Повод к вызову. Смерть в отпуске

Глава 1. Отпуск без содержания

Николай Семёнович положил заявление на кухонный стол, отодвинув мою кружку. Обычно так начинались разговоры о необходимости выйти в свой выходной. Я на всякий случай прижала локтем телефон.

Костя потянулся к листу, пробежал глазами первые строки и сел.

— Вы в отпуск собрались? На две недели? — Он посмотрел на Николая Семёновича, но тот не улыбался. — Нет, я понимаю, вы тоже устаёте. Просто не представляю, как это будет выглядеть.

— Я тоже не представляю, Константин. Поэтому начну с четырнадцати дней.

Я забрала заявление. Почерк был ровный, без единой помарки. Даже про накопившуюся усталость Николай Семёнович написал так аккуратно, словно боялся доставить ей неудобство.

— А чего сразу на месяц не попросил? — спросила я. — Пока погода хорошая и кладбища сухие.

— Через две недели у Ларисы отпуск. Кто-то должен её подменить.

Саныч кашлянул в кружку, пряча усмешку. Костя всё ещё смотрел на заявление.

— Подождите, а люди в эти две недели…

— Будут болеть, попадать в аварии и забывать принимать таблетки, — закончила я. — Тут у нас без выходных. Ты лучше спроси, что будет с его второй работой.

Николай Семёнович сел напротив и впервые за утро снял очки. Под ними остались красные следы.

— Со второй сложнее. Я могу ненадолго отложить уход тех, кого должен проводить лично. Но не остановить болезни и не исправить последствия травм.

— То есть реанимация по-прежнему наша, — уточнила я.

— Как и была.

— А то Костя уже обрадовался. Четырнадцать дней без летальных исходов, можно наконец нормально заполнять карты.

— Я не обрадовался, — тихо сказал Костя. — Я подумал про тех, кому всё равно не станет лучше.

Николай Семёнович надел очки, но отвечать не торопился.

— Им по-прежнему нужна помощь, — сказал он. — Обезболивание, уход, кто-нибудь рядом. Мой отпуск ничего этого не отменяет.

Я подвинула Косте сахарницу.

— Помнишь женщину с переломом шейки бедра? Которая спрашивала, можно ли ей умереть до приезда дочери, чтобы ту с работы не дёргать? Вот к таким мы и дальше будем ездить. И дочь дёргать тоже будем, если пациентка согласится. Отпуск у Николая Семёновича, не у всех неприятностей сразу.

— А без вас там никто не начнёт распоряжаться? — Саныч отставил кружку. — У нас механик на три дня отлучился, так ему двигатель разобрали. Из лучших побуждений. Я лучше тут посижу. Круглосуточно.

Николай Семёнович посмотрел на заявление.

— Именно поэтому мне нужно кое-что вам оставить.

— Сначала кадры, — сказала я. — Без приказа ты просто прогульщик с косой.

***

Мы решили помочь Николаю Семёнычу и проводили его в кабинет кадровика. Смерть смертью, а порядок оформления документов никто не отменял. На это даже конец света повлиять не способен.

Алла Борисовна встретила нас без радости. У неё с утра пропала половина сотрудников в программе, зато появился второй заведующий, причём оба требовали повышенную зарплату.

— Заявление вижу, даты вижу, — сказала она, щёлкая мышью. — А личная карточка у вас пустая. Когда оформляли, программа легла, потом все забыли. Дата рождения какая?

— У меня её нет.

— У меня тоже много чего нет. Например, времени. Что писать?

Николай Семёнович чуть наклонился к монитору.

— Можно оставить поле пустым?

— Можно, но тогда нельзя сохранить.

— Поставьте прочерк, — предложил Костя.

Алла Борисовна молча нажала клавишу. Компьютер пискнул, и она повернула к нему экран.

— Видите? Ему нужна дата. Не прочерк, не объяснение, а число, месяц и год.

— Поставьте первое января, — сказала я. — Год пусть сам назовёт.

— Шесть тысяч лет назад меня уже знали, — задумчиво произнёс Николай Семёнович. — Но это не вполне…

— Не надо, — перебила Алла Борисовна, убирая руки с клавиатуры. — До девятьсотого года она всё равно не листает.

Костя отвернулся к окну, и плечи у него затряслись. Я ткнула его пальцем в бок.

— Не смейся над кадровиком. Она сейчас человеку шесть тысяч лет стажа потеряет, а ему потом пенсию считать.

Алла Борисовна сняла очки и потёрла переносицу.

— Вот так всегда. Работаешь с людьми, а неприятности от программы. Ладно, заявление приму на бумаге, приказ у начальника подпишем. Карточку потом с техподдержкой доделаю.

— Спасибо, Алла, — сказала я.

Она посмотрела на Николая Семёновича уже без раздражения.

— Телефон хотя бы отключите там. А то наши любят: человек в отпуске, значит, свободен, можно звонить.

— Постараюсь, — ответил он и убрал свою копию заявления в карман пальто.

Маргарита Львовна нашла нас в диспетчерской. Папки при ней не было, что уже подозрительно.

— Вы могли меня предупредить? — спросила она у Николая Семёновича. — Я узнаю от кадров, что вы уходите. Кто будет разбирать спорные случаи?

Лариса подняла голову из-за монитора.

— Медицинские я разберу. Остальные ваши даже читать не хочу, я после них ночами не сплю.

— Я оставлю записи, — сказал Николай Семёнович и достал из портфеля тетрадь в клеёнчатой обложке.

Я узнала её и сразу убрала кружку со стола. В прошлый раз из такого списка мы едва успевали вычёркивать живых.

— Это опять фамилии?

— Те, кому в ближайшие две недели особенно понадобится внимание. Это не приговор, Татьяна. Вы знаете, записи меняются.

Костя подошёл ближе, но тетрадь не открыл.

— И что мы должны делать?

— Свою работу. Здесь есть пометки, кто живёт один, у кого некому забрать лекарства. Передайте дежурным, свяжитесь с поликлиниками. Не пытайтесь всё сделать втроём.

Я посмотрела на него с некоторым уважением.

— Наконец-то нормальная рекомендация. Запиши, Костя, пока человек не передумал.

— Я уже понял, — отозвался тот, но всё-таки достал блокнот.

Маргарита Львовна придвинула тетрадь к себе.

— А если начнутся изменения без вашего участия?

Николай Семёнович придержал обложку ладонью.

— Не подтверждайте ничего, чего не проверили сами. И звоните мне, если кто-нибудь попытается принять дела.

— Кто-нибудь конкретный? — спросила я.

— Пока никто не обращался.

— Прекрасно. Значит, заявление на твоё место уже где-то согласовывают.

Он промолчал. Мне это не понравилось.

Костя осторожно потянул тетрадь за угол.

— Вы правда так устали?

Николай Семёнович убрал руку.

— Вчера я трижды перечитал одну фамилию и не смог вспомнить, был ли у этого человека кто-нибудь дома. Решил, что пора остановиться.

Костя кивнул и больше не спрашивал. Я тоже. У меня самой после одной зимней смены хватило сил снять только один сапог. Со вторым я проснулась через четыре часа, когда он упал с кровати.

— Куда едешь? — спросил Саныч.

— В санаторий «Вечный покой». Он раньше принадлежал работникам ритуальной службы.

Лариса медленно отложила ручку.

— Из всех санаториев ты выбрал этот?

— Там тихо и нет вечерней анимации.

— Прикольно, — признала я. — Только на процедуры не опаздывай. А то тебя там в грязь закопают и забудут. Профессиональная привычка.

Николай Семёнович улыбнулся, застегнул пальто и взял портфель. У двери задержался, оглядывая диспетчерскую. Я уже приготовилась услышать последние указания, но он только спросил:

— Чайник вы выключили?

Саныч встал и пошёл на кухню.

***

Он ушёл без всяких спецэффектов. В коридоре попросил санитарку пропустить его с ведром, потом хлопнула входная дверь. Лариса проводила его взглядом и вернулась к вызовам.

— Так, тринадцатая, далеко не расходитесь. Сейчас адрес уточнят.

Костя раскрыл тетрадь, и страницы зашелестели у него под пальцами. Форточка была закрыта. Я придержала лист, но он выскользнул, перелистнулся ещё раз и замер на пустом развороте.

По бумаге медленно проступили буквы:

«Ответственный не назначен. Включён автоматический режим».

— Только не это, — сказала Лариса, отъезжая от стола вместе со стулом.

Костя прижал страницу ладонью, словно надпись можно было остановить.

— Он же сказал ничего не подтверждать. Мы ничего и не подтверждали.

— Правильно, — сказала я, доставая телефон. — Руки убери. Сначала узнаём, что происходит, потом трогаем. Это и к пациентам относится, и к подозрительной тетради.

В углу включился принтер. Саныч, вернувшийся с кухни, остановился возле него и понюхал воздух.

— Горелым не пахнет, — сообщил он. — Уже хорошо.

Лист вышел ровно, без привычной чёрной полосы. Лариса взяла его за край и прочитала вслух:

— «Смерть временно недоступна. Ваш звонок очень важен для нас. Оставайтесь на линии».

Я набрала Николая Семёновича. В трубке щёлкнуло, заиграла музыка, а затем его голос, чужой и бодрый, повторил то же самое.

Костя смотрел на меня. На этот раз без вопросов, и от этого стало хуже.

Рация затрещала:

— Тринадцатая, женщина, сорок шесть лет, боль за грудиной. Холодный пот, слабость. Коллега, больница номер семь. Встречают у служебного входа.

Я сбросила звонок и взяла укладку.

— Поехали. Костя, проверь кардиограф и электроды.

— А с этим что делать? — Он показал на тетрадь.

— Лариса пока разберётся, кого можно вызвать. А мы поедем к живому человеку, пока она нас ждёт.

Саныч уже открывал дверь. Костя быстро проверил боковой карман укладки и пошёл следом. Я задержалась на секунду возле принтера, который снова начал жужжать.

Лариса выдернула вилку из розетки. Принтер продолжил печатать.

— Езжайте, — сказала она.

***

К больнице № 7 мы подъехали через сорок.

— У них своих врачей нет? — спросил Костя, проверяя номер отделения.

— Есть. Но когда сотруднику плохо, свои сначала предлагают посидеть, потом выпить чаю. Нас вызывают, когда чай не помог.

Саныч выключил двигатель.

— У меня так стартер лечили. Тоже ждали, что отстоится.

В ординаторской Зинаида сидела, вцепившись в стакан. Увидев укладку, она поморщилась.

— Только не надо меня никуда везти.

— Здравствуйте и вам, — сказала я. — Что случилось?

— Ничего со мной не случилось. Я сказала врачу, что в палате посторонние, а он вызвал вас.

Она говорила ровно, но стакан дрожал. Костя присел рядом и попросил разрешения измерить давление.

— Они опять там, — сказала Зинаида. — Стоят вокруг койки и делают ставки.

Я перестала расстёгивать укладку.

— На что?

— Выживет или нет. Один сказал, что живот уже плохой, другой ответил: «До разреза не считается». Я их выгнала, они вернулись. Позвала охранника, а он говорит, что никого не видел.

— Вы сегодня спали? — осторожно спросил Костя.

Зинаида повернулась к нему.

— Молодой человек, я двадцать семь лет работаю. Если бы от недосыпа начинала видеть мужчин, давно бы выбрала кого-нибудь поприятнее.

— Я не в этом смысле.

— А ваш доктор именно в этом.

В дверях появился дежурный врач. Он услышал последние слова и устало потёр лицо.

— Зина, я тебя не сумасшедшей назвал. Ты побледнела, задыхаться начала…

Я подняла ладонь, пока они не поссорились.

— Костя, побудь с Зинаидой. Мы посмотрим палату. Доктор, пациент с чем?

— Острый аппендицит. Затянул с вызовом дома, сейчас подозреваем перитонит. Хирург осмотрел, готовим операционную. Пока в палате интенсивного наблюдения.

— Понятно. Саныч, со мной.

Зинаида ухватила меня за рукав.

— Если никого не увидите, всё равно скажите им, чтобы ушли.

Я накрыла её пальцы ладонью.

— Я сначала посмотрю.

У койки стояли трое.

Обычные мятые халаты, очень бледные лица. У одного на груди висел бейдж «Стажёр». Второй что-то записывал. Третий смотрел на пациента очень внимательно.

Григорий Степанович лежал неподвижно, прижимая руку к животу. Когда я вошла, он повернул голову.

— Вы их заберёте?

— Постараюсь. Вам сейчас хуже?

— Мне сейчас противно. Плохо было ещё дома.

Я посмотрела на троицу.

— Кто такие?

— Наблюдатели, — ответил стажёр.

— От кафедры?

Он замялся.

— В некотором роде.

— В каком именно роде?

— Мы присутствуем при исходе.

Дежурный врач остановился у меня за плечом.

— Вы откуда взялись? Здесь закрытое отделение.

Тот, что с блокнотом, продолжил писать.

— Доступ подтверждён автоматически.

У меня неприятно стянуло затылок.

— Пациент согласие давал?

— Для присутствия оно не требуется.

— Ещё как требуется, — сказал Григорий Степанович. — Я уже час прошу их выйти. Они мне даже думать мешают.

— Мы не вмешиваемся, — возразил стажёр.

— А кто сказал, что я до утра не дотяну?

Трое переглянулись.

— Предварительная оценка, — пояснил обладатель блокнота.

Врач шагнул к нему, но я придержала его за локоть. Вблизи от этих троих пахло не больницей. Холодной землёй и ещё был какой-то странный сладковатый аромат. Знакомый запах. Так раньше упыри отбивали свой естественный запах и магический след.

— Так, практиканты, обучение окончено. Вышли.

— У нас назначено наблюдение.

— Сейчас назначу санитарную обработку.

Саныч молча открыл дверь. Стажёр посмотрел на него, втянул носом воздух и первым двинулся к выходу. Ускоряя шаг к двери.

Остальные задержались.

— Мы вправе зафиксировать препятствование, — сказал человек с блокнотом.

— Фиксируйте. Фельдшер Варонова препятствовала трём посторонним стоять над больным человеком и ждать, пока он помрёт. Подпись поставлю лично.

— Вы неверно понимаете…

Саныч тихо выдохнул. Не зарычал даже, просто выдохнул и они вышли. Не тягаться упырям с оборотнем.

Дежурный врач проводил их взглядом.

— Кто это вообще?

— Не ваши сотрудники?

— Впервые вижу.

— Тогда охрану предупредите. В палату не пускать. И к другим пациентам тоже.

Он достал телефон и отошёл звонить.

Я вернулась к койке. Григорий Степанович смотрел на дверь, явно ожидая, что троица сейчас полезет обратно.

— Ушли?

— Да.

Он сглотнул.

— Они сказали, что уже поздно.

Я придвинула стул.

— Хирург вам что сказал?

— Оперировать. А эти потом начали обсуждать… Я слышу всё. У меня живот болит, а не уши.

В голосе появилась злость, но губы у него дрожали. Я видела такое много раз. Человек цепляется за раздражение, потому что бояться при посторонних стыдно.

— Вы долго терпели?

— Со вчерашнего утра. Думал, съел что-нибудь.

— Понятно.

— Сейчас скажете, что сам виноват?

— Сейчас спрошу, кому вы можете позвонить.

Он посмотрел на меня уже иначе.

— Дочери не надо. У неё смена.

— Вы хотите, чтобы она знала?

Григорий Степанович помолчал.

— Хочу. Только без этого… без прощаний.

— Тогда так и скажете. Папа в больнице, готовят к операции.

Он прикрыл глаза.

— А если я не хочу операцию?

— Можно отказаться. Но воспаление само не пройдёт. Если оно уже распространилось по животу, без операции вы можете умереть.

— А с операцией?

— Есть шанс поправиться. Гарантий я вам не дам, это с хирургом обсудите. Но сейчас вам предлагают помощь, которая нужна срочно.

— То есть всё равно будет больно?

— Будет лечение и обезболивание. Терпеть молча никто не требует.

Он осторожно выдохнул.

— Я просто не хочу, чтобы эти стояли и смотрели.

— Их больше не будет.

— Обещаете?

Я оглянулась на Саныча.

— Саныч, обеспечишь отсутствие публики?

— Обеспечу.

Григорий Степанович немного расслабил плечи.

— Ладно. Скажите хирургу, что согласен. Только пусть не ждёт, пока я передумаю.

Зинаиду мы нашли там же, она мерила комнату шагами, хотя я ожидала увидеть её сидящей у окна с мокрым платком.

— Видели?

— Видели, — ответила я, и она поставила стакан так резко, что вода выплеснулась на подоконник.

— Слава богу.

Потом прижала ладонь ко рту и отвернулась. Я дала ей несколько секунд, потому что сама терпеть не могу, когда лезут с утешениями раньше времени.

Костя убрал манжету и спрятал тонометр в укладку.

— Давление немного повышено, пульс частый, но сейчас уже спокойнее. Вам бы поесть, Зинаида.

— Я не за давление переживала, — она наконец повернулась, и глаза у неё были сухие, но красные. — Вы понимаете, каково это? Тебе говорят: «Зина, отдохни», а у тебя над пациентом трое стоят и спорят, когда его можно списать.

Дежурный врач вернулся после звонка охране и теперь мялся у двери, не зная, куда деть руки.

— Зин, прости. Я правда их не видел.

Она кивнула, но сразу простить не смогла. Я её понимала. Мне однажды предложили попить витаминов, когда я сказала, что в лекарственной кто-то шевелится. Потом заведующая сама ловила оттуда чужую тень. Витамины, кстати, оставила мне.

— Кто они? — спросила Зинаида, и врач тоже подался вперёд, ожидая ответа.

— Посторонние, — сказала я. — И права находиться здесь у них нет. С этим пока и работаем.

Костя посмотрел на меня. Он уже знал этот тон, что подробности будут, но не при всех.

Из палаты вывезли Григория Степановича. Зинаида сразу подошла, поправила край простыни возле его руки, и он приоткрыл глаза.

— Телефон дочери записали?

— Записали, — ответил он. — Зинаида, вы со мной до лифта?

— Конечно.

Возле окна всё ещё стояли трое. Саныч отделился от стены и шагнул к ним, заслонив проход.

— Мужики, на выход.

— Мы ожидаем результат, — сказал стажёр, не поднимая головы от блокнота.

— Дома ожидайте.

Один попытался заглянуть вслед каталке, но Саныч шагнул так, что закрыл ему обзор. Григорий Степанович заметил их и приподнял голову.

— Передайте им, я сегодня не в настроении умирать.

— Передадим, — пообещала я.

Зинаида впервые улыбнулась, и от этого стало чуть легче.

Когда двери лифта закрылись, Костя тихо спросил:

— Это упыри?

— Да, правда молодняк ещё.

— А что им здесь нужно?

Я посмотрела на блокнот в чужих руках.

— Похоже, решили, что освободилось место.

— Николая Семёновича?

— Пока он был рядом, за человеческой смертью не так удобно стоять в очереди.

Костя побледнел и сглотнул.

— Они питаются этим?

— Не знаю, чем именно им предложили поживиться. И проверять на пациенте не дам.

Тот, что с блокнотом, услышал и захлопнул его с таким звуком, будто поставил печать.

— Мы ничего не нарушили. Посещение открыто.

— Кем?

Он отвёл взгляд, и это было красноречивее любого ответа.

Саныч взялся за ручку двери.

— Обсудите на улице, уважаемые.

На этот раз они не спорили.

***

Об операции мы узнали уже на подстанции. Зинаида позвонила сама, и я прикрыла глаза, только теперь поняв, что всё это время ждала звонка.

— Аппендикс перфорированный. Перитонит подтвердили. Хирург сказал, вовремя успели.

— Как он?

— В реанимации, состояние тяжёлое, но стабильное. Дочь приехала. Сидит, ждёт, когда разрешат увидеть.

— А ваши наблюдатели?

— Охранник не пускает. Теперь их видят прекрасно.

— Хорошо. Ты сама как?

Зинаида вздохнула, и я услышала, как она откусила что-то, кажется, бутерброд.

— Работать буду. Только сначала поем.

— Вот с этого и начни.

Я убрала телефон. Костя перестал делать вид, что не слушает.

— Жив?

— Жив. Операцию перенёс.

Саныч подвинул ко мне тарелку с бутербродом.

— Ешь. Ты Зинаиду учишь, сама с утра на кофе.

Я хотела возразить, но взяла бутерброд. Руки после больницы всё ещё слегка подрагивали.

Маргарита Львовна пришла, когда Костя наливал чай. На этот раз с папкой.

— Уже лучше, — сказала я. — Без папки ты нас сильнее пугаешь.

Она не ответила на шутку и положила передо мной копию листа.

— Из седьмой больницы.

Сверху стояли фамилия Григория Степановича, время поступления и номер истории болезни. Ниже появилась запись, которой в медицинских документах быть не могло:

«Смерть не наступила. Причина — посторонние лица в палате. Случай считать несостоявшимся».

Костя перечитал дважды и подвинул лист к себе.

— Его прооперировали. Поэтому он не умер. При чём тут посторонние?

— Вот и я хочу знать, — сказала Маргарита.

Я отложила бутерброд.

— Кто внёс?

— У записи нет автора. В журнале изменений она появилась одновременно с отметкой об окончании операции.

— А «посторонние» кто? Эти трое?

Маргарита покачала головой.

— Я не уверена.

Я снова посмотрела на лист. Впервые пришло в голову, что посторонними могли посчитать нас.

Саныч придвинул копию к себе, прочитал и выругался.

Костя сел, не сводя глаз с бумаги.

— Они ведь не просто смотрели?

— В других больницах то же самое, — сказала Маргарита. — Два случая за последний час. Бледные люди в халатах, без направлений. Говорят, пришли присутствовать. Кто-то распространил слух, что смерть теперь доступна для посещения.

— Кто?

— Не знаю. Но формулировки у него наши. Учёт, доступ, регистрация исхода и так далее.

Я взяла телефон, хотя уже знала, что услышу.

Музыку и щелчок.

Голос Николая Семёновича сообщил, что наш звонок очень важен.

Я сбросила вызов.

— Значит, пока сами.

Костя смотрел на копию.

— А если в следующий раз нас не пустят?

Я не сразу нашла, что ответить.

За стеной Лариса принимала очередной вызов. Спрашивала адрес, этаж, код домофона. Обычные вопросы. Я слушала их и злилась на лист перед собой всё сильнее.

Григорий Степанович ещё лежал в реанимации. У него впереди были тяжёлые дни, перевязки, разговор с дочерью.

А кто-то уже подвёл итог.

Неудачно сходили посмотреть.

Глава 2. Очередь на тот свет

В двенадцатую мы привезли мужчину с почечной коликой. Пока передавали его врачу, он успел поругаться с женой, помириться и снова поругаться, потому что она предложила больше не пить пиво.

— Вы сначала камень родите, потом семейную жизнь налаживайте, — попросила я, забирая подписанную карту.

Костя придержал дверь, но выйти мы не успели.

— Людмила Ивановна, вас пропустили! — крикнула женщина из очереди. — Вы же раньше этого мужчины были!

— Пусть идёт, ему больнее, — ответила пожилая пациентка. Она сидела, прижимая к груди сумку, и сердито смотрела на окно регистрации. — А меня вообще зачем сюда отправили? Давление поднялось, соседка перепугалась. Теперь сижу, жду, пока по-настоящему не заболею.

За стеклом появился маленький сухой человек. Он подтянул к себе толстый журнал и смочил пальцы о мокрую губку. Я задержалась. На столе у него не было компьютера. Для регистратора это примерно как хирург без рук. Теоретически можно руководить, но кто-то должен резать.

— Фамилия? — спросил он, не поднимая головы.

— Людмила Ивановна.

— Это имя и отчество. Фамилия у вас какая?

— Смирнова. Я уже вашей девушке всё сказала, она паспорт взяла.

— Девушка ведёт свою работу, а я свою. Возраст?

— Семьдесят два. А вы новый врач? Я вас раньше тут не видела.

— Порядок навожу, — ответил он и провёл ладонью по странице, будто разглаживал мокрую простыню. — Диагноз?

Людмила Ивановна прищурилась.

— Вот придёт врач и скажет, а пока давление. Только вы меня никуда без спроса не записывайте, я уже на обследование однажды записалась. До сих пор жду.

Костя тихо усмехнулся, но я заметила, как женщина возле неё потёрла грудь. Молодой мужчина напротив перестал листать телефон и опустил голову. Душно здесь не было. Совпадения подмечать я любила только в выходной, когда имела право пройти мимо.

— Костя, посмотри на женщину у стены, — сказала я. — Спроси, что изменилось.

Людмила Ивановна крепче сжала сумку.

— Что-то мне… Девушка, можно воды?

Я успела подхватить её за плечи. Сумка упала, голова запрокинулась, и вся её злость куда-то исчезла. И судя по её лицу, ей уже не очереди.

— Каталку сюда! — крикнула я. — Костя, ко мне!

Он обернулся сразу, увидел Людмилу Ивановну и больше вопросов не задавал. Подбежавший санитар помог уложить её. Я проверила дыхание, нащупала пульс. Он был, частый и слабый.

— Доктора зовите. Саныч, освободи проход.

Саныч отодвинул стул вместе с сидевшим на нём любителем понаблюдать. Мужчина тактично сделал вид, что ничего не происходит. Какой молодец.

— Потом досмотришь, — сказал он на возмущённое сопение.

Людмилу Ивановну перевезли в смотровую. Пока Костя накладывал манжету и подключал монитор, я расстегнула ей воротник. Дышала она сама, но на голос не реагировала. Давление низкое, сахар в норме, кардиограмма тоже ничего такого не показала. Обычный обморок, только вот люди после обычных обмороков хотя бы моргают, когда им светят фонариком в глаз.

Дежурная врач пришла, на ходу натягивая перчатки, и с порога спросила, что пациентка получила до потери сознания. Я честно ответила, что при нас ничего. Она просто сидела, разговаривала, потом резко отключилась. Про то, что перед этим она успела пообщаться с регистратором, который пахнет распаренными вениками, я решила пока не упоминать. Врач бы не оценила мою заметку.

Мы работали рядом, не мешая друг другу. Поставили венозный катетер, повторили измерения, врач дала назначения и позвала медсестру. Я не собиралась списывать обморок на нечисть только потому, что в регистратуре завёлся подозрительный сотрудник. У людей и без магии хватало способов внезапно стать тяжёлыми. Но журнал этот мне уже не нравился.

Из коридора донёсся недовольный голос:

— Смирнова не прошла. Кто следующий после Смирновой?

Я подняла голову. Костя тоже услышал. На секунду его пальцы замерли на проводе, потом он поправил электрод и посмотрел на меня.

— Идите. Я здесь.

У окна регистрации уже стоял мужчина, который до этого сидел с телефоном. Он держался за край стойки, как за поручень в автобусе.

— Я только спросить хотел, долго ещё ждать. Что-то у слабость появилась.

Регистратор придвинул журнал.

— Фамилию назовите, раз уж подошли.

Я просунула руку в окошко и прижала страницу ладонью.

— Ручку положили.

Он дёрнулся, словно я застала его за кражей концелярки.

— Вы мешаете мне работать. Люди ждут.

— Вот пусть пока подождут живыми. Что вы пишете?

Он попытался закрыть журнал, но я успела прочитать название на обложке.

«На тот свет».

Несколько секунд я просто смотрела на эти три слова. После тысяч карт, направлений и отказов мне впервые попался документ, который не пытался прилично назвать происходящее. Ни тебе «журнала учёта неблагоприятных исходов», ни «реестра маршрутизации». Просто «На тот свет». Хоть бы графу для обратного адреса добавили.

— Интересно придумали, — сказала я. — А обратный талон выдаёте или услуга односторонняя?

— Не надо ёрничать. Без учёта начнётся беспорядок.

Я наклонилась ближе. От его рук пахнуло распаренными вениками и паром. Теперь я разглядела и разбухшие ногти, и капли воды на манжетах.

— Банник?

Он поджал губы.

— А что, нельзя?

— В бане можно, а здесь у нас приёмное отделение.

— Меня пустили.

— Кто?

— Сказали, теперь свободный доступ. Кто умеет, тот и помогает.

Он произнёс это с обидой, и от этого я разозлилась ещё сильнее. Помогает он. Людмила Ивановна вон уже помогла себе до смотровой.

— Людмиле Ивановне сейчас доступ к реанимации понадобится. Что вы с ней сделали?

— Записал в очередь, она следующая.

— Следующая куда?

Банник коротко ткнул пальцем в пол.

Мужчина возле стойки отшатнулся.

— Я тогда без очереди не буду, — сказал он и отошёл ко мне за спину.

Я потянула журнал. Банник вцепился в другой край обеими руками.

— Это мой учёт, слышишь! Вы не имеете права забирать!

— А вы имеете право назначать людям конец по порядку прихода?

— Я никому ничего не назначаю. Просто должна же быть очередь. А то одни долго, другие сразу, родственники недовольны…

Я на секунду закрыла глаза. Больше всего хотелось стукнуть его журналом. Но тогда пришлось бы объяснять врачу ещё и травму регистратора. А это уже совсем другая история болезни.

— Слушайте внимательно. Здесь очередь на помощь, а не на смерть. Человек может прийти, полечиться и уйти домой. Такой исход вас устроит?

Банник растерянно посмотрел на мужчину за моей спиной.

— Тогда зачем было записываться?

Саныч вошёл за стойку через боковую дверь. Он не стал угрожать, а просто положил ладонь на журнал рядом с моей.

— Отдай. Пока мы спокойно просим.

Пальцы банника разжались.

Как только я закрыла журнал, из смотровой позвали.

Людмила Ивановна открыла глаза. Костя склонился над ней, придерживая провод, который она пыталась снять с груди.

— Не снимайте пока, пожалуйста, — попросил он. — Вы теряли сознание, нам надо посмотреть, как сердце работает.

— А сумка где? — спросила она слабым голосом.

— Вот, рядом, её никто не забрал.

Она перевела взгляд на меня, потом на врача, и в глазах у неё мелькнул настоящий страх.

— Я что, умираю?

— Сейчас вы в сознании, — ответила врач, поглядывая на монитор. — Но причину обморока нужно выяснить. Оставим вас под наблюдением.

Я держала журнал под мышкой и не торопилась объявлять победу. Давление потихоньку выравнивалось, но это ещё ничего не гарантировало. Слишком часто всё хорошее у нас начиналось со слов «ну вот, уже лучше», а заканчивалось реанимацией.

— Я этому маленькому сказала, чтобы не записывал, — пожаловалась Людмила Ивановна. — Он вообще меня слышал?

— Слышал, — сказала я. — Просто решил, что он умнее вас.

Костя поправил ей одеяло.

— Кому-нибудь сообщить, что вы здесь?

— Соседке скажите. Она меня привезла, наверное, теперь волнуется.

— Уже не волнуется, я ей объяснил, что вы очнулись.

Людмила Ивановна ненадолго прикрыла глаза. Потом посмотрела на меня, и я заметила, что взгляд у неё стал уж слишком спокойный. Так смотрят люди, которые только что вернулись откуда-то, где им было хорошо. И она до конца не понимала, где находится.

— Мне показалось, что я уже дома, — сказала она тихо. — Будто сижу на кухне, а за окном темно. И так хорошо стало, что даже вставать не хотелось. А потом вы меня позвали, и я разозлилась. Глупо, да?

Я не стала говорить, что это не глупо. Что именно так и начинается самый опасный обморок, когда человек не хочет возвращаться назад.

— Вы не злитесь, — сказала я. — Вы вернулись и это главное.

Она слабо улыбнулась.

— Вычеркните меня оттуда.

Я опустила взгляд на журнал.

— Сначала разберёмся, как это сделать безопасно.

— Только не говорите, что надо лично заявление подавать. Я второй раз к нему не пойду.

Костя улыбнулся, но тут же отвернулся, чтобы она не подумала, будто над ней смеются.

Банник ждал у стойки. Без журнала он выглядел не зловещим распорядителем, а пожилым человеком, которого отстранили от привычного дела.

— Вы понимаете, что ей могло стать совсем плохо? — спросила я.

Он сжал мокрые ладони.

— Мне сказали, место свободно, я и рванул сюда.

— Место диспетчера свободно на две недели. Человеческие жизни не освободились.

Он отвёл глаза.

Обычная регистраторша, вернувшаяся из архива, молча выслушала нас, посмотрела на банника и забрала у него пропуск.

— Мне сказали, подменный сотрудник, — объяснила она. — Я документы попросила, он направление показал.

— Сохраните его, — попросила я. — И охрану предупредите. Пусть пока никуда не уходит, но и к пациентам не подходит.

— Я вам что, преступник? — возмутился банник.

— Пока не знаю. Поэтому и прошу подождать, — сказала я. — Без организации новой очереди.

***

На подстанции я положила журнал на стол и убрала руку с обложки. Открывать его пока не хотелось. Лариса дозванивалась Маргарите Львовне, Костя нашёл номер санатория, а Саныч поставил передо мной чай и сел рядом. По дороге мы держали журнал в пакете, от греха подальше.

— Может, ещё раз на личный позвоним? — Костя уже приготовился набирать номер.

— Попробуй. Если опять включат музыку, дай Санычу послушать. Я свою порцию санаторного лечения уже получила.

Костя посмотрел на закрытый журнал и провёл пальцем по краю телефона.

— Татьяна Сергеевна, давайте всё-таки проверим, кто там записан. Вдруг кто-то из наших пациентов?

— А дальше что? Начнём обзванивать: «Здравствуйте, вас тут поставили в очередь на смерть, но вы пока не собирайтесь»?

— Ну зачем так? Спросим о самочувствии. Если человеку плохо, отправим бригаду.

Я уже открыла рот, чтобы привычно его осадить, и замолчала. Костя сидел напротив, не отводя глаз и не спорил ради спора, ему действительно было страшно потерять время.

— Мы пока не знаем, что делает эта дрянь, когда её читают, — сказала я. — Может, показывает фамилии, а может, как раз записывает тех, кого вспомнили. Дождёмся Маргариты.

— А если кто-то не дождётся?

Я подвинула к нему тарелку с печеньем, хотя есть он явно не собирался.

— Поэтому Лариса и принимает вызовы, а мы никуда с подстанции не уходим. Позвонят, поедем. Но проверять журнал на живых людях я тебе не дам. У нас для этого даже отдельного согласия нет.

Костя невесело усмехнулся и включил громкую связь.

— Санаторий «Вечный покой», администратор. Слушаю вас.

Голос был приветливый, без малейших признаков ночного дежурства. Я таким голосом могла говорить только до того, как узнавала, с кем разговариваю.

— Здравствуйте. Нам нужен Николай Семёнович, он сегодня к вам приехал. Работает диспетчером скорой помощи.

— Да, он у нас. Сейчас на процедурах.

Костя выпрямился, Саныч перестал размешивать чай. Даже я придвинулась к телефону. Наконец-то нашёлся человек, который хотя бы не отрицал существование Николая Семёновича.

— Позовите его, пожалуйста. Мы с работы, вопрос срочный.

— К сожалению, прерывать процедуры нельзя.

— Тогда скажите, когда они закончатся. Мы перезвоним.

— После процедур у него отдых.

Костя потёр лоб и посмотрел на меня. Я молча показала ему — продолжай.

— Я понимаю, он за этим и приехал. Мы бы не беспокоили, если бы могли разобраться сами. Передайте хотя бы, что звонил Лапшин из тринадцатой бригады.

— Молодой человек, у нас программа полного отключения от рабочих забот. Ваш коллега согласился с условиями. Так что, нет.

— Он согласился отдохнуть, а не пропасть без вести, — Костя осёкся, выдохнул и заговорил тише: — Простите. Просто у нас в больнице посторонний записывает людей в очередь на смерть. Нам нужно спросить Николая Семёновича, что с этим делать.

На другом конце помолчали.

— Вы хотите поговорить с лечащим врачом?

Саныч прикрыл рот ладонью, а я придвинула телефон к себе.

— Пока нет. Передайте Николаю Семёновичу, что звонила Татьяна Воронова, нашли журнал записи очереди на смерть. Всё, больше ничего не нужно. Пусть сам решит, перезванивать или нет.

— Оставьте заявку, я передам.

— Хорошо, записывайте мой номер. Когда ждать звонка?

— Обращения передаются в порядке очереди.

Я посмотрела на обложку. От слова «очередь» уже начинал дёргаться глаз.

— А сколько у вас обычно ждут? — спросил Костя. — Час, два?

— Срок зависит от состояния отдыхающего.

— То есть если он хорошо отдохнёт, нам вообще не ответят? — Саныч осторожно поставил кружку. — Удобно у вас. Нам бы так с повторными вызовами.

На заднем плане что-то звякнуло, и знакомый голос произнёс с явным раздражением:

— Это не мой халат. У моего пояс был. Мне теперь его придерживать всё время?

Костя едва не уткнулся носом в телефон.

— Николай Семёнович! Это Костя, не уходите, пожалуйста! У нас тут…

В трубке щёлкнуло, голос Николая Семёновича исчез.

— Не повышайте голос, — попросила администратор уже без прежней любезности. — У нас люди отдыхают.

— Да мы слышим, что он рядом. Просто дайте ему трубку…

Связь оборвалась. Костя посмотрел на экран, словно ещё надеялся, что женщина передумает, потом положил телефон на стол.

— Он там. Ему, может, даже не сказали, что мы звоним.

Я взяла чай, но пить не стала. Перед глазами снова возникла Людмила Ивановна, как она сидит, прижимает к себе сумку, пытается ответить и вдруг перестаёт держаться на стуле. Костя тогда успел её подхватить. А ведь ещё минутой раньше она извинялась, что отнимает у нас время.

— Мне не нравится, что мы ждём, — сказал он.

— Мне тоже. Но между «что-нибудь сделать» и «помочь» есть разница. Ты сегодня Людмилу Ивановну удержал, а не журнал у неё из рук вырывал. Вот и дальше сначала смотрим на человека.

Костя кивнул, хотя спокойнее не стал.

— А если этот банник уже к кому-то пошёл?

— Значит, Маргарите придётся поторопиться. И нам тоже, как только будет адрес.

Саныч посмотрел на часы.

— До санатория полтора часа, если дорога свободная. Я бы съездил.

Я покачала головой.

— А машину кто поведёт? Я? У Саныча, после последней парковки, седина до сих пор не прошла.

— Это не седина была. Я тогда весь побелел.

Костя коротко улыбнулся, и я наконец отпила чай. Он уже был холодный. Разумеется.

— Втроём тоже не поедем, — продолжила я. — В городе вызовы, подмены нет. Полтора часа туда, полтора обратно, а потом ещё объясняй человеку с инфарктом, что мы ездили возвращать Смерть на работу. Вы как себе это представляете?

— Попрошу Маргариту, — Костя снова взял телефон. — Пусть сама съездит и поговорит с ним. Ей хотя бы не придётся бросать пациентов.

— Попроси. И пусть выяснит, кто выдал баннику направление. Очень хочется посмотреть на человека, который решил, что у нас нехватка кадров именно в этой области.

Костя начал набирать сообщение, Саныч забрал мою кружку и пошёл доливать кипяток. Я осталась смотреть на журнал. Николай Семёнович имел право выключить телефон, получить свой халат с поясом и хотя бы несколько дней не слышать наших голосов. Только кто-то, похоже, решил занять освободившееся место. Без спроса и с большим усердием.

Я поднялась, чтобы узнать у Ларисы, ответила ли Маргарита. Уже взялась за дверную ручку, когда за спиной негромко шлёпнуло. Мы обернулись одновременно, а журнал раскрылся, несколько страниц перевернулись и остановились.

— Не трогай, — сказала я Косте, но он и сам застыл возле стола, убрав руки за спину.

На пустой странице проступали буквы. Бумага темнела от влаги, хотя на столе было сухо.

«Следующая запись — после полуночи. Не опаздывайте».

Костя посмотрел на часы, потом на меня.

— Это нас зовут или предупреждают?

— Пока не знаю. Сними на телефон. Только ближе не наклоняйся.

Саныч вернулся с чаем, прочитал строчку и поставил кружку подальше от журнала. Потом взял с батареи полотенце и накрыл раскрытые страницы.

— Это ещё зачем? — спросила я.

— Чтобы не пялился.

Спорить я не стала. Костя отправил снимок Маргарите и проверил, дошло ли сообщение, а я открыла дверь к Ларисе. Из диспетчерской уже доносился её голос:

— Адрес назовите, пожалуйста. Нет, вы никого не отвлекаете. Расскажите, что случилось.