Повод к вызову. Лихо по адресу

Глава 1. Покойник требует вернуть салат

За дверью лекарственной комнаты кто-то стучал. Негромко, но настойчиво, было три коротких удара, пауза, и ещё три. Этот стук мы уже слышали ранее, но «дятла» поймать не удалось. Есть подозрение, что это тот же умник, что и оставляет мокрые следы пальцев на мебели и дверях. Паразит, потожировых нет, а двери пачкает!

Костя замер рядом со мной и стиснул список Смерти, словно тот мог сойти за бронежилет.

— Татьяна Сергеевна, там кто-то есть, — сообщил он шёпотом и покосился на дверь.

— Спасибо, Лапшин. Без вас я бы решила, что у неё сухой кашель.

Саныч подошёл ближе, втянул носом воздух и нахмурился. Такое выражение появлялось у него, когда в двигателе возникал новый звук, а вместе с ним перспектива остаться без зарплаты.

— Костей пахнет, — сказал он наконец.

Костя медленно повернулся к нему:

— В каком смысле мной пахнет?

— Мыло, кофе и страх.

— Я не боюсь.

Саныч принюхался ещё раз и пожал плечами:

— Тогда мыло и кофе. Страх, значит, чужой.

За дверью снова отстучали шесть ударов. Маргарита Львовна велела всем отойти, сама сняла пломбу и вставила ключ в замок. Я взяла со стола ампулу магнезии. Не потому, что собиралась использовать её по назначению. Просто толстое стекло приятно лежало в руке и могло помочь наладить контакт с неизвестным существом ещё до сбора анамнеза.

Саныч вооружился огнетушителем. Косте достался список.

— А мне что делать? — спросил он, поглядывая то на дверь, то на нас.

— Если оттуда выйдете вы, не бегайте и не кричите. Поставим рядом и сравним. У кого документы свежее, того и оставим.

Маргарита Львовна резко повернула ключ и распахнула дверь.

Внутри никого не оказалось. Полки, сейф, коробки с препаратами, журнал учёта. Окно было заперто изнутри, вентиляционная решётка не тронута. Даже табурет стоял ровно, хотя на нашей подстанции ровно не держалось ничего, включая график и моральные принципы.

По линолеуму тянулись мокрые следы босых ног. Они начинались возле сейфа, доходили до двери и обрывались у порога. На внутренней стороне двери водой была выведена цифра три.

Костя заглянул мне через плечо и с надеждой человека, час назад он ещё верил в нормальное устройство мира, и предположил:

— Может, конденсат?

— Конечно. Проник в запертую комнату, походил босиком, научился считать. Осталось оформить его санитаркой на полставки.

Я провела пальцем рядом со следом, не касаясь влаги. От неё тянуло холодом и чем-то знакомым. Так иногда пахнет место, где одно подменили другим, а окружающим внушили, что всё всегда так и было. Я точно знала этот запах, но память не желала выдавать сведения без официального запроса.

В коридоре мигнул свет. На секунду в стекле шкафа отразились двое Костей. Один стоял рядом со мной, бледный, встревоженный и вполне живой. Второй находился у него за спиной и улыбался.

Я резко обернулась. Коридор был пуст.

— Что вы увидели? — Костя сразу понял по моему лицу, что ничего приятного.

— Пока ничего, что стоило бы вписывать в вашу характеристику.

— У вас удивительный талант успокаивать людей.

— Я не психолог, а фельдшер.

Мы закрыли дверь, и Маргарита Львовна наклеила новую пломбу. Обе понимали, что для существа, которое шастает через отражения, бумажка с печатью имела примерно ту же защитную силу, что бахилы при падении с девятого этажа. Но инструкция требовала пломбу, а инструкция не обязана была разбираться в устройстве мироздания.

Маргарита Львовна открыла журнал и задумалась, как описать случившееся, чтобы не оказаться первой пациенткой психиатрической бригады.

— Напишем, что самопроизвольное образование влаги, — предложила я. — Стук оформим как технологический шум, а следы как нарушение влажностного режима.

Костя посмотрел на нас с таким осуждением, будто только что лично застал медицину за подделкой анализов.

— Там было существо с моим лицом. Разве это не важно?

— В журнале такой графы нет, — устало сказала Маргарита Львовна. — Инспектор в существ с вашим лицом не поверит. Он и в переработки не верит, хотя каждый месяц их подписывает.

Рация на столе захрипела и голосом диспетчера сообщила, что тринадцатая бригада получила новый вызов. Я прикрыла глаза. Вселенной явно не нравилось, что мы ещё стояли на ногах и сохраняли отдельные признаки сознания.

— Мы только вернулись из Восточного района, — напомнила я.

— Я вижу, Татьяна Сергеевна, — ответила диспетчер без малейшего раскаяния. — Но вы ближе всех.

В скорой фраза «вы ближе всех» означает, что других вариантов нет, а ваши проблемы признаны статистически незначимыми.

— Диктуйте.

— Улица Светлого Будущего, дом тринадцать. Массовое ухудшение самочувствия на поминках. Трое пострадавших: мужчина подавился, женщина потеряла сознание, у беременной начались схватки.

Костя уже открывал карту вызова. Я уточнила, где находится покойник, потому что на поминках это иногда важнее номера квартиры.

Диспетчер помолчала и неуверенно ответила:

— Покойник в сознании, агрессивен, требует вернуть салат.

Саныч вздохнул и направился к выходу.

— Нормальный вызов, — заметил он. — Адрес хотя бы есть.

***

На улице Светлого Будущего не работали четыре фонаря из пяти, а дом номер тринадцать прятался за шлагбаумом. Будущее начиналось с кода, который диспетчеру, разумеется, никто не сообщил.

Саныч посигналил. Из будки выбрался охранник в камуфляже и потребовал назвать фамилию жильца. Костя попытался объяснить, что у нас массовое ухудшение самочувствия и фамилий может оказаться несколько. Охранник задумался. Мыслительный процесс давался ему тяжело и, судя по выражению лица, без анестезии.

— Без заявки не пущу, — постановил он.

Саныч посмотрел сначала на шлагбаум, потом на охранника и негромко сказал:

— По-человечески прошу, откройте. У нас люди задыхаются.

Шлагбаум поднялся. Возможно, охранник всё-таки нажал кнопку. Возможно, конструкция поняла, что следующая просьба будет сформулирована уже не по-человечески.

В помещении ТСЖ нас встретили венок с лентой «Помним. Скорбим» и полная женщина в леопардовой кофте. Она схватила меня за рукав и сообщила, что там все умирают.

— Пусть по очереди, — попросила я, освобождая руку. — Иначе мы не успеем их госпитализировать.

Мы вошли в комнату. Председатель ТСЖ согнулся над столом, держался за горло и беззвучно хватал воздух. Рядом беременная женщина прижимала ладони к животу. На полу лежала пожилая соседка, над которой кто-то размахивал газетой.

В центре этого бедствия сидел Павел Семёнович, по поводу которого и собрались поминки. Он выглядел живым, сердитым и оскорблённым до глубины клетчатого халата. На груди висел слуховой аппарат, на ногах были тапочки, в руках он держал миску с салатом.

— Это мой тазик, — заявил он вместо приветствия. — И салат мой. Они его на мои же поминки выставили, даже майонез нормальный пожалели.

Я быстро распределила работу. Косте достался подавившийся председатель, Санычу пришлось встречать вторую бригаду, а воскресшему хозяину торжества я велела сесть и не нервировать остальных.

— Я не покойник, — возмутился Павел Семёнович.

— Тогда ведите себя как живой и не мешайте измерять давление.

Костя подошёл к председателю, попросил его кашлянуть и получил в ответ только сиплое шевеление губ. Воздух не проходил. Он развернул мужчину, наклонил вперёд и несколько раз ударил между лопатками. Кусок пирожка остался внутри.

— Сейчас я буду давить вам на живот, — предупредил Костя, становясь сзади. — Это неприятно, но смерть тоже не санаторий. Тем более мероприятие по вашему случаю уже начали без вас.

Первый толчок не помог, второй тоже. После третьего кусок пирожка вылетел изо рта председателя, шлёпнулся на портрет Павла Семёновича и медленно сполз по траурной рамке.

Мужчина шумно вдохнул и перекрестился.

— Слава богу.

— Ему потом спасибо скажете, — отозвался Костя, усаживая его на стул. — Сейчас спокойно дышите и не пытайтесь доесть вещдок.

Он осмотрел рот, послушал лёгкие и проверил, нет ли остаточной непроходимости. Работал Костя точно, хотя плечи у него были напряжены. После истории с двойником он всё время косился на двери, окна и тёмные стёкла, словно ждал, что собственное отражение решит продолжить смену без него.

Председатель отдышался и указал на стол:

— Пирожок можно доесть? Жалко выбрасывать.

— Можно, — ответил Костя после короткой паузы. — Но следующий кусок будем извлекать в стационаре. Там потолки выше, душе выходить удобнее.

На полу застонала пожилая женщина. Я опустилась рядом, проверила пульс и дыхание. Кожа бледная, но без синюшности, зрачки равные. Ничего похожего на катастрофу, если родственники ещё не успели помочь.

— Что вы с ней делали?

Женщина с газетой гордо показала пузырёк:

— Нашатырь давали. Долго, пока не очнулась.

— То есть решили вылечить обморок химическим ожогом. Хорошо, что не паяльной лампой.

Я приподняла соседке ноги и попросила открыть окно. Через несколько секунд она моргнула и слабым голосом позвала Павлика.

— Тут я, Зинаида Михайловна, — отозвался Павел Семёнович. — И салат забираю, имей в виду.

Она снова закрыла глаза.

— Нет, так не пойдёт, — сказала я. — Один обморок мы уже оформляем. Второй страховая может посчитать повторным обращением и потребовать объяснительную.

Беременная тем временем вцепилась Косте в рукав и спросила, не отошли ли у неё воды. Пол оставался сухим, срок был тридцать девять недель, а схватки начались сразу после появления живого покойника.

Костя включил секундомер и помог ей сесть удобнее.

— Сейчас главное спокойно дышать. Вторая бригада уже едет. Схватки будем считать, а Павла Семёновича постараемся убрать из поля зрения как неблагоприятный психологический фактор.

— Я здесь рожу? — испуганно спросила женщина.

Павел Семёнович встрепенулся:

— Только не на диване. Он раскладной, механизм потом не отмоешь.

Костя медленно посмотрел на него.

— Павел Семёнович, ещё одно полезное замечание, и мы вернём вам официальный статус покойного. Справку оформим задним числом.

Я занялась воскресшим. Давление у него оказалось двести десять на сто десять. На вопросы о головной боли, тошноте и мушках перед глазами он ответил рассказом о том, как в шестьдесят восьмом прокладывал кабель на морозе.

— Кабель замечательный, — прервала я. — Но гипертонию он не отпугивает. Сядьте, положите салат и дайте мне сделать мою работу.

Салат он не отдал, зато препарат под язык принял и хотя бы перестал ходить по комнате. Вторая бригада приехала через семь минут и увезла беременную. Схватки были настоящими и регулярными. Испуг не создаёт ребёнка, но иногда напоминает ему, что снаружи достаточно людей, которых пора довести до нервного тика.

Председатель от госпитализации отказался. Зинаиде Михайловне стало лучше, давление Павла Семёновича медленно снижалось. Когда основной хаос утих, я спросила, кто вообще объявил старика умершим.

Женщина в леопардовой кофте протянула телефон. В домовом чате появилось сообщение якобы от медицинской службы: Павел Семёнович найден без признаков жизни, родственников уведомить не удалось. Никто не видел ни врача, ни тела, но жильцы успели заказать венок, собрать деньги и устроить поминки. Домовой чат вообще способен заменить следствие, суд и вскрытие, одновременно.

Исходный текст уже удалили, но председатель нашёл его в истории уведомлений. На экране было написано:

«Смерть Павла Семёновича подтверждена. Родственников уведомить не удалось. К. Лапшин, медицинская служба».

Костя прочитал сообщение дважды. Лицо у него стало серым.

— Я этого не писал, — произнёс он тихо. — У меня даже адреса этого дома не было.

— Теперь есть, — сказала я и сразу пожалела о шутке.

Телефон дрожал в его руках и несколько раз стукнул о пластиковый чехол. Костя спрятал ладони в карманы, будто мы могли не заметить. Я забрала аппарат у председателя и спросила о камерах.

— Везде стоят, — с гордостью ответил тот. — Мы на безопасность двести тысяч собрали.

Я посмотрела на пирожок, сползший по его траурному портрету.

— Вижу, помогло.

***

Записи с камер председатель открыл на ноутбуке в своей комнатке. Паролем было «ТСЖ2020». За безопасность можно было больше не переживать, потому что она умерла раньше Павла Семёновича и, в отличие от него, возвращаться не собиралась.

За двадцать минут до нашего приезда в подъезд вошёл человек в форме скорой. Куртка, брюки и сумка были такими же, как у Кости. Незнакомец не смотрел в объектив, но перед лифтом всё-таки поднял голову.

Лицо у него было Костино, только чёрная повязка на один глаз.

Настоящий Костя стоял рядом со мной и, кажется, забыл, что дыхание относится к обязательным жизненным функциям.

— Запись точно сегодняшняя? — спросил он.

Председатель обиженно поджал губы:

— У нас время синхронизировано.

— У вас покойник салат ест, — ответил Костя. — Я обязан перепроверять.

Двойник вошёл в лифт и нажал кнопку двадцать шестого этажа. Двери начали закрываться. В их металлической поверхности отражалось его лицо.

Человек исчез внутри кабины, а отражение осталось снаружи.

Оно стояло посреди пустого холла, смотрело прямо в камеру и улыбалось. Потом приложило палец к губам. Экран задёргался и пошёл рябью.

Костя отшатнулся и задел стул.

— Это оно стучало из лекарственной комнаты. Оно выглядит как я, пишет от моего имени, меняет настройки системы, а теперь объявляет людей мёртвыми.

— Почерк пока не подделывает, — заметила я. — Значит, квалификация средняя.

Костя не улыбнулся.

— Если оно кого-нибудь убьёт, все решат, что это сделал я.

На этот вопрос у меня не нашлось подходящей шутки. Такое случалось редко и обычно означало, что дело действительно плохое.

— Мы так не решим, — сказала я.

Он посмотрел на меня с недоверием.

— Почему?

— Потому что вы слишком много объясняетесь. Настоящий преступник устал бы от вас ещё к середине первой смены.

Саныч положил ему ладонь на плечо и добавил, что двойник пахнет иначе. Костя поинтересовался, должно ли это его успокоить.

— Тебя не знаю, — честно ответил Саныч. — А меня успокаивает.

Из общей комнаты донёсся возмущённый голос Павла Семёновича. Он требовал чек на венок и отказывался оплачивать «такое убожество». Костя наконец выдохнул и сел. Не успокоился, конечно. Просто организм напомнил, что воздух ему нужен даже во время кризиса личности.

Я вернулась к пациенту. Давление снизилось до ста восьмидесяти. Всё ещё много, но уже без настойчивого желания познакомиться с патологоанатомом. Павел Семёнович сидел один. Соседи разошлись по углам и теперь стеснялись собственной заботы, выраженной селёдкой и преждевременным сбором денег.

Я спросила о родственниках. Дочь у него была, но находилась «где-то», телефон разрядился, а разговаривали они «недавно». После уточнения выяснилось, что недавно означало до пандемии.

Костя нашёл зарядку и включил старый аппарат. На экране высветились двенадцать пропущенных от соседей и ни одного от дочери. Он отыскал в контактах Марину и протянул телефон Павлу Семёновичу.

— Не буду звонить, — буркнул тот. — Ей некогда.

— Тогда она узнает о вашей смерти из домового чата, — спокойно сказал Костя. — Второй раз может не повезти с опровержением.

Старик посмотрел на венок и нахмурился, будто именно тот был виноват в их многолетней ссоре.

— Я только про деньги спрошу. Пусть за венок вернёт.

— Конечно, — согласился Костя и нажал вызов.

Марина ответила не сразу. Услышав её «Пап?», Павел Семёнович открыл рот, но привычное ворчание куда-то исчезло.

— Ты не пугайся, — выдавил он. — Я живой.

В трубке стало тихо.

— В каком смысле?

— В прямом. Меня тут немного похоронили. Ошибочно.

Марина заплакала. Старик отвернулся к окну и принялся убеждать её, что ничего страшного не произошло, просто давление поднялось, салат украли, портрет испортили, а так всё нормально. Потом долго слушал и наконец пробормотал:

— Приезжай, если хочешь. Только не сегодня. Тут народу много.

Костя вышел в коридор, и я нашла его у окна. Он смотрел на своё отражение, но, заметив меня в стекле, быстро отвернулся.

— Я понимаю, что на записи не я, — сказал он. — Но когда вижу его лицо, уже не уверен, кому оно принадлежит.

— Вам. У вас возле уха родинка, у него её не было. А ещё у него повязка на глазу, а у вас всё ещё два.

Костя машинально потрогал кожу.

— Вы заметили?

— Я фельдшер. Мы замечаем всё, кроме момента, когда закончилась смена.

Он слабо усмехнулся, и в эту секунду ожила рация. Диспетчер сообщила о новом вызове. Адрес был тот же, улица Светлого Будущего, дом тринадцать, двадцать шестой этаж. Мужчина пятидесяти восьми лет, нарушение речи, слабость в правых конечностях, подозрение на инсульт.

— Кто вызвал? — спросила я, уже понимая, какой услышу ответ.

Диспетчер замялась:

— Медицинский работник, который находится на месте. Назвался Лапшиным Константином Андреевичем.

У Кости побелели губы.

В лифтовом холле звякнул колокольчик. Над дверями загорелась цифра двадцать шесть.

Саныч посмотрел на табло и тихо зарычал. Я взяла укладку и велела Косте идти со мной.

— А если там действительно я? — спросил он, застёгивая куртку дрожащими руками.

— Тогда познакомитесь. Только паспорт сразу не показывайте. Вдруг он уже кредит на вас оформляет.

Костя затянул молнию с первого раза и встал рядом со мной. Ему было страшно, но он не отступил.

На металлических дверях лифта выступила влага. Несколько капель поползли друг к другу и сложились в цифру три.

Глава 2. Время прибытия скорой — вчера

Лифт спускался медленно. На табло сменялись этажи, по металлическим дверям растекалась мокрая тройка. Одна капля оторвалась от нижнего края и поползла вверх.

Костя заметил это одновременно со мной.

— Татьяна Сергеевна, вода ведь так не течёт? — спросил он с той осторожностью, с какой нормальные люди уточняют, действительно ли у них галлюцинации.

— Поздравляю, Лапшин. Ещё полгода в нашей бригаде, и начнёте отличать нарушение законов физики от неисправности водопровода.

Саныч стоял перед дверями, чуть наклонив голову. Ноздри у него дрогнули, из груди вырвался тихий рык.

— Лифт пустой, — сказал он.

Костя покосился на него:

— Если лифт пустой, на кого вы рычите?

— На всякий случай, вдруг потом поздно будет.

Кабина добралась до первого этажа. Двери разошлись, и мы увидели, что внутри действительно никого нет. На полу лежала мокрая одноразовая перчатка, вывернутая наизнанку. На стенке кабины темнел отпечаток ладони с шестью пальцами.

Костя наклонился, но руки предусмотрительно оставил при себе.

— Похоже на кровь.

— Не трогайте.

Я провела ладонью над перчаткой. От неё тянуло холодом, как из открытой камеры в морге. Остаточный морок ещё держался, но быстро слабел. Существо либо ушло, либо хотело, чтобы мы именно так подумали. Оба варианта не радовали, а третий наверняка требовал заполнения дополнительного журнала.

Рация на моём плече захрипела:

— Тринадцатая, вы вызов приняли? Почему стоите?

— Приняли. Ждём, пока подозрение на инсульт само спустится.

Диспетчер тяжело вздохнула. За годы работы она научилась вкладывать в один вздох просьбу заткнуться, угрозу докладной и личное разочарование в отечественном здравоохранении.

— Воронова, без комментариев.

— Тогда и без ответа.

Мы вошли в лифт. Саныч нажал кнопку двадцать шестого этажа, кабина дёрнулась и поползла вверх. Костя смотрел на своё отражение в дверях. Оно двигалось правильно, но я всё равно встала так, чтобы видеть обоих. В последнее время правильное отражение доказывало только то, что нечисть тоже умеет работать аккуратно.

— Если заметите что-нибудь странное, сразу скажите, — попросил Костя.

— Разумеется. У нас демократичная бригада. Перед нападением нечисти каждый имеет право ознакомиться с повесткой.

***

На двадцать шестом этаже нас встретил босой мужчина в майке и домашних брюках. Телефон он держал обеими руками, будто тот мог объяснить, почему помощь не приехала раньше.

— Быстрее, пожалуйста. Она говорить не может. Я час назад вызвал, может, больше. Где вы были?

Злиться на него не хотелось. У человека жена сидела с перекошенным лицом, а он всё это время делал единственное, что мог, а именно звонил, ждал и сходил с ума.

— Сейчас разберёмся, — сказала я. — Показывайте квартиру.

В комнате на диване сидела женщина лет шестидесяти. Правая половина лица опустилась, правая рука неподвижно лежала на колене. Увидев нас, она попыталась заговорить, но вместо слов получились глухие, спутанные звуки.

Тут двойники, мороки и прочая внеклассификационная живность отошли в сторону. Перед нами был обычный инсульт, а обычные болезни убивали ничуть не хуже сказочных.

— Как её зовут?

— Нина Аркадьевна. Это моя жена, а я Олег Викторович.

Я присела перед пациенткой и попросила посмотреть на меня. Сознание оставалось ясным. Испуг тоже был ясный, без всяких приборов. Когда человек понимает обращённую речь, но не может ответить, страх у него особенный. Он остаётся внутри, запертый вместе со словами.

По моей просьбе Нина Аркадьевна попробовала улыбнуться. Левый угол рта поднялся, правый не шевельнулся. Затем она вытянула руки. Левая удержалась, правая едва оторвалась от колена и упала.

Костя уже надел манжету.

— Давление двести десять на сто пятнадцать, пульс девяносто восемь, сатурация девяносто шесть.

— Проверьте сахар.

Он проколол палец и посмотрел на глюкометр:

— Шесть и два.

— Когда началось?

Олег Викторович провёл ладонями по лицу.

— Я же сказал, около часа назад. Она на кухне чашку уронила. Я сразу позвонил в скорую. Потом мне перезвонил ваш медбрат, представился Костей. Сказал, что бригада задерживается, а это, скорее всего, усталость. Велел уложить её и наблюдать.

Костя замер с глюкометром в руке.

— Он точно назвался Костей? — переспросил он. — Голос какой был?

— Молодой. Такой же, как у вас. Говорил спокойно, уверенно. Лекарства давать не велел, только ждать.

В голосе Кости появилась злость:

— И вы ждали больше часа?

Мужчина растерянно посмотрел на него.

— Он сказал, что медик. Откуда мне было знать? Я думал, вы понимаете, что делаете.

— Мы иногда тоже так думаем, — вмешалась я, пока Костя не начал спорить с человеком, которого уже наказали достаточно. — Обычно быстро проходит. Телефон дайте.

В журнале вызовов действительно значился входящий со скрытого номера, две минуты сорок секунд. Я попросила вспомнить точное время начала симптомов, но Олег Викторович не мог. Зато вспомнил, что жена записывала дочери голосовое сообщение прямо перед тем, как уронила чашку.

Костя открыл переписку и включил запись.

Голос Нины Аркадьевны звучал нормально:

— Леночка, мы с папой решили в субботу на дачу не ехать. У него опять спина, а я…

Раздался звон разбившейся чашки. Потом несколько невнятных слогов, и запись оборвалась.

Сообщение было отправлено в 11:42.

— Час семнадцать назад, — тихо сказал Костя.

Олег Викторович отступил на шаг. Наверное, только теперь понял, что перед ним тот самый голос, который велел ничего не делать.

— Я вам не звонил, — продолжил Костя. — Не мог звонить. Кто-то представился мной и заставил вас потерять больше часа.

— Да какая сейчас разница, кто звонил? — сорвался мужчина. — Вы жену мою спасите.

Костя побледнел. Я взяла его за локоть и сжала чуть сильнее, чем требовалось для дружеской поддержки.

— Лапшин, заполняйте карту инсульта. Время начала у нас есть. Остальное потом.

Он кивнул не сразу, но всё-таки кивнул. Убрал чужой телефон и снова стал медбратом, а не человеком, чьё лицо кто-то превратил в оружие.

Мы уложили Нину Аркадьевну, поставили венозный катетер, сняли ЭКГ. Иногда главное медицинское умение заключалось в том, чтобы не лечить всё, что некрасиво выглядит на мониторе. Монитор переживёт, а вот мозг может не успеть.

Костя связался с диспетчером:

— Пациентка, шестьдесят лет. Подозрение на острое нарушение мозгового кровообращения, начало симптомов в 11:42. Правосторонний гемипарез, нарушение речи. Предупредите сосудистый центр, выезжаем немедленно.

— Вызов зарегистрирован в 12:51, — ответила диспетчер.

— Первый звонок поступил в 11:45.

— В системе его нет.

Костя закрыл глаза и выдохнул:

— Разумеется. А человек есть, только система пока не в курсе.

— Лапшин, что это значит?

Я забрала у него рацию.

— Это значит, готовьте сосудистый центр. Философский диспут о свойствах времени проведём после госпитализации.

Мы пересадили Нину Аркадьевну в транспортировочное кресло и вышли на площадку. Олег Викторович нёс документы и сумку жены. Через три шага выяснилось, что полис он оставил в квартире.

— Без него примут? — спросил он, уже готовый броситься обратно.

— При подозрении на инсульт примут и без полиса принимают.

— А если откажутся?

— Тогда у приёмного отделения появится ещё один пациент. Я.

Лифт стоял на этаже с открытыми дверями. Саныч вошёл первым, втянул воздух и поморщился.

— Пахнет им.

— Костей? — спросила я.

— Не Костей. Тем, вторым.

Костя остановился у порога.

— А чем именно пахнет?

Саныч задумался, подбирая человеческое сравнение.

— Тобой, если тебя три дня держать в холодной воде.

— Спасибо. Теперь всё понятно и жить стало легче.

Мы закатили кресло в кабину. Олег Викторович нажал первый этаж. Лифт прошёл два этажа, резко остановился и погас. Через секунду загорелась аварийная лампа. Кабина дёрнулась, Нина Аркадьевна испуганно вцепилась левой рукой в подлокотник.

Костя присел перед ней.

— Не бойтесь. Мы рядом и вас не оставим.

Обещание было смелое, особенно в кабине, зависшей между этажами и пахнущей утопленным двойником. Но Нина Аркадьевна смотрела на Костю и понемногу успокаивалась. Иногда уверенность действительно работала как лекарство. Главное, чтобы её выдавал не тот человек.

Я нажала кнопку связи с диспетчером лифтовой службы и сообщила адрес, этаж и диагноз пациентки.

— По этому адресу заявка уже закрыта, — ответил сонный женский голос. — Неисправность не подтвердилась.

— Она сейчас подтверждается пятью людьми и одним острым нарушением мозгового кровообращения.

На том конце зашуршали бумаги.

— Ожидайте механика. Приедет в течение часа.

— Через час он может понадобиться уже для вскрытия дверей морга.

— Я передам, что заявка срочная.

Связь оборвалась. В подобных службах срочность была особым состоянием времени, при котором час ожидания считался почти мгновенной реакцией.

Костя посмотрел на меня:

— Мы не можем ждать.

— Наконец-то медицинский консилиум пришёл к единому мнению.

Саныч поставил кресло на тормоз и раздвинул внутренние двери. За ними виднелась бетонная стена и нижняя часть проёма двадцать третьего этажа.

— Подниму кабину, — сказал он.

Олег Викторович моргнул:

— Вручную?

— Домкратом.

Домкрата у нас, разумеется, не было. Зато был водитель с нестандартной наследственностью и привычкой решать технические проблемы без участия технических специалистов.

Саныч упёрся ладонями в потолочный люк. Под форменной курткой напряглись плечи, металл заскрипел. Кабина дрогнула и медленно поползла вверх, сантиметр за сантиметром.

— Хороший у вас домкрат, — пробормотал Олег Викторович.

— Кавказский, — процедил Саныч.

Костя, страхуя кресло, не удержался:

— Вы вроде под Вологдой родились.

— Сейчас не время для географии.

Когда пол кабины сравнялся с площадкой, Саныч удержал двери, а мы перенесли пациентку наружу. Соседи уже собрались вокруг. Половина снимала происходящее на телефоны, другая половина советовала снимать горизонтально. Помочь никто не догадался, но зато материал для районного чата обещал получиться качественным.

— А чего скорая так долго ехала? — спросила женщина в халате, не отрываясь от экрана.

— Телепортация пока не входит в территориальную программу, — ответила я. — Лучше дверь придержите.

— Я это в районный чат выложу!

— Выложите. Только лицо пациентки закройте. А своё покажите крупнее, чтобы страна знала героев операторской работы.

До первого этажа оставалось двадцать три этажа пешком. Саныч взял кресло за нижние ручки, мы с Костей страховали сверху. Олег Викторович шёл следом с сумкой и повторял жене, что всё будет хорошо. Получалось неубедительно, но Нина Аркадьевна смотрела на него и держалась. Иногда важнее не убедить человека, а продолжать говорить, чтобы он слышал знакомый голос.

На двадцатом этаже нам встретился мужчина с велосипедом.

— Лифт не работает? — спросил он, хотя кресло с пациенткой, трое медиков и толпа сверху давали достаточно материала для самостоятельного вывода.

— Работает, — тяжело выдохнул Костя. — Просто теперь горизонтально.

Мужчина обиделся так, будто поломку устроили лично мы, и полез наверх, цепляя педалью перила.

На семнадцатом соседка предложила дать Нине Аркадьевне таблетку от давления. Названия она не помнила.

— Беленькая такая, маленькая.

— По этому описанию можно назначить всё, от мела до крысиного яда, — сказала я. — Спасибо, дальше мы сами.

На четырнадцатом этаже Саныч остановился. На лбу выступил пот, дыхание стало тяжёлым. Костя предложил сменить его, но тот только покачал головой.

— Удобно взялось.

— Вы несёте кресло с человеком уже девять этажей.

— Значит, правильно взялось.

Нина Аркадьевна попыталась что-то произнести и левой рукой сжала его плечо.

— Не благодарите, — сказал Саныч, переводя дыхание. — Лучше ногой пошевелите.

Она попробовала, но правая стопа осталась неподвижной.

Ниже Костя начал злиться уже не на двойника, а на лестницу. Он считал пролёты, проверял время, следил за сознанием пациентки и каждые несколько минут докладывал диспетчеру, что мы всё ещё спускаемся.

— Вас поняла, — неизменно отвечала она.

В медицине эта фраза чаще всего означала, что помочь нечем, но разговор записан, и при проверке все были вежливы.

На первом этаже Саныч поставил кресло и на секунду прислонился к стене. На его ладони лопнула кожа. Рана уже начинала затягиваться, поэтому он быстро сунул руку в карман. Олег Викторович ничего не заметил. Костя заметил и промолчал. За последние дни он научился не только видеть невозможное, но и выбирать время для вопросов.

До сосудистого центра мы ехали с сиреной. Саныч вёл старую «Газель» с собой уверенностью, распугивая всех вокруг.

Костя сидел рядом с Ниной Аркадьевной, повторял простые команды и следил, чтобы она оставалась в сознании.

— Сейчас сделают томографию, — говорил он спокойно. — Потом врачи решат, можно ли восстановить кровоток. Вы всё делаете правильно. Только не засыпайте.

Нина Аркадьевна нахмурилась и выдавила несколько звуков. Костя наклонился ближе, но разобрать не смог.

— Она говорит, что вы сами выглядите хуже неё, — перевёл Олег Викторович.

Костя слабо улыбнулся.

— Это хороший признак. Критическое мышление сохранено.

В приёмном отделении нас ждали. Нину Аркадьевну сразу повезли на компьютерную томографию. Молодой врач уточнил время начала симптомов, прослушал голосовое сообщение и кивнул.

— В терапевтическое окно пока укладываемся. Дальше решим по результатам.

Костя остался стоять в коридоре.

— Шанс есть? — спросил он.

— Есть. Но случай тяжёлый.

— Речь восстановится?

Врач посмотрел на него устало, но без раздражения.

— Если бы я умел отвечать заранее, работал бы в другом учреждении и принимал оплату наличными. Мы сделаем всё, что возможно.

Этого пришлось считать хорошей новостью.

Олег Викторович заполнял бумаги. Рука дрожала, буквы наползали друг на друга.

— Я должен был ещё раз позвонить, — сказал он. — Не надо было слушать того человека.

Костя резко повернулся к нему:

— Вы услышали голос медицинского работника. Он говорил уверенно, знал ваше имя и адрес. Вы сделали то, что вам велели. Виноваты не вы.

— А если она теперь не заговорит?

Костя открыл рот, но ответа у него не было. Я вмешалась:

— Тогда будете учиться понимать её без слов. А пока не хороните живого человека. У вас в доме сегодня и без того перебор с этой услугой.

Олег Викторович кивнул и ушёл вслед за врачом.

Мы вышли к машине. Только там у Кости задрожали руки. Сначала мелко, почти незаметно, потом он не смог открыть бутылку. Крышка стучала по горлышку, вода выплёскивалась на ботинки.

Я забрала бутылку, открутила и налила ему в пластиковый стакан.

Он сделал глоток и поморщился.

— Оно знало про инсульт. Пришло заранее, отключило вызов, позвонило мужу моим голосом. Оно не просто похоже на меня. Оно использует то, что люди доверяют форме.

— Форме люди давно не доверяют. Они доверяют тому, кто говорит уверенно, особенно когда им страшно.

— Я должен был что-то сделать.

— Вы нашли точное время начала симптомов, спустили пациентку с двадцать третьего этажа и доставили её в сосудистый центр. Для человека, который ничего не сделал, вы сегодня слишком много бегали.

— Но потерянный час…

— Не ваш.

Костя сжал стакан. Пластик хрустнул.

— Зато лицо моё.

— Лицо не является формой собственности. Иначе половина телевидения годами судилась бы друг с другом.

Он усмехнулся, но дрожь не прошла. Саныч молча протянул ему пряник, один из тех, что подарила Антонина Семёновна.

— Откуда он у вас? — спросил Костя.

— Ты в машине оставил.

— Я его берег.

— Вот и ешь теперь.

Костя разломил пряник на три части. Одну отдал Санычу, вторую протянул мне.

— Не хочу.

— Татьяна Сергеевна, у вас с утра были кофе и половина бутерброда.

— Не следите за моим рационом. Это уже преследование медицинского работника.

— Ешьте, — сказал Саныч.

Когда водитель говорил полным предложением, спорить было поздно.

Мы стояли возле старой «Газели», жевали сухой пряник и молчали. Иногда поддержка выглядела не как правильные слова, а как кондитерское изделие сомнительной свежести, разделённое на троих возле приёмного отделения.

Рация ожила раньше, чем мы успели доесть. Маргарита Львовна требовала срочно вернуться на подстанцию.

***

В кабинете заведующей нас ждали Маргарита Львовна и двое сотрудников отдела контроля. На мониторе была открыта запись с камеры подъезда на улице Светлого Будущего.

Костин двойник вошёл в дом в 11:31, за одиннадцать минут до голосового сообщения Нины Аркадьевны. Он поднялся на двадцать шестой этаж, постучал в квартиру, показал открывшему дверь Олегу Викторовичу удостоверение и вошёл. Через семь минут вышел.

Маргарита Львовна остановила запись.

— Олег Викторович утверждает, что никого не впускал. Но на камере всё видно.

— Морок, — сказала я. — Визит из памяти убрали, а камера его сохранила.

Запись продолжилась. Возле мусоропровода, в слепой зоне между двумя камерами, фигура двойника вытянулась, стала плоской и исчезла в стене. По краю изображения пробежала водяная рябь.

Костя медленно сел.

— Оно было у неё ещё до инсульта.

— Возможно, — осторожно ответила Маргарита Львовна.

Он вскинул голову:

— Что значит «возможно»? Время же есть на записи.

— Мы не знаем, вызвало ли оно приступ или пришло заранее, потому что знало, что приступ случится.

В кабинете стало тихо. Второй вариант мне не понравился даже больше первого. Одно дело, когда неизвестная тварь умеет вредить. Совсем другое, когда она заранее знает, кому и когда станет плохо.

Один из сотрудников контроля раскрыл папку.

— До выяснения обстоятельств Лапшина придётся временно отстранить от выездов. Его лицо фигурирует на записях, связанных с вмешательством в оказание медицинской помощи.

— Тогда отстраните лицо, — предложила я. — Остального Лапшина оставьте мне.

— Татьяна Сергеевна, речь идёт о безопасности пациентов.

— Если это действительно Лапшин, значит, он внезапно научился убедительно врать. Уже поэтому можно исключить совпадение личности.

Костя поднял голову. Вид у него был такой, будто он готов добровольно лечь в сейф и опечататься.

— Я могу остаться на подстанции, если всем так будет спокойнее.

— Кому именно? — спросила я. — Существо ходит по городу с вашим лицом, отменяет вызовы и мешает оказывать помощь. Если вы сядете здесь под чайником, оно не исчезнет. Зато у меня станет на одного медбрата меньше.

— Ваше предложение не решает проблему, — сухо заметил сотрудник контроля.

— У нас сейчас вообще мало решений. В основном симптомы.

Маргарита Львовна долго смотрела на Костю, потом закрыла папку.

— От работы с лекарствами отстранить. На выезды только с Вороновой, одного не оставлять. Карту доступа сдать. Телефон держать включённым, геолокацию не отключать.

— Согласен, — сказал Костя.

— Я ещё не закончила. Если увидите своего двойника, в контакт не вступать.

— А что делать?

Маргарита Львовна кивнула на меня:

— Звать Татьяну Сергеевну.

— Разумно, — согласилась я. — Я давно хотела провести дифференциальную диагностику методом удара укладкой.

Рация на столе зашипела:

— Тринадцатая, срочный вызов. Ребёнок, семь лет. Затруднённое дыхание, свистящий вдох, состояние ухудшается.

Я взяла рацию и спросила адрес. Диспетчер назвала улицу Светлого Будущего, дом тринадцать.

Костя медленно поднялся:

— Какая квартира?

— Сто сорок восьмая, двадцать шестой этаж.

Маргарита Львовна быстро подошла к компьютеру.

— Подождите. Этот вызов уже был в системе.

— Когда поступил?

— Девятнадцать минут назад.

— Почему нам его только сейчас передали?

Она побледнела и повернула монитор к нам. Рядом с адресом стояла серая отметка:

«Вызов отменён родственниками. Медицинская помощь не требуется».

Ниже значилось:

Отмену принял: К. А. Лапшин.

Костя посмотрел на часы, потом на меня. Страх никуда не делся, но руки больше не дрожали.

— Едем, — сказал он.

Я схватила укладку.

— Саныч, машину. Маргарита Львовна, отправляйте вторую бригаду и полицию. Про двойника не говорите, напишите, что неизвестный использует чужие документы. Это для них привычнее и не требует экзорциста в штатном расписании.

— А если родственники действительно отменили вызов?

— Тогда извинимся. Извинения дешевле похорон.

Мы выбежали в коридор. На потухшем экране компьютера отражался Костя, бегущий рядом со мной.

Только отражение никуда не побежало.

Оно осталось сидеть на стуле и улыбнулось.

Глава 3. Само пройдёт

До улицы Светлого Будущего мы доехали за восемь минут.

За это время Костя трижды звонил матери ребёнка. Первый вызов остался без ответа, второй сбросили. На третий раз в трубке раздался тихий женский голос:

— Он задыхается. Я не понимаю, что делать.

— Откройте дверь и ждите нас, мы уже рядом, — сказал Костя, стараясь говорить спокойно. — Ничего не давайте есть и пить. На спину ребёнка не укладывайте.

— Но медбрат сказал, что это просто сыпь. Велел дать таблетку и не занимать скорую.

Костя стиснул телефон так, что пальцы побелели.

— Какой ещё медбрат?

— Который приходил. Молодой, в такой же форме, как у вас.

Саныч надавил на сигнал. Легковушка впереди дёрнулась, будто её разбудили, и наконец прижалась к обочине.

— Когда он ушёл? — спросила я, наклонившись к телефону.

— Минут пятнадцать назад.

— Закройте дверь и больше никого не впускайте, — сказала я громко. — Мы сейчас поднимемся.

Женщина помолчала, потом спросила:

— А как я пойму, что это действительно вы?

Хороший вопрос. Ещё сутки назад я сочла бы его идиотским, а теперь он вполне тянул на обязательный пункт инструкции.

Я забрала у Кости телефон.

— Нас будет трое: женщина, молодой мужчина и водитель.

— Тот медбрат тоже был не один, — прошептала она.

По спине прошёл холод.

— Тогда спросите у женщины, какое сейчас давление у вашего сына.

— Но я сама не знаю.

— Вот и она не знает. Если ответит уверенно, дверь не открывайте.

Я завершила вызов и вернула телефон Косте.

— Дышите ровно.

— Я дышу ровно, — огрызнулся он.

— Вы сейчас прокусите себе губу. Пациенту от этого легче не станет, зато у нас появится ещё один пострадавший.

Он провёл ладонью по лицу.

— Если мы не успеем…

— Тогда и будете переживать. А пока работаем.

Саныч посмотрел на нас через зеркало.

— Успеем.

Он редко что-либо обещал. Поэтому я решила поверить и ему, и старой «Газели», которая в этот момент гремела так, будто разваливалась из принципа, но всё-таки ехала.

Во дворе нас ждала женщина в домашних тапочках и расстёгнутой куртке. Она выбежала прямо под колёса, замахала руками и едва не стала отдельным поводом к вызову.

— Двадцать шестой этаж! Лифт опять не работает!

Саныч затормозил у подъезда. Женщина ухватилась за дверь машины и торопливо добавила:

— То есть работает. Едет, но не открывается. Или открывается, но не едет. Я не знаю, только быстрее!

Мы выскочили наружу. Костя подхватил укладку, Саныч взял кислород и дополнительную сумку. Лифт стоял на первом этаже с распахнутыми дверями, словно все жалобы на него были клеветой недовольных жильцов.

На полу лежала вывернутая перчатка, но шестипалого отпечатка рядом уже не было.

— Пойдём по лестнице, — предложил Костя, глядя в кабину без всякого доверия.

— На двадцать шестой этаж? — уточнила я.

— Зато без сюрпризов.

Где-то наверху тяжело стукнуло.

— Не зарекайтесь, — сказала я и вошла в лифт.

Мы поднялись без остановок. Костя всё время следил за отражением в металлических дверях. Оно двигалось вместе с ним, и я тоже невольно поглядывала на него. У взрослой ведьмы и фельдшера с двадцатилетним стажем появилась новая профессиональная привычка проверять, не ведёт ли отражение отдельную трудовую деятельность.

Дверь квартиры была открыта. В прихожей стояла та самая женщина, теперь уже в одном тапке. Второй, видимо, потерялся где-то между страхом и здравым смыслом.

— Сюда, скорее!

Егор сидел на полу в детской, прислонившись к кровати. Лицо опухло, веки сузились, вокруг рта проступила синева. Красные пятна расползлись по шее и груди, каждый вдох давался со свистом. Мальчик был в сознании, но уже не плакал.

Это хуже крика. Пока ребёнок орёт, воздух ещё проходит. Тишина при таком отёке не успокаивает, она предупреждает.

— Егор, я Костя, — сказал Лапшин, опускаясь перед ним на колено. Голос у него стал ровным, хотя пальцы слегка дрожали. — Сейчас сделаю укол. Будет больно, зато дышать станет легче.

Мальчик попытался ответить, но смог только хрипло выдохнуть.

— Что он ел? — спросила я у матери, раскрывая укладку.

— Конфету из подарочного набора. Там раньше не было орехов, честное слово.

— Аллергия на что?

— На арахис. Но начинка шоколадная, я специально посмотрела.

На столе лежал фантик. Мелкие буквы предупреждали, что продукт может содержать следы орехов. Для тяжёлой аллергии иногда хватает и следов. Организм вообще плохо читает мелкий шрифт и не уважает маркетинг.

Костя уже готовил адреналин.

— Сколько весит?

— Килограммов двадцать четыре. Весной взвешивались, может, сейчас больше.

— Нам хватит весеннего веса.

Он набрал дозу и ввёл препарат в наружную поверхность бедра прямо через тонкую ткань брюк. Егор дёрнулся и вцепился в его руку.

— Знаю, больно, — мягко сказал Костя. — Потом можешь на меня пожаловаться. Желательно письменно, в двух экземплярах, чтобы один не потеряли.

Я подала кислород. Саныч подключил пульсоксиметр, цифры попрыгали и остановились на восьмидесяти восьми.

— Восемьдесят восемь, — напряжённо сказал Костя.

— Вижу. Готовьте вторую дозу, если понадобится. Катетер ставим сейчас.

Мать стояла рядом, прижав ладони ко рту.

— Я дала ему таблетку. Тот мужчина сказал дать антигистаминное и подождать.

— Какую?

Она показала упаковку.

— Не повредила, но при анафилаксии таблетка слишком медленная, — объяснила я, не отрывая глаз от ребёнка. — Пока она раздумывает, всасываться ей или нет, человек может перестать дышать.

— Я не знала, — прошептала женщина.

— Теперь знаете. Номер того медбрата сохранился?

— Он сам позвонил, номер был скрыт. Сказал, что живёт в нашем доме и его попросили зайти.

Костя резко поднял голову.

— Он входил в квартиру?

— Да. Пришёл в форме, показал удостоверение.

— Моё?

Женщина внимательно посмотрела на него и отступила на шаг.

— Это были вы.

Костя застыл с катетером в руке.

— Нет. Я здесь впервые.

— Но я видела вас.

Недоверие в её глазах быстро сменялось страхом. Ещё немного, и она могла схватить сына и выгнать нас всех. Один человек с Костиным лицом уже убедил её не спасать ребёнка.

Я продолжала держать кислородную маску.

— Тот мужчина велел ждать. Этот приехал и ввёл лекарство. Хотите понять, кто настоящий, смотрите не на лицо, а на то, что он делает.

Костя сглотнул и вернулся к работе. С первого раза в вену не попал, рука дрогнула.

— Ещё раз, — спокойно сказала я.

— Я понимаю.

— Тогда не разговаривайте со мной, работайте.

Он сменил место и поставил катетер точно. Закрепил пластырем, проверил систему и наклонился к Егору.

— Легче дышать?

Мальчик едва заметно кивнул. Свист ещё сохранялся, но воздух проходил свободнее. Сатурация поднялась до девяноста двух, потом до девяноста четырёх. Отёк пока не спадал, зато перестал нарастать.

Мать села на пол рядом с сыном и заплакала.

— Я не хотела зря отвлекать врачей. Тот человек сказал, что есть по-настоящему тяжёлые больные и из-за одной сыпи машину не присылают.

Костя проверил пульс мальчика, посмотрел на монитор и лишь потом ответил:

— Ваш сын и был тяжёлым. Дети не обязаны выглядеть мёртвыми, чтобы взрослые им поверили.

В комнате остались только шум кислорода и тихие всхлипы.

— Поедем в больницу, — сказала я. — После такой реакции ребёнка нужно наблюдать. Даже если сейчас полегчает, отёк может вернуться.

— Я с ним.

— Конечно. Возьмите документы и найдите второй тапок. В приёмном отделении холодно, там даже надежда ходит в бахилах.

Женщина посмотрела на босую ногу и вдруг коротко рассмеялась, почти виновато. Иногда организм сам решает, что плакать уже достаточно.

***

Мы сообщили диспетчеру о госпитализации и подготовили Егора к транспортировке. В лифт я его не повела. Один раз довериться местной технике было смелостью, второй уже считался халатностью.

Спускались по лестнице. Егор сидел в кресле, дышал через маску и держал Костю за рукав. Саныч нёс кресло снизу, я страховала сбоку.

На двадцать втором этаже распахнулась дверь. Женщина с мусорным пакетом увидела нас и спросила:

— Лифт опять сломался?

— Нет, — ответил Костя, тяжело дыша. — Мы решили развить у пациента выносливость.

Она покосилась на кислородную маску.

— А что с мальчиком?

— Медицинская тайна.

— Так я соседка.

— Соседство не является формой допуска.

На девятнадцатом этаже нас снимал подросток. Саныч посмотрел в объектив, и телефон медленно опустился.

— Удалил, — сообщил мальчишка.

— Молодец, — одобрил Саныч.

— Я ещё не удалил.

— Удалишь.

В машине Егор уже говорил короткими фразами. Первым делом спросил, умрёт ли. Мать снова заплакала.

Костя сел рядом и поправил маску.

— Не умрёшь. Но в больницу всё равно поедешь.

— А укол ещё будет?

— Возможно.

— Тогда я не хочу.

— Нормальная реакция на знакомство с бесплатной медициной.

Я обернулась с переднего сиденья.

— Не пугайте ребёнка.

— Я честно ответил.

— В нашей работе это иногда одно и то же.

В приёмном отделении Егора забрали сразу. Дежурная врач выслушала доклад, проверила дыхание и кивнула:

— Адреналин ввели вовремя. Ещё минут десять-пятнадцать, и пришлось бы интубировать.

Костя ничего не ответил. Вышел первым, завернул за угол и остановился, уперевшись ладонью в стену.

Я поняла, что сейчас будет, но подходить не стала. Саныч оказался рядом раньше, снял с Кости куртку и придержал за плечо, пока того рвало возле водосточной трубы.

Когда всё закончилось, Костя вытер рот салфеткой.

— Никому не говорите.

— Скажу, что токсикоз, — невозмутимо ответил Саныч.

— Очень смешно.

— Татьяна Сергеевна оценит.

Я подошла и протянула воду.

— Не оценю. Срок ещё маленький, живот не виден.

Костя прополоскал рот и посмотрел на нас с искренней обидой.

— Вы оба ужасные люди.

— Профессиональная деформация, — объяснила я. — Мы такими не родились, нас график испортил.

— Я не из-за вида ребёнка.

— Я знаю.

Он прислонился спиной к стене.

— Врач сказала, ещё десять минут.

— Врачи любят считать минуты после того, как опасность прошла.

Костя сделал несколько глотков воды. Руки у него опять дрожали, но уже слабее.

— Когда я увидел Егора, то подумал, что не смогу поставить катетер. В голове было только одно, что человек с моим лицом пришёл, посмотрел на задыхающегося ребёнка и ушёл.

— А потом?

— Потом вы велели работать.

— Значит, мой педагогический метод действует.

— Вы на меня наорали.

Саныч вернул ему куртку.

— Поехали. Дом ждёт.

— Почему вы решили, что он нас ждёт? — спросил Костя.

Рация ответила вместо него:

— Тринадцатая, возвращайтесь на улицу Светлого Будущего. Тот же дом, квартира девяносто два, приступ удушья.

Я взяла рацию.

— Мы теперь прикреплены к этому зданию?

— Пока вы были в больнице, оттуда поступило ещё три вызова. Вторая бригада работает на одном, четвёртая на другом. Дежурный врач распорядился оставить вас во дворе как медицинский пост.

— Прекрасно. Дом номер тринадцать официально перешёл на самообслуживание.

***

Следующие три часа мы выезжали из двора только один раз, чтобы развернуться.

Сначала у мужчины на одиннадцатом этаже обострилась астма. Ингалятор закончился месяц назад, новый он не купил, потому что раньше «само проходило». На этот раз само где-то задержалось.

После ингаляции он задышал свободнее и пообещал утром сходить к врачу.

— Запишитесь сейчас, — сказал Костя, убирая небулайзер.

— Ночью поликлиника не работает.

— Но электронная запись то работает.

Потом женщина порезала ладонь, открывая банку с огурцами. Рана была неглубокой, зато кухня выглядела так, будто огурцы оказали вооружённое сопротивление.

— Швы понадобятся? — тревожно спросила она.

— Нет. Сделаем повязку, рукой пока не работайте, — ответила я.

— А ужин готовить можно?

— Можно, если очень хочется снова нас увидеть. Но ножу я бы назначила постельный режим.

Следующим оказался пенсионер, упавший в ванной. Перелома не было, а поднять его помог Саныч, сделав вид, что пожилой мужчина весит не больше зимней куртки.

Потом на первом этаже у женщины с диабетом упал сахар. Она ввела инсулин, но забыла поесть, потому что обсуждала в домовом чате воскресшего Павла Семёновича. Костя напоил её сладким чаем и заставил съесть бутерброд.

— Поминки хоть закончились? — спросил он.

— Нет. Павел Семёнович требует вернуть деньги.

— Значит, состояние у него стабильное.

К полуночи наша «Газель» превратилась в филиал поликлиники, психологической службы и общественной приёмной.

Жильцы приносили чай, пирожки, документы, анализы за две тысячи девятнадцатый год и родственников, которых просили посмотреть «раз уж вы всё равно тут». Одна женщина привела мужа с храпом.

— Он ночью перестаёт дышать, — объяснила она.

Мы сразу насторожились.

— Надолго? — спросил Костя.

— Пока я его не толкну.

— Похоже на апноэ сна. Нужно обследоваться.

Мужчина раздражённо махнул рукой.

— Да она просто сама не спит и мне мешает.

— Вам мешает дышать собственная глотка, — сказала я. — Жена у вас работает реанимационной бригадой без лицензии, выходных и зарплаты. Цените специалиста.

Потом прибежала девушка с панической атакой. Она прочитала в домовом чате про массовое отравление, инсульт, анафилаксию и подозрительных медиков с одинаковыми лицами, после чего решила, что дом проклят.

Мы усадили её в машину. Костя говорил ровно, просил медленно дышать и называть предметы вокруг.

— Машина, дом, фонарь, мужчина с собакой… второй мужчина с такой же собакой…

Саныч высунулся из-за водительского кресла.

— Там одна собака.

Девушка всхлипнула.

— Я вижу две.

— Не вмешивайтесь, — сказала я Санычу. — У человека паническая атака, а не перепись животных.

Через несколько минут дыхание девушки выровнялось. Она смущённо вытерла лицо и начала извиняться.

— Не надо, — сказал Костя. — Просто закройте чат хотя бы до утра.

— А если там напишут что-нибудь важное?

— Если начнётся конец света, соседи сначала поставят грустный смайлик. Вы успеете узнать.

К часу ночи возле машины установили складной столик. На нём появились чайник, стаканчики, печенье и записка: «Медработникам бесплатно. Остальным пятьдесят рублей».

Председатель ТСЖ быстро освоил кризисное предпринимательство.

Пришёл и Павел Семёнович. Давление у него снизилось, салат остался внутри. Старик принёс три бутерброда и сообщил, что продавец отказался принимать обратно похоронный венок.

— Говорит, товар уже использованный.

— Вы на нём лежали? — спросил Костя.

— Я даже рядом не стоял.

— Тогда требуйте экспертизу.

Павел Семёнович протянул ему бутерброд.

— Дочь едет. Утром будет.

Костя взял еду и улыбнулся.

— Это хорошо.

— Ничего хорошего. Начнёт квартиру проверять, пыль искать.

— Зато лично убедится, что вы живы.

— Для этого телефон существует.

Но старик всё равно посмотрел на окна своего подъезда и поправил халат, торчавший из-под куртки.

Я оставила Костю в машине заполнять карты, а сама пошла искать Саныча. Он исчез минут десять назад и не отвечал.

Нашла его возле двери в подвал. Он прижал ладонь к металлу и слушал.

— Что там?

— Вода.

— Трубу прорвало?

Саныч медленно покачал головой.

— Не трубу.

Он открыл дверь. Из подвала потянуло сыростью и тёплой пылью. Я включила фонарь на телефоне. По ступеням тянулись мокрые следы босых ног, такие же, какие мы видели в лекарственной комнате.

Они уходили вниз.

— Позовите Костю, — сказала я.

— Пусть сидит.

— Почему?

Саныч втянул воздух и тихо выругался.

— Живой водой пахнет.

Мы спустились вдвоём. В подвале гудели трубы, где-то мерно капало, хотя бетонный пол оставался сухим.

На дальней стене темнела влажная цифра три. Вода стекала от неё вверх, собиралась под потолком и исчезала в трещине.

Я подошла ближе. От знака тянуло тем же мороком, что от перчатки и лекарственной комнаты, только теперь он стал сильнее.

Это был не след, а метка.

— Оно здесь, — тихо сказал Саныч.

— В подвале?

Он прислушался, чуть повернув голову.

— В доме.

Наверху хлопнула дверь, послышались медленные шаги. Мы поднялись во двор.

Возле «Газели» стояла пожилая женщина в пальто поверх ночной рубашки. В одной руке она держала пакет с тапочками, в другой сложенный лист. Костя сидел в машине и заполнял карту, я видела его через лобовое стекло.

Женщина протянула мне бумагу.

— Вот, отказ подписала. Только вы своему молодому человеку скажите, чтобы не хамил пожилым.

Я развернула лист.

Отказ от госпитализации. Клавдия Ивановна Соколова, семьдесят девять лет. Боль за грудиной, слабость, холодный пот. Осмотрена десять минут назад. От госпитализации отказалась.

Внизу стояла подпись медицинского работника:

К. А. Лапшин.

— Кто это оформил? — спросила я.

Женщина указала на подъезд.

— Ваш медбрат. Сказал, сердце у меня возрастное и само пройдёт. Только почерк ужасный, будто его в машине трясло.

Я посмотрела на «Газель». Настоящий Костя поднял голову, заметил бумагу в моей руке и вышел.

— Что случилось?

Клавдия Ивановна возмущённо поджала губы.

— Молодой человек, я же сказала, что в больницу не поеду. Зачем вы за мной ходите?

Костя медленно перевёл взгляд с неё на отказ.

— Я вас раньше не видел.

— Память лечите. Вы десять минут назад у меня давление мерили.

Саныч повернулся к подъезду и оскалился.

На двадцать шестом этаже погасло окно. Следом другое. Темнота начала спускаться вниз, этаж за этажом.

Костя взял у меня отказ. Лицо у него побелело.

— Здесь моя подпись.

— Вижу.

— И почерк мой.

За стеклянной дверью подъезда появился человек в форме скорой. Издали он выглядел точной копией Кости, та же куртка, та же сумка, тот же тревожный наклон головы.

Двойник посмотрел прямо на нас и приложил палец к губам.

Потом свет в подъезде погас.