Повод к вызову. Вредное влияние переработок

Глава 1. Повторный вызов

Мы сидели на кухне подстанции и молча пили чай. У меня был крепкий, без сахара, а Саныч бахнул в свою кружку четыре ложки, потому что оборотни почему-то не боятся ни диабета, ни того, что на них косо посмотрят коллеги. Особенно те, которые этот сахар регулярно покупали.

Костя держал кружку обеими руками и загадочно смотрел в неё, будто там плавали ответы на все вопросы его родословной.

За последнее время парень обнаружил родственника, которого официально считали покойником, родственника из прошлого, двойника, ещё одного двойника и ребёнка, который поначалу тоже носил его лицо. Любому нормальному человеку этого хватило бы, чтобы сжечь все документы и уехать выращивать кабачки где-нибудь в глуши, но Костя продолжал работать на скорой.

— Татьяна Сергеевна, а точно всех Лапшиных пересчитали? — спросил он, наконец подняв на меня свои тревожные глаза. — Я просто хочу понимать перспективы. Вдруг завтра я встречу злого двойника, послезавтра доброго тройника, а к пятнице выяснится, что половина города приходится мне двоюродными дедами по линии какой-нибудь прабабки?

Я даже не улыбнулась, только отхлебнула чай.

— Не переживайте, Костя. Если найдётся ещё один Лапшин, мы вас просто оформим комплектом. Два по цене одного. Один будет работать, второй отдыхать, а третий за всех писать объяснительные в администрацию. Идеальная схема, о которой мечтают все.

Саныч оторвался от кружки и одобрительно хмыкнул, явно оценив идею с графиком. Костя же только разочарованно покосился на него.

— Вам лишь бы людей в сменный график превратить, — проворчал он. — А если новый родственник окажется мёртвым?

— На скорой это вообще не освобождает от дежурства, — отрезала я. — Иногда даже упрощает задачу. Мёртвые хотя бы не спрашивают, почему мы ехали к ним сорок минут.

Рация зашипела с помехами и наконец-то выдала голос диспетчера.

— Тринадцатая, вызов в торговый центр «Горизонт». Мужчина, травма волосистой части головы. Уточнение: борода зажата в кофемолке. Документов нет, возраст неизвестен.

Костя медленно поставил кружку на стол.

— Я даже спрашивать не буду, зачем он это сделал.

— Вот это я понимаю, правильный профессиональный рост, — похвалила я его, поднимаясь со стула. — Берите укладку и ножницы.

— Я уже морально готов к тому, что там меня ждёт девянолетний Лапшин, который в восемьдесят шестом отвёз Галину Чернову на станцию в Припять, — вздохнул Костя, поправляя форму.

— Если он застрял бородой, сначала освободите его, а потом уже выясняйте родство. Порядок должен быть во всём.

Саныч допил чай одним глотком и поднялся, потягиваясь так, что суставы громко хрустнули.

— В Припять я не поеду. Резина летняя, а дороги там паршивые.

Торговый центр ещё не открылся, поэтому внутри царил специфический полумрак, когда светят только дежурные лампы. Нас встретил охранник, который не особо спешил помогать, зато увлечённо снимал всё происходящее на телефон, держа его вертикально и с чувством глубокого служебного долга. Правильно! Надо всё запечатлеть, вдруг персонаж с кофемолкой станет звездой рунета, а ты не внёс свой вклад. Для этого же все снимают происшествия?

В отделе бытовой техники происходил настоящий хаос. Выла кофемолка, а рядом с ней, в унисон, орала сигнализация. Между двумя этими источниками шума, согнувшись над витриной, стоял невысокий старик в валенках и длинной серой рубахе. Его бороду намертво затянуло в прозрачную чашу демонстрационного аппарата.

— Не трогайте ничего! — закричал подбежавший администратор, размахивая руками. — Товар на гарантии, вы его повредите!

Я, не говоря ни слова, просто выдернула вилку из розетки. Кофемолка замолчала, но сигнализация продолжила сообщать всему торговому центру, что человечество проиграло эволюции.

— Вы её хоть из сети вынуть пытались, или ждали, пока борода сама переработается в арабику? — спросила я, глядя на администратора.

— Она на гарантии! — упрямо повторил тот, но уже тише, видимо, осознав, что я не из тех, кто будет обсуждать условия сервисного обслуживания.

— А мужчина у вас, значит, расходный материал или испытатель? — уточнила я.

— Я не мужчина, — обиженно прохрипел пострадавший, пытаясь развернуться. — Я Никодим Ефимович. Сторож здешний.

Администратор тут же вклинился, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией.

— В штате такого нет, я вас впервые вижу!

Никодим Ефимович повернул к нему голову, насколько позволяла зажатая борода, и посмотрел с глубоким презрением.

— Я этот магазин сторожил, когда ты ещё под стол пешком ходил и сопли на кулак наматывал.

— Магазину всего двенадцать лет! — возмутился менеджер.

— А до него склад был. До склада столовая. До столовой пустырь, но тоже неспокойный, там всякие твари ошивались, с болот.

Костя поставил укладку на пол, натянул перчатки и аккуратно присел рядом со стариком.

— Никодим Ефимович, пожалуйста, не двигайтесь. Кожу не затянуло, это уже хороший знак. Сейчас будем разбирать чашу и понемногу срезать то, что уже безнадёжно испорчено.

— Срезать нельзя! — испугался старик, дернувшись. — В бороде сила, вы что, не знаете?

— Сейчас в вашей бороде пластиковая шестерёнка и половина гарантийного случая, — спокойно заметил Костя. — Если сейчас дёрнетесь, добавится ещё и кожа. Давайте остановимся на силе, она нам сейчас не поможет.

Я осмотрела Никодима. Кожа под подбородком покраснела, на щеке была ссадина, а давление, судя по лицу, подскочило от общего унижения. Серьёзной травмы не было, но администратор решил, что сейчас самое время напомнить о правилах.

— Вообще-то посторонним до открытия находиться здесь запрещено, — заявил он, сложив руки на груди.

Никодим Ефимович сжал кулаки, насколько это было возможно в его положении.

— Я не посторонний. Я ваш пожар в девятнадцатом году из электрощитовой выгнал, пока вы тут в своих офисах кофе пили.

— Пожарные указали короткое замыкание, — отрезал администратор.

— Оно само испугалось и замкнулось покороче, чтобы не наделать тут делов!

Саныч подошёл к витрине и молча посмотрел на администратора. Тот сразу сделал шаг назад, видимо, почувствовав, что водитель скорой может оказаться куда опаснее кофемолки.

— Оформлять будете как производственную травму, — вкрадчиво сказал Саныч.

— Он не числится в штате! — взвизгнул менеджер. — Следовательно, это посетитель. Причём, судя по внешнему виду, посетитель с чрезмерной бородой.

Саныч прищурился, и в его горле послышалось что-то, напоминающее рычание.

— Про бороду повтори. Медленно.

— Не надо, — вмешался Костя, продолжая раскручивать корпус аппарата. — Мы сейчас лечим одного пострадавшего. Второй только увеличит время заполнения документов, а я хочу домой.

— Тогда кофемолка сама напала на посетителя, — подытожила я. — Очень перспективный отдел бытовой техники. Пылесосы у вас, надеюсь, не душат клиентов? Или они просто ждут открытия, чтобы начать охоту?

Сигнализация вдруг взвыла ещё громче. Саныч повернул голову к потолку и тихо рыкнул. Звук оборвался мгновенно. Охранник опустил телефон и с удивлением посмотрел на нас.

— Это что, новая система шумоподавления?

— Да, — ответил Костя, не отрываясь от работы. — Вологодская.

Мы освободили бороду минут за десять. Пришлось срезать небольшой клок, который Никодим Ефимович потребовал завернуть в стерильную салфетку и отдать ему. Костя обработал ссадину, перемерил давление и убедился, что старик не собирается терять сознание просто из принципа.

Пока я заполняла карту, Саныч буквально заставил администратора найти журнал дежурств. Тот листал страницы и сердился всё сильнее, потому что в каждой ночной смене за последние годы аккуратным старым почерком значилось: «Н. Е. Обход выполнен». При этом зарплату Никодиму никто не платил.

— Вот видите! — воскликнул администратор, ухватившись за последнюю соломинку. — Фамилии нет!

— У домовых фамилий обычно нет, — ответила я, не поднимая глаз от бумаг. — Зато память хорошая. Если ночью проводка снова загорится, попробуйте показать ей ваше штатное расписание, может, она сама потухнет от смеха.

Костя замер. Администратор посмотрел на меня непонимающе, охранник снова поднял телефон, а Никодим Ефимович аккуратно пригладил остатки бороды.

— Ночью ваши уже приезжали, — сообщил он вдруг. — На старой машине, без номеров.

Я продолжила писать, хотя ручка вдруг перестала слушаться, оставив жирную кляксу на бумаге.

— Какие ещё наши?

— С крестом машина, санитарная. Старая такая и узкая. Двигатель стучит так, будто покойник из ящика просится наружу. Молодой медбрат заходил. Худой, волосы светлые, под левым глазом шрам. Всё спрашивал, нет ли тех, кого забыли забрать.

Костя посмотрел на меня. Я знала это описание. Даже слишком хорошо.

— Ночью много чего ездит по городу, — сказала я, застёгивая укладку. Замок не попал в паз с первого раза, и я раздражённо дернула его. — Особенно если охранник спит в подсобке или ест доширак.

— Я не спал! — возмутился охранник.

— Тогда к психотерапевту. Зрительные галлюцинации на рабочем месте — это профессиональный риск, стоит оформить внутреннее расследование.

— Он назвался Славиком, — упрямо добавил Никодим. — Я имя хорошо запомнил. Он ещё номер бригады назвал. Тринадцать с половиной.

Мы все разом затихли.

— Нет такого номера в нашем реестре, — сказала я.

— У вас, может, и нет, — ответил домовой. — А машина есть.

Костя ничего не спросил. Только молча забрал у меня укладку и понёс её к выходу. Это было гораздо хуже любых вопросов. Когда Костя молчал, он начинал думать. А думающий Лапшин для чужих тайн всегда опаснее любой проверки прокуратуры. У выхода он обернулся ко мне.

— Не очередной Лапшин, и на том спасибо!

***

На подстанции нас ждала Света Истомина. Она сидела на краю облезлого стула возле диспетчерской и сильно сжимала ручки полиэтиленового пакета. Света приходилась Косте какой-то дальней родственницей, но в семье Лапшиных родственные связи были настолько запутанными, что для их разбора потребовался бы отдельный архивариус и пара сеансов у психиатра. Но мы её помнили по расследованию о похищении Лизы Сафоновой и её психованного брата, Максима. Света уже год как на пенсии по выслуге лет, но МВД её просто так не отпустила, по-видимому.

Увидев нас, она тяжело поднялась, не выпуская пакета из рук. Первым поздоровался Костя. Света встретила Костю коротким, почти профессиональным кивком. Для неё он был троюродным племянником, но смотрела она на него взглядом бывшего оперативника — оценивающе и жёстко. Взгляд скользнул по Татьяне, и в воздухе повисло тяжёлое молчание, ведь обе женщины помнили дело Лизы Сафоновой, которое когда-то едва не стоило им рассудка. Закончилось всё хорошо, но осадочек остался.

— Татьяна Сергеевна, мне нужно вам кое-что показать, — голос у неё был глухой, надтреснутый.

Костя недоумённо перевёл взгляд с неё на меня, пытаясь понять, откуда здесь взялась эта женщина.

— Вы что, знакомы? — спросил он, подозрительно щурясь.

— Шапочно, — отрезала я, снимая куртку и вешая её на крючок.

— Год назад — это теперь считается «шапочно»? — Света спросила без открытого упрёка, но именно от этого стало ещё неприятнее.

Я лишь пожала плечами, стараясь не смотреть ей в глаза. На скорой год пролетает как одна затянувшаяся смена, особенно если считать только ночные, когда время вообще перестаёт существовать. Света медленно достала из пакета старый кнопочный телефон. Корпус был затрёрт до дыр, экран в царапинах, а на задней крышке остался грязный след от старой наклейки. Я узнала его мгновенно. Славик всегда клеил сзади полоску белого пластыря с номером подстанции, утверждая, что иначе трубка обязательно потеряется и попадёт в руки кому-то, кому мы задолжали денег. Пластырь давно сгнил, но липкий прямоугольник остался, как памятник его паранойе.

— Это его телефон, — тихо сказала Света, глядя на устройство с какой-то болезненной нежностью. — Он лежал у меня в шкафу вместе с остальными вещами. Я столько раз хотела всё выбросить, но не смогла. Старая, оперская привычка.

Костя присел рядом, стараясь говорить мягче.

— Свет, ну зачем ты принесла его сейчас? Что случилось?

— Ночью он сам включился, — спокойно ответила она.

Люди, которые долго ждут плохих новостей, редко устраивают истерики. У них надежда хранится крошечными дозами, как концентрированный яд под замком. Лишний раз не достают, чтобы случайно не отравиться.

— Батарея-то заряжена? — уточнил Костя, заглядывая в аппарат.

— Батареи там нет, — Света посмотрела на него как на идиота.

В этот момент мимо проходил техник Артём с мотком кабеля. Костя буквально за шкирку притянул его к столу и заставил помочь. Артём недовольно поморщился, снял заднюю крышку, заглянул внутрь и постучал пальцем по пустому отсеку. Потом он с изумлением посмотрел на меня, будто отсутствие аккумулятора в старом хламе было моей личной профессиональной ошибкой.

— Тут пусто, Татьяна Сергеевна. Аккумулятора нет.

— Ну, раз ты эксперт, ставь диагноз, — предложила я, скрестив руки на груди.

— Техническая смерть, — буркнул Артём.

— Отлично, оформляйте отказ от реанимации и идите работать, — отмахнулась я.

Но тут экран телефона вдруг вспыхнул ярко-голубым светом. Артём отдёрнул руки так, словно аппарат решил его укусить.

— Я его не трогал! Клянусь, я даже не дышал на него!

На экране высветилось сообщение: «Повторный вызов. Пациент дождался. Бригада не назначена».

Костя прочитал текст дважды, потом медленно перевёл взгляд на Свету.

— Когда это пришло? — спросил он, заметно напрягшись.

— В три семнадцать. Он просто запищал в шкафу. Я сначала подумала, что это будильник у соседей за стеной, а потом открыла дверцу и увидела, что он светится. Там нет ни батареи, ни сим-карты, я лично проверяла, — взгляд Светы заметно похолодел.

— И почему ты принесла его именно сюда? — Костя всё ещё пытался найти рациональное зерно.

— Потому что Славик работал здесь. И потому что последнее, что он сказал перед тем, как исчезнуть, что если старая тринадцатая позвонит, не отвечать одной.

Внутри меня что-то неприятно ёкнуло. Это был обычный человеческий холод, который начинается где-то под рёбрами и медленно ползёт к пальцам. Костя тут же заметил мою реакцию.

— Татьяна Сергеевна, кто такой этот Славик? — спросил он, прищурившись.

— Бывший сотрудник, — коротко ответила я.

— Это я уже понял. Но почему вы молчали о нём всё это время?

— Потому что ты медбрат, Костя, а не следователь по особо важным делам.

— С учётом моей семейки разница между этими профессиями стала чисто формальной, — огрызнулся он.

В этот момент телефон зазвонил. Мелодия была старая, полифоническая и до ужаса противная. Славик выбирал её специально, чтобы гарантированно проснуться даже в глубоком обмороке. Через неделю всерьёз подумывала убить этот телефон вместе с владельцем. На экране светилось: «Бригада 13½».

Я молниеносно нажала сброс. Телефон замолчал.

— Зачем вы это сделали?! — Света почти закричала, вскакивая со стула.

— Потому что звонки с того света обычно тарифицируются по очень высокой цене, — ответила я, стараясь сохранить циничный тон.

— Тань, не надо, — голос Светы дрогнул. — Человек пропал год назад. Не смей сейчас шутить.

Телефон зазвонил снова. Я снова сбросила вызов, даже не глядя на экран. Костя резко встал между мной и столом, преграждая путь.

— На третий раз вы ответите, — твёрдо сказал он.

— Отойди с дороги, Лапшин.

— Нет. Вы испугались ещё в торговом центре, а потом нагло соврали, что почти не знакомы со Светой. Теперь вы боитесь куска пластика без батареи, хотя вам доводилось торговаться со Смертью о маршрутах. Значит, дело не в телефоне, а в том, кто звонит.

— Костя, иногда страх — это единственный признак того, что у человека ещё сохранился интеллект, — огрызнулась я.

— Прекрасно. Давайте проявим этот интеллект вместе.

Телефон зазвонил в третий раз. Света прикрыла рот ладонью, Саныч молча встал у двери, будто ожидая, что звонящий может материализоваться прямо в коридоре. Артём-техник отодвинулся вместе со стулом, но уйти не решился. Любопытство всегда было главной причиной, по которой кошки дохли, а бригады скорой помощи оказывались в самых нелепых ситуациях.

Я взяла трубку и приложила к уху.

— Слушаю.

Сначала в трубке был только треск и статика. А потом зашумел двигатель старой санитарной машины. Я узнала этот звук раньше, чем услышала голос.

— Тань, долго ещё? — спросил Славик.

Это не была запись или помеха. Он всегда растягивал слово «долго», когда ждал меня с заполненной картой вызова, будто я лично была ответственна за замедление времени во всей вселенной.

— Славик, ты где вообще находишься? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает колотиться.

В трубке кто-то тяжело и надсадно кашлянул. Звук был далёким, будто голос доносился из глубокого колодца.

— Пациент дождался, — сказал он. — Только вы, как обычно, опять едете не туда.

Связь оборвалась. Я ещё несколько секунд держала телефон у уха, вслушиваясь в тишину, а потом медленно положила его на стол. Никто из нас больше не пытался шутить. Рация ожила почти мгновенно, не дав нам даже минуты, чтобы придумать какое-нибудь успокоительное враньё.

— Тринадцатая, вызов. Женщина, семьдесят восемь лет. Одышка, отёки, выраженная слабость. Адрес принимаете?

— Принимаем, — ответила я, возвращаясь в привычный режим работы.

Костя всё ещё не сводил глаз с телефона.

— А этот звонок мы обсудим? Или сделаем вид, что ничего не было?

— После пациента, Костя.

— Вы всегда так говорите!

— Потому что у пациентов есть эта раздражающая привычка заболевать раньше, чем мы закончим разыгрывать семейную драму.

Света схватила свой пакет.

— Я поеду с вами.

— Нет, оставайтесь здесь.

— Телефон мой! — упрямо заявила она.

— Телефон Славика, — парировала я.

— Тем более!

Я посмотрела на неё и поняла, что спорить она будет до самого утра, а у пациентки с одышкой этого времени может не быть.

— Останетесь здесь. Ничего не нажимайте, не отвечайте и, ради всего святого, не пытайтесь зарядить этот аппарат святой водой.

Артём виновато поднял руки.

— Я вообще к нему больше не прикоснусь.

— Вот и первое грамотное техническое решение за всю смену, — резюмировала я и направилась к выходу.

Мы приехали на адрес. Лифт, разумеется, стоял на первом этаже с открытыми дверями и не подавал признаков жизни, а рядом, наперекор всем просьбам, гордо лежал пакет с отходами. Вера Степановна жила на пятом, так что нас ждал увлекательный подъем.

— Кардионагрузка перед кардиологическим вызовом, — пропыхтел Костя, перехватывая тяжелую укладку. — Очень продуманная система, прямо как в фитнес-клубе, только бесплатно и с запахом помойки.

— Это бесплатный нагрузочный тест для бригады, — отозвалась я, стараясь не сбивать дыхание. — Если до пациента дошли и не сдохли по дороге, значит, к работе годны. Саныч, ты как, живой?

Саныч, который тащил кислородный баллон и сумку так, будто они ничего не весили, только хмыкнул.

— А кто не дошёл? — уточнил он.

— Тот автоматически переходит в категорию пациентов, — отрезала я, открывая дверь квартиры, которая оказалась приоткрыта.

В прихожей было душно. Вера Степановна сидела на кровати, тяжело опираясь руками о матрас и дыша часто, короткими всхлипами. Ноги отекли почти до колен, а домашние тапки сиротливо стояли рядом, потому что надеть их самостоятельно она уже не могла.

— Здравствуйте, Вера Степановна, мы из скорой, — Костя присел перед ней, стараясь выглядеть максимально дружелюбно и профессионально. — Рассказывайте, когда вам стало хуже?

— Вчера вечером началось, а ночью совсем тяжело стало, дышать не могла, — прохрипела она, глядя на нас с надеждой. — Но ко мне уже приходили, помогли немного.

Я быстро нацепила на неё пульсоксиметр и результаты не радовали. Насыщение кислородом низкое, давление зашкаливает, пульс частит, а в лёгких слышны влажные хрипы. На тумбочке высились коробки с лекарствами, перемешанные так, словно их сортировал кот.

— Кто к вам приходил? — спросила я, аккуратно надевая на пациентку кислородную маску.

— Молодой человек, Славик. Хороший такой, добрый, — она попыталась улыбнуться. — Вы его знаете?

Костя медленно повернул голову в мою сторону, и я увидела в его глазах тот самый момент, когда рациональный мир начинает давать трещину.

— Маску не снимайте, — строго сказала я, пресекая любые попытки разговориться. — Говорите коротко, экономьте воздух.

— Он сам поставил кислород, вот баллон принёс, — прошептала Вера Степановна.

У стены действительно стоял небольшой баллон старого образца, которые сейчас в приличных местах не используют. Краска облупилась, на боку виднелась выцветшая цифра тринадцать, а рядом кто-то от руки пририсовал половинку. Саныч нагнулся, принюхался и недовольно поморщился.

— Масло, пыль, дезраствор какой-то древний. Машиной пахнет, — заметил он.

— Какой ещё машиной, Саныч? — не понял Костя.

— Которых уже давно нет в реестре, — коротко ответил водитель.

Я ввела Вере Степановне препарат по показаниям, усадила её поудобнее и принялась за разбор лекарственного хаоса на тумбочке. Пациентка умудрилась дважды принять одно и вовсе забыть про другое. На коробках красовались пометки разными ручками, но самая свежая, сделанная ночью, гласила: «Это утром. Синюю не пить. Дождаться бригаду». Почерк Славика я узнала мгновенно, так же быстро, как узнаю звук собственного будильника в шесть утра.

— Он сказал, что у меня вода внутри собирается, — продолжала Вера Степановна через маску. — Таблетки мне разложил, даже чай поставил. Я его спросила, почему сам в больницу не повезёт, а он говорит, что мест нет, все лежачие, только зря время тратить.

На столе действительно стояли два стакана чая. Один был уже холодным, с неприятной плёнкой на поверхности, а от второго ещё шёл слабый, едва заметный пар. Костя осторожно коснулся стекла.

— Тёплый. Он был здесь совсем недавно.

— Я не пила, — пояснила пациентка. — Это его. Он всё торопился, а уйти не мог, в окно всё смотрел, будто машина без него уедет.

— Во сколько он был у вас? — Костя выглядел так, будто сейчас начнёт записывать показания для следствия.

— Часа в три. Может, позже, у меня часы остановились.

Я взглянула на настенные часы. Они замерли на отметке три семнадцать. Ровно в то же время, когда у меня в кармане ожил телефон.

Мы закончили с помощью. После кислорода Вера Степановна задышала спокойнее, но оставлять её в этой квартире было равносильно преступлению. Костя начал объяснять ей необходимость госпитализации, стараясь не пугать, но оставаясь честным.

— А там место точно найдётся? — с тревогой спросила она. — Славик ведь говорил, что всё забито лежачими.

— Найдётся, обещаю, — твёрдо ответил Костя, чуть приподняв брови. — Если не найдётся, мы вас прямо на регистратора положим.

— Костя, не пугай женщину, — вставила я, хотя сама едва сдерживала смешок. — Регистраторы кусаются, ещё занесёт какую-нибудь бюрократическую заразу.

Вера Степановна слабо улыбнулась, и эта улыбка была самым живым, что случилось в этой квартире за долгое время. Пока Саныч возился с креслом для спуска, Костя потянулся за тонометром и заметил под манжетой пожелтевший, плотный лист бумаги с потёртыми краями. Старая карта вызова.

Он развернул её на столе, и я увидела знакомые строки:

«Пациент — Вера Степановна К., повод — одышка. Диагноз был поставлен коротко, чётко и абсолютно верно. Помощь совпадала с тем, что рассказала женщина. В графе „Бригада“ значилось: „№ 13½“.

Внизу стояла подпись Славика.

— Татьяна Сергеевна, посмотрите на время прибытия, — Костя ткнул пальцем в бумагу.

Я уже видела. Дата совпадала с днём исчезновения Славика, но время прибытия было на сорок минут позже того момента, когда его машина просто испарилась с камер, дорог и из всех возможных реестров. Он не мог заполнить эту карту тогда. По крайней мере, в нашей реальности.

— Это точно его подпись? — Костя смотрел на меня с требованием правды.

Я быстро сложила карту и спрятала её в карман куртки, стараясь не смотреть медбрату в глаза.

— Сейчас не время для дискуссий, Костя.

— Вы только что забрали медицинский документ! — возмутился он, следуя своей привычке быть честным даже тогда, когда это всех бесит.

— Это старый незарегистрированный бланк, — отрезала я.

— С подписью человека, который пропал без вести!

— Костя, у нас перед глазами женщина с декомпенсацией сердечной недостаточности. Если так хочется провести допрос, сначала доставь её в больницу живой, а потом будем обсуждать призраков.

Он сжал губы, явно злясь не только на меня, но и на Славика, на этот чёртов телефон и на всех нас, кто решил, что ему лучше не знать правду. Но спорить не стал.

Мы спустили Веру Степановну и уложили её на носилки. Перед тем как дверь машины закрылась, она поймала меня за рукав, и мне стало не по себе.

— Вы ведь верите, что он приходил? — тихо спросила она.

Она не ждала медицинского объяснения или лекции о галлюцинациях при гипоксии. Ей просто нужно было знать, что она не сходит с ума и что тёплый чай не был плодом её воображения.

— Верю, — ответила я, сжав её руку. — Он приходил.

Она кивнула и отпустила меня. Саныч задержался у подъезда, присев возле глухой стены дома и проведя пальцами по грязному асфальту.

— Следы шин, — коротко бросил он.

Мы с Костей подошли ближе. Две узкие полосы начинались прямо из бетонной панели стены, будто машина просто выехала из кирпича. Следы пересекали двор и обрывались между старой «Ладой» и мусорными баками.

— Может, раньше здесь был проезд? — с надеждой спросил Костя.

— Может, — ответил Саныч. — Лет тридцать назад. Но след свежий, вчерашний.

— Тринадцать с половиной, — тихо произнёс Костя, складывая пазл в голове.

Я забралась в салон и с силой захлопнула дверь. Мне хотелось, чтобы мы просто уехали, чтобы диспетчер завалил нас обычными вызовами, чтобы Вера Степановна снова начала жаловаться на маску, да на что угодно, лишь бы не объяснять, куда делся Славик.

В этот момент телефон в моём кармане завибрировал. Я замерла. Светин аппарат остался на подстанции, я сама видела его на столе. Но из кармана доносилась та самая старая, раздражающая полифоническая мелодия. Я достала телефон. Отсек аккумулятора был пуст, крышка закрыта, но экран светился. Аппарат оказался у меня сам собой.

Костя прочитал сообщение через моё плечо: «Повторный осмотр назначен. Не отменять».

— Это про Веру Степановну? — спросил он.

Я посмотрела на экран и почувствовала, как внутри всё сжимается.

— Нет.

— Откуда вы знаете?

Потому что Славик всегда писал «повторный осмотр», когда собирался вернуться сам. Потому что год назад он оставил такую же фразу в последней карте. И потому что пациентом в той карте был не человек, а вся наша бригада.

Я убрала телефон.

— В больницу едем, — скомандовала я.

— Татьяна Сергеевна, вы же понимаете, что я всё равно не отстану? — Костя смотрел на меня с тем самым упрямством, которое я в нём одновременно ненавидела и уважала.

— Понимаю. Это у вас семейное, — вздохнула я.

Саныч завёл двигатель, старая «Газель» вздрогнула и выехала со двора. За окнами тянулись серые панельки и люди, которые спешили по своим делам, даже не подозревая, что прямо у них под носом есть дорога, начинающаяся из стены.

Телефон снова коротко завибрировал. Я не стала его доставать. Впервые за год мне до смерти хотелось отменить этот вызов. И впервые я точно знала, что отменять нельзя.

Глава 2. Четыре спасения за одну ночь

После Веры Степановны нас продержали в приёмном отделении почти час. Место ей в итоге нашли, так что регистратора использовать в качестве дополнительной койки не пришлось, хотя он и без того выглядел так, будто лежал там последние лет десять, просто в вертикальном положении. Пока Костя передавал лекарства дежурной медсестре, я стояла у окна и смотрела на телефон Славика. Тот лежал в кармане тихо и не пытался назначить мне посмертное собеседование, от чего становилось только хуже. Костя вышел из смотровой, брезгливо снял перчатки и с характерным хлопком бросил их в контейнер.

— Веру Степановну приняли в кардиологию, — сообщил он, вытирая руки антисептиком. — Врач сказал, что вовремя привезли, иначе бы она сейчас была в другой очереди, которая в подвале.

— Надо же, иногда система работает, — я скептически выгнула бровь. — Запомните этот день, Костя. Можно будет детям рассказывать, если они у вас когда-нибудь появятся и не окажутся очередными Лапшиными из восемьдесят восьмого.

Костя даже не улыбнулся, он смотрел на меня как на врага народа.

— А карта у вас? — спросил он, кивнув на мой карман. — Та, которую вы так ловко спрятали. С подписью Славика, невозможным временем и номером бригады, которого в природе не существует.

— Вы удивительно хорошо запоминаете то, что вас вообще не касается, — отрезала я, застегивая куртку.

— Уже касается, Татьяна Сергеевна, — Костя пошёл за мной к выходу, почти не отставая. — Я работаю в тринадцатой, телефон лежит в нашей машине, а человек, пропавший год назад, звонит вам и обращается по имени. Если завтра он оформит вызов на меня, мне хотя бы интересно знать, считать это сверхурочными или наследством.

— Карта останется у меня, — я ускорила шаг, чтобы закончить этот разговор.

— И почему же? — не унимался он.

— Потому что я старшая в бригаде. Будешь фельдшером, тогда и командуй!

— Очень убедительно, — Костя саркастично повёл плечами. — Обычно так говорят родители, когда сами не знают ответа на вопрос.

— А обычно такие дети остаются без сладкого и получают дополнительное дежурство в субботу, — я обернулась и одарила его самой своей «доброй» улыбкой.

У входа нас ждал Саныч. Он сидел за рулём, слушал по рации чужие переговоры. Он был подозрительно спокойным. Это значило, что он слышал весь наш спор ещё из салона «Газели». Я села рядом, а Костя забрался назад, с грохотом захлопнул дверь и сразу просунул голову между сиденьями, глядя на водителя.

— Саныч, вы знали Славика? — прямо спросил он.

Саныч завёл двигатель, даже не посмотрел на Костю.

— Знал, — коротко ответил Саныч, не поворачивая головы.

— И почему никто мне о нём не рассказывал? — Костя выглядел искренне возмущённым.

— Ты же не спрашивал.

Костя несколько секунд молча смотрел ему в затылок, пытаясь переварить этот ответ.

— Я не спрашивал, был ли в бригаде пропавший медбрат, который спустя год ездит по ночам на машине без номеров? — он всплеснул руками. — Простите, действительно моя ошибка. Надо было включить этот пункт в анкету при трудоустройстве, сразу после вопроса про вредные привычки.

— В следующий раз включишь, — невозмутимо отозвался Саныч, выруливая со стоянки. — Не истери.

— Меня уже начинают раздражать все ваши тайны, — пробурчал Костя себе под нос, зарываясь в форменную куртку.

— Костя, надо делать всё по порядку, — заулыбался Саныч, не отвлекаясь от дороги. — Сначала с комплектом Лапшиных разбирались, а теперь про Славу узнал. Если дать тебе всё разом, тебя же разорвёт от высокой дозы ответственности! А нам потом опять медбрата искать.

Я отвернулась к окну, пряча улыбку. Костя раздражённо откинулся на сиденье и пробормотал, что мы оба невыносимые, на что я лишь заметила, что в нашей работе стабильность — это почти диагноз. Рация ожила, когда мы успели проехать всего два перекрёстка. Диспетчер сообщил о мужчине, тридцать один год, боли в груди и страхе смерти. Вызов повторный. Я посмотрела на часы и до конца смены оставалось сорок восемь минут. Самое опасное время, когда город вдруг вспоминает обо всех болях, которые терпел последние двадцать лет.

Дом оказался новым, с зеркальным лифтом и консьержкой. В таких подъездах мы бывали часто, потому что болезни плохо разбираются в стоимости квадратного метра, а смерть принимает и наличные, и ипотеку. А хотя… Как раз-таки у владельцев таких квадратных метров чаще всего выпрыгивает сердце. Сначала на всё это заработай, а потом поддерживай и обслуживай.

Дверь распахнулась ещё до звонка. На пороге стоял бледный, взъерошенный мужчина в спортивках. Он дышал часто, будто только что пробежал марафон, хотя лифт здесь работал исправно.

— Быстрее, пожалуйста, у меня сердце, — выдохнул он, хватаясь за грудь. — Оно останавливается. Уже несколько раз за вечер останавливалось.

— Если оно несколько раз остановилось, а вы всё ещё стоите здесь и открываете дверь, значит, у вас очень ответственное сердце, — я прошла внутрь, оценивая обстановку. — Как зовут?

— Артём.

— Артём, садитесь. Не ходите по квартире и не пытайтесь проверить себя на бессмертие, сейчас всё посмотрим.

Костя усадил его на диван, быстро надел манжету и прицепил пульсоксиметр. Я начала стандартный опрос: когда началась боль, куда отдаёт, была ли тошнота. Артём отвечал сбивчиво, почти захлёбываясь, что давило с вечера, пальцы немели, в голове шумело, а каждый раз при попытке уснуть казалось, что дыхание просто прекратится. Давление было повышенно умеренно, пульс частый, но ровный. Костя снимал ЭКГ, а Артём следил за его лицом так внимательно, будто результаты должны были проступить на лбу медбрата раньше, чем на ленте аппарата.

— Только честно, — попросил он, почти умоляюще глядя на Костю. — Там инфаркт?

— Пока там волосы на груди мешают электродам, — ответил Костя, аккуратно поправляя присоску. — Если увидим что-то серьёзное, скрывать не станем. У нас нет программы лояльности для постоянных клиентов, так что просто скажем как есть.

Я осмотрела распечатку. Острой патологии не было. Сердце Артёма не умирало, хотя сам он в это не верил. Моё внимание привлекли четыре одинаковых листа на кухонном столе. Старая бумага, выцветшие графы и странный номер бригады, тринадцать с половиной. Я подошла ближе и прочитала время прибытия: двадцать два сорок, ноль пятнадцать, час пятьдесят, три двадцать пять. Один пациент, один повод и одна и та же подпись. Славик приезжал к нему каждые полтора часа.

— Кто здесь был до нас? — спросила я, хотя ответ был очевиден.

Артём посмотрел на карты с какой-то странной нежностью.

— Медбрат, по имени Славик. Сказал, что обычная бригада занята и он пока заменяет её. Первый раз измерил давление, дал воды, открыл окно. Потом вернулся и ещё раз всё проверил.

— А третий и четвёртый раз зачем приезжал? — я приподняла бровь.

— Мне снова становилось страшно, — тихо ответил он.

Костя снял электроды и сел рядом с пациентом, глядя на него уже не как на случай, а как на человека.

— Артём, он сам возвращался или вы ему звонили?

— Сам. Как будто знал. Я только начинал засыпать, и он появлялся. Говорил, что нельзя оставлять человека одного, если тот думает, что умрёт. Он хороший, — Артём словно защищал друга. — Сказал: «Я не уйду, пока вам страшно».

Костя бросил взгляд на четыре карты, и я увидела, как изменилось его лицо. До этой минуты он отчаянно хотел доказать, что Славик помогает людям. Теперь он впервые понял, что забота тоже бывает передозировкой, особенно если выдавать её каждые полтора часа.

— И как, — тихо спросил Костя, — вам стало страшно меньше?

Артём опустил глаза, и его пальцы снова задрожали.

— Теперь страшно, что он больше не приедет.

— Артём, посмотрите на меня, — я присела напротив, стараясь не смотреть на облупленные обои. — По ЭКГ ваше сердце работает как часы, никаких пробоин или заторов. Кислород в норме, давление тоже не запредельное. Короче, прямо сейчас вы не умираете, так что выдохните.

— Но мне правда больно, — прошептал он, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.

— Я не говорю, что вы всё это выдумали для развлечения, — я пожала плечами, чувствуя, как внутри закипает привычная усталость. — Боль настоящая, нехватка воздуха тоже, и страх, что вы сейчас превратитесь в экспонат для морга, тоже вполне реален. Просто причина не в том, что сердце решило уволиться без отработки, а в том, что ваш мозг решил устроить вам полноценный апокалипсис на ровном месте.

Артём сжался, глядя на нас с такой надеждой, будто мы были единственными выжившими в этом городе. Он спросил, не станет ли ему хуже, когда мы уедем, и я честно ответила, что если он снова решит, что умирает, он просто вызовет нас ещё раз. Мы тут всё равно крутимся по району, как белки в колесе.

Костя, который всё это время с сочувственным видом наблюдал за пациентом, кивнул на телефон у дивана и спросил, заставлял ли его Славик кому-нибудь позвонить. Выяснилось, что брат Димка пообещал заехать утром. Костя скептически хмыкнул, забирая телефон, и заметил, что понятие «утро» у родственников очень растяжимое, иногда оно наступает только к пенсии, когда забирать наследство уже поздно.

— Разблокируйте экран, позвоним ещё раз, — скомандовал Костя, игнорируя робкие протесты Артёма о том, что брат разозлится. — Это даже хорошо. Злые родственники приезжают быстрее добрых. Добрые будут полчаса сочувствовать по телефону, а злые сразу надевают штаны и едут выяснять, кто тут решил устроить ночной цирк.

Когда Димка ответил в трубку сонным и крайне недовольным голосом, Костя даже не стал представляться официально. Он просто сообщил, что он медбрат скорой, и что его брат сейчас находится в состоянии «очень хочу умереть, но сердце не позволяет». Когда брат попытался отмахнуться, предложив выпить пустырника, Костя сменил тон на профессионально-циничный.

— Послушайте, — Костя потёр переносицу, — ваш брат сейчас ждёт медика вместо сна, потому что у него в голове пожарная тревога сработала без всякого пожара. Вы можете приехать или нам начать оформлять его в стационар для одиноких и брошенных?

Димка что-то пробурчал про работу и другой конец города, на что Костя выдал:

— Знаете, я сейчас ваш моральный шантажист на ночной ставке. Если приехать не можете, оставайтесь с ним на видеосвязи. Не пишите сообщения раз в час, а именно будьте рядом, чтобы он видел, что вы не забыли про него. А завтра запишите его к психотерапевту, пока он не начал разговаривать с мебелью.

Когда брат всё-таки сдался и пообещал вызвать такси, я заставила Артёма поставить ноги на пол и начать дышать. Медленно, без фанатизма, чтобы он снова не поймал головокружение. Чтобы окончательно заземлить его, я попросила назвать пять вещей, которые он видит.

— Диван, стол, лампа, ваша сумка… и носок, — закончил он, глядя куда-то под кресло.

Саныч, который до этого молча стоял у двери, заглянул под мебель и мрачно сообщил, что второй носок пропал, а значит, в квартире опасно. Артём впервые за вечер слабо улыбнулся, и я поняла, что мы победили.

Я заполнила карту, стараясь избегать стандартных формулировок вроде «мнительности» или «вегетатики», которые в нашем деле обычно означают «пациент просто задолбал нас своим нытьём». Написала всё по делу: симптомы, результаты, рекомендации и то, что брат теперь будет выполнять роль бесплатной сиделки.

— Вы уезжаете? — с тревогой спросил Артём, глядя, как Костя убирает аппарат.

— Да, — отрезала я. — Брат уже в такси, так что теперь он ваш главный спасатель. Кофе не пейте, в интернете симптомы не ищите, а то решите, что у вас редкий вид тропической лихорадки.

— А если снова станет страшно?

Костя посмотрел на него с какой-то неожиданной теплотой и честно сказал, что страшно, скорее всего, станет. Но наша задача не в том, чтобы стереть страх из памяти, а в том, чтобы он понял, что страх не равен смерти, и рядом с ним теперь будет кто-то живой, а не только человек в грязном халате.

Когда Артём упомянул, что Славик обещал вернуться, я быстро собрала карты со стола.

— Сегодня не ждите. Четыре осмотра за ночь — это уже не медицинское наблюдение, это полноценная прописка в квартире.

Мы вышли в подъезд, и направились к лифту. Костя сжимал карты Славика так, будто в них была зашифрована формула бессмертия или хотя бы способ получить премию.

— Ну? — спросила я, глядя на его профиль в зеркале.

— Что «ну»? — буркнул он.

— Хотели проверить, помогает ли этот ваш Славик. Проверили. Помогает, только не знает, когда нужно остановиться и оставить человека в покое.

— Он и раньше не умел, — тихо ответил Костя. — Может, поэтому исчез?

Двери лифта открылись, и я вышла первой, чувствуя, как в груди что-то неприятно кольнуло.

— Не начинайте.

— Вы обещали обсудить это после пациента.

— Я сказала, что обсудим, но не уточняла, после какого именно. У нас поток больных бесконечный, так что считайте это своеобразной системой отсрочек. Именно на ней, кстати, и держится вся наша работа.

***

Во дворе стояла санитарная машина. Сначала я подумала, что окончательно выгорела и мозг начал подсовывать мне старые картинки из прошлого, но Саныч замер у подъезда, а Костя рядом тихо выдохнул. Значит, видение было коллективным, а такие вещи в нашем деле обычно оформляются отдельным актом о массовом помешательстве.

Машина была узкая, угловатая, с мутными стёклами и выцветшим красным крестом, который больше напоминал пятно от старого варенья, нежели ведомственный знак. Номеров нет, двигатель работает неровно, с таким металлическим стуком, который я точно слышала в трубке.

На пассажирском сидел Славик. Выглядел он так же, как и год назад: светлые волосы в полном беспорядке, под левым глазом тот самый тонкий шрам и на нём была потрёпанная форма. Он не выглядел мёртвым, скорее просто дико уставшим и раздражённым, как фельдшер, который третий час пытается доползти до обеда, но диспетчер считает, что один «стабильный» инфаркт в другом конце города важнее его желудка.

Костя, в своём вечном стремлении к порядку, первым подошёл к окну.

— Это вы были у Артёма? — спросил он, заглядывая в салон. Славик медленно перевёл на него взгляд, оценивая новичка.

— А ты, значит, новый? — голос звучал сухо, с той самой интонацией, которой встречают стажёров в первый день смены.

— Уже не очень, — Костя чуть нахмурился, стараясь звучать уверенно. — Вы приезжали к нему четыре раза за вечер. Зачем?

— Он боялся, — коротко бросил Славик.

— Теперь он боится, что вы не приедете в пятый, — парировал Костя, сжимая кулаки. — Мы передали его брату, всё объяснили, исключили острое состояние. Брат едет к нему, так что всё под контролем. Славик криво усмехнулся, глядя куда-то сквозь него.

— Брат уедет. Все они рано или поздно уезжают.

— Возможно, но это не значит, что мы должны поселиться у пациента в прихожей и играть в нянек, — Костя уже почти перешёл на крик. — Мы не можем заменить человеку всех близких, у нас ещё семь вызовов в очереди.

— Удобно рассуждать о графике, пока пациент ещё дышит, — Славик зевнул, демонстрируя полное отсутствие интереса к медицинским регламентам.

Я подошла ближе, чувствуя, как внутри закипает старая злость. Славик посмотрел на меня без всякого удивления, будто мы расстались не год назад, а просто вышли покурить в соседний подъезд.

— Ты всегда умела красиво назвать обычный уход «передачей ответственности», — заметил он, облокотившись на руль.

— А ты всегда путал медицинскую помощь с захватом заложника, — отрезала я, скрестив руки на груди. — Пациент не обязан зависеть от тебя до смерти, чтобы считаться спасённым. Это называется выздоровление, Славик, вспомни этот термин. Он склонил голову набок.

— Вера дождалась.

— Она чуть не откинулась, пока ждала официальную бригаду, — я сделала шаг к машине. — Почему ты её не повёз?

— Я же сказал, мест нет. Все лежачие, — он перевёл взгляд на тёмное лобовое стекло.

— Где это ваши лежачие? В параллельной реальности?

— В машине, — спокойно ответил он.

Саныч сделал шаг вперёд и шумно втянул носом воздух, его лицо мгновенно стало серьёзным.

— Там кто-то есть, — прорычал он, подаваясь вперёд.

Из салона донёсся слабый, надрывный кашель, а затем послышался скрип старых носилок. За мутным стеклом что-то шевельнулось, будто чья-то бледная рука пыталась нащупать ручку двери. Костя рванулся к задней двери, но машина беззвучно откатилась назад, хотя колёса даже не крутились. Фонарь над нами мигнул, и на долю секунды двор погрузился в темноту. Когда свет вернулся, на месте машины была пустота. Только на мокром асфальте остались две узкие полосы и густой запах ржавчины. Костя несколько секунд тупо смотрел на пустое место.

— В машине были люди. Живые или почти живые люди.

— Слышали, — коротко бросила я, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Он их куда-то везёт? — спросил Костя, оборачиваясь ко мне.

— Или уже привёз в какое-нибудь место, где полисы не спрашивают, — глухо ответил Саныч.

Мы вернулись в нашу машину, где рация зашипела с такими помехами, будто связь шла через затопленный подвал.

— Тринадцатая, новый вызов, — раздался голос диспетчера. — Общежитие на Заводской, двадцать два. Затопление. Пациентка с жабрами жалуется на удушье.

Костя взял рацию, явно в недоумении.

— Повторите повод. У пациентки жабры и она задыхается? В воде?

— Всё верно, воды по пояс, дышать не может, — диспетчер явно была на грани срыва. — И, пожалуйста, без ваших жалоб в эфире. Предыдущая бригада уже на месте.

Я выхватила рацию из рук Кости.

— Какая ещё предыдущая бригада? Кто там работает?

В ответ раздался жуткий треск, сквозь который пробился знакомый металлический стук старого двигателя. А потом голос Славика, спокойный и какой-то слишком близкий, произнёс:

— Тань, долго ещё?

Связь оборвалась. Саныч молча завёл мотор, Костя пристегнулся и с надеждой посмотрел на меня.

— Если он уже там, зачем нас вообще вызывают?

Я засунула четыре старые карты в укладку, чувствуя, как сердце колотит в рёбра.

— Потому что он не может увезти своих пациентов, Костя.

— Почему?

— Вот это мы сейчас и выясним.

Рация снова ожила. На этот раз из неё донёсся женский крик, плеск воды и тот же спокойный голос Славика:

— Не отменяйте вызов. Она у нас последняя. Саныч врубил сирену, и мы вылетели со двора, оставив на асфальте одинокий след от машины, которой официально не существовало. До конца смены оставалось двадцать три минуты. То есть, по всем законам скорой помощи, наша ночь только начиналась.

Глава 3. Трудоголик чёртов

Омы примчались в общежитие на Заводской. Со второго этажа кто-то кричал про утонувшую гречку. Из подъезда выскочил мужчина в семейных трусах и резиновых сапогах. К груди он прижимал микроволновку, как последнего близкого человека.

— Вы скорую вызывали? — спросил Костя и отступил, пропуская поток воды, который стекал по ступеням.

— Я здравый смысл вызывал! — крикнул мужчина, не останавливаясь.

— А приехали мы, — усмехнулся Костя.

Я огляделась вокруг, типичный хаос для потопа.

— Ладно, мы по адресу, — сказал Костя и поднял укладку повыше. — Здравый смысл обычно прибывает позже нас. Иногда сразу в морг.

На втором этаже был обычный коммунальный конец света. Вода доходила до щиколоток. По коридору плавали тапки, пластиковая табуретка, пакет гречки и один носок. Второй, видимо, успел сбежать в неизвестном направлении.

Жильцы толпились у лестницы и снимали происходящее на телефоны. Один требовал вызвать МЧС, другой полицию, а женщина в бигуди советовала перекрыть стояк. Судя по её тону, она могла перекрыть заодно кислород, отопление и доступ к интернету всем причастным к данному балагану.

— Где пациентка? — спросила я громче всех.

— В тридцать четвёртой, — ответил парень с телефоном, не прекращая съёмку. — Она там лежит и дышит, как рыба на берегу.

— А вы, я смотрю, уже помогли. Камеру включили, комментарии собрали. Осталось поставить грустную музыку и открыть сбор на новый телефон.

Парень опустил аппарат.

— А что я могу сделать?

— Для начала не мешать тем, кто приехал оказывать первую помощь.

Я пошла по коридору. Холодная вода сразу набралась в ботинки. Костя шагал следом и ругался вполголоса, а Саныч нёс кислородный баллон на плече так спокойно, будто мы гуляли по набережной, а не брели через затопленное общежитие.

Дверь комнаты была приоткрыта. Внутри пахло тиной. Марина лежала на кровати и хватала воздух ртом. Кожа у неё стала сухой, бледной, с серым оттенком. По бокам шеи воспалились жаберные щели. Они судорожно раскрывались, но почти не работали.

— Марина, мы из скорой, — сказала я, натягивая перчатки. — Смотрите на меня. Когда стало хуже?

— Когда воду перекрыли, — выдавила она. Губы у неё потрескались. — Я без неё не могу. Это как вам воздух отключить.

— Кто перекрыл?

Костя закрепил пульсоксиметр на её пальце. Прибор подумал, показал восемьдесят два, потом сто сорок семь и погас.

— Спасибо за мнение, — пробормотал Костя и убрал его. — Ещё один специалист растерялся.

— Комендант перекрыл, — продолжила Марина. — Говорит, я три месяца не платила. А я платила. Квитанции пропали. У меня всё намокает, бумага расползается. Он решил, что я сама потоп устроила, в отместку за то, что хотел меня высилить.

На столе стояли три пустые канистры. Рядом лежала записка, выведенная знакомым размашистым почерком: «До восстановления среды».

Я перечитала её дважды, хотя почерк Славика узнала сразу. Оставил воду, наложил что-то вроде поддерживающего заговора и ушёл. А формулировку выбрал такую, что любой юрист повесился бы из уважения. Магия решила, что среда ещё не восстановлена, и продолжала добывать воду всеми доступными зданию способами.

— Это он принёс? — спросил Костя, кивнув на канистры.

Марина слабо улыбнулась.

— Славик. Хороший. Сказал, что вернётся, когда вода поднимется.

Костя оглядел залитую комнату.

— Она уже поднялась. Ещё немного, и здесь можно будет рыбу разводить.

— Я и есть рыба, — обиженно прошептала Марина.

— Простите, — Костя покраснел. — Неудачная профессиональная оговорочка. Я хотел сказать, что помещение скоро станет пригодным для постоянного проживания.

Я подключила кислород. Большой пользы от него не ожидала, но лёгкими Марина тоже дышала, а в нашей работе даже небольшой шанс считался уважительной причиной испортить статистику смертности.

В коридоре раздались плеск и ругань. В комнату ввалился комендант, невысокий мужчина в растянутом свитере и резиновых сапогах. В одной руке он держал фонарь, в другой связку ключей, которой потрясал перед собой, словно церковным кадилом.

— Вы кто такие? Почему посторонние в здании? У нас аварийная ситуация!

— Мы скорая, — ответила я, не отвлекаясь от пациентки. — А вы, видимо, человек, который решил лечить задолженность обезвоживанием.

— Она не платила! У меня план по сбору платежей, а из-за неё теперь весь стояк ходуном ходит!

Я повернулась к нему.

— Хороший план. Воду должникам отключить, воздух астматикам перекрыть, свет диабетикам. Через неделю задолженность станет нулевая. Жильцы, правда, тоже, но в отчёте это можно мелким шрифтом указать.

Комендант налился краской и открыл рот. Костя быстро встал между нами. Он уже знал, что после моих разговоров иногда требуется помощь второй бригады, а свободных машин в районе не было.

— Давайте без крика, — сказал он, стараясь держаться спокойно. — У неё дыхательная недостаточность. Без воды она может погибнуть. Сейчас вы открываете стояк и вызываете аварийку. С долгами разберётесь потом.

— А ущерб кто оплачивать будет? Соседи уже три жалобы написали!

— Если она умрёт, напишут четвёртую, — заметила я. — Она будет длиннее и с участием следователя. Так нормально?

Костя бросил на меня предупреждающий взгляд и снова обратился к коменданту:

— Послушайте, вода сейчас прибывает не потому, что пациентка решила сделать себе личное море. В системе скачет давление. Пусть сантехники проверят трубы, а вы принесите чистую воду. Это займёт меньше времени, чем спор с нами.

— Аварийка уже едет, — буркнул комендант.

— Отлично. Значит, вы почти начали действовать разумно. Не останавливайтесь на полпути, организм может не перенести резкого улучшения.

Он посмотрел на меня с ненавистью, но ушёл. Марина проводила его долгим взглядом и закрыла глаза.

— Он меня выселит. Говорит, я имущество порчу.

— Сейчас вас никто не выселит, — ответил Костя, устанавливая венозный доступ. — Мы зафиксируем ваше состояние и отключение воды. Дальше пусть комендант объясняет, почему хозяйственный спор едва не закончился трупом.

— А если ему всё равно?

Костя на секунду задумался. Обещать людям справедливость он уже отучился. Для двадцати четырёх лет это был хороший результат.

— Тогда мы приедем снова, — сказал он. — И снова всё запишем. Медленно, подробно и с адресами всех надзорных ведомств. Некоторые люди боятся не прокуратуры, а необходимости три раза изложить одно и то же разборчивым почерком.

Марина слегка улыбнулась. Было видно, что она теряла силы быстрее, чем мы предпринимали попытки удержать её на этом свете.

Я смочила салфетки и осторожно приложила их к жаберным щелям. Кожа вокруг покраснела и потрескалась. Марина зашипела, пальцы впились в край матраса.

— Терпите, — сказала я. — Сейчас щиплет, потом станет легче.

— Вы всегда так говорите?

— Нет. Иногда я честно говорю, что будет хуже. Но сегодня у нашей смены хорошее настроение.

Костя накрыл Марину мокрой простынёй, под голову подложил свёрнутую куртку и поправил кислородную маску.

— Старайтесь дышать медленнее. Не волнуйтесь и не разговаривайте без необходимости.

— Как мне не волноваться? — спросила она, с трудом переводя дыхание. — Соседи ненавидят, комендант орёт, на улицу я выйти не могу. Там сухо. Я задыхаюсь через пять минут.

— Выйдете ночью, когда станет прохладнее, — сказал Костя. — Но не одна. Пусть кто-нибудь будет рядом.

— Никто не хочет. Все считают, что я их затопила.

— Сейчас они много чего считают. У людей при виде воды обостряется способность искать виноватого. Обычно виноват тот, у кого меньше родственников и некому защитить.

— Они жалобы пишут.

— Пусть пишут, — Костя пожал плечами. — Бумага всё стерпит. Особенно ваша, она даже чтения не дождётся, сразу размокнет.

Марина тихо рассмеялась, тут же закашлялась, но после кашля задышала чуть ровнее. Костя продолжал говорить с ней о всякой ерунде, пока я обрабатывала жабры. Он не обещал, что всё станет хорошо. Просто не давал ей оставаться наедине со страхом.

В коридоре загремели инструменты. Приехали сантехники, двое мужчин в промасленных робах и, до смешного, с одинаковыми лицами. Сразу видно, братья по призванию. Комендант бегал за ними и требовал немедленно устранить аварию, желательно вчера.

Саныч до этого молча стоял у двери, но вдруг поднял голову.

— Я в подвал схожу.

— Зачем? — спросил Костя.

— Трубы послушаю.

Костя моргнул.

— Вы умеете определять аварию на слух?

— Я много чего умею на слух. Например, знаю, что комендант врёт про аварийку. Позвонил он ей только после нашего приезда.

Саныч ушёл, шлёпая по воде. Через десять минут вернулся ещё более лохматый и мрачный.

— В подвале труба поёт.

— В каком смысле? — насторожился Костя.

— В плохом. Воздух внутри гуляет. Нервный такой.

— Воздух бывает нервным?

Саныч посмотрел на него с сочувствием.

— Ты на подстанции диспетчеров видел? Так что всё бывает.

Я вышла в коридор. Один из сантехников уже открыл стояк и теперь со злобой смотрел на манометр.

— Давление скачет, — сказал он. — Будто труба дышит.

— Это воздух, — подтвердил Саныч. — Эмоциональный.

Сантехник покосился на него, потом на затопленный коридор и решил не уточнять. Опытный специалист отличается от начинающего тем, что вовремя перестаёт задавать вопросы.

— Хотите на моё место, уважаемый? — сантехник с подозрением посмотрел на Саныча. — Я с радостью уступлю.

Саныч ничего не ответил, пусть себе умничают, только проблему решают.

Когда стояк открыли, Марине почти сразу стало легче. Вода пошла из крана, жаберные щели раскрылись шире, серый оттенок кожи начал уходить. Костя налил воду в таз, проверил запах и температуру, после чего мы помогли Марине опустить туда лицо и шею. Она замерла на несколько секунд, а потом шумно выдохнула.

— Лучше? — спросила я.

Марина кивнула.

Комендант стоял в дверях, уже без прежнего напора. За его спиной топтались две соседки. Одна держала полотенца, другая пластиковое ведро.

— Мы ей воды принесём, если опять отключат, — сказала женщина в бигуди. — И за комнату немного скинемся. Пока с квитанциями разберутся.

— Только немного, — поспешно уточнила вторая. — А то у нас у самих коммуналка как инфаркт, каждый месяц внезапно и дорого.

— Даже немного подойдёт, — сказала Марина и отвернулась. Глаза у неё заблестели.

Я сделала вид, что проверяю капельницу. Не люблю чужие слёзы. Особенно когда они напоминают, что люди иногда способны вести себя по-человечески без угроз расправой.

— Госпитализация вам всё равно нужна, — сказала я. — Жабры воспалены, обезвоживание выраженное. В стационаре хотя бы анализы сделают.

Марина напряглась.

— Меня там не примут. В прошлый раз сказали, что отделение не рассчитано на пациентов с дополнительными органами дыхания.

— У них и на обычные органы не всегда расчёт есть, — ответила я. — Но это не повод оставаться дома. Оформим как дыхательную недостаточность. Жабры в карте назовём анатомической особенностью.

— А комнату не займут?

Женщина в бигуди шагнула ближе.

— Не займут, я присмотрю. И ключи этому не дам, — она кивнула на коменданта. — А полезет, скажу, что тут плесень заразная.

— Почему заразная? — возмутился тот.

— Потому что ты её боишься.

Костя усмехнулся и помог Марине сесть. Пока мы готовили её к транспортировке, вода в коридоре начала уходить. Магия Славика, получившая наконец то, что считала «восстановлением среды», успокоилась вместе с трубами и началась уходить.

Когда мы уже собирались выходить, Костя нагнулся за упавшей упаковкой и заглянул под кровать.

— Татьяна Сергеевна, тут телефон.

Он достал старый кнопочный аппарат с треснувшим экраном и облупившейся клавиатурой. На задней крышке остался прямоугольный след от пластыря. Такой же был на телефоне, который принесла Света.

— Славик оставил? — спросил Костя.

— Чтобы я могла позвонить, если станет хуже, — ответила Марина.

— Звонили?

— Нет. Он сам звонил каждые полчаса и слушал, как я дышу.

Костя включил телефон. Экран мигнул, и на нём появилось сообщение: «Повторный вызов. Бригада не назначена».

Он протянул аппарат мне.

— Опять он. Как эти телефоны вообще работают без сети?

— Плохо, — сказала я. — Но настойчиво, как и вся наша служба.

Телефон завибрировал. Номер не определился.

— Не отвечай, — предупредила я.

Костя сжал аппарат.

— А если ему нужна помощь?

— Если Славику нужна помощь, он скорее вызовет её для соседнего покойника. Себя он в список пациентов никогда не включал.

Марина смотрела на телефон так, будто он был единственной знакомой вещью в комнате.

— Ответьте, пожалуйста. Он переживает.

Костя нажал кнопку и приложил аппарат к уху. Несколько секунд слушал, потом нахмурился.

— Там молчат. Я слышу только дыхание.

— Это он, — сказала Марина. — Всегда слушает в ответ. Проверяет, жива ли я.

Костя отвернулся к окну.

— Он должен был вызвать обычную скорую, а не оставлять воду и исчезать.

— Он был со мной, — тихо возразила Марина. — Сидел, пока я не уснула. Потом сказал, что его ждут ещё семь человек.

У меня внутри неприятно сжалось. Семь пациентов. Славик и раньше повторял это число. Сам придумал себе норму, сам пытался её выполнить. Смена могла закончиться, машина сломаться, город провалиться под землю, а у него всё равно оставались семь человек, которым никто не помог.

Я забрала телефон у Кости.

— Марина, аппарат мы возьмём. Если снова станет хуже, звоните по обычному номеру. Не ждите его.

— А он вернётся?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но мы вернёмся, если понадобится.

Это было меньше, чем она хотела услышать, зато правда.

Мы передали Марину другой бригаде для госпитализации и вышли в коридор. Вода почти сошла, оставив грязные разводы и запах сырости. Соседи разошлись по комнатам. Только сантехник стоял у открытого люка и прислушивался.

— Что там? — спросил Костя.

— Тихо стало, — ответил тот. — Будто кто-то кран перекрыл. Только не здесь, а вообще.

— Воздух успокоился, — сказал Саныч.

Сантехник посмотрел на него, перекрестился и закрыл люк. Я не стала мешать. В нашей работе воздух был не самым худшим объяснением.

***

В машине Костя долго молчал. Телефон Славика лежал у него на коленях и время от времени мигал, хотя заряд показывал ноль.

— Татьяна Сергеевна, я, кажется, понял, — наконец сказал он.

— Соболезную. Что именно?

— Его магия ослабевает, когда появляется настоящая помощь. Не когда мы приехали, поставили капельницу и закрыли карту. Когда рядом остаётся кто-то живой. Соседи решили помочь Марине, и вода ушла. К Артёму приехал брат, и Славик исчез.

Я посмотрела в окно. По стеклу ползли капли, фонари расплывались жёлтыми пятнами.

— Не совсем. Магия не боится заботы. Ей просто больше нечего делать там, где человек перестал быть один.

— Значит, Славик появляется не из-за болезни?

— Болезнь только повод. Он приходит туда, где пациента уже списали. Родственники, соседи, врачи, система, иногда он сам себя. Славик заполняет пустое место.

Костя покрутил телефон в руках.

— Тогда он не причина, а обычный симптом.

— Вот теперь похоже на диагноз.

— Но таких людей тысячи. Он никогда не остановится.

— Поэтому и не возвращается.

Костя нахмурился.

— Вы говорите так, будто это нормально.

— Нет. Я говорю так, так как знаю его.

Рация затрещала. Диспетчер передала ДТП на ближайшем перекрёстке: один пострадавший, сильное кровотечение. Саныч молча включил маяки и развернул машину.

На месте стояла разбитая легковушка с распахнутой дверью. Аварийка мигала, на асфальте темнела кровь, но ни пострадавшего, ни свидетелей не было.

Костя обошёл машину, заглянул на заднее сиденье.

— Где пациент?

— Возможно, решил не дожидаться, — сказала я.

— С такой кровопотерей он далеко не уйдёт.

Саныч присел у обочины и провёл пальцами по мокрому асфальту.

— Его увезли.

— Кто?

Саныч указал на узкие следы шин. Они начинались возле тротуара и через несколько метров исчезали, будто машина растворилась вместе с дорогой.

Рядом лежала старая карта вызова. Я подняла её. Бумага была сухой, хотя вокруг всё блестело после дождя. В графе «Состояние пациента» знакомым почерком значилось: «Кровотечение временно остановлено. Госпитализация отложена до устранения одиночества».

— Да чтоб тебя, Славик, — выдохнула я. — Нельзя госпитализацию откладывать до устранения одиночества. Это может занять всю жизнь.

Костя прочитал запись через моё плечо.

— Он похищает пациентов?

— Он считает, что спасает их.

— Человека с кровотечением нельзя возить неизвестно куда! — почти крикнул Костя.

— Думаешь, я не знаю?

Я ответила резче, чем хотела. Костя замолчал, но карту не выпустил.

Где-то вдалеке завёлся старый двигатель. Саныч поднял голову, прислушался. Улица оставалась пустой.

— Он рядом, — сказал он. — Маслом пахнет и кровью.

— Славик всегда плохо следил за машиной, — пробормотала я.

— Мы должны его найти, — твёрдо сказал Костя.

— И что дальше? Отберём пациентов, прочитаем лекцию о маршрутизации и выпишем штраф за самовольную реанимацию?

— Вернём его без нотаций и всё.

Я устало посмотрела на Костю.

— А если он не хочет возвращаться? Если ему нравится быть вызовом без адреса и бригадой без номера?

Костя разгладил смятую карту ладонью.

— Тогда хотя бы скажем ему, что он тоже пациент. И что мы своих не бросаем.

Я отвернулась. Иногда стажёры говорят глупости. Иногда те же глупости приходится выполнять, потому что ничего умнее у человечества пока не придумано.

Рация снова ожила. Женщина, семьдесят лет, боль за грудиной, холодный пот.

Я открыла дверь «Газели».

— Поехали. Славик подождёт.

— А если не подождёт?

— Тогда оформим повторный вызов. Он их любит, трудоголик чёртов.

Костя сел в салон, Саныч включил сирену. Мы уехали, оставив разбитую машину, тёмное пятно крови и следы шин, которые вели в никуда. Пациенты действительно не ждали. В отличие от одиночества, оно всегда находило время.

Глава 4. Перегрузка между мирами

Женщина лет семидесяти вышла к нам в халате, с бигуди на голове и половником в руке, выглядя при этом бодрее всей нашей бригады вместе взятой. За её спиной на плите вовсю кипел борщ, а на табурете развалился рыжий кот с таким видом.

— Скорую вызывали? — спросила я, хотя по лицу хозяйки было понятно, что она нас ждала примерно так же, как налоговую проверку.

— Нет, — женщина нахмурилась, крепче сжав половник, словно собиралась им отбиваться. — А с чего вы решили, что я вас звала?

— По нашим данным, у вас случилась боль за грудиной, холодный пот и вам семьдесят лет, — я заглянула в планшет, стараясь сохранить лицо.

— Семьдесят лет случилось ещё в прошлом ноябре, остального не было, — отрезала она.

Костя заглянул в экран, сверил адрес и фамилию, после чего растерянно посмотрел на меня.

— Может, родственники перепутали или решили позаботиться? — предположил он, стараясь быть вежливым, что в нашей работе обычно воспринимается как признак слабоумия.

— У меня дочь в Калуге, сын в Питере, а бывший муж в аду, если там ещё остались свободные койки, — женщина фыркнула. — Никто из них за меня не переживает настолько, чтобы вызывать врачей.

— Давление всё равно измерим, — решила я, подходя ближе. — Раз уж мы протащились на четвёртый этаж без лифта, кто-то из нас должен получить хоть какую-то пользу от этого приключения.

Хозяйка лишь пожала плечами и впустила нас. Давление оказалось идеальным, пульс ровный, а жалоб ноль. Кот попытался укусить Саныча за лодыжку, но, встретившись с ним взглядом, видимо, осознал, что Саныч в своей форме — это хищник покрупнее, передумал и ушёл под диван переоценивать свои жизненные приоритеты.

Костя ещё раз перепроверил данные, хмурясь.

— Вызов зарегистрирован с мобильного, мужской голос, представился соседом, — сообщил он, глядя на меня с подозрением.

— Сосед у меня один, — женщина кивнула на стену. — Но он после инсульта только материться может. Внятно адрес не продиктует, зато своё отношение к окружающим выражает без затей.

Саныч подошёл к окну и шумно принюхался. На подоконнике была приоткрыта форточка.

— Старым маслом пахнет, — коротко бросил он.

— У меня котлеты горели, — попыталась оправдаться хозяйка.

— Не растительным, а машинным, — Саныч поморщился.

Я тоже почувствовала этот запах. Такой шлейф всегда оставался после санитарной машины Славика. Костя сразу всё понял по моему лицу и тихо спросил:

— Он специально отправил нас сюда, чтобы просто поиздеваться или выиграть время?

— Возможно, просто ошибся адресом, — ответила я, хотя сама в это не верила.

— Татьяна Сергеевна, у вас при вранье левый глаз становится злее правого, — заметил Костя, скрестив руки на груди.

— У меня оба глаза одинаково злые, Лапшин, это профвыгорание и оно так работает, — я начала собирать тонометр.

Женщина с недоумением переводила взгляд с меня на Костю.

— Так вы меня лечить будете или у вас тут семейная ссора в разгаре?

— Лечить вас не от чего, — я направилась к выходу. — Давление в норме, сердце стучит. Если вдруг почувствуете, что задыхаетесь или сердце расшалится, вызывайте снова. Только сами, без помощи добрых соседей из потустороннего автопарка.

— Каких ещё соседей? — не поняла она, но и мы оставили её без ответа.

Уже на лестнице Костя догнал меня, его голос звучал тревожно.

— Зачем Славику понадобилось нас задерживать? Это же просто глупо.

— Значит, не хотел, чтобы мы куда-то успели, — я спустилась на пролёт.

— К какому-то пациенту?

— Или к нему самому.

Костя помрачнел, глядя на меня с детским недоумением.

— И вы говорите об этом так спокойно, будто мы обсуждаем меню в столовой?

На улице было пусто, ни старой машины, ни следов шин. Только на запотевшем стекле нашей «Газели» кто-то вывел пальцем: «Не ваш вызов». Я стёрла надпись рукавом, чувствуя, как внутри закипает раздражение.

— Теперь наш, — тихо сказал Костя за спиной.

— Не всё, что вы нашли в этой жизни, нужно немедленно усыновлять, Лапшин, — отрезала я.

— Этому я у вас научился, — парировал он.

Спорить не хотелось. Чтобы не возвращаться на подстанцию и не получить ещё три вызова в качестве штрафа за посещение туалета, мы остановились у круглосуточного ларька. Я купила чебурек, Саныч взял два пирожка с мясом и один с капустой, объяснив, что последний пойдёт на десерт. Костя ограничился кофе из автомата и теперь смотрел на мой ужин с явным недоумением, будто я ем кусок асфальта.

— Татьяна Сергеевна, ну как вы это в себя запихиваете? — спросил он, глядя, как жир медленно стекает с чебурека на салфетку.

— С огромным удовольствием, Лапшин, — я с аппетитом откусила кусок. — Иногда нужно рисковать. В нашей работе и так слишком мало риска, одни отчёты да переработки.

— Я не про санитарные нормы, хотя они тут явно вышли в окно. Что там внутри?

Я посмотрела на начинку и задумчиво произнесла:

— Жар-птица.

Костя замер с пластиковым стаканом у рта, его глаза округлились.

— В смысле? Она же разумная! Разве можно готовить из мяса разумных существо?

— Только не эта. Данная особь много лет питала своей энергией один сомнительный ночной клуб, пока её не поймали, — я спокойно прожевала.

Сделав небольшую паузу, а потом посмотрев на Костю я рассмеялась.

Саныч перестал жевать и настороженно посмотрел на меня, словно мой смех был первым симптомом острого психоза или инсульта.

— Да обычная там курица, идиот, — сказала я, вытирая глаза. — Отстань. Хотя, судя по вкусу, птица умерла своей смертью.

Костя только покачал головой, окончательно разочаровавшись в моей адекватности.

— С вами вообще невозможно понять, где начинается шутка, а где нарушение природоохранного законодательства.

— Если сомневаешься, записывай как пищевое отравление, — посоветовала я. — Это универсальный диагноз и для общепита, и для семейной жизни.

— Чебуреки не виноваты, — пробасил Саныч, доедая второй пирожок. — Просто люди слишком слабые для такой кухни.

Он потянулся за третьим, когда рация внезапно ожила, разрезав тишину треском.

— Тринадцатая, ДТП на выезде к объездной. Легковушка и фура, один пострадавший. Сознание спутанное, сильное кровотечение. Принимаете?

Я посмотрела на недоеденный чебурек. В скорой работает железный закон, когда еда появляется ровно за три секунды до самого тяжёлого вызова. Если когда-нибудь понадобится вызвать бригаду без связи, достаточно просто разогреть суп.

— Принимаем, — ответила я и быстро сунула чебурек в бумажный пакет.

Костя вылил кофе в урну, его лицо стало серьёзным.

— Может, это тот водитель? Которого Славик забрал с прошлого ДТП?

— Адрес другой, Костя, не накручивай себя.

— Для машины, которая ездит сквозь стены и пространство, адрес — это просто рекомендация, — заметил он.

Я ничего не ответила. Саныч уже заводил двигатель, и старая машина с надрывом рванула в сторону объездной.

***

На трассе впечаталась в отбойник какая-то бедолага-легковушка, лобовое стекло в мелкую сетку, передняя часть в гармошку. Чуть дальше по обочине замерла фура, а её водитель в полном недоумении кружил вокруг кабины, прижимая телефон к уху и доказывая кому-то в трубке, что человек выскочил буквально из ниоткуда. Рядом со смятым металлом стояла странная санитарная машина, без номеров. Славик сидел на корточках возле пострадавшего, некого Сергея лет тридцати пяти. Тот лежал на носилках под старым одеялом. На голове повязка, на бедре тугой бинт, кровь уже не сочилась, но лицо у мужика стало цвета свежего мела, губы посинели, а кожа блестела от холодного пота. Я опустилась рядом и проверила пульс на шее, который был частым и слабым. Плохой знак.

— Что с ним, Славик? — спросила я, стараясь не смотреть на обломки машины и не делать акцент на том, что рядом со мной возможно призрак.

Славик даже не поднял головы, продолжая с фанатизмом поправлять край одеяла.

— Рану на бедре затянул, кровотечение остановил, но давление падает, — пробормотал он, глядя в пустоту.

— Живот щупал? — я приподняла бровь.

— Конечно щупал. Напряжён, болит слева. Скорее всего, селезёнка лопнула, — ответил он буднично, словно обсуждал погоду.

— Тогда какого чёрта ты тут сидишь и медитируешь? Его в хирургию надо было везти, пока он окончательно в овощ не превратился, — я раздражённо махнула рукой в сторону дороги.

Славик аккуратно разгладил складку на одеяле и посмотрел на меня с таким видом, будто я предложила лечить открытый перелом подорожником.

— Он не готов, Татьяна.

— Селезёнка тоже не готова разлетаться на куски, но её мнение в протоколе не учитывают, — отрезала я.

Костя тем временем пытался совладать с тонометром. Аппарат несколько раз зашумел и обиженно выключился, видимо, решив, что пациент слишком мёртв для этой процедуры.

— Восемьдесят на ощупь, а может и ниже, — Костя с тревогой проверил пульс вручную, с опаской глядя на меня. — Состояние ухудшается прямо на глазах, нам нужно что-то делать.

Мы быстро прошлись по Сергею. Живот был каменный, слева болело так, что пациент едва сдерживал стоны, а общая слабость нарастала. Внешнюю кровь Славик остановил профессионально, но внутри всё заливало так, что организм был в шоке от такого количества жидкости в неположенных местах.

— Всё, перекладываем его в нашу машину, — распорядилась я, вставая. — Костя, готовь венозный доступ и кислород. Саныч, тащи носилки, будем эвакуировать этого бедолагу.

Славик вдруг резко положил руку на край одеяла, перекрывая нам доступ к телу.

— Не отдам, — сказал он тихо, но так, что стало понятно, спорить будет до последнего.

Я замерла и медленно посмотрела на него, стараясь не начать орать прямо здесь.

— Повтори-ка ещё раз для тех, кто в танке.

— Вы его просто увезёте, — Славик наконец поднял глаза, и в них читалась та самая стадия выгорания, когда человеку уже всё равно, даже если вокруг начнётся зомби-апокалипсис. — Его прооперируют, через неделю выпишут в этот ад. А там жена, ребёнок, кредиты, работа, где его заменят ещё до того, как он успеет собрать вещи. Он просто вернётся в свою пустую жизнь и снова останется один со всем этим дерьмом.

— Слушай, философ, если мы его не увезём, он умрёт прямо здесь, на обочине, — я скрестила руки на груди. — И будет лежать тут хоть с женой, хоть с кредитами. Мёртвым банки иногда звонят даже настойчивее, но это уже вопрос к коллекторам, а не к медицине.

Я обернулась к кабине машины 13½. Там сидел какой-то пожилой водитель в старой фуражке, худой, как жердь, с руками, которые буквально вросли в руль. Я видела его впервые, и лицо у него было такое серое и спокойное, словно он давно перестал различать, где заканчивается смена и начинается вечность.

— Пациент не готов к завершению вызова, — произнёс он, даже не повернув головы в нашу сторону. Голос звучал так, будто он читал инструкцию к пылесосу.

— А я не готова завершить его жизнь в кювете, — огрызнулась я. — У каждого свои трудности, дедуля, но мои сейчас включают в себя спасение этого бедняги.

Костя тем временем наклонился к Сергею, стараясь говорить мягко, чтобы не напугать его окончательно.

— Сергей, вы меня слышите? Попробуйте открыть глаза, пожалуйста.

Пациент с трудом приоткрыл веки, глядя на нас затуманенным взглядом.

— Машина… Я фуру не заметил… — прохрипел он.

— С машиной потом разберётесь, страховая всё заберёт, — Костя попытался улыбнуться. — Сейчас скажите честно, где больше всего болит?

— Живот… И так холодно, господи, почему так холодно?

— Это плохой признак, — честно признался Костя, бросив на меня встревоженный взгляд. — Поэтому мы сейчас же отвезём вас в больницу, там вас согреют.

— Не надо его обманывать, — вмешался Славик, кривя губы в горькой усмешке. — В больнице ему помогут только сейчас, в моменте. А потом просто выставят за дверь, и он снова окажется в том же болоте.

Костя выпрямился и твёрдо гаркнул на Славика.

— Сейчас и есть наша работа. Мы должны дать ему шанс.

— Удобно, да? — Славик почти рассмеялся, хотя в глазах была только усталость. — Сделал укол, довёз, передал в приёмный покой. Поставил подпись в карте, закрыл вызов и пошёл пить чай. Совесть чиста, галочка на месте.

— А что вы предлагаете? — Костя всплеснул руками. — Возить его в своей машине до тех пор, пока жена не выплатит кредит, ребёнок не окончит школу, а начальник не раскается в своих грехах? Он же помрёт от внутреннего кровотечения раньше, чем вы договоритесь о плане спасения его души.

Славик посмотрел на него с усталой злостью, в которой сквозило глубокое разочарование в профессии.

— Ты ещё слишком молод и наивен, Лапшин. Ты не понимаешь, что настоящий повторный вызов начинается тогда, когда скорая уезжает. В пустой квартире, в очереди за лекарствами, ночью, когда таблетки не помогают, а позвонить некому. Вы лечите симптом, а человек остаётся один на один со всей своей разваливающейся жизнью.

— Да, остаётся, — Костя говорил уже тише, но не отступал ни на шаг. — Но потому что это его жизнь, а не ваша. Помочь человеку не значит забрать его себе или стать его личным опекуном до конца дней.

Славик перевёл презрительный взгляд на меня.

— Ты его этому научила?

— Нет, он сам по себе такой талантливый, — я пожала плечами, хотя внутри что-то неприятно кольнуло.

— Ты всегда выбирала тех, кого можно успеть оформить, Таня, — сказал Славик, и его голос стал холодным. — Принять, довезти, сдать под подпись. Всё, вызов закрыт, совесть свободна, можно идти домой.

Старая злость вспыхнула во мне мгновенно, но под ней зашевелилось чувство вины. Она жила во мне много лет, просто я научилась задвигать её поглубже, чтобы она не мешала мне надевать перчатки и делать свою работу.

— А ты выбрал всех, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И ни одного не довёз до конца.

Славик дёрнулся, словно я ударила его наотмашь.

— Я просто не хотел их оставлять, — прошептал он.

— Поэтому оставил нас? Подстанцию и меня? Славик, ты просто эталон гуманизма.

Он резко отвёл глаза, не выдержав моего взгляда. В этот момент водитель 13½ снова подал голос, монотонно и безэмоционально:

— Пациент не готов к завершению вызова.

— Он сейчас будет готов к патологоанатомическому обследованию, если мы продолжим этот философский кружок выгоревших медиков, — отрезала я. — У него признаки внутреннего кровотечения, нам нужна операционная, а не лекции по экзистенциализму на обочине.

Сергей застонал, его дыхание стало поверхностным и рваным. Славик посмотрел на него, сжал челюсти так, что заскрипели зубы.

— В мою машину, — решил он. — Я сам довезу.

— Куда? — удивился Костя. — У вас вообще какая-то реальная больница существует, или вы в сказочный город едете?

— Там есть места, — коротко ответил Славик.

Из глубины странной санитарной машины донёсся надрывный кашель. За мутными, грязными окнами начали проступать силуэты людей, которые лежали там, в тесноте и тишине.

— Там есть только носилки, — сказала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Мест там давно нет, Славик. Совсем нет.

***

Пожилой водитель, не говоря ни слова, резко включил передачу. Машина 13½ дёрнулась вперёд с неожиданной силой, задняя дверь хлопнула, и Славик успел запрыгнуть на подножку в последний момент. Носилки с Сергеем втянулись в салон сами, будто их затянул какой-то мощный пылесос.

— Он уезжает! — крикнул Костя, в ужасе глядя вслед уходящей машине.

— Вижу, Лапшин, вижу, я пока не ослепла, — я уже бежала к нашей «Газели».

Саныч завёлся ещё до того, как я захлопнула дверь, и с рёвом вывел машину на трассу. Старая санитарка шла впереди, не разгоняясь, но расстояние между нами почему-то не сокращалось, словно дорога растягивалась.

— Прижми его к обочине, Саныч! — скомандовала я.

— Там отбойник, — проворчал водитель.

— Значит, прижми нежно, по-собачьи!

— Я вообще-то водитель скорой помощи, а не участник уличных гонок в стиле «Форсаж», — проворчал Саныч, но всё же вдавил педаль в пол.

Мы поравнялись с машиной 13½. Через боковое стекло я увидела Славика. Он отчаянно держал Сергея за плечо, а другой рукой прижимал к его животу какую-то старую простыню, словно верил, что может остановить внутреннее кровотечение простым упрямством или силой воли. Саныч вёл «Газель» в нескольких сантиметрах от санитарки, буквально притирая её к краю. Та пыталась уйти в сторону, но Саныч только громче рычал, выворачивая руль и не давая этой призрачной машине исчезнуть с дороги.

— Открывай задние двери! — крикнула я Косте.

— На ходу?! Вы с ума сошли? — Костя выглядел так, будто его сейчас стошнит от ужаса.

— Нет, Лапшин, будем ждать остановки на конечной! Конечно, на ходу, шевелись!

Костя, преодолевая страх, пробрался назад, пристегнул к полу наши носилки и распахнул двери настежь. В салон мгновенно ворвались шум трассы. Машина 13½ повторила маневр. Теперь два открытых кузова неслись рядом, разделённые лишь узкой полосой асфальта и полным отсутствием инстинкта самосохранения у всех присутствующих.

Славик стоял у самого края, ветер трепал его одежду.

— Вы его не удержите! — крикнул он.

— А ты уже не удерживаешь! — заорала я в ответ. — Посмотри на него, он же уходит!

Сергей почти перестал реагировать на происходящее. Времени на споры больше не осталось. Саныч сблизил машины ещё сильнее, так что металл заскрежетал, а зеркала ударились и разлетелись вдребезги.

— Это вообще законно?! — прокричал Костя, вцепляясь в носилки.

— Конечно нет! Поэтому работаем быстро, пока нас не арестовали за хулиганство!

Мы протянули между машинами складную доску. Костя, переборов всё своё здравомыслие, перебрался первым, вцепившись в дверную раму. Я пошла следом, чувствуя, как под ногами мелькает асфальт. В этот момент мне искренне захотелось оказаться на самом скучном вызове в мире, например, к бабушке с температурой тридцать семь и одним.

Внутри машины 13½ было пронзительно холодно. Носилки стояли в два ряда, хотя снаружи салон казался крошечным. На них лежали люди всех возрастов. Кто-то тихо дышал, кто-то безучастно смотрел в потолок, а кто-то до сих пор сжимал в руке помятый талон, выданный много лет назад. Все они просто ждали.

— Славик, помогай, живо! — сказала я.

— Они тоже ждут, — он обвёл салон взглядом, в котором была бесконечная скорбь. — Если я отпущу одного, мне придётся отпустить их всех.

— Именно, Славик. Именно так и надо делать.

— Но их некуда везти!

— Тогда будем искать место по одному, по очереди. Другого способа нет, даже в твоём идеальном мире.

Мы переложили Сергея. Когда носилки оказались между машинами, санитарка резко дёрнулась. Саныч удержал расстояние, но из водительской кабины донёсся такой звериный рык, который не была предусмотрена ни одна должностная инструкция Минздрава.

Сергей вдруг приоткрыл глаза.

— Жене… позвоните… — прошептал он.

Костя быстро нащупал телефон в кармане его куртки.

— Как её зовут?

— Лена…

Он разблокировал экран пальцем Сергея и нашёл контакт. Женщина ответила почти мгновенно.

— Серёжа? Ты где? Почему не отвечал всё это время?

— Здравствуйте, я медбрат скорой, — сказал Костя, стараясь перекричать свист ветра. — Ваш муж попал в ДТП. Он жив, но состояние тяжёлое, мы везём его в городскую больницу.

В трубке наступила тяжёлая тишина.

— Дайте ему телефон, сейчас же.

Костя включил громкую связь и поднёс аппарат к Сергею.

— Лен… прости. Я машину… — прохрипел он.

— Да плевать мне на машину! — голос женщины сорвался на крик. — Ты только не отключайся, слышишь? Я сейчас приеду! Серёжа, у нас страховка есть, а если нет, то продадим всё к чёрту! Ты только не смей умирать, я тебя сама потом убью, понял?

Сергей слабо, почти незаметно улыбнулся.

— Злая…

— Конечно, злая! Ребёнок спит, а я теперь должна объяснять, почему папа решил обнять фуру!

— Она приедет, — сказал Костя, глядя на Славика. — Он не будет один.

Славик смотрел на телефон так, будто впервые увидел вещь, способную соединять людей, а не просто вызывать бригаду по расписанию.

Мы втащили носилки в нашу «Газель», я перелезла в салон, и Костя с грохотом захлопнул двери. Машина 13½ начала медленно отставать. Славик остался стоять на её подножке, глядя нам вслед.

— Я хотя бы не оставляю их после вызова! — крикнул он в последний раз.

— Ты вообще не заканчиваешь вызов, идиот! — ответила я. — Это не помощь, это какое-то вечное дежурство в чистилище!

Он хотел что-то ответить, но между машинами поднялась плотная стена дорожной пыли. Старая санитарка исчезла вместе со светом своих тусклых фар.

***

До больницы долетели за девять минут, так как Саныч решил, что правила дорожного движения — это лишь дружеские рекомендации. Сергей окончательно перестал отвечать на вопросы, давление упало ниже плинтуса, и я едва удерживала его в сознании. Костя тем временем суетился с повязкой и каждые полминуты поглядывал на телефон, который зажал в руке пациент. Там всё ещё висела жена Сергея, которая в режиме реального времени пересказывала мужу всю домашнюю бытовуху. Медицинской пользы в этом было ноль, но, видимо, голос из прошлой жизни работал лучше любого адреналина, и Сергей всё ещё цеплялся за этот шум.

В приёмном отделении нас встретили классическим дуэтом: замученная регистраторша и дежурный хирург, с заспанным лицом. Первая, не отрываясь от монитора, сразу потребовала весь пакет документов, а второй, едва взглянув на Сергея, потребовал каталку и начал ругаться.

— Паспорт, полис, СНИЛС, — протараторила регистратор, даже не подняв головы. — Без этого я карту не заведу, программа просто не пропустит.

— В разбитой машине или в кармане, разберёмся позже, — отрезала я, стараясь не смотреть на её равнодушный затылок. — Документы будут, если вы не дадите ему помереть прямо здесь в коридоре. Давайте не будем усложнять мне терапию административным маразмом.

Регистратор наконец подняла уставшие глаза, что мне почти стало её жалко.

— Слышь, милая, я тоже не от хорошей жизни эти бумажки требую, — вздохнула она. — Придёт проверка, спросят, кто этот бедолага, а я им что скажу? Что он «просто приехал»?

— Пишите «неизвестный Сергей», жена уже в пути, всё привезёт, — я махнула рукой, переводя взгляд на хирурга.

Тот быстро прощупал живот, глянул на показатели давления и выругался максимально приземлённо и ёмко.

— В операционную его, живо! УЗИ по пути, кровь берите сразу, похоже на разрыв селезёнки. Если сейчас не зашьём, будем оформлять его как труп без документов, а это лишняя бумажная волокита.

Сергея увезли, а через пару минут в приёмный покой влетела женщина в расстёгнутой куртке, за которой, запыхавшись, бежал таксист с её сумкой. Она замерла, увидев кровь на наших перчатках, и её лицо в один миг стало серым.

— Он жив? Скажите, пожалуйста, он жив? — почти прошептала она.

— Жив, — Костя мягко коснулся её плеча, стараясь выглядеть максимально обнадеживающе. — Сейчас в операционной, там хорошие врачи, всё сделают.

— А что дальше? Что будет? — она смотрела на него с такой надеждой, что Косте стало физически неловко.

— Дальше хирурги делают свою работу, а вы просто ждёте, — ответил он, стараясь не звучать слишком сухо. — Вы одна? Может, кого-то позвать?

Женщина медленно покачала головой, глядя в пустоту.

— Свекровь едет, сын с соседкой… Мы все тут будем.

Костя кивнул и посоветовал держать телефон включённым. Она посмотрела на него так, словно хотела спросить, почему это вообще важно в такой ситуации, но сил на вопросы не осталось. Просто сползла на пластиковый стул и закрыла лицо руками, тихо всхлипывая.

Позже хирург вышел к нам и коротко сообщил, что Сергея успели вытащить с того света. Внутри действительно была настоящая бойня, но теперь всё зависело от восстановления. Прогнозов он не давал, зато с особым удовольствием потребовал документы и согласия родственников. Обычная государственная больница возвращала человеку право считаться живым постепенно, через серию операций и десяток подписей на документах.

Мы вышли на улицу, где небо начало медленно сереть. До конца смены оставалось минус два часа, что по меркам скорой считалось почти победой. Костя бессильно сел на подножку «Газели», глядя в одну точку.

— Он ведь правда хотел помочь, — тихо сказал он, имея в виду Славика.

— Славик всегда хотел помочь всем и сразу, — я прислонилась к машине, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым, привычным грузом. — В этом и была его главная проблема.

— Тогда почему всё так закончилось? Почему всё превратилось в этот кошмар? — Костя поднял на меня глаза, в которых всё ещё жило какое-то наивное желание найти логику.

— Потому что однажды он решил, что не имеет права уехать, пока кому-то плохо, — я усмехнулась, вспоминая этого безумца. — Сначала задерживался на десять минут. Потом возвращался после смены. Звонил пациентам, возил им лекарства, ругался с их родственниками. Ему казалось, что если он отпустит хоть одного, тот обязательно умрёт именно из-за его невнимательности.

— И кто-то всё-таки умер? — спросил Костя.

— Конечно умер, Лапшин. Люди этим занимаются постоянно, даже если ты лучший врач в мире. Смерть — это единственная вещь, которую нельзя отменить подписью или добрым делом.

Костя опустил голову, разглядывая свои ботинки.

— Значит, он решил, что просто недостаточно старался.

— Именно. Это привычная мысль для выгоревшего медика. Гораздо проще бесконечно винить себя, чем признать, что ты всего лишь человек и не можешь вылечить чужую жизнь целиком, особенно если она давно сгнила.

Саныч в это время медленно обходил машину, с грустным видом осматривая разбитое зеркало.

— Ну всё, приехали. Новое за свой счёт покупать будем, или как? — проворчал он.

— Оформим столкновение с неустановленным транспортным средством, — предложила я, прикрыв глаза.

— Ага, без номеров, без страховки и, судя по всему, частично без материального тела, — добавил Костя с кривой ухмылкой. — Инспектор ГИБДД просто в экстазе будет от такой заявки.

В этот момент на лобовом стекле начал проступать конденсат. Сначала появилась тонкая линия, а затем, словно кто-то писал пальцем с внутренней стороны стекла, проступили буквы: Подстанция № 13.

Костя резко поднялся, глядя на надпись.

— Он зовёт нас обратно.

— Или предупреждает, что мы забыли что-то важное, — я коснулась кармана, где лежала старая карта Славика. Бумага внутри стала подозрительно тёплой. — О повторном вызове.

Под первой строчкой медленно, как в плохом фильме ужасов, проявилась вторая: Пациенты доставлены. Бригада не вернулась.

Саныч молча открыл водительскую дверь и кивнул нам.

— Поедем?

Мне очень хотелось сказать «нет». Хотелось просто сбежать, забиться в самую дальнюю комнату больницы и притвориться обычным человеком, у которого самая большая трагедия в жизни — это неоплаченная коммуналка и дырка на носке. Но вместо этого я с трудом забралась в кабину.

— Поедем. Только сначала достанем мой чебурек из сумки.

Костя уставился на меня с нескрываемым ужасом.

— После всего этого трэша вы серьёзно собираетесь доедать чебурек?

— Лапшин, запомни, что дух выгоревшего медика можно упокоить молитвой или бумагами. Но голодную женщину в конце смены уже ничем не остановишь. Это вопрос выживания.

Саныч завёл двигатель, и машина недовольно зарычала. Надпись на стекле расплылась и исчезла, оставив после себя лишь влажный, грязный след. Смена официально закончилась, но повторный вызов только начинался.