Повод к вызову. Вред безобидного колдунства

Глава 1. Забота повышенной опасности

— Татьяна Сергеевна, а что нам делать, если вызов поступит от Золотой рыбки или Конька-Горбунка? — Костя сидел напротив меня и с отчаянием пытался отделить сыр от упаковки. Сыр не сдавался.

— Перенаправим вызов доктору Айболиту, — ответила я, даже не глядя на него.

Костя замер, перестав скрести пластик ножом, и с искренним недоумением уставился на меня.

— Вы серьёзно? Он реально существует в нашей системе?

— Нет, Лапшин, я пошутила, — я наконец посмотрела на него, приподняв бровь. — И с чего этим персонажам нас вызывать? Рыбка давно в Эмиратах оседает, а Конёк, насколько мне известно, держит сеть букмекерских контор и нехило так поднимает на ставках. С таким уровнем жизни в бесплатную медицину приходят только за справкой, что ещё живы, или когда очень хочется почувствовать себя смертным.

Костя перевёл взгляд с меня на свой несчастный сыр и вздохнул.

— Я уже вообще не понимаю, в каком месте вы шутите, а где начинается инструкция по выживанию.

— Сама не всегда понимаю, так что привыкай, — я махнула рукой в сторону стола. — Ешь давай, пока нас не выдернули на очередной абсурд.

После возвращения Славика мы старательно изображали обычную бригаду, хотя «обычно» в нашем понимании, это когда пациент не пытается тебя съесть. Саныч с религиозным рвением полировал машину, Костя решил больше не искать глубокий смысл в каждом сбое планшета, а я принесла из дома нормальный кофе и дала себе слово хотя бы до обеда не разговаривать с мёртвыми. На кухне было тихо, за стеной кто-то ругался с принтером, в коридоре мыли пол с таким энтузиазмом, будто пытались смыть грехи всего района. Обычное утро, если не считать того, что я машинально проверила отражение Кости в дверце микроволновки. Один. Пока что один, и это уже была маленькая победа.

— Мне сегодня даже сон нормальный приснился, — сообщил Костя, наконец-то справившись с упаковкой. — Как будто я опоздал на экзамен. Представляете? Ни двойников, ни родственников из прошлого, ни этих ваших закрытых корпусов. Просто не сдал и пошёл работать в доставку.

— Береги такие сны, хомячок, — я усмехнулась, прихлебывая кофе. — С возрастом вместо экзаменов начнут сниться незакрытые карты и проверки из министерства. Это гораздо страшнее любой пересдачи.

В кухню заглянула вахтёрша.

— Татьяна Сергеевна, там к вам Маргарита Львовна пришла.

— Пусть проходит, — кивнула я.

— Я ей тоже так сказала, — замялась женщина, — но потом вспомнила, что теперь всё надо записывать.

У проходной Маргарита стояла над журналом с ручкой в руке. Без своей привычной папки и удостоверения наготове. Сейчас на ней была простая куртка, через локоть висела сумка. Мне бы стояло насторожиться, потому что Маргариту в таком образе я вообще не видела. Никогда.

— Что мне писать в целях посещения? — спросила она, глядя на меня с легким раздражением.

— Напишите, что ко мне пришли, — предложила я.

— Это я уже указала, — Маргарита вздохнула, — но вахтёрша просит уточнить, по какому конкретно вопросу.

Вахтёрша поправила очки и строго добавила:

— Нас проверяют каждый день. Сказали, «личный визит» больше писать нельзя. Все так пишут, а потом выясняется, что из кабинета вынесли микроволновку или спёрли живую воду.

— Пишите «консультация», — решила я, чтобы закончить этот цирк.

Маргарита скептически посмотрела на узкую клетку журнала.

— Не совсем же консультация.

— Тогда пишите «чай», — я едва сдержала смешок. — Остальное в объяснительной допишем, если вдруг кто-то заметит пропажу микроволновки. Что за детский сад?!

Она всё-таки написала «к Татьяне Сергеевне», поставила время и расписалась. Вахтёрша удовлетворённо кивнула, и бывший контроль нестандартных случаев законным способом проник на территорию подстанции. В кухне Маргарита отказалась от кофе и просто положила телефон на стол.

— У меня запись из Палаты № 1, — начала она, глядя на нас серьёзно. — Получила её вчера вместе с выгрузкой старого наблюдения. Сразу предупреждаю, кто на ней, я не знаю.

— Это та самая палата, которую нельзя было открывать и выпускать первого пациента, во время эвакуации? — на всякий случай уточнила я.

— Она самая, — вздохнула Маргарита.

Костя медленно убрал бутерброд, в его глазах снова появилось его фирменное тревожное выражение.

— Можно сначала уточнить один момент? У него моё лицо?

— Нет, — коротко ответила Маргарита.

— Спасибо. Фух, уже легче, — Костя заметно расслабился и снова потянулся к еде.

На экране был типичный больничный коридор с дверь, где красовалась цифра один и облупленная стена. Дата и время совпадали с той ночью, когда мы остановили защитный режим. Несколько секунд в кадре ничего не происходило, а потом дверь открылась, и из палаты вышел Славик. Я придвинула телефон ближе, затаив дыхание. Он был босой, в простых больничных брюках и майке. Постоял, придерживая дверь плечом, огляделся по сторонам, а перед тем как уйти, аккуратно подложил под дверь стул, чтобы она не захлопнулась.

— Ещё раз, — попросила я, чувствуя, как внутри всё сжимается.

Маргарита запустила запись заново. Лицо было его и походка тоже, с той самой привычкой чуть беречь левое колено. Только проблема была в том, что наш Славик в это время лежал без сознания в диспансере под капельницами. А того, другого Славика, мы искали по всему городу, пока он ездил по своей бесконечной смене.

— Это точно не монтаж? — Костя подался вперед, всматриваясь в пиксели. — Сейчас же можно всё подделать.

— Признаков склейки нет, время совпадает с другими камерами, — Маргарита забрала телефон, но не убрала его со стола. — Дальше он просто выходит из поля зрения. Я не хочу делать поспешных выводов, двойник это или призрак, пока у нас есть только этот кусок видео.

— А саму Палату № 1 вы осмотрели? — спросила я.

— Да. Там пусто, дверь была открыта настежь.

Я уже доставала свой телефон, чувствуя, как возвращается привычное ощущение тревоги.

— Сначала посмотрим, как там наш завтракает. Остальных Славиков посчитаем потом, когда разберемся с этим.

Света ответила не сразу. В трубке что-то звякнуло, а потом послышалось её раздражённое:

— Если у вас опять кто-то пропал или воскрес, подождите до обеда. Я ещё предыдущего не докормила.

— Как он? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

— Жуёт, — коротко ответила Света. — Осмысленно, с претензиями к качеству каши. В общем, динамика отличная.

— Камеру включи.

Света помолчала, и я почти почувствовала её недоумение через экран.

— Что случилось?

— Надо просто убедиться, что он на месте, — честно призналась я.

— Таня, у него ноги после года в кровати, он не сможет, даже если очень сильно напугать— вздохнула Света.

Камера всё-таки включилась. Сначала я увидела потолок, потом Светино ухо, а затем и самого Славика за столиком. Он держал ложку и смотрел в экран без всякого восторга. Рядом лежали хлеб, салфетка и кусок сыра. После стольких месяцев поисков эта обычная бумажная салфетка успокаивала меня сильнее любых официальных справок.

— Слав, привет. Как самочувствие? — спросила я.

— До звонка было лучше, — ответил он, поморщившись. — Теперь чувствую себя каким-то контрольным образцом в лаборатории. Меня сегодня уже три раза спрашивали, точно ли я это я.

— Кто спрашивал?

— Медсестра, врач и Света. Света, правда, использовала другие слова, велела не строить из себя героя и нормально прожевать еду, а то подавится.

— Он сегодня уже прошёл до окна и обратно, — добавила Света, поворачивая телефон так, чтобы попасть в кадр самой.

— Сам? — с надеждой спросила я.

— Ну, окно к нему подвинули, — уточнила она. — Ну конечно сам! Он был с ходунками и со мной, но ногами перебирал лично.

Славик положил ложку и посмотрел прямо в камеру.

— Татьяна Сергеевна, вы можете спрашивать, как я хожу, что ем или как сплю. Мне даже приятно будет. Но, пожалуйста, не надо каждый раз проверять, не исчез ли я в воздухе. Я тут. И камеру без предупреждения больше не включайте, я всё-таки человек, а не рыбка в аквариуме.

Мне захотелось сказать, что мы просто волновались. Что после всего этого ада проверить живого человека было проще, чем поверить, что его наконец можно оставить в покое. Но это был бы слишком длинный и честный способ объяснить, почему я опять сделала так, как удобно мне.

— Извини. Больше не будем, — тихо сказала я.

Он кивнул и снова взял ложку.

— А каша правда плохая? — спросил Костя, почти касаясь носом экрана.

— Нет, просто я уже могу жаловаться, — ответил Славик с легкой ухмылкой. — Пользуюсь случаем, пока есть кому слушать.

Света отнесла телефон к окну и понизила голос:

— Что у вас там происходит?

— Нашли старую запись, человек очень похож на него. Проверяем.

— Ему сейчас не показывать?

— Пока не надо. Если придётся спрашивать, сначала объясним, зачем это вообще нужно.

— Вот и хорошо, — Света хмыкнула. — А то человека только вернули, а вы сразу начали комплектацию уточнять, как на складе.

Она отключилась, и я ещё несколько секунд смотрела на чёрный экран. Маргарита убрала свой телефон в сумку.

— Я копию оставлю. И не буду с ним связываться без предупреждения.

— Спасибо.

Она уже поднялась, когда Костя осторожно, почти шепотом спросил:

— А нам сейчас нужно ехать в какой-нибудь подземный корпус или искать тайные комнаты?

— Нет, — отрезала я. — Нам сейчас нужно доесть.

Доесть мы не успели. В кухню вошёл Саныч с полотенцем в руках и таким лицом, будто только что обнаружил в машине труп.

— Кто машину к детскому празднику готовил?

В полотенце лежали несколько упаковок с иглами, а сверху, как издевательство над всеми нами, красовалась одна единственная карамелька.

***

Костя открыл укладку, заглянул в отсек для ампул и с недоумением вытащил оттуда две конфеты.

— Я её ночью проверял, тут ничего такого не было, — пробормотал он, разглядывая фантики.

— Сотрудники от администрации занесли, — хмыкнул Саныч, не отрываясь от руля. — Вместо премии подкинули, чтобы мы от счастья подавились.

Костя тем временем развернул свёрток на чистой поверхности и замер.

— А иглы зачем в полотенце?

Упаковки были целы, но лежали ровными рядами, будто их раскладывал перфекционист с тяжёлым расстройством. Я проверила остальные отделения. Шприцы были на месте, перевязочный материал в норме, ничего не разбито. Зато физраствор, который мы специально держали для работы, едва не обжёг мне ладонь.

— Этот убираем, — я брезгливо отставила пакет в сторону. — И вообще всё, что тут лежит теперь под подозрение.

Костя потрогал соседний пакет, выругался и резко отдёрнул руку.

— Его что, кипятили? Кто вообще лез в оборудование?

— Сейчас выясним, но в работу это не берём, — отрезала я. — Замени растворы и перепроверь всю укладку. Если мы сейчас вколем пациенту кипяток, нас даже в морг не возьмут.

Костя перестал шутить. Он сосредоточенно перекладывал упаковки, сверял количество и то и дело косился на дверь, словно ждал, что из-за неё выскочит какой-нибудь добрый самаритянин с кастрюлей раствора.

— Может, кто-то из новеньких хотел помочь? Ну, чтобы всё было тёплое, чтобы иглы не валялись…

— Запоминай, хомячок в медицинской форме, если человек не знает, что делает, помощь надо начинать с вопроса, — поучала я его. — Иначе потом приходится вызывать вторую бригаду. С мешками для трупов.

Саныч, стоявший у задних дверей, повёл носом и чуть повернул голову.

— Тут чужой запах.

— Кроме конфет? На Костю похож? — уточнила я.

— Бельё больничное, сахар и страх, — коротко ответил он.

Костя замер с упаковкой катетеров в руках, глядя на водителя с подозрением.

— Ну слава святому Главврачу, что это не я! А страх чем пахнет?

— По-разному, — Саныч пожал плечами. — А этот давно тут сидит.

Я оглядела салон. Под сиденьями было пусто, на полу валялась только какая-то крышечка от ручки.

— Посторонних видели? — спросила я. Саныч покачал головой.

— Ночью закрывал сам, утром открыл тоже сам.

Я провела пальцами по краю укладки. Остался слабый, смазанный след, слишком неопределённый, чтобы понять, кто здесь был. Это не было похоже на конкретное заклятие, скорее на отпечаток рук, которых физически не существует. В этот момент рация ожила, вызывая нашу бригаду. Мужчина, пятьдесят шесть лет, сильная боль в животе, вызывает жена.

— Всё проверено? — я посмотрела на Костю.

— Сейчас закончу, две минуты, — он быстро задвинул последние упаковки.

Я дала ему эти две минуты. Не хватало ещё приехать к больному с укладкой, которую собирал кто-то очень добрый, но совершенно безграмотный. Перед выездом я черкнула Маргарите о находках, и та ответила почти мгновенно: «Ничего не выбрасывайте. Проверю запись до выхода из палаты».

***

Дверь нам открыла женщина с мокрым пятном на плече. В руках она сжимала телефон, а в глазах читалась смесь отчаяния и раздражения.

— Проходите, он в комнате, — выдохнула она. — Только, пожалуйста, не слушайте его, когда он начнёт втирать, что уже почти здоров.

— А давно он в состоянии «почти здоров»? — спросила я, натягивая бахилы.

— Часа четыре. Сначала лежал, потом вдруг решил, что может ходить, а теперь опять лёг. Мне звонить запрещал, говорил, что всё само пройдёт.

Из комнаты донеслось недовольное ворчание:

— Я не запрещал, я просто сказал, что не надо людей дёргать по пустякам!

Игорь Павлович лежал на диване, подтянув ноги к животу. Телевизор работал без звука, создавая в комнате атмосферу какого-то странного склепа. На столике стояла нетронутая кружка и лежала грелка.

— Грелку убрали давно? — уточнила я у жены.

— Я предлагала, но он отказался.

— Хорошо, больше не надо. Греть живот при остром состоянии — это отличный способ ускорить встречу с предками.

Пациент посмотрел на меня с надеждой.

— Вы мне укол сделайте, чтобы просто отпустило, — попросил он, стараясь говорить спокойно. — Я знаю, что у вас есть что-то по веселее, чем мой случай. Сделаем дело быстро и не будем друг другу вечер портить.

— Вечер вам уже живот испортил, так что давайте сначала выясним, насколько всё плохо, — я присела рядом.

— Да съел что-нибудь не то, бывает, — отмахнулся он.

— Что именно?

— Обычную еду. Жена зло усмехнулась, глядя на мужа.

— У него всё «обычное», пока не надо врачу рассказывать. Потом выясняется, что он вообще ничего не ел, не пил и, возможно, последние сутки провёл в другом измерении.

Я начала осмотр. Игорь Павлович отвечал неохотно, временами затихая и зажмуриваясь от боли. Кожа была бледной, лоб мокрым, а пульс частил. Живот мне не понравился сразу, и характер боли, и то, как пациент боялся даже пошевелиться. Костя в это время измерял давление, а жена стояла у двери. По её лицу было видно, что она сейчас услышит приговор, и заранее жалеет, что не вызвала нас ещё вчера.

— В больницу поедем, — констатировала я.

— Нет, мы так не договаривались, — Игорь Павлович попытался возмутиться, но только сильнее поморщился.

— Вы пока только с женой договаривались, и, судя по всему, очень неудачно. А с нами ещё никто не договаривался.

Он попытался повернуться ко мне, но тут же зажмурился от резкого спазма.

— У меня завтра работа, я не могу.

— Если затянуть, послезавтра вас там тоже не будет, потому что вы будете в отделении хирургии или в морге, — я перевела взгляд на Костю. Тот тихо позвал меня и показал результат измерения давления. Я кивнула. Госпитализация была нужна срочно, и обсуждение того, кому завтра открывать склад, в этот список не входило.

Вдруг Игорь Павлович, который только что стискивал край покрывала, резко разжал пальцы. Он глубоко вдохнул, осторожно пошевелился и, к нашему общему удивлению, сел.

— Вот, видите! — торжественно объявил он, будто лично опроверг всю мировую медицину. — Отпустило. Совсем. Я подняла руку, останавливая его.

— Подождите.

— Да чего ждать? Всё нормально! Лен, разогрей мне поесть, я с самого обеда голодный. Жена шагнула вперёд, с недоверием глядя на мужа.

— Правда прошло?

— Ну я же говорю! — он даже попытался улыбнуться, но улыбка вышла какой-то вялой и пустой. — Видите? А вы сразу в больницу, паникуете на пустом месте.

Костя не стал убирать манжету, он смотрел не на прибор, а на самого пациента.

— Татьяна Сергеевна, он стал ещё бледнее, — тихо заметил он.

— Вижу. Игорь Павлович, лягте обратно.

— Да зачем? У меня же не болит!

— Вижу, не болит. А вот вы мне всё меньше нравитесь в медицинском смысле.

Он хотел что-то возразить, но вдруг осекся, словно потерял нить мысли. Посмотрел на жену, потом на меня, и на его верхней губе выступил крупный холодный пот. Костя быстро придержал его за плечи и помог лечь.

— Голова кружится? — спросил медбрат.

— Немного… это я просто резко сел.

— Сейчас не вставайте, я рядом.

При повторной оценке стало ясно, что облегчение было, а улучшения никакого. И от этого жуткого совпадения с конфетами и спрятанными иглами у меня похолодело между лопаток. Я вызвала Саныча с носилками и предупредила диспетчера. Костя готовил оборудование, уже не пытаясь найти бытовое объяснение тому, как человек за секунду перестал мучиться и начал стремительно угасать.

Жена поймала меня за рукав, её голос дрожал.

— Вы думаете, у него там… что-то лопнуло?

— Возможно, и ему срочно нужен хирург, — ответила я, стараясь говорить максимально сухо. — Здесь мы причину не устраним, только время потеряем.

— Но ведь боль прошла!

Я отвела её на шаг в сторону, чтобы не говорить это при муже.

— По одной боли нельзя судить. Посмотрите на него, ведь он бледный, в поту, давление падает, соображает медленнее. Это не выздоровление, а маскировка. Сейчас ничего не давайте ему есть, собирайте документы и телефон. Поедете с нами.

— Он скажет, что я паникую.

— Пусть говорит что угодно. Лучше поссориться с живым мужем, чем оплакивать молчаливого.

Она посмотрела на диван. Игорь Павлович лежал с закрытыми глазами, но приоткрыл их, услышав, как Саныч вносит носилки.

— Лен, скажи им!

Жена подошла к нему и поправила задравшийся край футболки.

— Игорь, я четыре часа слушала, что сейчас всё пройдёт. Теперь ты меня послушай. Мы едем и точка.

— А дома кто останется?

— Кот. У него с животом всё в порядке, за него можешь не переживать.

Он попытался что-то пробормотать про ключи, но голос стал совсем слабым. Мы переложили его на носилки. Костя остался рядом, а я забрала укладку. Проходя через комнату, я заметила на краю покрывала круглый влажный след, будто там только что лежало что-то мокрое. Разбираться было некогда.

В машине Игорь Павлович снова спросил, зачем мы так торопимся, если всё уже прошло. Голос его стал совсем тихим, почти шепотом. Жена сидела напротив, вцепившись в сумку.

— Это вы ему что-то сделали в квартире? — спросила она. — Когда ему вдруг стало легче?

— Нет, до этого момента мы не вводили никаких лекарств. Она кивнула, не поняв, зачем я уточняю время, но Костя всё понял. Он на секунду встретился со мной взглядом, в котором читалось то же самое недоумение, а затем снова повернулся к пациенту. Саныч вёл машину быстро, на этот раз даже не ругаясь на других водителей.

***

Передав пациента хирургам, мы вернулись к машине. Там нас ждал Саныч. Он стоял с открытыми задними дверями, вглядываясь в салон.

— Что-то поехало с нами, — коротко сообщил он, едва мы подошли.

— Опять запах? — уточнила я.

— Да. Сейчас даже сильнее. Будто кто-то в салоне решил устроить пикник с сырой рыбой и старыми тряпками.

Костя остановился рядом, подозрительно озираясь.

— Пока мы были в больнице, кто-нибудь к машине подходил?

— Нет, — ответила я и попросила Саныча не закрывать двери.

Водитель молча отошёл к своему месту, но садиться не стал. Он замер так, чтобы видеть и меня, и Костю, готовый в любой момент либо рыкнуть, либо выпрыгнуть из кабины. В салоне было пусто. Чистая простыня на носилках, застёгнутые ремни, укладка, которая стояла у стены и выглядела подозрительно аккуратно. Костя замер за моим плечом, а я поднялась на ступеньку и прислушалась.

Тихо гудело оборудование, где-то снаружи хлопнула дверца чужой машины. Больше никаких звуков.

— Я не знаю, кто ты и откуда взялся, — сказала я в пустоту салона, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и даже немного грозно. — Но иглы больше не трогай. Растворы тоже. И вообще, к пациентам без нас не лезь, а то я найду способ тебя дезинфицировать.

Костя попытался заглянуть под сиденье, но я остановила его рукой.

— Игорь Павлович сейчас в операционной, — продолжила я. — Ты ему боль убрал? Если это была твоя идея, то послушай внимательно, ему не стало лучше. Он просто перестал понимать, насколько всё плохо, и чуть не погиб от собственного счастья.

Возле сиденья что-то едва слышно зашуршало. Звук был такой, будто кто-то очень осторожно сжимал в руках бумажную обёртку. Я опустилась на корточки у входа. Под сиденьем было темно, хотя света от открытых дверей хватало, чтобы видеть общие очертания.

— Кто тут у нас решил, что если не болит, значит, здоров? Покажись. Обещаю ругаться недолго, чисто по-медицински.

В этот момент из-под сиденья медленно выкатился леденец. Прозрачный, в обёртке с яркой зелёной полоской. Он с глухим стуком ударился о крепление носилок и замер. Костя наклонился, но брать сладость не стал, глядя на неё как на активную мину.

— Это нам подарок или ты так извиняешься? — спросила я.

Несколько секунд в машине стояла тишина. А потом из темноты под сиденьем раздался тихий голос: — Не надо обратно.