Повод к вызову. Скорая приезжает ко всем

Глава 1. Три ампулы

Костя Лапшин пришёл на подстанцию за сорок минут до начала смены, слишком рано, чтобы оказаться полезным, и вполне вовремя, чтобы успеть испугаться.

Люди в первый рабочий день делятся на две категории. Одни опаздывают и потом месяц доказывают, что это случайность. Другие приходят заранее, садятся под дверью начальства и сорок минут наблюдают, как их надежды на нормальную жизнь медленно портятся без холодильника. Костя принадлежал ко вторым.

Я заметила его из лекарственной комнаты. Он стоял в коридоре в новой синей форме, ещё жёсткой от фабричной пропитки, с фонендоскопом на шее и блокнотом в нагрудном кармане. На плече висел рюкзак, из которого торчал пластиковый контейнер такого размера, словно молодой человек собирался не на суточное дежурство, а в экспедицию на Север. Сам он пока не знал, что прикреплён к тринадцатой бригаде. Я тоже не знала. В тот момент меня гораздо сильнее занимал открытый сейф и две ампулы, которые лежали на верхней полке вместо положенных пяти.

— Трёх нет, — сообщила Нина Аркадьевна голосом человека, который надеялся, что нехватка исчезнет после правильной формулировки.

— Я вижу, — сказала я. — Пытаюсь понять, почему две оставшиеся смотрят на меня, а не пять.

Мутноватая жидкость внутри ампул медленно ползла против наклона. На этикетках мелким ведомственным шрифтом значилось:

AQUA VITA. Для служебного применения. Не замораживать, не кипятить, воскрешение проводить только после согласования главврача.

Эта надпись появилась после истории в Бирюлёве, где практикант решил, что согласование требуется только для кипячения. Практиканта потом перевели в другое учреждение, подальше от сильнодействующих препаратов и мёртвых. Воскрешённого тоже перевели, хотя тот сопротивлялся, ругался и требовал вернуть его на прежнее место работы. Формально он числился умершим, а вакансию уже занял племянник заведующего. Живая вода многое исправляет в организме, но против кадровой политики бессильна.

Нина Аркадьевна держала журнал расхода двумя пальцами, будто боялась заразиться от него административной инфекцией.

— По накладной было пять ампул, Татьяна Сергеевна. Расход не отмечен, пломба цела, а сейф вчера открывался вашим ключом.

— Моим ключом вчера открывали шкаф с бахилами, потому что замок опять сломался. Если продолжить вашу логику, я ещё и бахилы воскресила.

— Замки сами не ломаются.

— Этот не сломался. Он принял решение больше здесь не работать. Я его понимаю.

Она сняла очки и посмотрела на меня с укором. Начальство любит вызывать у подчинённых совесть взглядом, но после двадцати лет на скорой совесть приобретает профессиональный иммунитет и реагирует только на угрозу уголовного дела.

За эти годы я усвоила, что исчезнуть на подстанции может всё: бинты, бахилы, исправный тонометр, премия и надежда закончить смену вовремя. Однажды пропала дверь от кладовой. Не то чтобы её украли, просто утром она была, а после обеда остался проём и записка: «На ремонте». Дверь вернули через полгода, чужую. Но препарат особого учёта, это было другое дело. Вместе с ним почти неизбежно появляются комиссия, служебная записка и человек из управления, задающий вопрос: «Как вы можете это объяснить?».

Объяснить я могла многое. Почему в июле батареи тёплые, а кондиционер дышит мокрой собакой. Почему родственники сначала дают больному все таблетки из домашней аптечки, потом выбрасывают упаковки, а к нашему приезду дружно теряют память. Почему мужчина с болью за грудиной вызывает скорую, после чего сорок минут принимает душ, потому что «в больницу грязным неудобно». Но три пропавшие ампулы живой воды я объяснить не могла. И это раздражало сильнее, чем открытое окно при работающем кондиционере.

За дверью кто-то осторожно зашуршал. В щели сначала показались большие внимательные глаза, уже слегка виноватые, а потом и всё лицо.

— Извините, пожалуйста, — сказал Костя. — Мне велели отметиться у заведующей. Я, наверное, не вовремя?

Нина Аркадьевна захлопнула журнал, я закрыла сейф. Ампулы внутри тихо звякнули. Костя успел заметить этикетку, и в уголке его рта дрогнула улыбка. Он решил, что «живая вода» это местный профессиональный прикол, и хотел показать, что шутку понял.

Хороший мальчик. Совершенно непригодный для нашей бригады.

— Представляйтесь, — сказала Нина Аркадьевна, возвращая на лицо административное выражение.

— Лапшин Константин Игоревич, медбрат. Сегодня первый день.

— Это видно, — заметила я.

Он машинально поправил фонендоскоп. Опытные сотрудники скорой не носят его на шее без необходимости. Во-первых, мешает. Во-вторых, выдаёт надежду. А надежда на работе цепляется за дверные ручки и быстро рвётся.

Костя протянул паспорт, направление и ещё несколько бумаг, аккуратно разложенных по прозрачным файлам. От волнения он, кажется, подготовился даже к проверке военной прокуратуры. Нина Аркадьевна просмотрела верхний лист, нахмурилась и произнесла:

— Тринадцатая бригада.

— Простите, а что с ней? — Костя улыбнулся неуверенно. — Мне говорили, что распределят на линейную.

Я забрала направление. В графе назначения действительно стояло: «Бригада № 13, медбрат». Ниже красовались подпись кадровички и перевёрнутая печать, надёжный признак того, что документ обрёл государственную силу случайно.

— Нет, — сказала я.

— Да, — устало ответила заведующая.

— Он не к нам. У нас должен быть Павлов.

— По документам к вам направлен Лапшин. Если кадры перепутали папки, после проверки разберёмся.

— Пусть разберутся сейчас и перепутают обратно.

Нина Аркадьевна вздохнула. Вера начальства в непогрешимость документов сохраняется ровно до того момента, когда приходится искать виноватого среди людей с таким же окладом.

— Кадровик в отпуске, заместитель на больничном, а в управлении ремонтируют архив. До окончания внутренней проверки переводов не будет.

— Какая связь между пропавшими ампулами и этим хомячком в медицинской форме?

Костя перестал улыбаться и прижал папку к животу. По клиническому состоянию он был здоров, но умеренно тревожен. По степени опасности — бесполезен. А по количеству будущих объяснительных — катастрофа районного масштаба.

— Татьяна Сергеевна, — укоризненно произнесла заведующая. — Не надо называть нового сотрудника хомячком.

— Хорошо. Тогда уточню официально, зачем тринадцатой бригаде человек, который при виде нарушения первым делом спросит, куда сообщать?

Костя покраснел, но не отступил. Это было первым признаком характера. Или он просто не понял, что ему уже предлагают спасаться.

— Я могу работать, — сказал он, стараясь говорить спокойно. — Практику проходил в приёмном отделении, ставлю системы, делаю внутривенные, сердечно-лёгочную реанимацию знаю. Есть характеристика от старшей сестры, очень хорошая.

Он полез в папку, готовый предъявить документальное подтверждение собственной пригодности.

— Не сомневаюсь, — остановила я его. — У вас вообще всё есть, фонендоскоп, блокнот и еда на случай блокады. Наверняка запасные носки и нотариально заверенное желание помогать людям.

Костя замер.

— Носки есть, — признался он после короткой борьбы с честностью. — Но без нотариуса.

Нина Аркадьевна отвернулась к сейфу, потому что заведующей смеяться над подчинёнными положено только на закрытых совещаниях.

Я присмотрелась к новичку внимательнее. Лет двадцать пять. Худой, но не болезненно. Руки чистые, ногти короткие, на правом запястье светлая полоска от часов. Не курит. Ночью почти не спал. В кармане три ручки, одна красная. Красные ручки носят либо начальники, либо люди, которые ещё не знают, что на скорой цвет письменной принадлежности определяется не владельцем, а тем, что удалось украсть у диспетчера.

— Он слишком новый, — сказала я Нине Аркадьевне. — Честный и с блеском в глазах. У него лицо человека, который на допросе начнёт показания с детского сада, чтобы ничего не упустить.

— Я умею хранить врачебную тайну, — возразил Костя. Голос у него стал твёрже, хотя уши всё ещё были красными. — И понимаю ответственность.

— Врачебную тайну хранить несложно. Пациенты обычно сами рассказывают её соседям раньше, чем мы успеваем заполнить карту. Нам иногда приходится хранить такое, после чего диагноз звучит как безобидная сплетня.

Он нахмурился. По лицу было видно, как его разум перебирает объяснения: психиатрический профиль, ВИЧ-бригада, ведомственные пациенты, свидетели под защитой. До правильной версии ему было далеко. Разум вообще очень сложная штука, если человек не готов признать очевидное, копыта он объяснит ортопедической обувью, а отсутствие пульса особенностями тонометра.

Нина Аркадьевна вернулась к журналу и сухо подвела итог:

— До окончания проверки никого из тринадцатой не переводим. Лапшин теперь ваш сотрудник, пусть и очень новый. После проверки решим.

«После проверки» в государственном учреждении означает примерно то же, что «после дождичка в четверг», только дождь иногда действительно идёт.

— А долго она продлится? — спросил Костя.

— Пока не найдутся ампулы.

Он помолчал, посмотрел на сейф и задал вопрос, который всем остальным хватило опыта не произносить:

— А если они не найдутся?

Мы с Ниной Аркадьевной одновременно повернулись к нему. У мальчика обнаружился редкий талант задавать правильные вопросы в обстановке, где за них принято наказывать.

— Тогда, Константин Игоревич, — сказала я, — вы получите бесценный опыт стабильной занятости.

Из коридора донёсся треск рации. Помехи пожевали первые слова, затем голос диспетчера сообщил:

— Тринадцатая, готовность на выезд. Мужчина, пятьдесят восемь лет, боль в груди, первичный вызов. Родственники встретят у подъезда.

— Адрес повторите, — крикнула я.

Рация проглотила половину названия улицы, но номер дома всё-таки отдала.

— Квартиру скажут по прибытии, — добавил диспетчер.

Разумеется. Родственники всегда считают важным сообщить, что больной умирает, но номер квартиры воспринимают как интимную подробность.

Я забрала у Кости направление и кивнула на выход:

— Идёмте, санитарная тревожность. Познакомитесь с коллективом в процессе ишемии.

— Уже на вызов? — переспросил он, вскинув рюкзак. — Мне даже форму не надо где-то зарегистрировать?

— Можете подождать, пока боль за грудиной пройдёт. Если пациент умрёт, форма вызова станет короче, но родственники почему-то редко ценят нашу экономию времени.

Он рванул к двери, зацепил плечом косяк, вернулся за папкой и снова остановился:

— А контейнер с едой куда поставить?

— В холодильник и обязательно подписать. Неподписанная еда после двух часов ночи считается бесхозной и переходит в коллективную собственность. Особенно котлеты.

Костя кивнул с такой серьёзностью, будто услышал выдержку из санитарных правил. Тут я впервые почувствовала к нему слабую жалость. Состояние обычно проходящее, хорошо лечится двумя вызовами на пятый этаж без лифта.

***

Пока новичок устраивал провизию, я ещё раз осмотрела сейф. Замок был цел, пломба не повреждена, но защитный узел на металле оказался смазан. Не сорван, а именно смазан, словно кто-то провёл по знаку мокрым пальцем и уговорил его забыть о служебных обязанностях. Так мог сделать человек, знакомый с магической защитой. Или сама вода. Живая вода плохо переносит длительное хранение и со временем приобретает характер, обычно тяжёлый.

Я коснулась дверцы. Металл оставался холодным, несмотря на жару. Под пальцами на секунду появилась белёсая линия, сложилась в знак и исчезла.

След чужого вмешательства.

— Ну что, нашли? — спросила Нина Аркадьевна. Она старалась говорить равнодушно, но губы поджала. Ей тоже было страшно, просто должность позволяла называть страх контролем ситуации.

— Пока только ещё одну причину не доверять людям.

— Для этого инвентаризация не нужна.

Она заперла журнал в стол, а ключ убрала в карман халата, где звенели ещё шесть. Половина давно ничего не открывала, но выбросить старый ключ в медицинском учреждении никто не решается, вдруг где-нибудь существует дверь, которую потом заставят предъявить комиссии.

Во дворе ждала наша «Газель», но белая по документам и серо-бурая по жизненному опыту. Июльское солнце раскалило крышу, а под дворником торчала реклама доставки продуктов за пятнадцать минут. Скорая таких обещаний не давала.

Саныч стоял у распахнутой боковой двери, закатав рукава форменной рубашки. Волос на его предплечьях хватило бы на небольшое пушное хозяйство. Сам он объяснял это кавказской наследственностью, хотя родился под Вологдой и Кавказ видел только на упаковке минеральной воды.

— Знакомься, — сказала я. — Костя Лапшин, медбрат. Ошибка отдела кадров в человеческом обличье.

Саныч спокойно оглядел новичка и пожал протянутую руку очень осторожно. Он вообще осторожно обращался с людьми, слишком хорошо их знал.

— Саныч.

— Александр Николаевич? — уточнил Костя.

— Александр Николаевич я, когда провинился или когда премию дают. Премию давно не давали.

Костя улыбнулся, и Саныч ответил ему короткой улыбкой. Они приняли друг друга подозрительно быстро. Мужчины способны выстроить доверие на одном рукопожатии, одинаковом и совместном молчании. Потом пять лет работают рядом и не знают, как зовут жён друг друга.

Я проверила укладку, кислород, крепление баллона и дефибриллятор. Саныч заверил, что всё на месте, включая давление в колёсах.

— «На месте» — это не показатель давления, — напомнила я. — В прошлый раз оно тоже было на месте, пока колесо не стало квадратным.

Он вздохнул и полез за путевым листом. Костя тем временем поставил рюкзак на сиденье, перенёс на пол, увидел грязь и поднял обратно. Я не вмешивалась. Первые минуты в машине показывают человека лучше любой характеристики. Новичок пристегнул укладку, проверил фиксатор кислородного баллона и убрал ноги из прохода.

Шансы дожить до конца смены у него заметно выросли.

Саныч уже собирался закрывать дверь, когда вдруг замер. Втянул воздух чуть глубже обычного, провёл ладонью по обивке и заглянул под каталку. Лицо у него стало неподвижным. Такое выражение появлялось в двух случаях, если рядом была кровь или если кто-то трогал машину без разрешения. Второе он иногда переживал тяжелее.

— Ночью здесь кто-то был, — сказал он. — Уже после мойки.

Костя оглянулся на здание подстанции.

— Может, санитар заходил? Или механик что-нибудь проверял?

Саныч посмотрел на меня. Остаточный след я почувствовала почти сразу, как только перестала злиться на отдел кадров: сырая земля и сладковатый запах воды из вазы, где цветы простояли на неделю дольше приличного. На внутренней ручке задней двери темнел влажный отпечаток ладони. Пять пальцев, человеческие пропорции.

Почти человеческие.

— Камеру смотрел? — спросила я.

— Она ночью моргала.

Ну конечно. Камеры всегда моргают именно в тот момент, ради которого их установили.

Костя достал блокнот.

— Надо сообщить охране и зафиксировать след, пока он не высох. Может быть, ещё отпечатки снимут.

— Ничего пока не записывайте, — сказала я резче, чем собиралась.

Он замер, держа ручку над страницей.

— Почему? Если в машине был посторонний, это же нарушение.

— Потому что у нас мужчина с болью в груди, которому сейчас гораздо интереснее дожить до ЭКГ, чем узнать, кто нюхал нашу каталку. Вернёмся и сразу разберёмся.

Это была правда. Не вся, но для первого рабочего дня человеку редко требуется полная доза.

Влажный отпечаток уже высыхал, оставляя тонкую серую кайму. В центре ладони проступил маленький круг, такой же, какой я видела на защитном узле сейфа.

Три исчезнувшие ампулы. Чужой след в машине. Новый сотрудник, которого нельзя перевести до окончания проверки.

Если бы я верила в совпадения, жить было бы спокойнее. Но ведьм, верящих в совпадения, обычно рано хоронят и очень долго переоформляют.

— Человек? — тихо спросила я у Саныча.

Он снова принюхался и нахмурился.

— В основном.

Костя быстро записал что-то в блокнот. Я выдернула лист прежде, чем он успел его закрыть.

На бумаге аккуратным почерком было выведено: «Первый рабочий день. На скорой не хватает лекарств. Водители определяют это по запаху».

— Очень смешно, — сказала я.

— Это не для публикации. Я так запоминаю.

— Личные записи опаснее публичных. Их читают внимательнее.

Я смяла лист, сунула в карман и захлопнула дверь. Рация немедленно ожила:

— Тринадцатая, вы выехали? Пациенту хуже, родственники перезванивают.

Я взяла трубку.

— Выехали. Пусть откроют подъезд и уберут собаку, если есть.

Саныч завёл двигатель. «Газель» содрогнулась, кашлянула и после некоторого внутреннего обсуждения признала себя транспортным средством. За воротами лежала обычная летняя Москва с её горячим асфальтом, зелёными дворами, пробка с самого утра и люди, которым непременно становилось плохо там, куда нельзя подъехать или подняться.

Костя сел напротив меня и затянул ремень, по его виду можно был сказать, что он готов. Такие лица я видела часто. Обычно готовность держалась до первого грязного подъезда или агрессивной родственницы, встречающей бригаду словами: «Мы вас сорок минут ждём, а он пока в магазин пошёл».

Машина вырулила на улицу. Костя придержал укладку на повороте, и я неожиданно подумала, что, возможно, он не совсем безнадёжен. Мысль была преждевременной и потому неприятной.

В кармане куртки вдруг стало влажно. Я достала смятый листок. По бумаге расползалось круглое мокрое пятно, хотя пальцы у меня были сухими. В его центре на секунду проступила цифра три.

Потом исчезла.

Я сложила лист вчетверо и убрала обратно. Костя заметил движение, вопросительно посмотрел на меня, но промолчал.

Вот это уже было полезное профессиональное качество.

А объяснительную о самопроизвольно промокшей бумаге всё равно никто бы не принял.

Глава 2. Пульса нет, но ты живой

Мы подъехали на адрес. Женщина в сиреневой футболке махала нам обеими руками посреди двора, плотно забитого машинами. Завидев «Газель», она бросилась наперерез и встала прямо перед капотом. Саныч остановился в полуметре от неё, посмотрел поверх руля и негромко заметил:

— Место для встречи выбрала удачное. Ещё полшага и повод к вызову стал бы двойным.

— Она волнуется, — сказала я.

— Я тоже волнуюсь, Татьяна Сергеевна. Но лучше это делать не под колёсами.

Женщина дёрнула боковую дверь прежде, чем мы открыли её изнутри.

— Скорее, пожалуйста! Он там лежит, весь белый, дышит через раз! Я уже сорок минут жду!

На диспетчерском планшете прошло одиннадцать минут. Родственники измеряют время не часами, а чувством вины: чем дольше человек терпел до звонка в скорую, тем медленнее, по его мнению, едет бригада.

Пока Костя выгружал кислород и кардиограф, я выяснила, что лежит муж сестры, Виктор Андреевич, у которого «то ли сердце, то ли давление», а квартира находится на пятнадцатом этаже. Но номера квартиры она не помнила, всегда заходила так. Так только сегодня приехала в гости.

Она растерянно оглядела четыре одинаковые двери подъезда и указала сразу на две. Саныч прикрыл глаза, втянул носом воздух и сообщил:

— Третий подъезд.

Костя посмотрел на него с уважением.

— Александр Николаевич, вы по запаху определили?

— По коврику, — невозмутимо ответил Саныч. — У третьего подъезда сиреневый. Под футболку подобран.

Костя остался стоять столбом, не поняв юмора. Женщина сверилась сначала с собственной грудью, потом с ковриком и обрадовалась:

— Точно, третий!

— Дедукция, санитарная тревожность, — сказала я Косте. — Не всякая загадка на скорой требует лабораторного подтверждения.

Кодовый замок не работал, а дверь открывалась только после четвёртого рывка и крепкого выражения. Саныч справился одним движением и без выражений, чем не могло не радовать.

На лифте висела табличка «ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ». По слою пыли было видно, что временность уже окончила школу и отслужила в армии. Костя задрал голову, посмотрел на лестницу, затем на баллон в руке.

— Пятнадцатый этаж, да?

— Если пациент не спустился навстречу, — подтвердила я.

Родственница испуганно замотала головой:

— Он не может, он же лежит!

— Пациенты умеют удивлять. У меня один гражданин с переломом обеих ног лично вышел показать, где припарковаться. Упал и обеспечил травматологии перевыполнение плана.

На третьем этаже Костя ещё шёл бодро. На шестом перестал расспрашивать женщину о симптомах. На девятом форма потемнела между лопатками, а дыхание участилось.

— Запоминайте, Лапшин, настоящий героизм начинается там, где заканчивается лифт.

Саныч поднимался впереди с дефибриллятором, второй укладкой и складным креслом. Не запыхался даже из вежливости. На вопрос Кости, занимался ли он тяжёлой атлетикой, ответил, что в молодости приходилось, по хозяйству. Уточнять, какое хозяйство требовало таскать медицинское оборудование на пятнадцатый этаж без изменения частоты дыхания, Костя не стал.

На двенадцатом за дверью залаяла маленькая собака и Саныч остановился.

— Не наша квартира, — напомнила я.

— Знаю. Но она провоцирует нас.

Он ещё секунду смотрел на глазок. Глазок смотрел в ответ. Потом Саныч всё-таки пошёл дальше, а за дверью обиженно взвизгнуло.

В сто сорок седьмой нам открыла молодая женщина с белым от тревоги лицом. За её спиной стоял мальчик в домашних шортах и снимал нас на телефон. На пороге лежали три пары войлочных тапок с ромашками.

— Вы обувь снимать будете? — спросила хозяйка, нервно теребя край футболки.

— Обязательно, — пообещала я. — Сразу после того, как ваш муж перестанет умирать. Если не перестанет, придётся сегодня не снимать.

Она молча отступила. Костя всё же старательно вытер подошвы о коврик. Хороший мальчик. Ну ничего, после пятого выезда исправится.

Виктор Андреевич лежал на кухне между столом и холодильником. Окно было закрыто, шторы задёрнуты, на газу грелся чайник, хотя за окном стояло плюс двадцать восемь. Пациент оказался худым, длинным, с резкими скулами и кожей цвета штукатурки. На вид ему было около шестидесяти, если паспорт составлял оптимист.

Он оставался в сознании и был раздражён, что мне понравилось, потому что для раздражения нужен некоторый запас сил.

— Зачем вы всех сюда привели? — спросил он у родственницы, приподнимаясь на локте. — Я просил никого не вызывать.

— Ты упал, Витя!

— Я не упал, а прилёг. Спину прихватило.

— На линолеум прилёг? В брюках?

Я прервала семейную диагностику и спросила о боли. Виктор Андреевич прижал ладонь к середине груди. Там давило уже около двух часов и не хватало воздуха. Лена, та самая женщина со двора, тут же сообщила, что «не такой» он ещё с ночи. Утром уронил чашку, потом сидел на полу в ванной.

— Сейчас разберёмся, какая именно часть семейной жизни вызвала боль в груди, — сказала я, опускаясь рядом. — Лапшин, снимайте ЭКГ. Саныч, разберитесь со шторами.

При слове «шторы» Виктор Андреевич дёрнулся сильнее, чем при упоминании стационара.

— Открывать не надо. Наоборот, закройте плотнее.

Саныч молча поправил край, через который на линолеум падала полоска солнца. Пациент следил за ней так, словно свет был смертельной угрозой.

Костя надел перчатки и начал ставить электроды. После лестницы пальцы у него слегка дрожали, но работал он правильно. Виктор Андреевич отказался снимать майку и заявил, что боль в груди ещё не повод участвовать в конкурсе красоты. Костя не смутился и спокойно объяснил, что через одежду ЭКГ не снимают. Первый сложный вызов, пятнадцатый этаж, скандальный больной, а голос у парня не сорвался. Я это отметила, но хвалить не стала. Раннее одобрение сильно портит молодых сотрудников.

Кожа у пациента была холодной и сухой. Не прохладной из-за спазма сосудов, а по-настоящему холодной

— Восемьдесят пять на пятьдесят, — сообщил Костя после первого измерения. — Перепроверю вручную. Сатурация… семьдесят два. Нет, сто восемь. Теперь прибор погас.

— Батарейки? — спросил он, постучав по пульсоксиметру.

— Характер у него скверный. Возьмите второй.

Второй прибор сначала ничего не показал, потом задумался и выдал значок ошибки. Костя стал искать пульс на лучевой артерии, переставил пальцы и нахмурился.

— Не определяется.

— Смотрите на сонной.

Он проверил шею пациента, задержался там дольше обычного и тихо сказал:

— Тоже почти нет.

Я приложила пальцы сама. На сонной ощущалось редкое ленивое движение, его сердце выполняло обязанности, без премий и с твёрдым намерением уволиться. На лучевой действительно было пусто. При этом Виктор Андреевич смотрел на нас с раздражённым достоинством и жаловался, что от пальпации останутся следы.

— Если мы ничего не сделаем, след останется один, — предупредила я. — В годовой статистике смертности.

Плёнка выползла из кардиографа. Низкий вольтаж, выраженная брадикардия, комплексы такие, словно аппарат регистрировал пациента через две стены из соседнего подъезда. Явного острого инфаркта не было, но боль в груди, гипотония и одышка уже давали достаточно оснований не устраивать на кухне консилиум.

На вопрос о лекарствах Виктор Андреевич ответил привычное родственникам и медикам «ничего». Лена тут же сдала его, что в поликлинике обнаружили низкий гемоглобин и велели обследоваться, но пациент решил, что занятость, характер и, возможно, свёкла справятся лучше препаратов железа.

Молодая женщина у двери, по имени Света, дочь пациента, принесла мятый бланк анализов. Гемоглобин пятьдесят четыре, эритроциты снижены, остальные цифры выглядели так, будто лаборатория три недели назад пыталась сообщить о катастрофе, но не нашла с чего начать.

— Я записала его к гематологу, — сказала Света, прижимая ладонь ко рту. — Он не пошёл.

— Был занят, — буркнул Виктор Андреевич.

— Чем, пап?

— Жил, как все нормальные люди.

В устах человека с почти отсутствующим пульсом это прозвучало неубедительно.

Я приготовила катетер и сообщила, что мы обеспечим венозный доступ, начнём инфузию и повезём его в стационар. Виктор Андреевич немедленно вспомнил о праве на отказ.

— Конституция позволяет гражданам принимать множество неудачных решений, — сказала я. — Но сначала я перечислю последствия, а вы распишетесь, что всё поняли.

— Мне нельзя в больницу.

— Почему? Религия не позволяет? Или у вас розыск и алименты?

— Это личное.

При сборе аллергологического анамнеза он назвал железо. Лена фыркнула, ведь по её версии, пациент просто не любил таблетки. Я достала из укладки ампулу железосодержащего препарата, не для введения, разумеется, а чтобы проверить реакцию. Едва стекло блеснуло у меня в пальцах, Виктор Андреевич отдёрнул руку и ударился локтем о холодильник. На запястье у него тут же проступило красное пятно.

Костя наклонился ближе.

— Это контактная реакция? Но ампула закрыта.

— Уберите, — процедил пациент, не сводя глаз со стекла.

Я вернула ампулу в укладку и спросила:

— Родовая аллергия?

Он понял вопрос правильно. Посмотрел на меня коротко и тяжело.

— Сильная.

Костя услышал про наследственную непереносимость. Версия ему не понравилась, но худо-бедно её ещё можно было записать в медкарту.

Я осмотрела слизистые и попросила открыть рот. Пациент отказался. Пришлось пригрозить, что иначе Лена подробно расскажет обо всех народных средствах, которыми его лечили. Он оценил обе опасности и выбрал осмотр.

Клыки оказались аккуратными и совершенно настоящими. Правый пересекала тонкая трещина. Дёсны были почти белыми.

— Когда нормально ели?

— Утром. Пил кофе.

— Кофе — это напиток. В еду его переводят только в ординаторской после третьего дежурства подряд.

Виктор Андреевич отвернулся к холодильнику. Там висели детские рисунки, фотография Светы в выпускном платье и магнит из Ярославля. Обычная семейная жизнь, собранная на дешёвом металле. Иногда холодильник даёт больше анамнеза, чем родственники.

На чёрном экране телевизора отражались стол, табуретки, согнутая спина Кости, мои руки и Лена у двери. Место, где лежал пациент, оставалось пустым.

Костя заметил это не сразу. Посмотрел на экран, затем на Виктора Андреевича и протёр телевизор краем перчатки.

— Похоже, матрица выгорела, — пробормотал он скорее для себя.

— Телевизор новый, — сказала Света.

— Тогда блик. Или угол такой.

Я отвернулась, чтобы не мешать человеку спасать научную картину мира. Каждый проводит реанимацию доступными ему средствами.

Когда частота на мониторе поползла вниз, Света присела рядом с отцом и взяла его за руку.

— Пап, поехали. Я буду с тобой, слышишь? Я никуда не уйду.

Он вздрогнул, будто именно этого и боялся.

Я попросила женщин выйти. Нам требовалась самая болезненная манипуляция на скорой — разговор без родственников. Лена оставила дверь открытой ровно на ширину семейного любопытства, но Саныч встал в проёме, и любопытство быстро уменьшилось.

— Сколько дней не питались? — спросила я.

— Четыре.

— Донорский банк?

— Регистрация просрочена.

— Синтетические смеси?

— Не усваиваются.

— Животные?

Он поморщился.

— Я тридцать лет изображал приличного человека не для того, чтобы на старости пить из соседского лабрадора.

За дверью раздался короткий звук. Саныч кашлянул и очень спокойно произнёс:

— Собаку никто не тронет.

Костя замер над системой.

— Простите… А что именно он должен пить?

— Жидкое белковое питание, — ответила я.

— При тяжёлой анемии, — подхватил Костя и кивнул собственной версии. — Понятно.

Ничего ему не было понятно. Но человеческий мозг устроен заботливо, что если факты противоречат реальности, он сначала проверит прибор, затем зрение, образование и батарейки, и лишь в самом конце саму реальность. Но до этого Кости предстояло отработать ещё не одну смену.

Виктор Андреевич боялся стационара не из-за анализов. Он боялся, что там возьмут кровь и Света увидит, что именно течёт у её отца по сосудам. Костя подключил раствор, помолчал и спросил:

— Вы не больницы боитесь. Вы боитесь, что дочь что-то узнает, да?

Пациент посмотрел на него остро.

— Я не болен.

— Тогда чего вы испугались, когда она вошла? До этого вы спорили со всеми и чувствовали себя бодрее.

— Я не боюсь Свету.

— Я не сказал, что вы боитесь её.

Костя сел рядом на корточки. Не нависал и не уговаривал, он просто ждал. За стеной кто-то сверлил бетон: Москва уважает чужие кризисы, но ремонт ведёт по расписанию.

Наконец Виктор Андреевич закрыл глаза.

— Она думает, что я её отец.

— А вы?

— Я её вырастил.

— Это не совсем ответ.

— Это единственный ответ, который имеет значение.

***

Я уже приготовилась вмешаться. Молодые сотрудники в такие минуты любят говорить о доверии и прочих прекрасных вещах, особенно если им не придётся потом жить с последствиями. Но Костя посмотрел на выпускную фотографию Светы и сказал без нажима:

— Можно не рассказывать всё сегодня. Но если вы умрёте, разговора уже точно не будет.

Он сказал это без пафоса, почти сухо. Я взглянула на него внимательнее. Стажёр с глазами, оказывается, умел не только смотреть.

Виктор Андреевич долго молчал, потом спросил, в какой стационар его повезут.

— Куда примут, — честно ответила я.

Он скривился:

— То есть вы сами не знаете.

— Вот видите, вам уже лучше. Появился здоровый пессимизм.

Выносили его на кресле. Света шла рядом и держала отца за плечо. На лестнице Костя дважды предлагал Санычу смениться. Тот соглашался, что Костя, вероятно, способен понести, но кресло не отдавал.

На двенадцатом этаже снова залаяла маленькая собака. Саныч повернул голову, и лай оборвался на середине вдоха.

До приёмного отделения мы доехали быстро для Москвы и недостаточно быстро для пациента с гемоглобином пятьдесят четыре. Виктор Андреевич лежал под простынёй, шторы в салоне были задёрнуты. Света держала его за руку. Пульс у него по-прежнему почти отсутствовал, зато рука дочери была на месте.

В приёмнике нас встретила весьма обозлённый регистратор. Она потребовала паспорт и полис. Паспорт нашёлся, полис остался дома.

— Без него программа не оформит, — сказала она, даже не взглянув на каталку.

Я перечислила симтомы, боль в груди, коллапс, выраженная гипотония, тяжёлая анемия. Регистратор уточнила температуру. Костя сверился с картой и честно назвал тридцать один и восемь.

— Так не бывает.

— Я тоже был удивлён, — признался он. — Поэтому перемерил тремя термометрами.

— Значит, все три неисправны.

— Одновременно?

Она перевела взгляд на меня:

— Татьяна Сергеевна, вы опять привезли какого-то непонятного пациента.

— Мужчина, пятьдесят восемь лет, состояние угрожающее. Вполне понятный.

— Программа не принимает температуру ниже тридцати четырёх.

— Поставьте тридцать четыре.

— Это недостоверные сведения.

— Тогда согрейте программу. Пациента пока примите холодным.

Подошёл дежурный врач. Услышав про гемоглобин пятьдесят четыре, он велел везти больного в реанимационный зал. Регистратор напомнила, что сначала положено оформление, иначе бригада уедет, а незакрытая карта останется на ней.

— Если он умрёт у стойки, карта тоже останется, — сказала я. — Только форма будет другая и объяснительная длиннее.

Я её не винила. Она защищала не систему, а себя внутри неё. Разница существует, хотя пациенту обычно от неё не легче.

Регистратор снова перечислила нарушения, полиса нет, температура неправильная, автоматический тонометр давление не берёт, пульс не определяется.

— Пульс есть, но очень слабый, — сказала я.

— На лучевой не прощупывается, — уточнил Костя.

Я посмотрела на него. Он понял, что честность тоже нуждается в дозировке, и добавил:

— На сонной крайне слабый.

— Без пульса человек не разговаривает, — отрезал врач.

— Прекрасно, коллега. Запишите это в учебник, а сейчас примите пациента.

Пока мы спорили, Света подошла к каталке и остановилась. Каталка была пуста. На ней осталась смятая простыня, ремни лежали расстёгнутыми. Виктора Андреевича не было.

Несколько секунд все молчали. Регистратор первой спросила, где больной, причём тоном, будто его отсутствие окончательно доказывало её правоту.

— Папа? — позвала Света, белея ещё сильнее.

Костя оглядел коридор.

— Он не мог уйти. У него давление восемьдесят пять.

— Мог, — сказала я. — Вопрос только куда.

Саныч уже двигался к лестнице. Не бежал и не суетился, просто шёл с такой скоростью, после которой окружающим разумнее освободить дорогу. Костя рванул за ним, но я оставила парня со Светой, у неё назревала паника. Такое состояние требовало наблюдения.

Через три минуты позвонил Саныч.

— Я его нашёл.

— Где?

Он помолчал, словно надеялся, что за время паузы ответ станет приличнее.

— В морге.

Я закрыла глаза.

— Состояние?

— Разговаривает, остальное спорно.

Морг находился в подвальном помещении. Виктор Андреевич сидел на металлической каталке, завернувшись в больничную простыню, и выглядел заметно лучше.

— Я перепутал дверь, — объяснил он.

Костя всё-таки увязался за нами и теперь смотрел на табличку «Секционная».

— Здесь три поворота и кодовый замок.

— У меня хорошая память на планировку.

— Но вы здесь раньше не были.

— Все больницы одинаковые, молодой человек.

***

Виктора Андреевича всё-таки приняли. Дежурный врач поставил в карте температуру тридцать четыре ровно и не спросил о зубах. Умный человек. Иногда профессионализм состоит не в том, чтобы знать ответ, а в том, чтобы заранее понимать стоимость вопроса.

Перед тем как двери реанимационного зала закрылись, пациент взял Свету за руку и что-то прошептал. Она наклонилась к нему, закрывая лицо волосами. Не знаю, признался он или снова отложил разговор. Чужие семейные тайны в стандарт оснащения бригады не входят, хотя иногда именно их приходится спускать с пятнадцатого этажа.

Обратно ехали молча. Саныч изредка поглядывал в зеркало. Костя сидел напротив меня с блокнотом на коленях, но ничего не записывал. Я заполняла карту вызова.

Костя проследил за ручкой.

— Татьяна Сергеевна, у него всё-таки не было пульса.

— Был, но слабый.

— Я проверял сонную артерию трижды.

— Плохо проверяли.

— А в телевизоре он не отражался.

— Дефект матрицы, ты же сам сказал.

Он нахмурился, уже не желая принимать мои объяснения даже из уважения к старшей по бригаде.

— А в морг он как попал?

— Ногами, блин.

— С давлением восемьдесят пять?

— Мотивация творит чудеса.

— И клыки у него были не похожи на виниры.

— Значит, стоматолог талантливый.

Костя посмотрел почти обиженно:

— Вы же сами в это не верите.

— Моя вера не относится к обязательным реквизитам карты вызова.

Я закрыла планшет и заметила на рукаве серое пятно. Сначала решила, что задела стену в подъезде, но провела пальцем по ткани, на коже остался пепел. Пах он не табаком, а жжёной бумагой и сладковатой водой из вазы, где цветы давно следовало выбросить.

Такой же запах стоял утром в нашей машине.

Костя наклонился:

— Вы где-то обожглись?

— Нет.

Я стряхнула пепел на пол. Крупинки упали между сиденьями и сложились в неровный круг. Саныч резко поднял голову, втянул воздух и перестал смотреть на дорогу ровно на ту долю секунды, которой хватило, чтобы мне стало неуютно.

Рация затрещала:

— Тринадцатая, возвращайтесь на подстанцию. Вас ждут по поводу пропавшего препарата.

Круг дрогнул от вибрации двигателя. В его центре медленно проступил влажный отпечаток пальца.

Не мой и не Костин. И точно не Санычев.

Я стёрла его подошвой прежде, чем Костя успел наклониться.

— Что это было? — спросил он.

— Грязь.

— Она дымилась.

— Москва, Лапшин. Здесь иногда дымится даже грязь.

Саныч поймал мой взгляд в зеркале. Отпечаток в салоне, знак на сейфе, пепел на рукаве всё складывалось в картину, которая мне не нравилась ни клинически, ни магически, ни по количеству будущих объяснительных.

Кто-то не просто забрал три ампулы живой воды.

Кто-то поехал с нами на вызов.

И, судя по запаху, вернулся обратно.

Глава 3. Побочные эффекты честности

На подстанцию мы вернулись через двадцать минут. Пробка честно старалась растянуть дорогу до пенсии, но Саныч знал дворы лучше навигатора и относился к дорожным знакам как к рекомендациям.

В ординаторской кроме нас оказался лишь один сотрудник, тихо спрятавшись за стопками медицинских карт. Костю усадили оформлять карту вызова. Для человека, который первый день работал на скорой, держался он прилично. Только поглядывал то на меня, то на Саныча, словно ждал, кто первым признается, что наш прошлый пациент был вампиром.

Признаваться никто не собирался. Саныч ушёл во двор проверять машину. Рядом с нашей «Газелью» кто-то поставил чёрный внедорожник, по его словам, «с явным намерением поцарапать борт». Таким же тоном Саныч говорил о маленьких собаках и людях, которые парковались ближе тридцати сантиметров от его машины. И тех и других он считал агрессивными территориальными животными.

Я остановилась за спиной Кости. На экране мигала незаполненная карта, а сам он сидел с крайне озадаченным видом.

— Пишите, что кожные покровы бледные, сознание ясное, гемодинамика нестабильная, — подсказала я.

— Это уже написал, — ответил он и ткнул пальцем в графу «Примечания». — Я не понимаю, что делать с исчезновением пациента. Он самостоятельно покинул каталку и оказался в морге. Это ведь нельзя назвать обычным перемещением.

— Можно назвать ошибкой маршрутизации.

— Пациента?

— Учреждения. Не цепляйтесь к словам, Лапшин. Они и без вас плохо держатся.

Костя потёр переносицу. Вид у него был измученный, хотя смена ещё даже не разогрелась.

— А отсутствие пульса тоже записать как нестабильную маршрутизацию?

— Пульс был нитевидный.

— Он вообще не определялся.

— Значит, был очень нитевидный, господи!

Костя повернулся ко мне вместе со стулом.

— Татьяна Сергеевна, нитевидный пульс существует. А у него был какой-то беспроводной.

За соседним столом подняла голову Тамара Петровна. Она дежурила вторые сутки и потому смотрела на мир без лишнего милосердия. Даже комнатное растение возле окна при ней старалось не вянуть, чтобы не пришлось объясняться.

— Лапшин, у вас код вызова неправильный, — сообщила она.

— Там острый коронарный синдром под вопросом, тяжёлая анемия и ещё несколько обстоятельств, которых нет в списке.

— Поэтому вы поставили «прочее»?

— Потому что ничего подходящего не нашёл.

Тамара Петровна сняла очки и устало протёрла их краем халата.

— «Прочее» нельзя ставить без уточнения. Напишите основной повод, боль в груди.

Костя снова посмотрел на меня. Я ответила взглядом, которым обычно предлагаю человеку либо принять решение, либо освободить стул для более способной мебели.

— Ещё пациент находился в состоянии левитации клинических показателей, — осторожно добавил он. — Давление прыгало, сатурация плавала.

Тамара Петровна замерла с очками в руке.

— У нас нет кода «левитация». Убрали после обновления классификатора.

Костя уставился на неё. Я кашлянула в кулак, чтобы не рассмеяться.

— Это шутка такая? — спросил он.

— Конечно. У нас здесь вообще всё шутка, особенно оклад и график. Ставьте двадцать седьмой код и не мешайте мне веселиться.

Костя выбрал код и нажал «сохранить». Программа задумалась, побелела и перестала подавать признаки жизни. Это, в отличие от нашего пациента, для неё считалось нормальным состоянием.

— Теперь ждать? — спросил Костя.

— В прошлый раз отвисло после перезагрузки сервера, — сказала Тамара Петровна.

— А сервер давно перезагружали?

— Весной.

— Но сейчас июль.

— Значит, до следующей весны уже меньше года.

Костя попробовал ещё раз. На экране возникло сообщение: «Не заполнено обязательное поле». Какое именно поле требовало жертвы, программа держала в тайне из профессиональной этики.

Я положила ладонь на край стола и провела ногтем по старой царапине.

— Или сохраняй, или завтра тебя спишут вместе с принтером, — тихо сказала я компьютеру.

Монитор мигнул. Карта закрылась, а в углу появилось зелёное: «Отчёт принят».

Костя медленно откинулся на спинку стула.

— Получилось. Хотя вы даже клавиатуры не коснулись.

— Техника чувствует уверенного пользователя. Иногда главное в работе с государственной программой, не мешать ей бояться.

Тамара Петровна подозрительно посмотрела сначала на экран, а потом на меня.

— Воронова, ты опять за своё?

— Я вообще мимо проходила.

— Если принтер начнёт печатать кровью, картридж сама будешь менять.

— Не начнёт. У него гемоглобин низкий.

Костя переводил взгляд с меня на диспетчера. В его лице боролись желание задать семь вопросов и надежда прожить после этого нормальную жизнь. Рация затрещала раньше, чем он определился.

— Тринадцатая, новый вызов, — сказала Тамара Петровна уже рабочим голосом. — Девушка, двадцать два года, удушье. Предположительно паническая атака. Дверь открыта, соседка ждёт.

Я взяла планшет и уточнила, как давно начался приступ, есть ли астма и аллергия. Тамара покачала головой.

— Ничего не знает. Говорит только, что в квартире всё летает.

Она прикрыла микрофон ладонью и добавила:

— Наверное, сквозняк.

— Конечно. В июле у нас каждый второй сквозняк с телекинезом.

Костя резко вскочил, что стул откатился к стене.

— Я готов. Поем потом.

Я достала из кармана шоколадку и бросила перед ним.

— Потом у нас будет либо труп, либо следующий вызов. Ешьте по дороге.

Он поймал шоколадку и удивлённо посмотрел на меня.

— Спасибо.

— Не обольщайтесь. Гипогликемический медбрат плохо носит укладку, а списывать вас в первый день неудобно. Кадры начнут задавать вопросы.

Во дворе Саныч стоял между нашей «Газелью» и чёрным внедорожником. Между машинами могла протиснуться кошка средней комплекции, если не слишком дорожила шерстью.

— Выедем? — спросила я.

Саныч окинул внедорожник тяжёлым взглядом.

— Выедем. Нашу не поцарапаем.

Костя услышал и быстро забрался в салон. Обучался он действительно хорошо.

По дороге он ел шоколадку, изучал повод к вызову и старательно не смотрел на пятно пепла у меня на рукаве. Я почти слышала, как в его голове толкаются факты, пытаясь занять место в какой-нибудь разумной версии происходящего.

— Паническая атака может давать выраженное чувство нехватки воздуха, тахикардию и парестезии, — заговорил он наконец. — Главное, исключить соматическую причину. Девушка могла что-то принять, мог начаться психоз или случиться утечка газа.

— Поздравляю, учебник вы читали, — сухо ответила я.

— А вы что думаете насчёт летающих вещей?

— Думаю, двадцатидвухлетняя девушка задыхается, а мы стоим в пробке. Остальное обсудим, когда увидим.

Костя немного успокоился. Людям вообще легче, когда у катастрофы есть хотя бы три научных объяснения или имя с фамилией, на худой конец.

Саныч включил сирену. Машины впереди нехотя начали расходиться, кроме белого седана. Его водитель, видимо, решил, что правила написаны для людей с меньшим кредитом.

Саныч наклонился к рулю и негромко зарычал. Седан сразу прижался к бордюру.

Костя выглянул вперёд.

— С двигателем что-то?

— Резонанс в салоне, не обращай внимание, — невозмутимо ответил Саныч.

Двор оказался узким и забитым автомобилями. Перед подъездом лежала бетонная полусфера, справа стоял мусорный бак, слева кто-то бросил машину с аварийкой. В Москве аварийка считается временным разрешением нарушать правила и законы физики.

Саныч остановился в тридцати метрах от подъезда.

— Дальше зеркало снесём.

— Чьё? — уточнила я.

— Если аккуратно, то не наше.

Костя взял укладку и кислород. На этот раз не спросил, обязательно ли нести всё сразу.

На четвёртом этаже нас встретила соседка в халате. Она размахивала руками и сообщала, что девушка уже синяя, вещи летают, а сама она ничего не трогала. Последнее люди обычно говорят до того, как мы успеваем спросить.

— Я услышала стук, зашла, а она на полу, — объяснила соседка, ведя нас к открытой двери. — И чашка над столом висит.

Костя остановился.

— Как именно висит?

Квартира была маленькой студией с облупленными обоями и раскладным диваном. На полу сидела девушка в серой футболке. Она часто и поверхностно хватала воздух, пальцы свело, а губы побледнели. Вокруг неё медленно кружились две ручки, пластиковый стакан и связка ключей.

Костя первым делом посмотрел на закрытое окно, потом поискал кондиционер. Кондиционера не было. Он снова перевёл взгляд на стакан.

— Сквозняк, — выдохнул он без особой уверенности.

— Откуда? — возмутилась соседка. — У неё даже форточка заклеена.

— Перепад давления.

— Между чем и чем?

— Лапшин, возвращайтесь из метеорологии, — позвала я. — Измерьте сатурацию и глюкозу.

Он опустился рядом с девушкой, надел ей на палец пульсоксиметр. Прибор показал девяносто восемь, потом сорок три, затем двести шесть и сообщил, что батарея заряжена на минус двенадцать процентов.

— Прибор неисправен, — сказал Костя, доставая второй.

Второй погас сразу. На тонометре цифры побежали в обратную сторону и остановились на минус восьми.

Костя побледнел почти в тон пациентке.

— Так не бывает.

— Сегодня вы это уже говорили, не помогло.

Девушка застонала. Стакан над её головой дёрнулся и треснул, но осколки не упали, а зависли в воздухе.

— Все отойдите, — приказала я.

Костя не сдвинулся.

— У неё гипервентиляция. Нужно выровнять дыхание, можно дать кислород через маску.

— Кислород сейчас не поможет.

— Почему?

— Потому что она дышит не тем концом.

Костя вытаращил от удивления глаза, а я положила ладонь девушке на лоб. Кожа была холодной. От виска вниз тянулась серая полоса, слишком ровная для синяка. След привязки, свежей и наложенной кривыми руками.

На журнальном столике лежал медный кругляш с отверстием. Такие вещи продавали на рынках под видом старых монет или оберегов на удачу. Обычно они не делали ничего, кроме облегчения кошелька. Этот старался за всех своих бесполезных родственников.

— Где она это взяла? — спросила я.

Соседка указала на медяшку.

— Вчера на рынке купила. Сказала, что на удачу.

— Удача пришла, просто дверью ошиблась.

Я сняла перчатку и провела пальцами над серой полосой. Отсечка звучала как быстрая и очень злая молитва о здравии неизвестного слесаря. На третьей строке задрожал оберег, на четвёртой упали ключи, а на пятой стакан рассыпался. Одна из ручек врезалась Косте в плечо.

Он дёрнулся, но остался рядом с девушкой.

— Не отвлекайтесь, малыш, — бросила я.

Невидимая нить скользила под пальцами и сопротивлялась. Пришлось добавить несколько выражений, которые в приличных гримуарах заменяют многоточием, а в подъездах пишут без ошибок. Медный кругляш лопнул пополам.

Девушка судорожно вдохнула, закашлялась и завалилась набок. Костя подхватил её, осторожно уложил на пол и снова проверил показатели. На этот раз пульсоксиметр показал девяносто девять, пульс держался около ста двадцати четырёх.

— Сатурация нормальная, тахикардия сохраняется, — сообщил он. Потом посмотрел на разбросанные по комнате вещи. — Что вы сейчас сделали?

— Освободила дыхательные пути.

— Рукой над головой? А зачем вы ругались и на каком языке? — не унимался стажёр.

— На профессиональном. Осваивается после десяти лет работы и первого разговора со страховой.

Костя хотел продолжить, но девушка застонала, и он сразу переключился на неё.

— Лена, меня зовут Костя. Вы меня слышите? Не старайтесь вдохнуть глубже, просто дышите медленнее. Вдох носом, спокойный выдох. Всё хорошо, я рядом.

Пока я собирала осколки оберега в пакет, Саныч осмотрел стену возле розетки. Он провёл носом по воздуху, словно обычный водитель именно так и проверяет проводку.

— Застой, — тихо сказал он. — От розетки тянет.

— Вижу.

Костя поднял голову.

— Что тянет?

— Сквозняк, — одновременно ответили мы с Санычем.

Лена всё ещё дрожала. Костя нашёл на диване плед, укрыл её и принёс воды. Про летающие предметы, лопнувший оберег и мою бесконтактную ругань он пока не спрашивал.

— Я не сумасшедшая? — прошептала Лена.

— Нет, — ответил он без раздумий.

— Вы видели чашку? Она летала.

Костя на секунду задержал взгляд на осколках, затем поправил край пледа.

— Видел. Главное, что сейчас ничего не летает.

Ответ был не медицинский и не научный, поэтому подошёл лучше всего. Лена заплакала, тихо, без истерики. Костя сел рядом и просто подождал, пока она успокоится.

Меня накрыло раздражение. Не на него, а на себя. Мы с Санычем сразу увидели привязку, застой и источник. Костя увидел испуганную девушку, которой холодно. Опыт помогает быстро понять, что случилось, но иногда мешает заметить, с кем именно это случилось.

Госпитализация Лене не требовалась. Через некоторое время давление выровнялось до ста пятнадцати на семьдесят, пульс снизился до девяноста восьми, дыхание стало спокойным. Я объяснила, при каких симптомах нужно снова вызывать скорую, и убрала остатки оберега в пакет.

— А с подвеской что будет? — спросила Лена.

— Отправим на экспертизу.

— Это правда была старая монета?

— Теперь уже две, — сообщила я девушке, с лёгкой ухмылкой.

На лестничной площадке Костя догнал меня. Вид у него был упрямый, а это для первого рабочего дня хуже страха. Страх проходит, упрямство обычно устраивается в штат.

— Я хочу понять, что произошло, — сказал он. — Предметы висели в воздухе, вы произнесли какие-то слова, подвеска сломалась, и приступ сразу закончился. Это не похоже на совпадение.

— Похвальное желание всё понять. Обычно проходит после тридцати.

— Вы сами не верите в совпадения.

— Откуда такой вывод?

— У вас лицо такое.

— Это рабочее лицо. Оно означает, что мне нужно заполнить карту и желательно не сесть потом после этого.

В машине я продиктовала диагноз: гипервентиляционный синдром на фоне острой стрессовой реакции, состояние улучшилось после оказания помощи, от госпитализации пациентка отказалась.

Костя не записывал.

— Это неправда, — сказал он. — По крайней мере, про обычную помощь. Вы использовали то, чего нет в протоколе.

— Пациентка дышит, давление стабильное, угрозы жизни нет. Медицинский результат достигнут. Что тебе ещё надо?

— Но если приступ повторится?

— Причину я убрала. Если повторится, она вызовет нас снова.

— И мы опять напишем про стресс?

В его голосе звучала не злость, а страх ошибиться. Я хорошо знала этот страх. Когда-то сама думала, что честно заполненная бумага способна защитить пациента. Потом выяснилось, что бумага чаще защищает только другую бумагу.

— Лапшин, подлог, это когда вы пишете, что сделали то, чего не делали. Мы оценили состояние, купировали приступ, наблюдали пациентку и оставили рекомендации. Всё остальное не помещается в медицинскую карту.

— Предметы летали.

— Для них отдельной карты нет.

Саныч завёл двигатель и задумчиво предложил:

— Можно оформить стакан как второго пострадавшего.

— У него документов нет, — ответила я.

Костя невольно улыбнулся, но тут же снова стал серьёзным.

— Если я подпишу карту, получится, что всё было именно так.

— Нет. Вы подтвердите, что пациентке оказали помощь. Правда в медицине редко помещается в одну графу. Иногда туда даже фамилия не помещается.

Он долго смотрел на пустое поле и я его не торопила. Честность полезна, пока не превращается в способ оставить пациента без помощи, а себя с чистой совестью и пустыми руками.

Наконец Костя напечатал диагноз и поставил электронную подпись.

Первый осознанный проступок всегда выглядит скромно. Никакого грома, провала в бездну и хора грешников. Только зелёная надпись: «Документ сохранён».

— Поздравляю, — сказала я. — Теперь вы официально пригодны к работе.

— Я соврал.

— Вы выбрали формулировку.

— Разница небольшая.

— Огромная. За ложь мучает совесть, а за формулировку приходит юрист.

***

На подстанции нас уже ждали.

Маргарита Львовна стояла возле лекарственной комнаты. Серый костюм сидел на ней так ровно, словно его гладили прямо на человеке. Туфли не подходили ни для грязных подъездов, ни для сочувствия. В руках она держала папку Отдела контроля нестандартных медицинских случаев.

Рядом переминалась Нина Аркадьевна. Давление у неё оставалось нормальным, видимо, только из страха неправильно оформить гипертонический криз.

— Бригада тринадцать, наконец-то, — произнесла Маргарита Львовна.

Она посмотрела на меня, на Саныча и задержалась на Косте.

— Константин Игоревич Лапшин, новый сотрудник?

— Да, первый день, — ответил он.

— Сочувствую, — констатировав Маргарита Львовна.

Улыбка у неё была вежливая. Это неспроста.

— Вы только что были в квартире номер сорок два? — спросила она.

Костя подтвердил. Маргарита Львовна поинтересовалась, не заметили ли мы излишнего использования эфирных масел, ароматических смесей или иных стимуляторов.

Он посмотрел на меня, но ответил сам:

— Пациентка ничего такого не сообщала. В квартире был странный запах, однако приступ, вероятно, вызвала острая стрессовая реакция. Диагноз указан в карте.

— Вероятно? — переспросила Маргарита Львовна.

— На момент отъезда состояние было стабильным.

Ответ мне понравился. Не соврал, лишнего не сказал и выжил. Для первого дня почти талант.

Маргарита Львовна чуть приподняла бровь.

— Разумеется. Карты у вашей бригады оформляются удивительно быстро. Особенно после зависания системы.

За стойкой Тамара Петровна перекрестилась степлером.

Маргарита Львовна попросила Нину Аркадьевну открыть сейф и принести журнал расхода. Я прошла в ординаторскую, достала из укладки пакет с оберегом и маленький флакон. Внутри светилась голубая жидкость, остаток отсечки, который пришлось снять с Лены, чтобы привязка не вернулась.

Флакон полагалось зарегистрировать. Это означало три журнала, акт изъятия и вопрос, почему я применила незаявленную технику при человеке. После такого вопроса обычно следовал ещё один, потом комиссия, а затем внезапно выяснялось, что помогать пациенту вообще следовало только после письменного разрешения пациента не умирать.

Я сунула флакон в карман формы.

Костя стоял в дверях и смотрел прямо на него.

— Что это?

— Антисептик.

— Он светится.

— Новый производитель. Сейчас всем приходится выделяться.

Я прошла к столу, но Костя не отступил. На мониторе была открыта карта последнего вызова. Внизу появилась строка, которой раньше не было:

«Передан препарат, одна ампула. Основание: нестандартная реакция».

— Я этого не писал, — сказал Костя.

— Я тоже.

На экране мигнул курсор. Строка исчезла, затем появилась снова. Рядом с ней стояла моя электронная подпись.

Из коридора донёсся голос Маргариты Львовны:

— Татьяна Сергеевна, будьте добры, подойдите. В журнале обнаружилась ещё одна любопытная запись.

Я посмотрела на светящийся флакон в кармане и перевела свой взгляд на Костю. Он уже складывал свою версию, в которой фигурировали нелегальные препараты, скрытые методы лечения и сговор сотрудников. Версия была неправильной, но подошла к правде ближе, чем мне хотелось.

— После всего этого вы всё ещё хотите остаться в тринадцатой? — спросила я.

Костя закрыл карту и ответил не сразу.

— Хочу понять, чем вы лечите людей и почему потом делаете вид, что ничего не произошло.

Из коридора меня позвали снова, теперь уже менее вежливо. На экране под нашей записью медленно проступила ещё одна строка:

«Остаток: две ампулы».

Цифра два мигнула и сама исправилась на единицу.

Утром в сейфе лежали две ампулы.

И одна из них только что исчезла.

Глава 4. Талон на острую боль

К утру четвёртая ампула так и не нашлась.

Искали мы хорошо, даже с огоньком. Нина Аркадьевна лично проверила сейф, шкафы, холодильник и мусорные корзины. Маргарита Львовна прошлась следом по тем же местам, но уже как сотрудник Отдела контроля. Судя по её лицу, сейф мог признаться только после официального запроса в двух экземплярах.

Ампулы не было. Зато в журнале нашлась запись о выдаче препарата на наш последний вызов. Дата, время, номер бригады и моя электронная подпись. Подпись выглядела убедительнее настоящей. Я расписывалась короче, потому что жизнь слишком непродолжительна, чтобы каждый раз выводить все буквы в фамилии Воронова.

Костя стоял рядом и честно мешал расследованию своим присутствием. Он заглядывал то в журнал, то на меня и никак не мог решить, какой вопрос будет менее опасным.

— Но вы же не брали эту ампулу, Татьяна Сергеевна? — наконец спросил он и нахмурился, словно допускал, что я могла забыть такую мелочь.

— Спасибо, Лапшин. Без вас я бы ещё часа два определялась со своей виной.

— Просто у вас вчера был флакон в кармане. И он, кажется, светился.

— Не ампула, а флакон. И сейчас всё светится, особенно чайники и лица сотрудников после ночной смены. Это ещё ни о чём не говорит.

Маргарита Львовна подняла глаза от журнала. Ей было около пятидесяти. Серое пальто, аккуратная причёска, спокойный голос и папка, которой при необходимости можно перекрыть кислород всему отделению.

— Константин Игоревич, — произнесла она, поворачиваясь к Косте, — вы видели, как Татьяна Сергеевна использовала незарегистрированный препарат?

Костя посмотрел на меня. Вчера он уже подписал карту, в которой правда была изложена в форме, безопасной для психики проверяющих. Судя по его лицу, второй нравственный кризис за сутки проходил легче. Молодой организм быстро адаптировался к рабочей среде.

— Я видел флакон, — осторожно сказал он. — Но что в нём находилось, не знаю. Пациентке ничего из этого флакона не вводили.

— Тогда каким способом ей оказали помощь?

Костя задумался, а потом выдал с серьёзным видом:

— Оценили дыхание, давление, пульс и уровень сознания. Устранили причину ухудшения, после чего наблюдали пациентку до стабилизации состояния.

Я едва не поперхнулась кофе. Формально он не соврал. Просто сумел уместить летающий стакан и проклятый оберег в слова «причина ухудшения». Если так пойдёт дальше, через месяц из него получится хороший медик, а через год, вполне приличный соучастник.

— Быстро учитесь, — заметила Маргарита Львовна.

— У меня хорошие наставники, — ответил Костя и даже попытался улыбнуться.

— Вот качество наставников как раз и вызывает у меня вопросы.

Я подвинула к ней кружку.

— Чай будете? Он вчерашний, зато без электронной подписи.

— Нет, благодарю.

— И правильно. Вода у нас сегодня подозрительная.

Маргарита Львовна не улыбнулась. Сотрудники контроля вообще редко смеялись на работе. Смех расшатывал вертикаль власти и мешал сохранять суровое выражение лица.

Она закрыла журнал, достала из папки красную ленту с пломбой и сообщила, что лекарственную комнату опечатают. До конца проверки любое использование препаратов вне стандартной укладки будут считать попыткой скрыть недостачу.

— А если пациент решит умирать нестандартно? — спросила я.

Маргарита Львовна посмотрела на меня без раздражения, скорее с усталостью человека, которому уже приходилось отвечать на похожие вопросы.

— Действуйте по инструкции. Если случай выходит за её пределы, связывайтесь с дежурным специалистом Отдела и оформляйте отдельное согласование.

— И сколько оно занимает?

— При наличии специалиста, до сорока минут.

— Удобно. За сорок минут пациент либо стабилизируется, либо перестанет нуждаться в согласовании. Во втором случае документации даже меньше.

Нина Аркадьевна кашлянула, напоминая нам обеим, что переходить к прямым угрозам до завтрака неприлично.

Меня волновали не акт и даже не подделанная подпись. Защитный узел на сейфе можно было смазать, ослабить или временно заглушить, но кодовый замок оставался обычным, цифровым. Код знали заведующая, старшая сестра и несколько сотрудников, включая меня.

Ещё его знал тот, кто ночью вошёл в машину.

Или тот, кого туда впустили.

Я спросила, когда меняли код. Нина Аркадьевна ответила, что месяц назад, после увольнения Павлова. При этом присутствовали она, старшая сестра и техник из городской службы.

— Какой именно техник? — уточнила я.

Нина Аркадьевна замолчала. Её перекасило и кажется до неё дошло, что она подписал бумагу, не читая. Такое случается даже с заведующими, просто они потом называют это доверием к сотрудникам.

Маргарита Львовна перестала возиться с пломбой.

— Фамилия техника должна быть в заявке. Найдите её, пожалуйста. И наряд на выполненные работы тоже.

В её голосе стал звучать более человечно. Она понимала, что дело может оказаться шире одной подстанции и одной пропавшей ампулы.

Развить эту мысль нам не дала рация. Она затрещала, выплюнула половину позывного и голос Тамары Петровны:

— Тринадцатая, принимайте вызов. Женщина, семьдесят четыре года, слабость, боль в животе. Со слов дочери, третий день. Родственники недовольны временем ожидания.

Костя посмотрел на часы.

— А сколько они ждут?

— Двадцать минут, — ответила Тамара Петровна и прикрыла микрофон ладонью. — Вы ещё не выехали, поэтому пока недовольны предварительно. Не затягивайте, пусть у людей появится конкретный повод.

Я забрала планшет и направилась к выходу. Маргарита Львовна окликнула меня и попросила после вызова никуда не уезжать.

— Мы работаем на скорой, — напомнила я. — Требование не уезжать немного противоречит специфики нашей службы.

— Вы прекрасно поняли, что я имею в виду, Татьяна Сергеевна.

Я поняла. Кто-то подставлял нашу бригаду, а Отдел контроля пока не решил, считать нас подозреваемыми или наживкой. Оба варианта мне не нравились. У подозреваемых хотя бы иногда бывают адвокаты, а у наживки только крючок и короткая трудовая биография.

Во дворе Саныч кормил серого кота колбасой из собственного бутерброда. Увидев нас, он убрал остаток в пакет.

Костя указал на кота:

— Вообще-то это санитарное нарушение. Вы сначала его гладили, потом за руль сядете.

— Кот на балансе не числится, — спокойно ответил Саныч. — Значит, и нарушения нет. А руль я даже после тебя протираю, так что кот тут самый чистый.

— Вы сами когда-нибудь едите?

Саныч тяжело вздохнул, открыл водительскую дверь и сообщил:

— Я водитель скорой. Мы питаемся чужими надеждами. Садись, пока надежда не остыла.

До адреса добрались быстро, но на въезде во двор остановились. Проезд к подъезду перекрывали два кроссовера и старая легковушка с табличкой под стеклом: «Мне можно, я на минутку».

Саныч посмотрел на неё с личной обидой.

— Три года эта минутка длится.

— Откуда вы знаете? — спросил Костя.

— Запах устоялся. И птичье гнездо на заднем колесе скоро оформит собственность.

Саныч посигналил. Никто не вышел. После второго сигнала в окнах только дёрнулись занавески. Тогда он опустил стекло, высунулся и рявкнул так, что голуби снялись с крыши:

— Хозяин синей машины, отойди от холодильника и выйди во двор! Скорой проехать надо!

На третьем этаже распахнулось окно. Показался мужчина в майке.

— Сейчас спущусь! Чего орёте на весь дом?

— Не спеши, — добродушно ответил Саныч. — Мы здесь к больному приехали, а не за тобой. Но если будешь долго собираться, повод может измениться.

Машину пришлось оставить у мусорных баков. Саныч проверил, сможет ли туда подъехать эвакуатор, удовлетворённо кивнул и достал кресло.

— Пациентка ходит? — спросил он.

Я просмотрела сведения в планшете.

— Со слов дочери, третий день лежит. Значит, к нашему приезду либо пойдёт сама, либо родственники потребуют нести её вместе с диваном. Такое уже было. Диван, кстати, оказался тяжелее пациента и менее благодарным.

Дом был старый, пятиэтажный. Лифта не было ещё на стадии проектирования, пришлось взбираться пешком.

Дверь квартиры открыла женщина лет сорока пяти. В одной руке она держала телефон, камера уже снимала нас.

— Наконец-то приехали, — сказала она дрожащим от злости голосом. — Маме плохо, а вы неизвестно где ездите.

— Обычно там, где плохо другим людям, — ответила я, проходя в квартиру. — Расскажите спокойно, когда началась боль и что изменилось сегодня.

Женщина пошла за нами, продолжая снимать. Боль у матери появилась три дня назад, сильнее стала утром. Раньше скорую не вызывали, потому что успели сходить в поликлинику и получили талон к гастроэнтерологу на двадцать шестое число.

Костя сверился с датой на планшете.

— Сегодня только двенадцатое. Врач осматривал живот или вы просто получили талон?

— Терапевт пощупала, сказала соблюдать диету и ждать приёма, — ответила дочь. — Я же не врач. Я делала то, что мне сказали.

На вопросы о рвоте и стуле она отвечала всё тише. Рвота была вчера, а вопрос про стул заставил её наконец опустить телефон.

— Не понимаю, какое это имеет отношение.

— К вашему видео, никакого, — я огрызнулась. — Но к состоянию матери, прямое. Если хотите помочь, снимайте не нас, а упаковки лекарств, которые она принимала. Потом покажете врачу.

Пациентка лежала на диване в маленькой комнате. Анна Петровна, семьдесят четыре года. Бледная, с сухими губами, колени подтянуты к животу. На столике стояли стакан воды и упаковка обезболивающего.

— Сколько таблеток выпили? — спросила я, присаживаясь рядом.

— Одну, — прошептала Анна Петровна.

— Четыре она выпила, — тут же сказала дочь из-за моей спины. В её голосе уже не было прежней злости, только страх.

— Значит, одну, но четыре раза. Знакомая дозировка.

Пока Костя измерял давление, Саныч убирал стулья и освобождал проход. Я осторожно нажала на живот. Передняя стенка была напряжена, Анна Петровна застонала и схватила меня за запястье.

— Девяносто на пятьдесят, пульс сто двадцать два, — сообщил Костя. Он побледнел, но руки у него не дрожали.

— Похоже на острый живот, есть признаки раздражения брюшины. Ставьте вену, физраствор медленно. Будем госпитализировать срочно.

Костя кивнул и открыл укладку. Вчерашние летающие стаканы оказались хорошей подготовкой к обычной хирургии. После них человеческий живот хотя бы не пытался вырваться из комнаты через окно.

Дочь снова подняла телефон, но теперь держала его опущенным, не наводя на нас.

— Что с мамой? Скажите честно.

— Возможно, прободение язвы. Нужен хирург, и прямо сейчас.

— Но у нас уже есть талон. Может, лучше дождаться гастроэнтеролога? Или дать ей ещё таблетку, ей после них становилось легче.

— Таблетка может приглушить боль, но проблему не уберёт, — сказала я. — Нам сейчас нельзя терять время. Талон возьмите с собой, если хотите. Покажете хирургу, что боль была запланирована на двадцать шестое, но решила прийти без записи.

Женщина поморщилась.

— Не надо со мной так. Я правда делала всё, что могла.

Я посмотрела на неё внимательнее. Под глазами тени, волосы собраны кое-как, на футболке пятно от каши. Она не была равнодушной дочерью. Просто три дня пыталась выполнить указания поликлиники, почти не спала и теперь защищалась, потому что уже понимала, насколько всё плохо.

— Я вижу, — сказала я мягче. — Мы сейчас не ищем виноватых. Соберите паспорт, полис, телефон и вещи на первое время. Быстро. Остальное будете решать потом.

Она кивнула и ушла в соседнюю комнату.

Саныч перенёс Анну Петровну в кресло. Весила она немного, но при каждом движении вскрикивала. Дочь шла следом, прижимая к груди паспорт, зарядку и талон, словно именно эта бумажка могла удержать мать в живых.

В приёмном отделении были, как всегда, очередь, сломанный принтер и регистратор Светлана, которую я знала лет десять. За эти годы её волосы успели поседеть, компьютер трижды устарел, а правила приёма менялись так часто, что соблюдать их можно было только по памяти о предыдущей версии.

— Паспорт, полис и направление, — сказала она, не поднимая головы.

— Экстренная хирургическая патология, — сразу предупредила я. — Давление девяносто, пульс сто двадцать два, живот напряжён. Зовите хирурга.

Светлана вставила полис в считыватель, подождала и устало постучала пальцем по монитору.

— Система его не видит. Пишет, что данные не найдены.

— А глаза у системы есть? Пациентка прямо перед ней.

— Не начинай, Тань. Я её вижу. Компьютер не видит, а анализы потом будут привязываться к карте, не к моим глазам.

Принтер зажужжал и выдал половину листа. От фамилии пациентки осталось «Коро», дальше шла белая полоса. Светлана с ненавистью посмотрела на бумагу.

— Новиков на операции, второй хирург в реанимации, — продолжила она. — Каталка из смотровой числится за травмой, санитар один на два этажа. Я не отказываю вам в приёме, но без номера полиса карта зависнет, анализы не привяжутся, и лаборатория вернёт кровь.

— Пациентка пока числится за нами, — сказала я. — Но ненадолго, если мы продолжим обсуждать имущество больницы.

Костя наклонился к стойке. Он уже завёлся, а это у него происходило быстро, особенно когда рядом кому-то было плохо.

— Она может умереть, пока вы её оформляете. Вы вообще себя слышите?

— Слышу, молодой человек, уже четырнадцать часов подряд, — ответила Светлана и сняла очки. Глаза у неё были красные. Рядом с остывшим чаем лежал нетронутый бутерброд. — Если я сейчас заведу пустую карту, пациентка никуда не исчезнет, зато её кровь лаборатория вернёт как бесхозную. Хотите помочь, не кричите на меня. Найдите номер старого полиса или фотографию документа.

Костя открыл рот, потом закрыл. Я легонько толкнула его локтем.

— Учитесь различать человека и должность, Лапшин. Должность мешает, человек пытается нас протащить.

Он кивнул, отошёл в сторону и позвонил дочери пациентки. Через минуту выяснилось, что фотография старого полиса сохранилась в семейном чате. Семейные чаты иногда были полезнее государственной базы, хотя тоже плохо искали по фамилии.

Светлана ввела номер вручную и облегчённо выдохнула.

— Всё, провела. Везите в первую смотровую. Каталку потом верните травме, иначе меня там убьют и оформят без очереди.

— Если мы вернём пациентку вместо каталки, они расстроятся сильнее? — спросила я.

— Не проверяй. У них сегодня и без тебя тяжёлая смена.

Хирург пришёл через семь минут, прямо из операционной, в шапочке и с маской под подбородком. Быстро осмотрел Анну Петровну, выслушал нас и тихо выругался.

— Нужно смотреть свободный газ. Анализы, рентген, готовьте операционную.

Дочь протянула ему талон.

— А это пригодится? У нас запись к гастроэнтерологу.

Хирург посмотрел сначала на бумажку, потом на неё.

— Для лечения, нет. Можете выбросить.

— Но там печать.

— Тогда сохраните на память. Печать хорошая.

Через двадцать минут предварительный диагноз подтвердился. Прободная язва, перитонит. Анну Петровну повезли в операционную, а мы остались в коридоре.

Костя смотрел на закрытые двери так, словно силой тревоги мог увидеть, что происходит внутри.

— Если бы мы приехали на час позже, она бы умерла?

Я мыла руки под краном.

— Могла. Но точного ответа тебе никто не даст.

— А если бы в поликлинике её нормально осмотрели?

— Тогда, возможно, отправили бы сюда раньше. Или не отправили. Мы не знаем, как она выглядела три дня назад.

Костя провёл ладонью по лицу.

— Почему всё так устроено? У неё был талон, полис, дочь рядом. И всё равно чуть не опоздали.

— Потому что смерть устроена просто. У неё один исход и почти никаких оправданий, а жизнь неудобная. Её надо куда-то положить, чем-то лечить, за что-то покупать лекарства, а потом ещё отвечать, почему не получилось.

Бумажных полотенец не было. Я вытерла руки о халат.

— Но сейчас получилось, — тихо сказал Костя.

— Пока да. Только не привыкайте считать победой момент, когда пациента увезли за закрытую дверь. Там работа ещё не закончилась.

***

Саныч ждал нас у служебного выхода. Рядом стоял мусорный контейнер. Костя прошёл мимо, но вдруг остановился, присел и вытащил из-под окровавленной ваты белую картонную упаковку.

На боку темнела надпись:

AQUA VITA

Внутри лежали осколок стекла и ватный шарик с бурым пятном.

Я забрала коробку голыми руками. Костя сразу нахмурился.

— Татьяна Сергеевна, перчатки придумали не только для украшения.

— Поздно, Лапшин.

Стекло было тёплым. По пальцам пробежала слабая дрожь, как от работающего холодильника, если коснуться его мокрой рукой.

— Это упаковка от нашей ампулы? — спросил Костя. Теперь он говорил спокойно, но смотрел слишком внимательно.

— Нет. У наших ампул синее горлышко, а здесь зелёное.

Саныч взял у меня коробку, поднёс к лицу и принюхался. На секунду его выражение стало совсем не человеческим, сосредоточенным и хищным.

— Кровь старая, а вода свежая.

Костя медленно повернул к нему голову.

— Простите, что?

Саныч моргнул и уже обычным голосом пояснил.

— Вата старая, коробка влажная, носом чувствую. У меня аллергия на больничную хлорку, после неё обоняние странно работает.

Объяснение было настолько плохим, что Костя даже не стал спорить.

На обратном пути он молчал и время от времени поглядывал на пакет с упаковкой, лежавший у меня на коленях. Его версия о нелегальных препаратах крепла. Павдой тут и не пахло. Иногда человеку проще поверить в преступную схему, чем в то, что законы природы тоже нарушают инструкции.

Мы выехали с территории больницы. Саныч посмотрел в зеркало, перестроился и через несколько секунд снова проверил дорогу позади.

— За нами едут, — сказал он негромко.

В сером автомобиле без опознавательных знаков сидели двое. Машина держалась в трёх корпусах от нас и повторяла каждый поворот.

Я не стала оборачиваться.

— Может, Отдел контроля решил не ждать нашего возвращения?

Саныч приоткрыл окно. В салон ворвались горячий воздух, он втянул носом и нахмурился.

— Нет. Эти не из контроля.

— Уверен?

— Контроль пахнет бумагой, а эти землёй пахнут. Сырой.

Костя посмотрел сначала на него, потом на меня. По его лицу было видно, что запас разумных объяснений подходит к концу.

— Можно мне хотя бы раз получить нормальный ответ? Что значит «пахнут землёй»?

Серый автомобиль приблизился. На его лобовом стекле на секунду вспыхнуло солнце, и я увидела за рулём бледное лицо. Слишком спокойное и неподвижное для живого человека.

Пакет у меня на коленях зашевелился.

Внутри звякнул осколок зелёного стекла. Костя замер, Саныч сильнее сжал руль, а я раскрыла пакет и посмотрела на ватный шарик.

Бурое пятно на нём дрогнуло, медленно втянулось внутрь и исчезло.

Вата стала белой.

Глава 5. Пациент отсутствует по месту регистрации

Серый автомобиль держался за нами до самого поворота к подстанции.

Саныч дважды сменил маршрут, а потом протащил «Газель» через двор, где даже местные предпочитали ходить пешком. Машина всё равно не отстала. Она то исчезала за припаркованными автомобилями, то снова появлялась в зеркале.

Костя прилип к заднему стеклу, пытаясь рассмотреть номер.

— Ничего не видно, он весь в грязи. Хотя странно, на улице неделю сухо.

— Может, по трассе ехал, — предположил Саныч.

— А потом решил проводить скорую до дома, — сказала я. — Вдруг мы заблудимся и случайно не доедем до неприятностей.

Костя покосился на меня:

— Вы опять знаете больше, чем говорите?

— Я старше вас, Лапшин. В моём возрасте это уже не привычка, а естественное состояние.

Перед воротами подстанции серый автомобиль остановился. Саныч сбросил скорость, но во двор въезжать не стал. Мы постояли так несколько секунд, рассматривая друг друга через зеркала и грязные стёкла. Потом машина свернула и исчезла между домами.

— За ним? — спросила я.

Саныч высунулся в окно, принюхался и недовольно нахмурился.

— Поздно. Запах оборвался.

— Запах не может просто оборваться, — возразил Костя. Рациональная картина мира трещала у него уже не первый час, но он продолжал держать её обеими руками.

На подстанции всё ещё шла проверка. Коридор непривычно затих, даже рация трещала как-то сдержанно. Маргарита Львовна по одному вызывала сотрудников в лекарственную комнату и разговаривала с ними за закрытой дверью. Выходили все с одинаковыми лицами. Такие лица бывают после беседы с следователем или заведующей.

Костю отправили сдавать карту вызова, а меня позвали следующей.

Маргарита Львовна сидела за столом. Перед ней лежали журнал, фотографии сейфа и распечатка с моей электронной подписью.

— Закройте дверь, Татьяна Сергеевна, и садитесь.

— Если собираетесь говорить по душам, предупреждаю сразу, своей я давно не пользуюсь, — огрызнулась я.

Шутка не сработала. Я села. Нина Аркадьевна стояла у окна и делала вид, что её очень интересует двор. Смотреть там было не на что, Саныч протирал зеркало «Газели», а серый кот доедал его завтрак. Судя по лицу Саныча, раздел имущества произошёл без его согласия.

Маргарита Львовна подвинула ко мне фотографию зелёного осколка.

— Ещё раз. Где вы его нашли и кто видел?

— У мусорного контейнера возле приёмного отделения. Видела вся бригада.

— Лапшин понял, что это?

— Лапшин пока считает нас фармацевтической преступной группой. Не лишайте ребёнка понятной картины мира.

Она сложила руки поверх папки.

— Пропали три ампулы. Это не случайная недостача и не ошибка в журнале.

— Я умею считать до трёх, Маргарита Львовна.

— В прошлый раз одной ампулы хватило на целый подъезд.

— В прошлый раз и подъезд был моложе.

За дверью что-то стукнуло. По тени в щели я поняла, что Костя остановился в коридоре с картой и слушает с той старательностью, с какой хорошие студенты обычно измеряют давление. Маргарита Львовна тоже заметила движение, но голоса не повысила.

— Кто-то запустил обратное течение. Если вода уже меняет кровь вне носителя, процесс начался.

Мне хотелось сказать, что ампулу могли испортить при хранении, но это прозвучало бы жалко даже для служебной проверки.

— Моя вера в происходящее к материалам проверки не относится.

Маргарита Львовна устало сняла очки. Без них она сразу стала старше.

— Я не пытаюсь обвинить вашу бригаду.

— Это пока что.

— Пока у меня нет оснований. Но кто-то открыл сейф, подделал вашу подпись и использовал препарат в больнице. А теперь за вами следят. Если вы что-то знаете, перестаньте хотя бы передо мной изображать человека, который всё контролирует.

— Я ничего не контролирую. Просто стараюсь, чтобы ситуация об этом не догадалась.

От дальнейшей искренности нас спасла рация.

— Тринадцатая, на вызов! — крикнула из коридора Тамара Петровна. — Мужчина, шестьдесят два года, одышка. Адрес неточный, подвал второго подъезда. Вызывает сам.

Я поднялась. Маргарита Львовна захлопнула папку и велела после вызова сразу вернуться.

— Мы это уже обсуждали, — напомнила я. — Скорая плохо приспособлена к сидению на месте. У неё от этого заводится начальство.

В коридоре Костя сосредоточенно изучал карту прошлого пациента, держа её вверх ногами.

— Подслушивать нехорошо, Лапшин.

— Я не подслушивал, а ждал вас. Просто дверь тонкая.

— И много дождались?

Он покраснел, но отступать не собирался.

— Что значит «одной хватило на подъезд»? И зачем вы назвали живую воду препаратом от коррозии?

— Это был ремонт труб. А реклама, как известно, часто обещает лишнее.

Тамара Петровна протянула мне планшет и сообщила, что пациент квартиру называть отказывается.

— Бездомный? — спросил Костя.

— Говорит, дом у него есть, а квартиры нет.

Костя задумался, однако быстро сдался:

— Как это вообще возможно?

— Вот приедете и спросите, если найдёте. Управляющая компания трубку не берёт, родственников нет, встречать некому. Подвал, конечно, закрыт. Иначе вызов получился бы слишком простым, а вы ещё молодые, вам вредно привыкать к хорошему.

Саныч уже ждал за рулём. Кота рядом не было, зато на панели лежал клочок серой шерсти.

— Это от сиденья, — предупредил он, заметив Костин взгляд.

— У нас сиденья из кожзаменителя.

— Из старого кожзаменителя. Он со временем линяет, — и добавил хищную улыбку.

Ехать было недалеко. Прибыв на место второй подъезд указала женщина с таксой.

— Вы к Виктору Петровичу? — спросила она. — Он ведь не жилец.

— А кто?

Женщина задумалась, погладила таксу и неуверенно ответила:

— Ну, Виктор Петрович.

Это многое прояснило, особенно в том смысле, что не прояснило ничего.

Дверь подвала была закрыта на новый навесной замок. Костя позвонил по номеру аварийной службы. Робот предложил оценить качество обслуживания, выбрать тему обращения и помнить, что разговор записывается. До живого человека мы добрались через семь минут, за которые пациент при желании мог не только задохнуться, но и успеть оформить жалобу в двух экземплярах, это они умеют.

— Специалист прибудет в течение суток, — сообщил оператор.

— У нас человек с одышкой заперт в подвале, он может не дождаться, — терпеливо объяснил Костя.

— В таком случае оформите экстренную заявку через личный кабинет собственника помещения.

— Он там задыхается. Какой ещё личный кабинет?

— Нахождение гражданина внутри не является основанием для доступа без представителя управляющей компании.

Я забрала у Кости телефон.

— Молодой человек, если через пять минут дверь не откроется, водитель скорой случайно проверит её на прочность. Повреждение сможете оформить через личный кабинет.

— Вы мне угрожаете?

— Нет, предупреждаю о возможной неисправности имущества. Разговор ведь записывается, так что говорю точно.

Саныч подошёл к двери и взялся за дужку.

— Пять минут правда ждать?

— Необязательно. Мы уже достаточно уважили систему.

Замок открылся с тихим хрустом. Костя с изумлением посмотрел обломки замка.

— Это порча имущества.

— Усталость металла, — объяснил Саныч. — Замок нервничал и не выдержал ответственности.

В подвале было жарко и сыро. Гудели трубы, под ногами стояла вода. За тепловым узлом обнаружилась ещё одна дверь, узкая и выкрашенная в цвет стены.

— Там ничего нет, — заявила председательница ТСЖ, появившаяся у нас за спиной. Она успела прийти быстрее аварийной службы и уже снимала нас на телефон. — Это техническое помещение.

Саныч прислушался.

— Там человек.

— Там трубы.

— Трубы так не кашляют. Они обычно сразу лопаются.

Дверь оказалась не заперта, но вдоль порога белела полоса соли. За ней стояли раскладушка, электрический чайник и полки с банками. Огурцы, варенье, сушёные грибы. В углу торчал веник щетиной вверх. На полу сидел седой мужчина в растянутом свитере. Он привалился к трубе и ловил воздух открытым ртом.

Костя сразу опустился рядом, проверил сознание, пульс и дыхание. Я надела пациенту пульсоксиметр. Сатурация была восемьдесят четыре, пульс около ста двадцати. В лёгких свистело так, будто внутри пытался закипеть старый чайник.

— Виктор Петрович, давно стало хуже? — спросила я, пока Костя доставал кислород.

— С ночи, — просипел он. — Баллончик кончился.

— Почему скорую только сейчас вызвали?

— Телефон искал. Дом большой.

Председательница осталась за соляной линией и продолжала съёмку.

— Он здесь незаконно проживает. Мы уже составляли акт. Посторонним вход в техническое помещение запрещён.

— Сейчас он незаконно задыхается, — сказала я. — Остальное обсудим, когда лёгкие перестанут свистеть.

Костя подготовил небулайзер и подключил кислород. Работал быстро, уже без прежней суеты. Первый день у него выдался длинным, зато практическая часть шла без перерывов на обед и соблюдение психической гигиены.

Я помогла Виктору Петровичу подняться, но он увидел соль и замотал головой.

— Не могу через неё. Она насыпала.

Председательница поджала губы:

— От тараканов.

— От тараканов мелок покупают, — ответила я и растёрла полосу подошвой. — Солью обычно выселяют тех, на кого не действует решение собрания жильцов.

Женщина опустила телефон.

— Что вы хотите этим сказать?

— Пока только то, что у вас нарушение санитарных норм. До остального ещё дожить надо.

Виктор Петрович осторожно переступил стёртую линию, и лицо у него немного расслабилось. Костя тоже это заметил. По его глазам было видно, как новая странность укладывается в голове рядом с редкой аллергией на железо и бесконтактным лечением. Полка для разумных объяснений скоро должна была рухнуть, но пока держалась.

— Веник не трогайте, — попросил старик.

Саныч уже хотел убрать его из прохода, однако сразу отдёрнул руку.

— Не буду.

— Он щетиной вверх стоит, — заметил Костя. — Это же небезопасно.

— Для кого? — уточнил Саныч.

Костя посмотрел на веник и решил не выяснять.

После ингаляции Виктору Петровичу стало легче, но сатурация оставалась ниже девяноста, а свисты никуда не делись. Оставлять его в подвале было нельзя.

— Поедем в больницу, — сказала я. — Спорить можете по дороге, кислород у нас есть.

Старик вцепился в край свитера.

— Не могу. Дом один останется.

— Дом пару дней простоит без вашего руководства, переживёт.

— Не простоит. На пятом газ забывают выключать, в третьем стояк течёт, а в сорок седьмой ребёнок по ночам плачет. Мать спит крепко, не слышит.

Председательница усмехнулась:

— Вот видите, он за всеми следит. Жильцы жалуются.

— Какие жильцы? — спросила тихая женщина, появившаяся в дверях. Я видела её во дворе с пакетом кошачьего корма. — Я не жалуюсь. Он мне зимой воду перекрыл, когда трубу прорвало, а аварийная служба обещала приехать в течение суток.

— Это самозахват помещения.

— А когда у вас батареи лопнули, вы к нему первая прибежали. Только тогда он был не самозахватчиком, а Виктором Петровичем.

— Сейчас речь не об этом.

— Конечно. Сейчас у вас камера включена, поэтому речь стала официальной.

Председательница убрала телефон.

Костя присел перед пациентом и заговорил спокойно, без нажима.

— Виктор Петрович, вам правда нужен стационар. Кислорода в крови мало, бронхи сильно сужены. Следующий приступ можете не вытянуть. Дом без вас пару дней переживёт, а вот вы без лечения, возможно, нет.

— А обратно меня пустят?

Вопрос прозвучал совсем не сказочно. Так спрашивают старики перед госпитализацией, когда боятся вернуться к сменённому замку, разобранной кровати или родственникам, которые уже поделили комнату.

Костя посмотрел на председательницу.

— Пустят.

— Вы не можете этого гарантировать, — сухо сказала она.

Он помолчал, признавая её правоту, потом выпрямился:

— Не могу. Зато могу честно написать, почему мы приехали повторно, если ему станет плохо после выселения, с видео и свидетелями. Формулировать я теперь умею, меня сегодня хорошо учили.

Я едва заметно улыбнулась. Ещё утром он боялся подписывать серую карту, а теперь использовал документацию как средство самообороны. Быстрый рост обычно бывает у грибов и сотрудников скорой в неудачную смену.

Тихая соседка достала из кармана латунный ключ.

— Я котов кормлю и за трубами посмотрю. Езжайте, Виктор Петрович. Дом не брошу.

Старик взял ключ, но не спрятал, а сжал в ладони.

— Веник не переворачивай, Валентина.

— Не переверну.

— И соль больше не сыпьте, — добавила я, глядя на председательницу.

Новая проблема возникла с адресом. Костя стоял посреди подвала с планшетом и спорил по телефону с Тамарой Петровной. Программа требовала номер квартиры и не принимала ни ноль, ни слова «за трубой отопления».

— Тогда ставьте восемь, — посоветовала диспетчер.

— Почему восемь?

— Похоже на две комнаты.

— Это не основание.

— Лапшин, программа считает, что человек без квартиры не имеет права задыхаться. Хотите философский спор, звоните разработчикам. Пишите: «Найден в местах общего пользования».

— Но он там живёт.

— В общих местах тоже кто-то должен жить. Иначе зачем их назвали общими?

Виктора Петровича оформили как найденного в техническом помещении. Он выслушал формулировку и обиделся:

— Я не найденный. Я никуда не терялся.

— Это для программы, — объяснил Костя.

— А она меня искала?

— Нет.

— Тогда кто из нас больной?

Саныч фыркнул и поднял переносное кресло.

В машине пациенту снова дали кислород. Дышал он легче, хотя ключ по-прежнему держал в кулаке. Костя сидел рядом, следил за сатурацией и старательно не смотрел на меня. Я знала этот взгляд. Вопросы уже выстроились у него в очередь и толкались.

Виктор Петрович вдруг наклонился к нему.

— Ты новенький.

— Да, совсем недавно работаю.

Старик посмотрел на меня, потом на Саныча.

— Не верь тому, кто воду унёс.

Костя замер.

— Какую воду?

— Живую.

— Вы знаете про пропавшие ампулы?

Виктор Петрович прикрыл глаза.

— Она не для живых нужна.

— А для кого?

Старик перевёл взгляд на меня. На секунду его зрачки стали слишком тёмными, будто свет провалился внутрь.

— Спроси у ведьмы.

Я поправила маску на его лице.

— Не разговаривайте. Дышите спокойно.

Костя дождался, пока пациент откинется на спинку, и тихо спросил:

— Он назвал вас ведьмой.

— Это гипоксия, не обращай внимание.

Я видела, как Костя напрягся и его глаза забегали, но больше он ничего не стал спрашивать.

***

В приёмном отделении Виктора Петровича приняли почти без спора. Возможно, адрес «места общего пользования» сломил регистратора ещё до нашего приезда. Пока санитары перекладывали пациента, из-под свитера выпал латунный ключ. Саныч поднял его и вложил старику в ладонь. Тот сразу сжал пальцы и успокоился.

В этот момент у меня зазвонил телефон. Нина Аркадьевна говорила быстро, перекрывая вой сигнализации:

— У нас пожарная тревога! Дыма нет, огня тоже, датчики сработали возле лекарственной комнаты. Пломба цела.

Я похолодела.

— Никого туда не пускайте.

— Маргарита Львовна уже вскрывает помещение.

— Тогда хотя бы Костю не пускайте.

Костя стоял в полуметре и слышал каждое слово.

— Почему именно меня?

— Потому что вы задаёте вопросы быстрее, чем способны пережить ответы.

На подстанции пахло озоном и горелой проводкой. Сигнализацию уже отключили, но красная лампа над лекарственной комнатой продолжала мигать.

Пломба на двери оставалась целой.

Маргарита Львовна стояла возле открытого сейфа. Нина Аркадьевна держалась за косяк так, словно помещение могло попытаться уйти вместе с ней. На верхней полке лежали две ампулы.

Утром вода в них была мутной. Теперь она стала чёрной.

В одной медленно поднимались пузырьки, хотя жидкость не кипела. Во второй у самого стекла двигалась тень, будто искала тонкое место.

— Значит, одну уже использовали, — тихо сказала Маргарита Львовна.

— Не мы.

— Тогда кто-то действительно начал обратное течение.

Костя вошёл следом за мной. Обе женщины сразу замолчали. Он посмотрел на ампулы, потом на наши лица и устало спросил:

— Это всё ещё экспериментальный препарат от коррозии или трубы уже начали мстить?

Никто не ответил.

Саныч прикрыл дверь, но замер, не доведя её до конца. На внутренней стороне металла выступила влага. Сначала показалась одна полоска, потом другая. Невидимый палец медленно выводил буквы, и дверь словно потела словами.

ТРЁХ НЕ ХВАТИТ.

Костя прочитал вслух и повернулся ко мне. В его лице уже не осталось желания найти разумное объяснение. Только усталость и страх человека, который наконец понял, что весь день окружающие лгали ему из лучших побуждений.

В сейфе тихо треснуло стекло.

Чёрная вода выползла из ампулы и потекла по полке вверх.

Глава 6. Неотложная форма собственности

После того как чёрная вода поползла по полке вверх, Костя наконец перестал задавать вопросы. Правда, ненадолго. У него вообще был редкий талант приходить в себя именно тогда, когда нормальный человек уже написал бы заявление и ушёл торговать бытовой техникой.

Он стоял у двери лекарственной комнаты и следил, как Маргарита Львовна натягивает плотные перчатки, а я шпателем собираю остатки ампулы в металлический контейнер. Саныч держал крышку наготове. Чёрная капля добралась до края полки, вытянулась ниткой и потянулась к стене.

— Даже не думай, — предупредила я.

Капля замерла.

Костя медленно повернулся ко мне. По его лицу было видно, что привычное объяснение про поверхностное натяжение только переписало само себя.

— Татьяна Сергеевна, она вас послушалась?

— Совпадение. Иногда достаточно строгого тона. С пациентами тоже работает.

— Но это не пациент, удивился Костя.

Я соскребла каплю в контейнер. При соприкосновении с металлом та зашипела, и Саныч тут же захлопнул крышку.

— Готово, — сказал он, защёлкивая замок. — Хотя мне не нравится, как оно там шевелится.

— Мне тоже многое не нравится. Например, ночные смены, отчёты и твой музон. Но приходится жить дальше.

Маргарита Львовна выгнала нас из лекарственной. Дверь снова опечатали, на этот раз двумя лентами. Нина Аркадьевна поставила рядом стул, видимо, решив, что табуреточная система безопасности надёжнее замка и камеры. В нашей медицине это выглядело даже логично: если беду нельзя остановить, ей хотя бы создают неудобство.

Костя молча ушёл в ординаторскую, достал блокнот и принялся писать. Вот это меня и насторожило. Разговорчивого Лапшина можно было загрузить работой и отмазаться тремя медицинскими терминами. Молчаливый начинал думать самостоятельно, а самостоятельное мышление до добра не доводит.

***

Через полчаса я застала его у шкафа с путевыми листами. Он торопливо закрыл папку, но слишком поздно.

— Что ищете, Лапшин?

— Свой допуск, — ответил он и постарался принять невинный вид. Получилось лицо человека, который уже спрятал тело, но забыл вытереть лопату.

— В путевых листах за прошлую неделю?

— Шкаф перепутал, извините.

— Конечно. Они почти одинаковые. Один серый, второй металлический, а третий стоит в другом кабинете.

Костя захлопнул дверцу и наконец перестал притворяться.

— Вы снова будете делать вид, что ничего не происходит?

— Я не делаю вид. Я активно участвую в происходящем и уже об этом жалею.

— Тогда объясните мне нормально. Без ваших «совпадений» и «особенностей организма».

Он начал перечислять, загибая пальцы: пропавшие ампулы, пациент без пульса, летающие предметы, подвальный жилец и вода, текущая вверх, и Саныч, определяющий людей по запаху через три этажа.

Из коридора немедленно донеслось:

— Там были двери открытые.

Костя повысил голос:

— И слух у него тоже ненормальный!

— Нормальный, — спокойно отозвался Саныч. — Просто хороший. Я его не угробил вашими гаджетами.

Я закрыла дверь. Костя стоял передо мной злой и бледный. Руки у него дрожали не столько от страха, сколько от бессилия. В колледже его готовили к крови, смерти, пьяным дракам и родственникам, которые обвиняют скорую ещё до того, как бригада успевает разуться. К воде с дурным характером, ведьмам и оборотням учебная программа отнеслась безответственно.

— Я хочу, чтобы меня перестали держать за дурака, — сказал он уже тише.

— Я не считаю вас дураком.

— Вы называете меня хомячком в медицинской форме.

— Это ласково. И не является диагнозом.

— Вы врёте мне с первого вызова.

— Не с первого, в лекарственной я ещё не успела.

Костя невесело усмехнулся.

— Отличное утешение. Значит, первые пятнадцать минут нашей совместной работы были честными.

— Для скорой это почти медовый месяц.

Шутка не помогла. Он сунул блокнот в карман и вышел. Останавливать его я не стала.

***

К обеду выяснилось, что Лапшин провёл собственное расследование. Он сфотографировал вырванные страницы журнала, сверил графики и добрался до старых путевых листов. В ночь исчезновения ампул дежурила наша бригада. Саныч на сорок минут уезжал с подстанции, хотя вызовов не было. Время его возвращения исправляла я, а дворовая камера отключилась за пять минут до отъезда.

Костю я нашла возле диспетчерского поста. Он раскладывал фотографии перед Маргаритой Львовной с таким видом, будто уже готовился вручить материалы следователю.

— Быстро работаете, — заметила она.

— У меня хорошие наставники, — сухо ответил он и повернулся ко мне. — Зачем Саныч выезжал ночью?

— Кота кормил, — сказал подошедший Саныч.

— В три часа ночи? За пределами подстанции?

Саныч пожал плечами:

— Кот по месту регистрации не явился. Пришлось искать по фактическому адресу.

— Саныч, хватит, — предупредила я.

Он вздохнул и объяснил, что во дворе морга сработала сигнализация. Диспетчер попросила проверить, не оставила ли там что-нибудь наша бригада. Формально это не было вызовом, поэтому отдельной записи не сделали.

— А время возвращения зачем исправлено? — не отступал Костя.

— Я ошиблась, — сказала я.

Он посмотрел так, словно услышал признание иконы в мелкой краже.

— Вы?

— Представьте себе. С возрастом «ведьмы» тоже портятся.

Слово выскочило раньше, чем я успела прикусить язык.

— Ведьмы? — переспросил Костя.

— Выражение такое.

— Очень удобное. Особенно после того, как вода выполнила вашу команду.

Маргарита Львовна не дала нам продолжить. Она достала из папки распечатанный кадр с камеры. На мутном сером снимке возле лекарственной стоял молодой мужчина в новой форме, с рюкзаком через плечо. Лица почти не было видно, но рост, телосложение и одежда совпадали с Костиными.

— Это ночь исчезновения ампул, — сказала она. — Санитарка утверждает, что видела вас в коридоре.

Костя взял фотографию. Сначала прищурился, потом побледнел.

— Я тогда здесь не работал.

— На подстанции ещё нет, — уточнила Маргарита Львовна. — Но направление уже было оформлено.

— Я был дома.

— Кто-нибудь подтвердит?

Он отвёл глаза.

— Я живу один.

Маргарита Львовна спросила о брате или двойнике. Костя покачал головой.

— Плохо, — сказала она. — Двойник был бы удобнее. На него хотя бы можно оформить отдельную папку.

Костя посмотрел на меня, ожидая очередной шутки, но мне было не до смеха. Рюкзак на снимке был его. Даже светлая полоса на рукаве совпадала.

— Вы правда думаете, что это я? — спросил он.

— Думаю, кто-то очень хочет, чтобы мы так решили.

— Почему выбрали меня?

— Потому что вы новый. Новых проще обвинять. Они ещё ничего не знают.

Он вздрогнул. Ответ слишком хорошо совпал с тем, чего он боялся с первого дня.

Рация затрещала раньше, чем разговор успел окончательно испортиться.

— Тринадцатая, потеря сознания на рабочем месте. Мужчина, тридцать девять лет. Супермаркет на Промышленной, подсобное помещение.

— Наконец-то обычный вызов, — пробормотал Костя.

Я забрала планшет.

— Никогда так не говорите. Реальность воспринимает это как личное оскорбление.

В машине Костя сел напротив меня и скрестил руки. Фотография торчала из блокнота. Он явно продолжал спорить со мной в голове и, судя по выражению лица, выигрывал.

— Если хотите расследовать, делайте это аккуратнее, — сказала я.

— Чтобы вам не мешать?

— Чтобы вас не нашли раньше, чем вы поймёте, кого ищете. Любопытство полезно до тех пор, пока патологоанатом не начинает указывать его как причину смерти.

Костя хмуро посмотрел на меня.

— Значит, я прав и вы что-то скрываете.

— Конечно. Мне сорок семь лет. В моём возрасте у человека уже полно тайн, долгов и анализов, которые он не показывает участковому терапевту.

Саныч посмотрел на нас в зеркало.

— Не ругайтесь. Кот нервничает.

— Какой ещё кот? — спросил Костя.

Из-под водительского сиденья донеслось мяуканье. Я закрыла глаза и медленно сосчитала до трёх. До десяти времени не было.

— Саныч, зачем в санитарной машине кот?

— Он сам залез.

Костя наклонился и увидел серую морду.

— Это кот с подстанции.

— Теперь выездной, — пояснил Саныч. — После магазина выпущу.

— Животных нельзя перевозить в санитарном автомобиле.

Костя всё-таки рассмеялся. Смех вышел коротким и нервным, но напряжение отпустило. Иногда для психотерапии достаточно кота, незаконно перевозимого под водительским сиденьем.

У служебного входа нас остановил охранник. За дверью подсобки кто-то кричал, что Рашид не приходит в себя, но охранник продолжал заполнять журнал.

— Сначала регистрация. Паспорта показывайте.

Костя не сразу понял, что документы требуют у нас.

— У человека сознания нет.

— Это не отменяет пропускной режим.

— У него или у нас?

Охранник поднял голову и посмотрел на него с подозрением.

— У всех.

Саныч поставил кислородный баллон на пол, взялся за стойку турникета и спокойно предупредил:

— Я могу перелезть. Но с баллоном неудобно, поэтому проще снять.

Металл тихо скрипнул и наклонился к нему. Охранник оценил перспективу объяснять начальству, почему пропускной режим закончился вместе с оборудованием, и захлопнул журнал.

— Ладно, проходите. Потом запишетесь.

— Спасибо, — сказал Саныч. — Хорошая система. Гибкая.

Рашид лежал между ящиками с маслом и упаковками туалетной бумаги. Рядом валялась разбитая бутылка, пол блестел и скользил. Мужчина был бледный, горячий, рубашка промокла от пота.

Костя сразу опустился рядом. Обида и подозрения остались в машине, перед пациентом он снова стал собранным.

— На речь реагирует. Пульс частый, слабый. Температура тридцать девять и четыре, давление восемьдесят пять на пятьдесят.

— Проверяйте сахар и ставьте вену. Похоже, давно не пил и не ел.

Сатурация оставалась нормальной, признаков поражения нервной системы не было. Горло красное, дыхание жёсткое. Обычная инфекция на фоне обезвоживания и голода. Никаких проклятий. Иногда обычная жизнь работала грубее любой чёрной магии.

Через минуту появился администратор в белой рубашке. На бейдже значилось «Дмитрий». Первым делом он посмотрел не на Рашида, а на разбитую бутылку.

— Это он уронил? Нам нужно зафиксировать ущерб.

— Пациент потерял сознание, — сказала я. — Масло держится лучше, можете начать опрос с него.

Дмитрий поджал губы и попросил написать в карте, что Рашиду стало плохо дома. Костя поднял голову.

— Он упал здесь.

— Заболел он раньше. Уже утром пришёл с температурой.

— И вы допустили его к работе?

Администратор понял, что сам загнал себя в угол, и поспешил уточнить, будто Рашид ничего ему не сообщал. Пациент открыл глаза и попытался подняться.

— Я говорил бригадиру, — прошептал он.

Костя удержал его за плечо.

— Лежите спокойно. Сейчас прокапаем раствор и повезём вас в больницу.

Рашид замотал головой.

— Не надо больница. Мне работать надо.

— Сегодня уже не получится.

— Меня же уволят.

Дмитрий поправил бейдж и заговорил мягче, но от этого стал только противнее:

— Никто пока не говорит об увольнении. Просто нужно правильно указать, что состояние не связано с работой.

Костя посмотрел на него с такой прямой злостью, что я почти увидела, как у мальчика заканчивается испытательный срок по наивности.

— Потеря сознания произошла на рабочем месте. Это и будет записано.

— Это формальность, — отрезал Дмитрий.

— Вот и познакомились, Лапшин, — сказала я, не отрываясь от планшета. — Формальность, это когда чужая беда мешает твоему отчёту.

Администратор пригрозил жалобой.

— Пишите разборчиво, — попросила я. — Наш принтер половину фамилий съедает. Пусть хоть жалоба дойдёт до начальства целой.

Рашид схватил Костю за рукав.

— Не пишите про работу, пожалуйста. У меня двое детей, я неделю на испытательном сроке. Скажут, что сам виноват.

Костя замер. Утром он требовал правды и считал, что достаточно назвать вещи своими именами.

— Если написать, что вам стало плохо дома, магазин вообще окажется ни при чём, — осторожно объяснил он.

— Зато работа останется.

— Может быть.

Рашид крепче сжал его рукав.

— Мне не «может быть» надо. Мне зарплата нужна.

Костя посмотрел на меня. В его глазах впервые не было ни злости, ни подозрения, только растерянность.

— Что делать, Татьяна Сергеевна?

— Решать.

— Вы старшая бригады.

— А вы хотели быть честным. Вот и будьте. Только честность не заканчивается на том, что вы сказали правду и ушли. За ней тоже приходится убирать.

Он зло выдохнул. На секунду мне стало его жалко. Потом я вспомнила, что избыточная жалость плохо влияет на обучение, и велела сменить флакон.

Пока мы стабилизировали Рашида, Костя нашёл в его телефоне номер жены. Спокойно объяснил ситуацию, выслушал плач, уточнил хронические болезни и пообещал сообщить, в какую больницу его повезут. Потом встал и попросил Дмитрия связаться с руководством сети.

— Сегодня суббота. Руководство не работает, — ответил тот.

— Ваш грузчик тоже не должен работать с температурой под сорок, но проявил инициативу.

— Я не обязан никому звонить.

Костя указал на камеру под потолком.

— Здесь есть запись, как он пришёл на смену, кому сообщил о плохом самочувствии и как потерял сознание. В больнице зафиксируют инфекцию, обезвоживание и то, что он не ел с утра. Если хотите оформить это как домашний обморок, подпишите отказ предоставить запись. С фамилией и должностью.

Дмитрий молчал, и Костя добил его уже спокойнее.

— Ещё на записи будет видно, что сотрудник с высокой температурой работал рядом с продуктами. Я не специалист, но Роспотребнадзор может заинтересоваться вашим пониманием санитарных норм.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Объясняю, кому потом придётся рассказывать про формальности.

Я отвернулась к укладке, чтобы не улыбаться. Хвалить Лапшина было рано, но он молодец.

Через пять минут Дмитрий дозвонился дежурному управляющему. Ещё через десять пообещал оформить происшествие и не принимать решений об увольнении до разбирательства. Гарантия была слабой, но тихо выставить Рашида за дверь теперь становилось сложнее.

***

В машине пациент лежал под простынёй и смотрел на Костю.

— Думаете, не уволят?

Костя не стал утешать его обещаниями, которые ничего не стоили.

— Не знаю. Но теперь им будет труднее сделать это незаметно.

Рашид подумал и кивнул.

— Тоже помощь.

Он закрыл глаза. Костя поправил край простыни и отвернулся к окну. Я видела, как он сжимает челюсти. Первый раз всегда тяжело понять, что спасение не похоже на победу. Иногда ты просто делаешь чужую беду достаточно заметной, чтобы её не смогли тихо затолкать под стол.

После передачи пациента я купила в автомате три кофе. Первый отдала Санычу, второй оставила себе, третий протянула Косте.

Он принял стакан с подозрением.

— Это за хорошую работу или попытка отравить свидетеля?

— Кофе из этого автомата совмещает обе функции.

— Я думал, вы считаете меня катастрофой.

— Считаю, но пользы от тебя пока что больше.

Костя сделал глоток и поморщился.

— Здесь вообще есть кофе?

— Следовые количества. Зато сахар лечебный. После двух стаканов перестаёшь бояться смерти, потому что начинаешь её ждать.

На подстанции нас уже ждала Маргарита Львовна. Перед ней лежала распечатка из городского реестра.

— Серую машину нашли. Она принадлежала ритуальной службе «Вечный покой».

— Оптимистичное название, — заметил Костя.

— Фирма закрылась восемь лет назад. После происшествия в городском морге за одну ночь исчезли семь тел.

Костя поставил кофе на стол.

— Их нашли?

— По документам, да.

— А на самом деле?

Маргарита Львовна поправила очки.

— На самом деле документы нашли тела и успокоились. Бумаги вообще крепче людей. Их даже хоронить не обязательно.

Она показала старую фотографию. Возле серого катафалка стоял мужчина в чёрном костюме. Снимку было около тридцати лет, но мужчина выглядел точь-в-точь как Виктор Андреевич, наш пациент с тяжёлой анемией.

Костя долго рассматривал фотографию, словно мог вытянуть из неё разумное объяснение.

— Это может быть его отец.

— Директором фирмы числился Виктор Андреевич Селезнёв, — сказала Маргарита Львовна. — Дата рождения совпадает с паспортом пациента.

— Фотографию могли подделать. Или он участвовал в эксперименте. Препарат мог замедлить старение, вызвать анемию и снизить температуру тела.

— Упрямый, — заметила я.

— Пока есть медицинское объяснение, я буду держаться за него, — возразил Костя.

Телефон зазвонил у меня в кармане. Света, дочь Виктора Андреевича, говорила сбивчиво и едва не плакала. Её отец исчез из больницы. Дежурная сестра вошла в палату после сигнала датчика дыма и обнаружила на кровати кучку пепла. Окно осталось закрытым, камера в коридоре отключилась.

На тумбочке лежала записка.

Через минуту Света прислала фотографию. Почерк был неровным, буквы расплывались:

«Воду забрали не для лечения. Ею хотят открыть то, что должно оставаться закрытым».

Ниже стояла ещё одна строка:

«Не доверяйте новому».

Костя прочитал записку дважды. В ординаторской стало тихо.

Он медленно положил мой телефон на стол.

— Я здесь единственный новый.

— Не обязательно речь о вас, — сказала Маргарита Львовна, но прозвучало неубедительно.

— А о ком ещё?

Никто не ответил.

Костя достал из кармана снимок с камеры и положил рядом с запиской. Человек возле лекарственной был в его форме, с его рюкзаком и его ростом. Саныч подошёл ближе, принюхался и нахмурился.

— Что? — спросил Костя, уже не скрывая раздражения. — Фотобумага тоже умеет пахнуть?

— Умеет, а эта пахнет землёй.

Костя нервно рассмеялся, но тут же замолчал. Его взгляд упёрся в снимок, и я тоже посмотрела.

Размытая фигура возле лекарственной комнаты медленно повернула голову к камере.

Раньше мужчина смотрел в сторону. Я помнила это точно.

Теперь он смотрел прямо на нас.

И у него было Костино лицо.

Глава 7. Внеплановая инвентаризация

Снимок лежал на столе Маргариты Львовны в прозрачном пакете. Размытый человек с Костиным лицом смотрел в сторону лекарственной комнаты. За ночь фотографию успели изучить под лампой, увеличить на компьютере и один раз уронить, когда изображение моргнуло.

Последнее в акт не внесли.

Бумаги вообще переносили сверхъестественное легче людей. Любой кошмар рядом с печатью и подписью быстро превращался в нарушение порядка хранения.

Костя сидел в ординаторской и заполнял журнал проверки укладки. Перед ним лежали ампулы и упаковки, но трогать их ему запретили. Он называл препараты, я пересчитывала и ставила подпись.

— Адреналин, пять ампул, — произнёс Костя, стараясь смотреть только в журнал.

Я пересчитала.

— Пять.

— Атропин, четыре.

— Четыре, так и запишем, — протянула я.

Он повертел ручку между пальцами и всё-таки спросил:

— А если я ошибусь?

— Не переживай, я проверю.

— А если ошибётесь вы?

— Тогда виноватым назначат вас. Вы новый, Лапшин. Система любит простые решения и людей без стажа.

Костя положил ручку. Пальцы у него побелели, хотя голос оставался ровным.

— Вы мне совсем не доверяете?

За последние сутки его успели заподозрить в краже препарата, показать двойника на старой записи и отстранить от лекарств. Для первого рабочего дня программа получилась насыщенной. Обычно новичкам сначала показывают туалет и комнату отдыха. Косте вместо этого показали вампира, живую воду и возможность сесть на нары.

— Вам я доверяю, — сказала я. — Не доверяю тому, кто ходит с вашим лицом.

Костя несколько секунд молчал, будто выбирал между паникой и увольнением. Потом встал, стул с визгом отлетел к стене.

— Вы понимаете, как это звучит? Вчера вы рассказывали про экспериментальный препарат. А теперь спокойно говорите, что кто-то носит моё лицо.

— После пациента без пульса и воды, которая ползает по стенам, качество формулировок волнует меня меньше всего, — я отмахнулась от него.

— Значит, вы признаёте, что всё это было на самом деле?

— Я признаю, что неизвестное лицо использует вашу внешность. Остальную правду предлагаю выдавать небольшими дозами. Вы ещё вчерашнюю не переварили.

Костя прошёлся по комнате и остановился у окна. Во дворе санитарка курила возле таблички «Не курить», пряча сигарету от заведующей за спиной. Дым всё равно выдавал её с головой. В нашей работе так выглядела почти любая тайна.

— А если я откажусь в этом участвовать? — спросил Костя уже тише.

— Оформите отказ в двух экземплярах. Один оставите себе, второй отдадите тому, кто ходит с вашим лицом.

Он резко обернулся. Я приготовилась к скандалу, но Костя только устало потёр глаза.

— Вы всегда шутите, когда человеку страшно?

— Нет. Иногда ругаюсь. Но Тамара Петровна просила до восьми утра без мата.

Костя собирался ответить, когда затрещала рация. Тамара Петровна вызвала нас к стойке. У неё был тот особый голос, которым диспетчеры сообщают либо о массовом ДТП, либо о полной ерунде, способной занять три часа.

— Тринадцатая, принимайте повод. Мужчина, сорок шесть лет. Инородное тело, локализация уточняется.

Костя нахмурился и потянулся за картой.

— Где находится инородное тело?

Тамара Петровна поправила очки и посмотрела на запись.

— В мусоропроводе.

— В пациенте?

— Пациент в мусоропроводе. Диспетчерская тоже сначала уточняла. Родственники выражаются плохо, но громко.

Я закрыла журнал.

— Вот видите, Лапшин, обычный вызов. Ни живой воды, ни двойников. Просто гражданин добровольно стал частью системы вывоза отходов.

— Может, другую бригаду отправим? — спросила Тамара Петровна. — У вас доступ к препаратам ограничен, а ситуация творческая, скажем так.

***

Во дворе Саныч протирал боковое зеркало. На капоте сидел серый кот и с интересом наблюдал за ним.

— На выезд, — сказала я.

Саныч посмотрел на Костю, потом на меня.

— Его берём?

— Берём. Под запретом у него лекарства, а не весь организм.

— Это пока что, — буркнул Костя, забираясь в салон.

До адреса добрались за девять минут. Ещё четыре потратили на то, чтобы подъехать к подъезду. Двор был заставлен машинами так плотно, будто жильцы заранее готовились отражать атаку скорой помощи. Проезд перекрывал фургон доставки. Водитель обещал уехать «прямо сейчас», но продолжал неспешно выгружать пакеты.

Саныч опустил стекло.

— Мужчина, скорую пропусти. Там человек застрял.

— Я на две минуты.

— Пациент тоже рассчитывал на две минуты. Теперь висит в мусоропроводе.

Водитель посмотрел на нашу «Газель», на подъезд и решил не выяснять, каким образом одно связано с другим. Фургон он убрал быстро. Иногда для правильной маршрутизации достаточно честно описать диагноз.

На первом этаже нас встретили две женщины в домашних халатах и дворник с монтировкой. Из-за металлической дверцы мусоропровода доносилась ругань.

— Я вас всех засужу! — кричал мужчина из шахты. — Кто разрешил выбрасывать строительный мусор? Я найду виновных!

Саныч прислушался.

— Живой. Дышит хорошо, возмущается на выдохе.

Костя присел возле технической камеры. После разговора на подстанции лицо у него всё ещё было напряжённым, но на вызове он собрался. Это мне понравилось. Страх страхом, а пациент по расписанию.

— Мужчина, меня зовут Константин, я медбрат. Представьтесь и скажите, где у вас болит.

— Владимир Борисович! Председатель совета дома! Болит везде, потому что вы долго ехали!

— Прекрасно, Владимир Борисович. Сознание ясное, речь связная. Теперь постарайтесь не двигаться и нормально ответьте, где боль сильнее.

— Я не двигаюсь! Здесь невозможно двигаться!

Из шахты донёсся грохот.

Костя отодвинул лицо от дверцы.

— Тогда это мусоропровод нервничает.

Дворник открыл нижнюю секцию. Владимир Борисович застрял между первым и вторым этажом вниз головой. В щели виднелись спортивные штаны, один тапок и задравшаяся куртка. Второй тапок лежал рядом с пакетом картофельных очистков. Судя по его состоянию, он уже считался отдельным пострадавшим.

— Как он туда попал? — спросил Костя.

Одна из женщин охотно выступила свидетелем.

— Засор был. Он сказал, что управляющая компания ничего не делает, и полез сам. Ему говорили дождаться слесаря, но он же председатель.

— Я не полез! — донеслось сверху. — Я проводил осмотр состояния шахты!

Женщина наклонилась ближе.

— Ногами вверх?

— Я потерял равновесие.

— Гравитацию опять в смету не включили, — заметила она.

Владимир Борисович принялся перечислять нарушения жильцов, начиная со строительного мусора и заканчивая велосипедом в тамбуре. Голос оставался громким, но доступная часть ноги была холодной. Долго висеть вниз головой опасно даже человеку с должностью. Кровь приливает к голове, дышать становится тяжелее, давление начинает жить собственной жизнью, а следом пациент может перестать руководить домом навсегда.

— Сколько он там находится? — спросила я.

Ответы разделились. Одна женщина сказала, что минут двадцать, другая уверяла, что больше часа. Сам Владимир Борисович настаивал на пяти минутах, хотя уже успел позвонить в управляющую компанию, МЧС, районную администрацию и жене.

Пожарные задерживались на ДТП.

Костя лёг на пол, чтобы заглянуть внутрь.

— Владимир Борисович, мы попробуем вас освободить. Не дёргайтесь, пожалуйста. У вас может быть травма плеча.

— Не может, а есть! И делайте что-нибудь аккуратнее. Это общедомовое имущество!

Я протиснула руку в щель и нашла пульс на запястье. Частый. Пациента тошнило, кружилась голова, правое плечо болело при любом движении. Судя по положению руки, при падении он заработал вывих.

Костя осмотрел проём и покачал головой.

— Нужно снимать секцию. Без пожарных нормально не вытащим.

Саныч провёл ладонью по креплениям.

— Вытащим.

Он взялся за край металлического листа. Я подняла глаза и увидела камеру домофона под потолком. Красный огонёк горел исправно. Конечно. Когда нужен врач, техника не работает, зато чужое нарушение камера снимает в полном разрешении.

Я кашлянула.

Саныч замер и недовольно посмотрел на меня. Я кивнула на камеру.

— А, — понял он. — Лебёдка нужна.

Костя оглядел тесный холл.

— Какая лебёдка? Где она?

— В машине есть.

— Я укладку сам выгружал. Там нет лебёдки.

Саныч снял куртку, обмотал ею ладони и снова взялся за металл.

— Плохо смотрел.

— А трос где?

— Мысленно представь, — буркнул Саныч.

Крепление скрипнуло. Саныч потянул сильнее, металл выгнулся, два болта с сухим треском вышли из стены. Подросток, стоявший рядом, оживился и поднял телефон.

Я встала перед объективом.

— Молодой человек, не снимайте пациента. Лучше откройте дверь пожарным.

— Так они ещё не приехали.

— Вот и откройте заранее. Будете первым человеком в этом подъезде, который подготовился до происшествия.

Он не понял, похвалила я его или оскорбила, но телефон опустил. Пока подросток возился с дверью, Саныч отогнул секцию. Звук был такой, будто консервную банку вскрывали при помощи другой консервной банки и ненависти.

Костя уставился на вырванные болты.

— Такого не бывает. Он руками металл согнул.

Из проёма показалась голова Владимира Борисовича. Лицо у него стало багровым, волосы покрылись пылью, ко лбу прилип капустный лист.

— Осторожнее! — завопил он. — Вы портите общедомовое имущество!

— Владимир Борисович, — сказала я, беря его под плечо, — вы сейчас тоже частично находитесь в составе общедомового имущества. Не усложняйте нам работы.

— Я пострадавший!

— Тогда ведите себя как пострадавший, а не как комиссия по приёмке работ.

Мы вытаскивали его медленно. Саныч принял основной вес, Костя придерживал голову и шею, я следила, чтобы повреждённая рука не зацепилась за край. Через минуту Владимир Борисович лежал на полу и тяжело дышал.

Я осмотрела пациента. Зрачки равные, сознание ясное, живот мягкий. На голове ссадина, признаков тяжёлой травмы не видно. Правое плечо деформировано, руку он прижимал к телу.

— Похоже на вывих. Нужен травмпункт, снимок и вправление. Самостоятельно ничего не дёргайте.

— Никуда я не поеду, — заявил он, отдышавшись. — Сначала надо составить акт о повреждении шахты.

— Акт составите после обезболивания.

— Вы сломали крепление.

Костя держал у его плеча холодовый пакет. На этой фразе он медленно поднял голову.

— Мы только что вас вытащили.

— А имущество повредили, — не унимался пострадавший.

Костя посмотрел на шахту.

— Если хотите, можем вернуть вас как было. Для чистоты эксперимента.

Владимир Борисович проследил за его взглядом и решил, что шутка недостаточно смешная.

— Не надо. Но в карте укажите, что повреждение произошло при действиях бригады.

— Обязательно, — пообещала я. — Напишем: «Для извлечения пациента, самостоятельно проникшего в мусоропровод, выполнен демонтаж препятствия». Копию приложите к протоколу собрания жильцов.

Одна из женщин за моей спиной тихо засмеялась.

От госпитализации Владимир Борисович отказался, но согласился доехать до травмпункта с женой. Отдельно потребовал сохранить вырванный болт для экспертизы. Саныч вручил ему крепление. Болт оказался согнут почти под прямым углом.

Костя посмотрел сначала на него, а потом на руки Саныча. На ладони водителя тянулся глубокий порез, по которому медленно выступала кровь.

— Вы без перчаток работали? — спросил он с профессиональным возмущением.

— Куртка же была.

— Куртка не считается средством индивидуальной защиты.

Саныч осмотрел дыру на рукаве.

— Теперь считается. Пострадала при исполнении.

***

Пока я дописывала карту и объясняла Владимиру Борисовичу, почему фраза «претензий не имею» не означает признания его невиновности перед мусоропроводом, Саныч ушёл за дом. Нашли мы его возле баков. Он сидел на низком бордюре и раскладывал кусочки колбасы перед тремя кошками.

Костя остановился рядом, потом сел. После двойника, вампира и вырванного голыми руками металла он хотел бы вернуться в тот мир, где самая большая неприятность заключается в просроченном физрастворе.

— Они вас не боятся? — спросил он.

Саныч подвинул колбасу к серой кошке.

— Уважают границы.

— А собаки?

Лицо Саныча стало мрачнее.

— Собаки не уважают. Особенно мелкие. У них видимо комплексы.

Костя кивнул на порез.

— Дайте руку, я обработаю.

— Уже не надо.

— Я всё-таки медбрат, даже если мне запретили подходить к ампулам.

Саныч разжал кулак. Крови почти не осталось. Края глубокой раны уже стянулись, на коже виднелась только розовая полоса.

Костя взял его за запястье и несколько секунд молча рассматривал ладонь.

— Это произошло пять минут назад.

— У меня с детства хорошая свёртываемость.

— Рана не просто перестала кровить. Она зажила.

Костя отпустил его руку и провёл ладонью по лицу.

— Это невозможно.

Саныч протянул рыжей кошке последний кусок.

— Ты сегодня часто это говоришь.

— Потому что всё вокруг не соответствует базовым законам физиологии.

— Может, законы старые. Не заморачивайся.

— Это не инструкция управляющей компании. Их нельзя просто игнорировать.

Саныч вытер ладонь о штаны. Розовая полоса побледнела прямо на глазах.

— По правде всегда сложнее, чем написано.

Костя посмотрел на него внимательнее.

— Вы ведь не просто водитель?

— В трудовой написано, что водитель.

— Я не про трудовую книжку.

Саныч перестал улыбаться. Взгляд у него остался спокойным, но Костя невольно отодвинулся на несколько сантиметров.

— А я про неё. Иногда человеку достаточно того, что можно показать проверяющим.

Костя замолчал. Рыжая кошка потёрлась о его ботинок, обнюхала штанину и перебралась к Санычу. Тот почесал её за ухом.

— А если я хочу знать правду? — спросил Костя.

— Тогда сначала поешь. Правда на пустой желудок плохо усваивается, особенно первая порция.

***

На подстанции нас ждала внеплановая инвентаризация.

Маргарита Львовна стояла посреди архива в маске от пыли. Вокруг громоздились раскрытые коробки, журналы и валялись папки. Архивистка сидела на стуле и пила валерьянку прямо из пузырька. Дозировку она определяла по уровню административной угрозы.

— Пропали карты старых вызовов тринадцатой бригады, — сказала Маргарита Львовна вместо приветствия.

— Какие именно? — спросила я.

— С восемьдесят девятого по девяносто третий год. Ещё часть документов за девяносто восьмой и две тысячи четвёртый.

Костя оглядел стеллажи. Где-то здесь годами лежали последние часы одних людей, первые симптомы других и тысячи подписанных отказов от помощи, о которых потом жалели родственники.

— Тринадцатая тогда уже существовала? — спросил он.

Маргарита Львовна сняла маску и помассировала переносицу.

— Она существовала задолго до нынешнего состава. Бригаду несколько раз расформировывали.

— Из-за чего?

Архивистка сделала новый глоток валерьянки.

— Сначала после пожара, — начала перечислять Маргарита Львовна. — Потом после локальной эпидемии неизвестного происхождения. Позже было обрушение морга и массовая ошибка при констатации смерти.

Костя насторожился.

— Что значит «массовая»?

— Семнадцать пациентов признали умершими.

— А потом?

— Потом они подали жалобы.

Он прикрыл глаза.

— Все семнадцать?

— Шестнадцать. Один действительно умер и от участия в проверке уклонился.

— И бригаду после этого восстановили?

— Под тем же номером.

— Зачем?

Я пожала плечами.

— Номера тоже иногда неудачно прикрепляют к месту работы.

Маргарита Львовна достала из пустой папки единственную оставшуюся фотографию и передала мне.

На снимке стоял старый санитарный микроавтобус. Возле открытой двери были трое в выцветшей форме. Молодая женщина с тёмной косой оказалась похожа на меня. Не как дочь или племянница. Сходство было стопроцентным. Моё лицо, мой прищур, даже привычка держать руку на ремне укладки.

Рядом стоял лохматый водитель с тяжёлыми плечами. Саныч взял фотографию и долго молчал. Его лицо изменилось едва заметно, но я знала этот взгляд. Так он смотрел на адреса, куда когда-то приехал слишком поздно.

Третьим был молодой медбрат.

С лицом Кости.

Костя выхватил фотографию. На секунду мне показалось, что он порвёт её, но пальцы лишь сильнее сжали края.

— Это не я, — сказал он севшим голосом.

— Я знаю.

— Откуда вы можете знать?

Я перевернула снимок. На обороте выцвели слова:

«Бригада № 13. Первый состав после инцидента. Новый сотрудник не уведомлён».

Почерк был знакомым. Я узнала бы его среди сотни записей, потому что каждый день видела в картах вызова свои запаси.

Только я никогда не писала этих слов.

— Татьяна Сергеевна, кто этот человек? — спросил Костя. Злость в его голосе держалась из последних сил, а под ней уже проступал страх. — И почему вы там? Вы же видите, что это вы?

Рация на стойке ожила раньше, чем я нашла ответ.

— Тринадцатая, срочно на выезд. Ребёнок, восемь лет. Высокая температура, судороги. Со слов матери, кожа становится прозрачной.

Я сунула фотографию в карман и схватила укладку.

— Поехали.

Маргарита Львовна шагнула к двери.

— Нестандартные препараты применять запрещено. Лекарственная опечатана, а Лапшин отстранён от доступа.

— Тогда постарайтесь, чтобы ребёнок оказался стандартным.

— Татьяна Сергеевна, не надо снова превращать распоряжение в рекомендацию. Это прямое нарушение.

Я остановилась напротив неё. Маргарита Львовна не была дурой и не хотела никого убивать ради отчёта. Просто за её спиной стояли проверяющие, за ними начальство, а ещё дальше люди, которые никогда не видели судороги у ребёнка, зато отлично знали сроки подачи объяснительной.

— Нарушение будет, если ребёнок умрёт, пока мы согласовываем, чем его разрешено спасать, — сказала я. — Потом можете отстранить меня, опечатать и поставить на баланс.

Она отвела взгляд.

— Возьмите резервную педиатрическую укладку. Официально я не проверяла её комплектность.

Это было всё, чем она могла помочь, не подписывая себе приговор.

Костя уже стоял рядом с кислородным баллоном. Он был бледен и напуган, но держал оборудование крепко.

— Кто человек на фотографии? — повторил он.

— Если ребёнок переживёт вызов, расскажу всё, что знаю.

Он хотел возразить, но передумал. Возможно, впервые за утро понял меня правильно.

Саныч распахнул дверь, и во дворе взревела наша «Газель». Я побежала к машине, чувствуя через ткань кармана жёсткий край старой фотографии.

В салоне Костя сел напротив. Машина дёрнулась с места, укладка поехала по полу, рация захлебнулась помехами. Он открыл рот, собираясь всё-таки задать вопрос.

В этот момент снимок у меня в кармане стал горячим.

Я вытащила фотографию.

На ней по-прежнему стояли трое, молодая я, прежний Саныч и человек с Костиным лицом.

Только теперь медбрат держал на руках прозрачного ребёнка.

Глава 8. Не предусмотрено комплектованием

Фотография обожгла мне пальцы.

Я сунула её обратно в карман и посмотрела на Костю. Он сидел напротив, зажав кислородный баллон между коленями, и ждал объяснений. После снимка восемьдесят девятого года, на котором стояли мы трое, его лицо приобрело весь странное выражение. Будто бы у самой жизни истёк срок годности.

— Что там изменилось? Покажите ещё раз, — потребовал он, стараясь говорить спокойно.

— Ничего полезного. На вызове покажу, если останется время между судорогами у ребёнка и вашим нервным срывом.

Костя возмущённо выпрямился.

— У меня нет нервного срыва. Я просто хочу понять, почему вы на фотографии, сделанной до моего рождения, выглядите точно так же, как сейчас.

«Газель» подскочила на яме. Костя ударился плечом о стенку и выругался.

— Вот, — сказала я. — Начало положено.

Саныч вдавил сигнал. Перед нами стоял шлагбаум, за ним начинался двор бывшего общежития. Машины были припаркованы в два ряда, на газоне и краем на детской площадке.

Диспетчер не могла дозвониться матери ребёнка. Номер квартиры в карточке был, кода домофона не было. Шлагбаум на сирену не реагировал. Видимо, не входил в систему обязательного медицинского страхования.

— Они нас видят, но думают, что мы приехали к кому-то другому, — объяснила я Косте. — Чужая сирена раздражает, а своя беда пугает. Люди отлично различают.

Саныч вышел из машины, подошёл к ближайшему автомобилю и хлопнул ладонью по капоту. Завыла сигнализация. Он перешёл к следующей машине, потом к третьей. Через минуту двор орал шестью разными голосами. В окнах появились жильцы. Кто-то ругался, кто-то жал на брелок, а кто-то уже снимал происходящее на телефон, потому что без вертикального видео чужая беда считается недействительной.

— Это вообще законный метод? — спросил Костя.

Саныч вернулся за руль и пожал плечами.

— Не знаю. Зато помогло.

Владелец кроссовера выбежал в тапках и начал требовать объяснений. Саныч молча указал сначала на надпись «СКОРАЯ», потом на машину, перекрывшую проезд, и предложил мужчине два варианта, освободить дорогу или оформить собственный автомобиль как препятствие при оказании помощи ребёнку. Второй вариант обещал больше разговоров, бумаг и знакомства с участковым.

Кроссовер убрали и шлагбаум поднялся следом. Вероятно, у него тоже проснулась совесть, хотя я подозревала охранника в будке.

У подъезда нас встретила женщина в халате. Она выбежала босиком, схватила меня за рукав и повторила, что дочь горячая, дёргается и не узнаёт её.

— Как давно начались судороги? — спросила я, вытаскивая укладку.

Женщина беспомощно замотала головой.

— Не знаю. Может, пять минут, может, пятнадцать. Я сначала мужу позвонила, потом маме, потом уже вам.

Хотелось заметить, что мужья по телефону особенно хорошо лечат судороги, а бабушки вообще способны поставить диагноз по одному слову «алло». Но женщина дрожала так, что едва держалась на ногах, и я проглотила шутку. Испуганные люди редко действуют разумно. Если бы страх улучшал соображение, половину наших пациентов можно было бы лечить счётом за коммуналку.

— Хорошо, сейчас разберёмся. Лифт где?

— Не работает. Мы на седьмом.

Костя взял кислород и педиатрическую укладку, я подхватила дефибриллятор. Саныч забрал всё остальное, включая складное кресло. На третьем этаже Костя спросил, зачем оно нам, если пациентке всего восемь лет и её можно вынести на руках.

— Ребёнка можно, — спокойно ответил Саныч. — Мать тоже может упасть.

На шестом этаже женщина остановилась, вцепилась в перила и прошептала, что ей плохо. Через секунду она побледнела, закатила глаза и сползла по стене. Саныч без единого слова раскрыл кресло.

Костя уставился на него:

— Вы знали, что так будет?

— Я был женат, когда-то, — ответил Саныч, помогая усадить женщину. — Там тоже иногда заранее всё понятно.

Я быстро осмотрела мать. Обычный обморок на фоне паники, ничего опасного. Через минуту она пришла в себя, попыталась встать, но я усадила её обратно. До квартиры оставался один этаж, однако спорить у неё уже не было сил.

Девочка, по имени Лиза, лежала на кровати в маленькой комнате. Худенькая восьмилетняя девочка, волосы прилипли ко лбу, всё тело вздрагивало короткими волнами. Дышала она часто и неровно, на губах выступила пена.

Кожа на левой руке стала полупрозрачной.

Не бледной и не мраморной, а именно прозрачной. Под ней мерцала сетка сосудов, проступали тёмные линии костей, потом всё снова затягивалось обычной кожей. Костя замер в дверях с таким лицом, будто учебник анатомии только что лично его оскорбил.

— Хомячок, рот закрыли, кислород открыли, — сказала я. — Удивляться будем после стабилизации, если пациентка предоставит нам такую возможность.

Он моргнул и включился в работу. Мы повернули Лизу на бок, освободили дыхательные пути. Костя подал кислород, подключил монитор и начал называть показатели. Сатурация падала, пульс зашкаливал, температура была сорок один и две.

— Готовьте противосудорожное, дозу считайте по весу.

Костя спросил мать, сколько весит дочь. Та плакала у двери и никак не могла вспомнить, двадцать шесть килограммов или двадцать семь.

— Считайте на двадцать шесть, — решила я. — Одежду снимаем, начинаем охлаждать. Только без льда и уксуса.

— Моя мама всегда растирала спиртом, — всхлипнула женщина.

— Бабушки многое делали. Поэтому у токсикологов стабильная работа.

Костя ввёл препарат. Судороги ослабли, но не прекратились. Рука Лизы снова стала прозрачной, на этот раз до плеча. Под кожей на секунду вспыхнуло что-то голубоватое. Я повернула девочку и осмотрела спину. Под левой лопаткой проступал тонкий узор, похожий на мелкую рыбью чешую.

— В семье кто-нибудь тонул? — спросила я. — Желательно с телом, которое потом не нашли.

Мать подняла на меня мокрые глаза.

— Моя мама. Ещё до рождения Лизы. Лодка перевернулась, а тело так и не нашли. Но при чём здесь это? У дочери менингит?

— Пока у неё поздно проявившееся наследственное состояние. Точнее скажу, когда она перестанет исчезать у нас на глазах.

— Какое ещё состояние? — не выдержал Костя.

Я посмотрела на него.

— Следите за дыханием, Константин.

Он стиснул зубы, но спорить не стал. Молодец. Удивляться можно долго, а гипоксия ждать не будет.

Костя вызвал реанимационную бригаду. Диспетчер потребовала уточнить причину судорог. Он честно сообщил о гипертермии, возможной инфекции и нестандартной кожной реакции.

— Какой именно реакции? Аллергической? — трещала рация.

Костя посмотрел на ладонь Лизы. Та снова стала прозрачной до костей.

— Выраженной.

— Лапшин, у меня такой код не проходит. Мне нужно что-нибудь человеческое.

Он на секунду прикрыл глаза.

— Фебрильные судороги, острая дыхательная недостаточность. Ребёнок в тяжёлом состоянии.

— Вот. Можете же, когда наорёшь. Реанимация направлена.

Связь оборвалась. В ту же секунду в комнате погас свет. Монитор продолжил работать от аккумулятора, телефон матери тоже светился. Камера была включена и направлена прямо на кровать.

— Телефон уберите, — велела я.

Женщина прижала аппарат к груди.

— Муж попросил всё снимать. Он говорит, потом врачам будет легче понять, что произошло.

— Врачам сейчас будут полезнее документы. Паспорт, полис и свидетельство о рождении. Принесите их, а мужу скажите, что кино временно закрыто по техническим причинам.

Она растерялась, но послушалась. Когда вышла, я кивнула Санычу на коридор. Он понял без объяснений, встал так, чтобы закрыть обзор из коридора, и с серьёзным видом принялся изучать электрический щиток.

Лиза перестала дышать. Сердечный ритм сохранялся, но грудная клетка больше не поднималась.

— Мешок, быстро.

Костя начал вентиляцию. Я проверила пульс и ввела положенные препараты. Воздух шёл плохо, будто лёгкие ребёнка внезапно забыли, зачем их выдали. Кожа стала почти прозрачной. На шее проступили две тонкие щели, дрогнули и раскрылись.

Костя сбился с ритма.

— Татьяна Сергеевна, у неё на шее жабры!

— Я вижу. Продолжайте вентиляцию.

— Но у людей не бывает жабр.

— Потом напишете жалобу, а сейчас работайте.

Он снова сжал мешок, но воздух по-прежнему почти не проходил. Организм Лизы перестраивался на дыхание, для которого в комнате не хватало главного расходного материала. Воды.

Я проверила резервную укладку. Нужного состава там, конечно, не было. Комплектование предусматривало лечение ребёнка человеческого типа. Всё остальное полагалось согласовывать с дежурным специалистом, который обычно находился на совещании, обеде или в сорока минутах от телефонной трубки.

Реанимационной бригаде оставалось двенадцать минут.

У Лизы столько не было.

— Она не дождётся, — сказала я.

Костя услышал мой голос и перестал задавать вопросы. Я достала из внутреннего кармана пузырёк без маркировки. Внутри плескалась густая зеленоватая жидкость. Это была не живая вода, но близкий по назначению состав, там была полынь, солевой концентрат, настой донной травы и ещё кое-что, чего не стоило показывать ни фармакологам, ни священнику.

Костя продолжал вентилировать девочку и следил за мной.

— Что в пузырьке?

— Нарушение порядка назначения и нескольких законов природы.

— Это украденная живая вода?

— Нет. Живую воду воруют те, кто не умеет варить свою.

Я набрала физраствор, добавила две капли состава и препарат из стандартной ампулы. В шприце коротко вспыхнул зелёный свет.

Костя побледнел ещё сильнее.

— Вы собираетесь ввести ребёнку неизвестное вещество?

— Мне оно известно.

— Это не считается.

— Для суда, нет. Для Лизы, возможно поможет.

Мать вернулась с документами, увидела прозрачное лицо дочери и жаберные линии на шее, после чего её снова повело в сторону. Саныч вовремя подставил кресло.

— Говорил же, пригодится, — заметил он.

Я присела перед женщиной и посмотрела ей в глаза.

— Слушайте внимательно. У вашей дочери редкое наследственное состояние. Стандартное лечение не помогает. У меня есть средство, но для таких случаев оно не зарегистрировано. Риск серьёзный.

Женщина судорожно втянула воздух.

— Какой риск?

— Она может не перенести введение.

— А если ничего не делать?

Я не стала прятать ответ за профессиональными словами.

— Скорее всего, она умрёт.

Мать закрыла рот ладонью, несколько секунд смотрела на дочь, потом спросила:

— А если вы введёте это средство?

— У неё появится шанс. Если сработает, потом могут быть сложности с бассейном, солёной водой и школьной медицинской картой. Но сначала нужно вернуть ей дыхание.

— Делайте. Пожалуйста, делайте что угодно.

— Мне нужно ваше согласие.

Чистого листа под рукой не оказалось. Саныч сорвал со стены объявление управляющей компании о плановом отключении горячей воды. На обороте мать написала фамилию и расписалась. Получилось даже символично, под обещанием оставить дом без воды она разрешила спасти водного ребёнка. Бюрократия любит чёрный юмор, просто никогда в этом не признаётся.

Костя удерживал катетер.

— Вена есть, вводите.

Я медленно нажала на поршень.

Несколько секунд ничего не происходило. Потом Лиза резко выгнулась, монитор запищал, жаберные щели раскрылись, и из них вытекла тонкая струйка воды. Костя крепче сжал её руку, но продолжал работать.

Девочка вдохнула.

Глубоко и хрипло, словно вынырнула с большой глубины. Грудь поднялась ещё раз, потом ещё. Прозрачность стала уходить от лица к пальцам. Жабры закрылись, оставив на шее две розовые линии.

— Сатурация? — спросила я.

Костя смотрел на монитор и, кажется, сам забыл как дышать.

— Девяносто два. Уже девяносто четыре… девяносто шесть.

— Теперь можете удивляться. Желательно молча и без потери сознания, кресло уже занято.

Реанимационная бригада приехала через пять минут. Молодой врач быстро принял ребёнка, выслушал передачу и уточнил, чем мы купировали судороги. Я назвала только зарегистрированные препараты.

Он принюхался.

— Почему водорослями пахнет?

Саныч кивнул в сторону ванной.

— Канализация.

Врач нахмурился.

— На седьмом этаже?

— Так напор хороший.

Он посмотрел на Саныча, потом на меня. Любопытство в нём ещё шевелилось, но усталость была старше и опытнее. Лизу уложили на носилки. Мать поехала вместе с ней, прижимая к груди документы и согласие, написанное на объявлении об отключении воды.

***

Когда квартира опустела, мы собрали использованные ампулы и упаковки. На кровати осталась мокрая простыня, на полу лежал детский рисунок. Трое людей возле жёлтой машины. Один слишком волосатый. У женщины в руках зелёный огонь. Третий был нарисован с огромными круглыми глазами.

Костя поднял лист.

— Это мы. И она нарисовала нас до приезда.

— У детей богатое воображение, — отмахнулась я от Кости.

Он резко положил рисунок на стол.

— Хватит, Татьяна Сергеевна. Она дышала жабрами. Вы ввели ей светящуюся жидкость. Саныч вчера согнул металл руками, Виктор Андреевич не отражался в телевизоре, а на фотографии восемьдесят девятого года стоим мы трое. Пожалуйста, не надо больше рассказывать про матрицы, лебёдки и редкую наследственность. Я не идиот.

Из коридора донёсся голос Саныча:

— Лебёдка была.

— Саныч, помолчите! — рявкнул Костя.

Я села на кухонный табурет. После магической отсечки руки дрожали, и мне пришлось спрятать их между коленями. Костя заметил, но ничего не сказал. Он стоял передо мной злой, испуганный и бледный, однако не ушёл. Для новичка это уже было неплохо.

— Хорошо, Лапшин. Хватит так хватит. Есть пациенты, которых нет ни в одном медицинском классификаторе. Есть болезни, которые не лечатся по ОМС. Есть препараты, которые невозможно поставить на баланс, потому что для их регистрации пришлось бы сначала признать существование тех, кому они нужны.

Костя провёл ладонью по лицу.

— Виктор Андреевич был вампиром?

— Да.

— А Виктор Петрович из подвала?

— Домовой. Старый, с хронической обструктивной болезнью лёгких и отвратительным отношением к диспансеризации.

Он медленно перевёл взгляд на Саныча.

— А он кто?

Саныч расправил плечи.

— Водитель. Категория «В», стаж двадцать семь лет, ни одной серьёзной аварии.

— Кроме этого.

— Кроме этого, женат был. Тоже тяжёлое состояние.

Я прикрыла глаза.

— Оборотень он. Не заставляйте демонстрировать, салон недавно чистили.

Костя снова посмотрел на меня. В его взгляде оставалась последняя надежда, что хотя бы я окажусь нормальной. Не повезло человеку с распределением.

— А вы кто?

— Фельдшер.

— Кроме этого.

— Очень уставший фельдшер.

Я подняла ладонь. Над кожей вспыхнуло тонкое зелёное пламя, холодное и тихое. Продержалось секунду и исчезло.

— И ведьма. Если вам от этого станет проще.

Проще ему не стало.

По лестнице мы спускались медленно. Костя нёс кислород и молчал до пятого этажа, переваривая новости, которые медицинский колледж по недосмотру не включил в программу.

— Почему вы не сказали сразу? — наконец спросил он.

— Потому что нормальный человек после такого увольняется. Нам ещё нужно было понять, нормальный ли вы.

— И каков диагноз?

— Сомнительный. Нормальный уже убежал бы, а вы всё ещё тащите баллон.

На четвёртом этаже он остановился.

— Если бы Лиза умерла, что бы вы написали в карте?

Я тоже остановилась. После приступа, магии и семи этажей лестницы хотелось сесть прямо на ступеньку, но профессиональное достоинство пока держалось на злости.

— Осложнение инфекции, фебрильные судороги, острая дыхательная недостаточность. Мать винила бы себя. Реанимация винила бы нас за поздний вызов. Проверка нашла бы нарушение. Каждый получил бы по маленькому удобному кусочку вины, чтобы никому не пришлось признать большой.

— Какой именно?

— Что помощь у нас рассчитана не на каждого. Только на того, кто заранее существует правильно, а именно имеет две руки, две ноги, лёгкие, действующий полис и дату рождения, которую принимает программа.

Костя посмотрел вниз, на лестничные пролёты.

— Но вы её спасли. Значит, решение было правильным.

— Нет. Она жива, и это хороший исход. Но хороший исход не доказывает, что решение было правильным. Иногда нарушаешь правила и спасаешь человека. Иногда нарушаешь и калечишь. Правила нужны не только для того, чтобы начальству было чем прикрыться.

Он нахмурился.

— Тогда как выбирать?

— Плохо, Лапшин. Сомневаться, считать риски, принимать решение, а потом не спать. В нашей работе редко выбирают между добром и злом, с этим любой дурак справится. Обычно выбираешь между двумя способами, а потом себя ненавидеть.

Я пошла дальше. За спиной глухо стукнул кислородный баллон, Костя поспешил следом.

Жизнь вообще не обязана соответствовать тому, к чему мы привыкли. Она не заполняет графы, не предупреждает о противопоказаниях и иногда выдаёт ребёнку жабры там, где больница предусмотрела только лёгкие. Смерть в этом смысле устроена проще. Ей не нужны полис, код диагноза и подпись заведующей.

Но пока человек, домовой или водяная девочка боится умереть, разница между ними остаётся административной. Боль классификаторов не читает.

***

На подстанции нас ждала Маргарита Львовна. Она сидела за столом перед раскрытой папкой. Увидев меня, протянула руку.

— Пузырёк, Татьяна Сергеевна.

Я поставила перед ней пустую ёмкость.

— Где остатки?

— Пациент употребил полностью.

— Состав?

— Врачебная тайна.

Маргарита Львовна подняла бровь.

— Вы не врач.

— Тем более имею право на маленькие радости.

Она не улыбнулась и повернулась к Косте.

— Вы присутствовали при введении незарегистрированного препарата несовершеннолетней пациентке?

Я едва заметно качнула головой. Он мог сказать, что ничего не видел. Свет погас, обстановка тяжёлая, ребёнок в критическом состоянии. Удобная ложь уже лежала перед ним.

Костя выпрямился.

— Я присутствовал при оказании помощи ребёнку в угрожающем жизни состоянии.

— Какой препарат использовали?

— Не знаю. Пузырёк был без маркировки.

Это была правда. Он не умел убедительно врать и нашёл более опасный выход, это отвечать точно.

— Вы видели нарушение? — спросила Маргарита Львовна.

Костя посмотрел на пустой пузырёк, потом на меня.

— Я видел, как ребёнок снова начал дышать. Всё остальное пусть оценивают те, кто там не был.

Маргарита Львовна долго изучала его лицо.

— Плохо врёте, Лапшин.

— Я не вру.

— Вот это и тревожит.

Она закрыла папку. Официально зафиксировала нарушение маркировки вспомогательного раствора, потребовала от меня объяснительную и временно отложила вопрос о пропавших ампулах. Перед уходом Маргарита Львовна поправила ремешок сумки и будто случайно вложила мне в ладонь сложенную записку.

Я развернула её, когда дверь закрылась.

«Первую ампулу вскрыли. Объект в морге проснулся. Две остальные нужны ему до новолуния».

Я перечитала дважды. После такого текст понятнее не становился, зато настроение портилось надёжно.

— Что там? — спросил Костя, пытаясь заглянуть через плечо.

Я сложила записку и убрала в карман рядом с фотографией.

— Ещё один повод не заканчивать смену.

Поздно ночью мы снова сели в «Газель». На полу лежал Костин блокнот. Он поднял его, раскрыл первую страницу и прочёл собственную запись: «Бригада № 13. Временно, до перевода».

Потом достал ручку и зачеркнул слово «временно».

— Заявление на увольнение пишете? — спросила я.

Костя покачал головой.

— Нет. После сегодняшнего я хотя бы хочу понять, кому вы ещё врёте ради его же здоровья.

— Зря. Увольнение было бы вашим первым разумным поступком за смену.

Саныч завёл двигатель. «Газель» содрогнулась и ожила с третьей попытки. Для нашей машины это считалось отличными жизненными показателями.

Рация затрещала.

— Тринадцатая, приём. Новый вызов. Мужчина, возраст неизвестен. Жалобы на слабость, потерю памяти и разложение мягких тканей.

Костя посмотрел на меня, но промолчал. Потом взял укладку.

— Адрес назовите.

Диспетчер замялась. В эфире зашипели помехи.

— Городской морг. Второй холодильный зал. Пациент вызывает сам.

Саныч приоткрыл окно, принюхался к ночному воздуху и тихо зарычал. Я сжала в кармане записку Маргариты Львовны.

Костя пристегнулся.

Он попал не в ту бригаду.

Проблема была в том, что теперь эта бригада стала его.