больше не стоять в ящиках морга, пока совесть города проверяет, умирает ли он ещё.

— Следующий, — сказало окошко.

Я подвёл Сизифа.

— Новая редакция Положения вступила в силу сегодня в девять часов, — сообщило окошко без интонаций. — Приём производится по закрытии дела.

— Минуточку, — сказал Сизиф.

Он достал из кармана сложенный лист: старые редакции он хранил рядом с носовым платком, как запасные ключи. Развернул и прочёл с выражением человека, давно знающего текст наизусть.

— Положение в редакции предыдущей, действовавшей на момент открытия моего дела. Пункт четвёртый: приём производится по получении документа семьи. Прошу применить прежнюю редакцию к делу, начатому при ней.

— Новая редакция вступила в силу в девять часов, — повторило окошко.

— Моё дело открыто во вторник.

— Основание?

— Дело открыто до вступления новой.

— Это не основание. Это дата.

Они говорили вежливо и по очереди. Я не вмешивался. Вмешиваться полагалось мне, и я это знал, но слишком хорошо понимал обе стороны.

Если принять Сизифа по новой редакции, придётся признать, что дело, законно начатое по прежним правилам, можно закончить по другим, не спросив того, чьё оно. Если ждать подписи Меропы по старой, приём затянется на неопределённый срок, и Контора получит тот самый город, который только что перестал стоять.

Я не люблю выбирать между двумя плохими решениями. Особенно когда оба выглядят разумными.

— Предлагаю третье, — сказал я.

Окошко промолчало. Сизиф вежливо кивнул: он ожидал именно этого.

Я продиктовал: для дел, начатых по прежней редакции, допускается применение прежнего порядка при наличии отдельного основания. В документе следует указать, какая редакция применяется, почему переход на новую не произведён немедленно и какие действия остаётся завершить. Правило не отменяет новую редакцию и не обращается к прошлому: оно объясняет, как не переделывать законно выполненное и не превращать старое в вечное.

Основание у Сизифа оказалось заготовлено. Он подал его через окошко, и штамп шлёпнул, не читая.

В то время я считал, что нашёл лучшее из возможного. Правило было справедливым и аккуратным и защищало и дело, и порядок. Лишь позже выяснилось, что Сизиф нашёл его раньше.

Через месяц мне попался документ, в котором действующая инструкция ссылалась на отменённую, а та на ещё более раннюю.

— Это ошибка? — спросил меня служащий.

— Не обязательно. Посмотрите, зачем здесь ссылка.

Он посмотрел. Ссылка была нужна: решение принималось по переходному порядку, и без старой редакции нельзя было понять, почему часть действий выполнялась иначе. Я распорядился сохранить её и записать основание.

Но у инструкций есть неприятная особенность: их читают не те, кто присутствовал при составлении. Кто-нибудь сокращает текст для справочника, переносит ссылку в новую форму, и ссылка остаётся, а причина, по которой она появилась, в новую редакцию не попадает. Предусмотреть каждое сокращение я не мог.

На полях, карандашом: «Старую редакцию не выбрасывать. Пригодится ему».

Настоящее

— «Номер дела решили не менять», — прочитала Геката вслух. — Значит, у разных документов одного дела может быть разный порядок, а число общее.

— И наоборот.

— Так что твой индекс вполне может вообще не означать редакцию.

— Может.

— Или означать всё, что хочешь.

— Это одно и то же, — сказала Мнемозина. — С точки зрения проверки.

Выбор объяснения она отложила. Все три варианта в таблице оставались рабочими, и ни один не позволял восстановить последовательность. В записке не было ничего, что принуждало считать индекс именно номером операции, или номером редакции, или чем-то третьим. Была только фраза про номер, который не меняли: этого было достаточно, чтобы появилась четвёртая возможность, но недостаточно, чтобы её принять.

Составляя запрос к ВЦ, Мнемозина обнаружила, что вместо привычных «выяснить» и «установить» пишет «проверить возможность установления». Формулировка «в пределах доступных данных» стала приходить ей в голову раньше самой мысли. Она хотела это исправить, но потом решила, что в данном случае оборот был честным, и оставила.

Она отправила четыре вопроса. Что означает технический индекс в каждом из типов регистрационных записей. Какое событие отражает дата в карточке документа: создание, утверждение, регистрационную операцию или иной этап. Можно ли по сохранившимся данным восстановить последовательность регистрации перечисленных документов. Какие связи между документами зафиксированы системой непосредственно, а какие выводятся только из ссылок и совпадений в текстах. И, отдельной строкой, просьбу указать, какие сведения нельзя установить по доступной регистрационной истории.

Запрос получил номер. Номер получил пометку «ожидает». Геката, дожевав эклер, сказала, что «ожидает» — самый честный статус в системе.

Телефон зазвонил, когда они закрывали таблицу.

— Архив.

— У меня вопрос по отмене инструкций, — сказал незнакомый голос. — Если новая инструкция отменяет старую, а старая предписывает отменить предыдущую, новая отменяет только старую или всю цепочку?

— Назовите номера документов.

— У меня только выдержка. Там написано, что новая отменяет предыдущую.

— Какую именно?

— Ту, что была до неё.

— Нужно проверить, есть ли в тексте отдельное указание на более ранние редакции. Отмена документа, отмена пункта и прекращение применения прежнего порядка к новым делам — не одно и то же.

— То есть отменённая инструкция всё-таки может действовать?

— Если для дел, начатых по ней, предусмотрен переходный порядок.

— Это я и хотел услышать, — сказал голос с облегчением человека, которому наконец разрешили то, что он делал давно.

Телефон не успел остыть, как зазвонил снова.

— Архив.

— Нам нужны копии отменённой инструкции, отменяющей и той, что отменила отмену. В трёх экземплярах.

— Укажите номера оригиналов.

— Оригиналов нет. Но копии нужны для подтверждения отмены оригиналов.

— Как же я подтвержу отмену того, чего нет?

— По копиям.

Мнемозина посмотрела на Гекату. Та развела руками, не отрываясь от эклера.

— Пришлите номера, — сказала Мнемозина. — Тогда будет видно, какая главная.

Он поблагодарил и отключился. В журнале обращений появилась строка, в которой слова «главная» и «копия» стояли через запятую, а против «копии» значилось: «оригинал ожидается».

Глава 08. Инициатор

В любой записи есть три ответа на вопрос «кто»: тот, кто начал, тот, кто решил, и тот, чьё имя поместилось в графу.

Выписка из реестра ролей пришла раньше ответа ВЦ: тот всё ещё думал над четырьмя вопросами, а реестр отвечал сразу, как человек, которому нечего скрывать и потому всё равно. Мнемозина спрашивала, в каких качествах имя Танатоса встречается в регистрационных записях.

Записей оказалось четыре. Мнемозина выписала их на отдельный лист и расставила по столбцам: «инициировал», «принял решение», «исполнил», «сослался на результат».

В первой записи Танатос значился инициатором пересмотра формы. Во второй участником согласования. В третьей документ ссылался на «решение Танатоса» и не уточнял, на какое именно: номера не было, ссылка шла на имя, как идут к знакомому, не спрашивая адреса.

Четвёртая запись выглядела проще остальных. «Временное возвращение субъекта для получения документа семьи. Основание: жалоба, по поручению Конторы. Решение: Танатос. Исполнитель: Танатос». В графе «Инициатор» стоял код, и прочесть его было невозможно. Читались «44» в начале и «Ц» в конце, а всё остальное закрывало пятно от чая в форме донышка чашки. Мнемозина подержала лист под лампой. Последний знак при другом освещении оказывался то «Ц», то «Щ».

Код показался ей знакомым, как бывают знакомы подъезды, в которых когда-то один раз побывал и не помнишь зачем. Где она его видела, вспомнить не удавалось, а на дальнейшее такой уверенности обычно не хватало. В карточке она написала: «Инициатор записи: код нечитаем (пятно). Читаются «44» и последний знак: Ц или Щ». Подумала и добавила: «Возможно, встречался ранее». Слово «возможно» в архиве стоило дёшево, но другого у неё не было.

Имя Танатоса стояло в трёх колонках из четырёх и ничего не объясняло. «Инициировал пересмотр» не значило «принял решение», «участвовал в согласовании» не значило «определил содержание», а «по решению Танатоса» без номера не указывало вообще ни на что.

Записка лежала сверху.

Из походного блокнота Танатоса

Приёмная Конторы осталась прежней: скамьи, окошко, надпись «Не стучать: стук фиксируется». Сизиф сидел на скамье, в бирке, и вид у него был нехороший. Закрытым положено быть бледными, но он был бледен и одновременно красен, как человек, который держится. Вежливость, прежде бывшая у него свойством, стала работой.

— Заявление, — сказал он окошку. Голос вышел чуть тоньше, чем он рассчитывал.

— Заявление чьё?

— Моё.

— Вы не приняты.

— Поэтому и подаю.

Он положил в окошко лист. «Заявление о недооформленной смерти. Ближайшая родственница, Меропа, свидетельство о моей смерти не оформила, чем нарушила порядок и оставила меня без приёма. Прошу предоставить возможность устранить недостаток лично, под надзором, в течение трёх суток».

Документ, из-за которого Меропа не подписала, лежал у неё на кухонной полке. Составил его человек, который теперь на неё жаловался. Изъять бумагу я не мог: изъятие требовало основания, а основания у меня не было. Я не был ни прокурором, ни свидетелем. Я был исполнителем, а у исполнителя нет права говорить: «Мне кажется, что вас используют». У него есть право говорить «Да» или «Нет».

— Жалобы принимаются после приёма, — сообщило окошко.

— Меня не приняли.

— Тогда жалоба не принимается.

— Меня не принимают из-за недостатка, на который я жалуюсь.

Окошко подумало. Штамп замер в воздухе, как птица перед дождём, и прокатился по столу вхолостую. Сизиф не торопил.

Отказать означало замкнуть круг: нельзя пожаловаться, пока не принят, нельзя быть принятым, пока не пожалуешься на то, что тебя не принимают. Любое правило, которое нельзя исполнить, не защищает порядок. Оно защищает только того, кто его придумал.

Я предложил: жалобы субъекта принимаются до приёма, если приём приостановлен по причине, от субъекта не зависящей. Оговорку про причину я вставил, чтобы закрыть лазейку.

— Чьей волей приостановлена моя смерть? — спросил Сизиф.

Я не ответил. Приостановил её я, и в том смысле, который ему был нужен.

Штамп шлёпнул без нас. Резолюция выглядела как все остальные: «РАССМОТРЕТЬ. ПО СУЩЕСТВУ. БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЯ». Внизу стоял круг, а в графе «Исполнитель» значилось: «Танатос».

Контора не написала «решить». Решать, что значит «рассмотреть по существу», предстояло мне.

— Три дня*, — сказал Сизиф. — Трое суток, чтобы убедить жену подписать.

— Документ, который она подписала, составили вы.

— Потому и справлюсь. Кто составлял, тот знает, как читается.

Он сказал это ровно, но слово «трое» вышло тоньше остальных.

Это число я уже слышал от Меропы, у неё на кухне: «Говорил, что всё уладится за три дня». Я решил, что совпадение подтверждает его слова. Следовало решить, что оно подтверждает его подготовку, но такое решение требует характера, а у меня была только форма.

Основание я взял из прежних: срочное исключение, переходный пункт. Не писать нового там, где можно сослаться на действующее, — первое правило экономии, которое я усвоил в Конторе, и последнее, которое мне следовало нарушить. В графе «Срок» по привычке переписал из шаблона: «до выяснения обстоятельств».

Он взял бумагу двумя руками. Лист дрожал так мелко, что дрожь можно было принять за сквозняк.

— Вы знаете, что я делаю, — сказал Сизиф. Вопроса в этом не было, и фраза вышла чуть быстрее, чем следовало.

— Знаю.

— И всё же подписываете.

— Кому сужден Тартар, того солнце не спасёт, — сказал я. — А мне сужден бланк.

Он засмеялся. Громко, неожиданно, и смех сорвался на середине, как у человека, которому давно не давали отдыха. Потом он перечитал бумагу.

— Три?

— Трое суток.

— Или до выяснения.

— Или до выяснения.

Он посмотрел на меня.

— Очень удобная формулировка.

— Это шаблон.

— Все хорошие вещи шаблоны.

Он помолчал, свернул лист и убрал в карман, где у него, надо думать, хранились и старые редакции.

— Даю слово.

— Меня интересует документ, а не слово.

— Разумеется, — сказал Сизиф. — Слово нужно для тех, кого документ не убеждает.

Ушёл он не торопясь и ни разу не оглянулся. Я остался с копией бланка. Разница между «в течение трёх суток» и «до выяснения обстоятельств» была немалой, и я заметил её в тот момент, когда читал её вслух.

В журнале я заполнил форму, которую сам же и предложил: три графы вместо одной. Инициатор. Автор решения. Исполнитель.

Графа «Инициатор» принимала только принятых. Сизиф, не принятый, в неё не помещался, и система вернула мне форму с красной строкой «Лицо не найдено». Я вписал себя. Автором решения был я. Исполнителем тоже.

Контора не подписывалась, Сизиф не был принят, исполнять больше было некому. Я оказался единственным человеком, чьё имя умещалось во все три графы, и этим воспользовались все остальные.

В отчёте я написал: «Роли инициатора, автора решения и исполнителя заполнены одним лицом по причине отсутствия других». Формулировка мне опять понравилась. Она констатировала и не требовала действий.

Через несколько недель мне принесли документ с заголовком: «Решение Танатоса о трёхдневной увольнительной». Я попросил исправить. В моём экземпляре исправили, в реестре осталось. Позднее на него сослались в другом документе. Затем кто-то использовал короткую формулировку, потому что длинная не помещалась в графу.

Никто не собирается переписывать историю. Просто однажды сокращение оказывается удобнее оригинала, а потом все забывают, что оригинал был.

На полях, карандашом: «Инициатор не автор. Занести».

Настоящее

Мнемозина сопоставила записку с четвёртой записью реестра. В записке инициатором значился Танатос, за неимением других. В реестре стоял код. «Основание: жалоба, по поручению Конторы» в записке присутствовало подробно, а в реестре формально, без пояснения, откуда оно взялось.

Это не было противоречием в строгом смысле. Реестр мог хранить служебное обозначение, а записка пересказывать события так, как их помнил автор. Но роль в одной версии не совпала с ролью в другой. Танатос вписал себя. Кто-то потом исправил, на кого именно, Мнемозина прочесть не могла.

Решать, чья версия точнее, она не взялась. В карточку внесла: «Роли в записке и в реестре различаются. Инициатор записи: код без расшифровки, прочтению не поддаётся. Жалоба в деле не найдена». Затем добавила вопрос: «Кто исправил графу?» Подумала и дописала: «И когда?»

Звонок прервал её на знаке вопроса.

— Архив.

— Мне сказали обратиться к инициатору проверки, — произнёс усталый голос. — Инициатор говорит, что решение принимал другой отдел.

— Назовите номер решения.

— У меня номер проверки.

— Это не одно и то же.

— Понимаю. Спасибо.

Он положил трубку. Телефон зазвонил снова.

— Архив.

— Мы только исполняли решение другого отдела. Подтвердите письменно, что за результат отвечает он.

— Какой отдел?

— Тот, что инициировал.

Мнемозина закрыла глаза на секунду. Телефон зазвонил в третий раз.

— Архив.

— Мы только хранили. Кто отвечает за результат?

— Решение принимали не вы?

— Нет.

— Исполняли не вы?

— Нет.

— Инициировали не вы?

— Нет. Мы только хранили.

— Тогда пришлите, пожалуйста, перечень того, что вы хранили.

— А если там ничего нет?

— Тогда это и есть результат.

К концу третьего звонка Мнемозина знала только, что ответственность в этом деле стала передаваемой, как эстафетная палочка, и столь же редко оказывалась у кого-то в руках. Она записала три номера обращений и добавила в таблицу пятую колонку: «внёс исправление». Колонка осталась пустой.

---

Примечание

* В оригинале Сизиф пожаловался владыкам подземного мира на неблагочестивую жену и выпросил три дня, чтобы её наказать. Источники сходятся, что на три дня он ушёл, и расходятся в том, на сколько лет: три дня в предании остались единицей измерения, не имеющей отношения к календарю.

Глава 09. Неполные сведения

Ответ «сведений недостаточно» самый честный и самый удобный: в нём нет ошибок, потому что нет и самого ответа.

Заключение ВЦ занимало две страницы. Первая сообщала, что доступные регистрационные записи прошли предусмотренные проверки. Вторая объясняла, что именно из этого не следует.

Мнемозина начала со второй.

Центр подтверждал регистрацию и целостность записей «в пределах проведённых проверок». Происхождение входных материалов и истинность содержащихся в них сведений он не проверял. Технический индекс допускал несколько толкований, ни одно из которых нельзя было признать единственным. Дата в карточке документа могла означать создание, утверждение или регистрацию; какую именно, центр определить не мог. Последовательность редакций допускала несколько вариантов. Часть связей между документами была зафиксирована системой непосредственно, остальные выводились из ссылок и совпадений в самих текстах.

Отдельной строкой сообщалось, что поле «Инициатор» допускает ручную правку, а журнал правок для записей этого типа не ведётся. ВЦ не добавил «к сожалению». Он вообще не добавлял слов, которые не требовались.

Мнемозина внесла в карточку: «Правка возможна. Кто правил: невозможно установить по имеющимся данным». Перечитала. Формулировка получилась точной и показалась ей очень знакомой, как почерк, которым пишешь всю жизнь.

Затем она открыла форму расследования и остановилась на поле «Результат проверки». Форма предлагала два варианта: «Подтверждено» и «Опровергнуто». Для случая, когда данных недостаточно, ничего не было. Мнемозина вспомнила, сколько раз в архиве проверка заканчивалась именно так, и добавила три обозначения.

Не подтверждено: имеющихся свидетельств недостаточно, чтобы принять утверждение.

Опровергнуто: имеются сведения, противоречащие утверждению.

Невозможно установить по имеющимся данным: доступные источники не позволяют сделать вывод.

Последнее она перечитала дважды. Оно не означало, что факт нельзя установить вообще, а только то, что для этого не хватает доступных сведений. Мнемозина внесла пояснение и сохранила. Теперь можно было записать, что происхождение комплекта не установлено, не утверждая при этом, будто у комплекта его нет. Оборот оказался удобным раньше, чем она успела его оценить.

После этого она послала Мойрам запрос другого рода. Не о происхождении папки, а о том, что можно было проверить логически: допустима ли последовательность событий, в которой один документ ссылается на редакцию, вышедшую позже него.

Ответ пришёл через несколько минут, одним сообщением и заглавными буквами.

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ ВОЗМОЖНА.

Мнемозина подождала. Мойры иногда присылали ответы по частям, и вторая половина могла запаздывать. Продолжения не последовало.

Она перечитала строку трижды. Возможность не означала вероятности, а вероятность подтверждения. Уточнять она не стала: вопрос, который не задан, нельзя оставить без ответа.

Записка лежала сверху.

Из походного блокнота Танатоса

Все три свидетеля в моём деле были честны, и это мешало.

Три дня я просидел в приёмной Конторы над бокалом вишнёвого сока. Окошко каждое утро ставило штамп «ожидается», как ставят на молоко, которое неизвестно когда кончится. Ведомость отпускников хранилась на другом берегу, потому что на этом для неё не нашлось места, и сверяться с ней приходилось письменно.

Вечером третьего дня я зашёл в дом на холме. Меропа вытирала руки о фартук.

— Приходил, — сказала она. — Поел пирог. Ушёл.

— Куда?

— Он не говорил. Он вообще редко говорил, куда.

Четвёртое утро я встретил у окошка.

— Срок истёк, — сказал я.

— Срок указан иной.

— Три дня.

— В графе стоит: до выяснения обстоятельств.

— Обстоятельства…

— Не выяснены.

Окошко не злорадствовало: окошки на это не способны. Оно зачитало мне бланк, который я сам заполнил, и в чтении не было ни единой неточности. Объявить розыск я не мог: человек, отпущенный «до выяснения обстоятельств», всего лишь выяснял их.

Я сказал окошку «спасибо». Оно ответило штампом «ожидайте выяснения».

Искать я всё-таки начал. Не потому что надеялся, а потому что по-другому не умел.

Первым оказался лодочник с пристани: он видел Сизифа в четверг без двадцати двенадцать, тот стоял на причале и смотрел на воду так, словно считал волны. Вторым швейцар клуба «Эгина»: он говорил с Сизифом в четверг, без четверти двенадцать, о певице. Третьей была цветочница с рынка. В пятницу утром ей заплатили вперёд за открытку «для того, кто придёт спрашивать». Заплатил человек в стальной бирке, и бирка, по её словам, ему шла.

Открытка лежала в тумбочке, под нераспроданными ландышами. На ней было написано: «Выясняю. С.».

Почерк был его, тот самый, которым он подписывал баланс пристани и табличку на рефрижераторе. Я перечитал открытку несколько раз. Ничто в ней не нарушало моего бланка: человек выяснял обстоятельства и честно об этом сообщал.

Описания у всех троих совпадали. Промежутки времени нет: лодочник видел его у воды в четверг, швейцар в ту же ночь на другом берегу, куда после захода лодки не ходили, а цветочница в пятницу утром получила открытку со штемпелем третьего конца города. Между этими местами не нашлось ни одной ночи, чтобы дойти от одного до другого. Лжецами свидетелей объявить я не мог. Составить последовательность, которую можно было предъявить как установленную, тоже не удалось.

Контора потребовала отчёта. Пустое поле раздражает людей сильнее, чем неверный ответ, если неверный ответ напечатан достаточно аккуратно. Я предложил промежуточный статус: «Сведения недостаточны для подтверждённого заключения».

Он не означал, что расследование прекращено. Он означал, что я не могу честно утверждать, будто знаю, что произошло. Статус был временным. В пояснении следовало указывать, каких именно сведений не хватает и какие запросы отправлены. Если появятся новые данные, дело пересматривается.

Контора приняла. Контора вообще принимала всё, что не требовало от неё лица.

Мне казалось, что этого достаточно.

Через несколько месяцев я увидел ту же формулировку в отчёте по другому делу. В нём не хватало одного свидетельства, которое никто не запросил. Я спросил сотрудника, почему проверку не продолжили. Он показал мне запись: сведения недостаточны для подтверждённого заключения.

— Я вижу, — сказал я. — А запрос?

Он посмотрел на меня так, словно я интересовался погодой за прошлый квартал. Запрос не отправляли. Дело лежало без движения, и никто не считал это нарушением, потому что статус выставили правильно.

Позже такую отметку стали использовать всё чаще. Сначала там, где действительно не хватало данных. Потом там, где проверка требовала лишней работы. Наконец ею начали закрывать вопросы, на которые не хотелось отвечать.

Формулировка не изменилась. Изменилось то, что люди делали после её появления.

У любой полезной формулировки есть будущее, которое автор не может контролировать. Иногда оно состоит из новых доказательств. Иногда из резинового штампа.

На полях, карандашом: «Сведений мало. Опять».

Настоящее

Часы над дверью щёлкнули. Пока дверь оставалась закрытой, коридор за ней выбирал один из трёх маршрутов, и до щелчка никто не мог сказать, какой. Наблюдать за этим не получалось: коридор менялся только тогда, когда на него не смотрели.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы снаружи успели окинуть коридор взглядом и оценить перемены. Затем из щели ровный голос сообщил:

— Маршрут построен.

Вошёл Харон. В руках у него была коробка, небольшая по меркам коробок и совершенно игрушечная по его собственным.

— Запрашивали. Привёз.

Мнемозина не сразу вспомнила, что запрашивала. Потом вспомнила: внешнее хранилище, другой берег, графа «Срок» с надписью «с курьером».

— Расписаться, — сказал Харон и протянул планшет.

— Что я подписываю?

— Что приняли.

— Приняла я или то, что внутри?

— Приняли.

Мнемозина подписалась. Подпись легла чуть вправо, как ложилась всегда: она будто торопилась уйти.

— Комплектность проверяется при мне, — сказал Харон. — Положено.

— Это долго.

— Привык.

Дверь он за собой закрыл: коридору нужна тишина, чтобы определиться. Потом сел рядом, достал из кармана бумажный стаканчик с остывшим кофе и стал смотреть на закрытую дверь, за которой коридор готовился к следующему щелчку. Мнемозина вскрыла коробку.

Внутри лежало письмо хранилища и три листа. Письмо сообщало, что материалы первичной обработки по указанному номеру не обнаружены, а прилагается ведомость отпускников за период, в которой этот номер встречается. Ведомость была отпечатана на старой машинке и местами заклеена.

В одной строке значилось: «С. Увольнительная, трое суток. Явка: не отмечена. Статус: сведения недостаточны (временно). Запросы: не указаны».

Она сверила формулировку с запиской. Слова совпали полностью. Мнемозина отметила: «Совпадение формулировки в записке и в ведомости. Отношение ведомости к рассматриваемому делу не подтверждено». Потом посмотрела на собственную категорию из формы расследования: «невозможно установить по имеющимся данным». Выглядела она заметно похоже. Мнемозина не стала писать об этом в карточке. Писать было нечего: сходство не было ни фактом, ни ошибкой.

Харон допил кофе и посмотрел на часы над дверью. До следующего щелчка оставалось сорок минут. Он не стал спешить.

Мнемозина дочитывала письмо, когда телефон заявил о себе.

— Архив.

— Мы не отправляли запрос во внешнее хранилище. Просим считать его отправленным, чтобы ответ пришёл нам.

— Запрос отправляла я. Ответ получен.

— Тогда просим считать ответ нашим.

— Я могу зарегистрировать ваш запрос после его отправки.

— Просим датировать его вчерашним днём.

— На каком основании?

— Мы же вчера его не отправляли.

Мнемозина записала: «Запрос не отправлен. Ответ получен». Звучало почти разумно: в архиве такое случалось чаще, чем наоборот.

Глава 10. Практика

Практика отличается от правила тем, что её нельзя отменить: для этого пришлось бы найти того, кто её ввёл.

Мнемозина вышла из архива в обеденное время, единственное, когда архив сам предписывал из себя выходить. Под мышкой у неё была папка Танатоса, а в кармане четыре копии одной страницы: она распечатала их ещё утром, не зная зачем, как и положено человеку, который работает с бумагами и не доверяет памяти.

Харон шёл следом. Проверка комплектности производилась при нём, и он считал, что три шага до неё — допустимое расстояние. В кафетерии он взял стакан кофе из машины, на которой было написано «КНОПКУ НЕ ЖАТЬ. САМА НАЛЬЁТ», и сел за соседний стол, ничего больше не сказав. Кофе он пил как воду, не интересуясь, что именно налилось.

Кафетерий представлял собой пир в условиях ограниченного бюджета: те же столы, те же разговоры, но вместо тостов просьбы передать соль. Бариста, не поднимая головы, поставил ей на поднос чашку, положил рядом чек и поставил на нём косую черту.

— Это зачем? — спросила Мнемозина.

— Потом, — сказал бариста.

Она посмотрела на черту, потом на него. Вопрос про «потом» лучше задавать позже. Мнемозина взяла поднос.

Геката сидела у окна с эклером. Аид напротив неё пил кофе и морщился с таким достоинством, словно за вкус кофе отвечала лично она. За соседним столиком, придвинутым вплотную, расположились Мойры: Клото, Лахесис и Атропос, на столе три чашки и тарелка песочного печенья, которое держала у себя Атропос.

— Мы не подслушиваем, — сказала Лахесис.

— Мы сидим близко, — сказала Клото.

— Там всё равно только печенье, — сказала Атропос.

Мнемозина села. Раздала копии: Гекате, Аиду и Мойрам, одну на троих: они так привыкли. Четвёртую оставила себе.

— Это пир, — сказала она. — Я прочту вслух.

Из походного блокнота Танатоса

Сизиф устроил пир*, потому что ему было некуда торопиться.

Прошёл год. Формально Сизиф всё это время находился «в процессе выяснения обстоятельств», и Контора поручила мне наблюдать за его поведением. На канцелярском языке это значило: присутствовать на всём, что он устроит, и ничего не предпринимать. «Год выяснения» праздновали в клубе «Эгина». По четвергам там по-прежнему не хватало певицы, а в остальные дни хватало всего остального.

Меню включало рыбу в трёх видах и ничего такого, что мог бы запретить закон. Закон у нас соблюдали в бумагах, и бумаги были безупречны. В смете стояли минеральная вода, лимонад и клюквенный морс. В подвале, судя по запаху, стояло другое. Гости были те, кому положено: докеры, цветочницы, конторские, лодочник, швейцар и несколько людей, которые умели оказываться рядом с хорошей закуской.

Сизиф сидел во главе стола с книгой. Он погрузнел и посветлел, словно ему дали отдохнуть, и отдыхал так, как другие работают: сосредоточенно. Между тостами вёл учёт, кто кому должен за предыдущий. Я наблюдал за ним полтора часа и не заметил ни одной минуты, когда бы он перестал считать. Это был самый несчастный из счастливых людей, каких мне доводилось видеть: у него получалось всё, кроме итога.

На счетах, меню и лацканах стояла косая черта.

Я спросил у конторского, сидевшего с тарелкой неподалёку:

— Что это?

— Отметка «потом».

— Кто ввёл?

— Все так делают.

— Всегда?

— С осени.

Я подошёл к Сизифу.

— Вы обещали вернуться.

— Я обещал выяснить, — сказал он. — Я выясняю. Это дело долгое.

— Прошёл год.

— Тогда я выяснил девяносто четыре обстоятельства. Осталось двести. Не думайте, что это легко, Танатос.

— Книга осталась у вас?

— Я забрал её, когда вы ушли. Копейка всё там же.

Он засмеялся, и смех вышел ровный, без срыва: сорвалось в нём что-то другое, давно и без шума. Рядом с ним на столе лежал счёт, в графе «Итого» стояла косая черта.

Срок его увольнительной за этот год менялся тридцать раз: штамп «ожидается» ставили снова и снова, а потом штамп переменился: «Срок продлён до явки». Распоряжения не издавали. Контора продлевала молча, как продлевают подписку, о которой никто не просил. Это не было ни ошибкой, ни злоупотреблением. Это была практика.

Я предложил порядок: отметка не заменяет проверку, рядом ставятся инициалы того, кто поставил, и дата, когда проверить. Запретить черту я не мог: она никому не вредила. Просто она никому и не помогала.

— Ставлю инициалы, — сказал Сизиф.

Он обошёл зал с карандашом и вписал «С.» рядом с каждой чертой, до которой дотянулся. Через неделю инициалы стёрлись, а черты остались. Я мог изменить процедуру. Я не мог приказать людям забыть то, что они давно умели делать. «Давно» в нашем городе означало «с осени», но на практике этого хватало.

На полях, карандашом: «Черта значит «потом». Кто научил?»

Настоящее

Мнемозина закончила. За столом наступила пауза, какая бывает после чтения вслух, когда каждый на секунду остаётся наедине с тем, что услышал.

— Хорошо, что в конце не стреляли, — сказала Клото.

— Там не было стрельбы, — сказала Мнемозина.

— Была.

Клото придвинула копию к себе и принялась пересказывать руками.

Как это прочла Клото

Двери «Эгины» распахнулись ногой. В зал вошли официанты, одинаково безразличные, как люди, у которых под подносами лежало по револьверу. Рыба в трёх видах слетела на пол. Люстра, и без того висевшая на честном слове, получила ещё одно честное слово от первой пули и упала.

Сизиф не нырнул под стол. Он взял книгу и стал считать гильзы по пять копеек штука. Танатос метнулся за пианино; на пиджаке у него расплылось красное пятно, и он прикрыл его ладонью, чтобы никто не понял, вишнёвый это сок или нет. Над залом, как мишени, белели косые черты на лацканах: целиться надо было чуть левее.

Одна черта на скатерти дёрнулась и прошла насквозь.

Сизиф, не поднимая головы, сказал: «Потом».

— Там ничего этого нет, — сказала Мнемозина.

— Это есть между строк, — ответила Клото.

— Перестрелка, — сказала Геката, — это когда сказать нечего. А я читала другое.

Как это прочла Геката

Дым стелился по залу, как повод. Дождь стучал в окна скромной уликой: без нажима, но с намёком. В углу сидел человек с бокалом вишнёвого сока цвета старых улик. Пить он не пил, он наблюдал, и этого было достаточно, чтобы остальным становилось неловко.

На сцене стоял пустой микрофон. Отсутствие певицы пело громче оркестра. Во главе стола сидел человек с книгой, и каждому было понятно, что у такого есть алиби, и оно ему дороже невиновности. Косые черты на лацканах мерцали, как следы, оставленные кем-то, кто давно ушёл и всё равно не уходит.

— Это детектив, — сказала Геката. — Просто пока без трупа.

— Без трупа, — согласилась Мнемозина. — И без перестрелки.

— Вы обе пропустили главное, — сказал Аид. — Там расхождение по графе «Напитки».

Как это прочёл Аид

Отчёт по мероприятию «Год выяснения», клуб «Эгина».

Приход. Гостей по списку 47; присутствовало 49 (двое конторских не указаны).

Расход. Рыба, три вида, 47 порций. Морс клюквенный, 47 кружек.

Напитки. Спиртное по смете: 0 единиц. По накладной подвала: 31 бутылка. Расхождение не объяснено.

Отметка «/». Зафиксирована на 47 документах. Значение не определено. Ответственный за введение не установлен.

Организация «Контора». Реквизиты не указаны. Вышестоящая организация не определена. Рекомендуется выяснить.

Вывод. Отчётность по мероприятию не соответствует требованиям. Рекомендуется выяснить.

— Рекомендуется выяснить, — повторил Аид и сам себе улыбнулся, не сразу поняв, почему.

Настоящее

— Не пир, а приём гостей, — сказала Лахесис. — И не стрельба, а обмен репликами. Я бы всё это поправила.

— Текст один, — сказала Атропос. — Смыслов три. Следующее.

— Но я же видела, как падает люстра! — сказала Клото.

— Видела, — сказала Мнемозина. — Её там нет.

Она сложила копии рядом и сличила их, строка за строкой, слово за словом. Копии были идентичны. Мнемозина зафиксировала: «Копии идентичны. Расхождение в восприятии. Причина не установлена».

— Тогда мы просто читаем по-разному, — сказала Геката.

— Мы читаем по-разному одно и то же, — сказал Аид. — Это либо мы, либо…

Он не договорил и отпил кофе. Кофе остался таким же, как был.

На чеке у Мнемозины стояла косая черта. Геката заметила её первой.

— У тебя на чеке черта.

— У всех.

— У меня нет, — сказал Аид.

— У тебя ещё не «потом», — сказала Геката.

Она взяла копию, которую Мнемозина оставила себе, и прочла пометку на полях вслух: «Черта значит «потом». Кто научил?»

— Это ты пишешь вопросительным, — сказала Геката.

— Я не пишу на чужих полях.

— Тогда кто-то пишет за тебя.

Мнемозина не ответила. Мойры переглянулись, но промолчали: это у них тоже называлось тактом.

За соседним столом поднялся Харон. Он подошёл и посмотрел на лист, который отложила Лахесис.

— Знакомое имя, — сказал он.

— Какое? — спросила Мнемозина.

— Сизиф. Помню.

Все повернулись к нему.

— Откуда? — спросила Мнемозина.

— Возил. Платил вперёд.

— А обратно?

— Нет.

Он вернулся к своему столу, допил кофе и больше ничего не сказал. Мнемозина записала: «Харон: помнит субъекта; пассажирский рейс; оплата вперёд. Ответ «нет» нельзя однозначно отнести ни к оплате, ни к обратному рейсу. В записке перевозчик не упоминается». Она подчеркнула последнюю фразу, а потом подчеркнула подчёркнутое.

В архив они вернулись вдвоём. Харон остановился у двери.

— Комплектность проверена.

— Проверена.

— Принято.

Он ушёл, не оглядываясь.

Телефон зазвонил, когда Мнемозина убирала папку.

— Архив.

— Мы всегда так делали, — сказал знакомый голос. — Подтвердите, что всегда.

— Что именно?

— Процедуру. Мы всегда оформляли её определённым образом. Теперь выясняется, что в инструкции такого пункта нет.

— С какого времени вы так оформляете?

— С осени.

— Это не «всегда».

— Для нас всегда.

— То, что действие повторяли, не устанавливает основание для его выполнения, — сказала Мнемозина. — Отсутствие возражений и разрешение — разные сведения.

— Но раньше никто не возражал.

— Это можно записать с ваших слов, если вы представите материалы, позволяющие проверить. Но запись не будет означать, что практика утверждена.

Он пообещал прислать документы и повесил трубку, не получив ни разрешения, ни запрета.

Мнемозина внесла разговор в журнал обращений. В графе «Основание процедуры» она написала: «Не установлено». В пояснении указала: «Заявитель ссылается на длительное применение действия; срок по его словам: с осени. Документ о введении не представлен».

На этот раз формулировка не была способом отложить неудобный вопрос. Она означала только то, что есть и чего нет.

---

Примечание

* В предании Сизиф после побега прожил в Коринфе ещё несколько лет. Источники, не сговариваясь, называют это время пиром. Если же читать эти годы как отчётный период, они напоминают скорее ревизию. Что именно он всё это время считал, предание оставляет бухгалтерам.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге