Повод к вызову. Конец света по талону

Глава 1. Испытательный срок человечности

Предложение о переводе лежало на столе в ординаторской и выглядело подозрительно чистым. Белая бумага, свежая печать, подпись старшего фельдшера, ни одного жирного отпечатка. На нашей подстанции так выглядели только документы, которые собирались испортить человеку жизнь. Хорошие новости здесь сообщали устно, желательно в коридоре и без свидетелей, чтобы потом можно было сказать, что вас неправильно поняли.

Костя стоял над листом и в третий раз читал первую строчку. Когда я вошла, он даже не поднял головы.

— Лапшин, вы там завещание нашли или результаты служебной проверки? Лицо подозрительно торжественное.

— Предложение о переводе в седьмую бригаду, — ответил он и наконец посмотрел на меня. По его тону выходило, что перевод предлагали не ему, а одной из его почек.

— Сочувствую. Попробуйте обжаловать.

Я поставила кружку прямо на документ. Кофе был растворимый, а на слове «предлагается» остался ровный коричневый круг.

Костя поморщился.

— Татьяна Сергеевна, это официальный документ.

— Теперь ещё и заверенный моей кружкой. Такая печать ценнее гербовой, я её восемь лет не меняла.

У окна Саныч чинил молнию на куртке. Молния скрежетала, Саныч негромко рычал, но оба пока не переходили к открытому насилию. Он посмотрел на бумагу, потом на Костю и молча подвинул его кружку к общей банке с сахаром.

Банка была жестяная, из-под новогоднего подарка. Внутри лежали сахар, две деревянные палочки, пакетик соли и одинокая таблетка без упаковки. Таблетку никто не выбрасывал из научного интереса. Мы ждали, когда она сама признается, от чего помогает.

Костя заметил жест Саныча. Уголок рта у него дёрнулся, но он быстро отвернулся. Я тоже сделала вид, что занята кофе. У нас вообще была очень деликатная бригада. Чужие чувства мы не обсуждали, пока они не давали температуру выше тридцати восьми.

— В седьмой машина новая, — сказал Саныч, продолжая мучить молнию. — И фельдшер нормальный.

— Относительно новая, — поправила я. — Девять лет. По нашим меркам младенец, ещё родничок не зарос. А ты сейчас помогаешь человеку принять неправильное решение.

— Я перечисляю преимущества, — невозмутимо ответил он.

— Тогда перечисли недостатки.

Саныч задумался, проверил, застегнулась ли молния, и поднял глаза на Костю.

— Мы обидимся, это серьёзно.

Костя неловко рассмеялся, но бумагу не тронул.

За окном серело обычное городское утро. Водитель второй бригады бил ногой по колесу, пытаясь определить давление методом личной неприязни. Из диспетчерской доносился голос Аллы Борисовны:

— Нет, женщина, температура тридцать семь и один у вашего мужа не является комой. Даже если он лежит и стонет. Особенно если лежит и стонет. Дайте ему воды и отключите интернет.

Костя провёл пальцем по краю листа. Спокойным он только казался. Рукав формы поправил четыре раза, потом зачем-то разгладил карман. Когда человек не знает, куда деть руки, он начинает обслуживать одежду.

— В седьмой график удобнее, доплаты бывают, — произнёс он, глядя в бумагу. — И ко мне там, наверное, никто не будет обращаться «хомячок».

— Это потому, что они ещё не изучили вашу анатомию, — сказала я.

Костя с обидой поднял глаза. Он хотел услышать, что мы не хотим его отпускать, но я промолчала. Некоторые вещи опасно произносить вслух. Они сразу становятся обязательствами.

Костя вытащил лист из-под кружки. Коричневый круг пересекал герб учреждения и фамилию заведующей. Он сложил бумагу пополам, потом ещё раз и порвал.

— Даже второй абзац не дочитали? — спросила я. — Смело. Обычно главные неприятности прячут именно там, мелким шрифтом.

— Я всё прочитал до вашего прихода.

Он бросил клочки в корзину. Один промахнулся и лёг возле ножки стола. Саныч нагнулся, поднял его и тоже отправил в мусор, после чего придвинул сахар к Косте ещё ближе.

— Ну всё, Лапшин, теперь вы наш, с потрохами, — сказала я. — Обратной дороги нет. Как из реанимации в бухгалтерию.

— Из бухгалтерии тоже нет, — заметил Саныч. — Я пробовал. Они дверь изнутри закрывают.

Рация захрипела, и Алла Борисовна вызвала тринадцатую бригаду. Первым за аппаратом потянулся Костя.

Это и был его ответ.

***

Первый вызов оказался почти неприлично нормальным. Женщина, семьдесят восемь лет, головная боль и повышенное давление. Сознание ясное, третий этаж, лифт работал, домофон открыли сразу.

Дверь открыла сама пациентка. Антонина Семёновна была маленькая, сухонькая, в шерстяной кофте и тапках с помпонами.

— Проходите, деточки. Бахилы не надевайте, я вчера полы мыла.

Я посмотрела на ковёр. По слоям пыли на нём можно было изучать историю страны, включая неудачные реформы девяностых.

— Наденем. У нас служебная обувь, она без бахил нервничает.

Костя достал пару из кармана и сообщил, что она последняя.

— Значит, сегодня живём красиво, — решила я. — На следующем вызове пойдём босиком, на радость хозяевам квартиры.

Антонина Семёновна провела нас в комнату и села на край дивана. На тумбочке стояли стакан воды, тонометр и семь упаковок лекарств. Пять были открыты, две просрочены, а одна, судя по надписи фломастером, принадлежала соседке Нине.

На вопрос о принятых таблетках пациентка уверенно ответила, что выпила всё, как велел врач. Конкретика началась с «беленькой», продолжилась «кругленькой» и закончилась признанием, что половинку синей посоветовала Нина, потому что ей помогает от головы и дурных новостей.

Костя сел рядом и начал расспрашивать спокойно, без суеты. Уточнил, когда появилась боль, не слабела ли рука, не нарушалась ли речь, не было ли боли в груди и одышки. Антонина Семёновна отвечала охотно, но каждый симптом сопровождала историей. Головная боль началась после новостей, давление поднялось после разговора с дочерью, а одышки не было с тех пор, как сосед сверху перестал курить в подъезде, потому что умер.

Давление оказалось высоким, но признаков катастрофы я не увидела. Лицо симметричное, речь ясная, обе руки держит ровно. На ЭКГ ничего острого, сатурация нормальная. Костя правильно наложил манжету, перепроверил цифры и разобрал лекарства по упаковкам, не доверившись ни «беленьким», ни коллективному опыту Нины.

Ещё месяц назад он дёргался бы от каждого моего взгляда, ожидая замечания. Теперь просто работал. Это всегда происходило незаметно. Вчера перед тобой стажёр, который боится неправильно открыть ампулу, а сегодня он уже уверенно объясняет пациенту, почему нельзя запивать таблетки коньяком, даже если коньяк дорогой и лечебный.

— Вы сегодня ели? — спросил Костя.

— Чай пила.

— С чем?

— С телевизором.

Костя на секунду задумался.

— Телевизор калорий не даёт.

Под просроченным полисом лежала старая фотография мужчины в форме железнодорожника. Он сидел рядом с молодой Антониной Семёновной на лавке, оба смотрели в камеру так, будто фотограф задолжал им денег.

— Муж? — спросил Костя, повторно измеряя давление.

— Коля. Семь лет как нет. Фотографироваться боялся, говорил, снимок душу забирает.

— И как, забрал?

— Нет. Только восемьдесят рублей. По тем временам тоже грабёж.

Она улыбнулась. Костя улыбнулся в ответ, и комната будто стала чуть теплее.

Мы дали назначенное ей средство, подождали и снова проверили давление. Оно снижалось постепенно, без подвигов. Подвиги с давлением иногда заканчивались тем, что пациента приходилось собирать с пола и объяснять родственникам, почему быстро не всегда значит хорошо.

Костя подробно рассказал, когда звонить повторно, если появится боль в груди, перекосит лицо, ослабнет рука, станет трудно говорить или резко усилится головная боль. Антонина Семёновна выслушала и спросила, приедем ли снова именно мы.

— Лучше вызывайте нас, чем батюшку, — ответил Костя. — У него укладка хуже.

Он тут же осёкся и посмотрел на меня, ожидая разбора по этике.

Пациентка рассмеялась.

— Ничего, сынок. Батюшку я знаю. Он быстро не приезжает.

Пока я заполняла карту, Костя собрал упаковки, отложил просроченные и крупно написал схему приёма. Нормальными словами, без сокращений и врачебного почерка. Антонина Семёновна смотрела на него внимательно.

— Ты новенький?

— Уже не совсем.

— Хороший ты.

Костя покраснел так, будто ему предложили взятку.

— Он пока на испытательном сроке человечности, — сказала я. — Результаты спорные, комиссия сомневается.

В прихожей пациентка сунула ему два пряника. Он начал отказываться, но взглянул в комнату, на фотографию Коли и взял.

На лестнице Костя шёл молча и держал пряники осторожно, чтобы не раскрошить. Я не стала ничего говорить. Путь радуется сам собой.

***

Мы сели в машину. Костя сел напротив, вертел в руках пряник и собирался с духом. Я заранее сказала:

— Нет.

— Я ещё ничего не спросил.

— Но готовитесь. У вас лицо становится вежливое, это тревожный знак.

Он помолчал, потом всё-таки спросил, что было бы, если бы он согласился на перевод. Саныч посмотрел на него в зеркало. Я застегнула укладку и ответила, что тогда он работал бы в седьмой бригаде.

Костю это не устроило.

— И всё? Вы бы ничего не сказали?

— А чего вы ждали? Что мы перекроем выезд, ляжем под колёса и потребуем вернуть Лапшина народу? Саныч мог бы укусить заведующую, но он на испытательном сроке.

— Я привит, — сообщил Саныч.

Костя вздохнул и перестал улыбаться. Осталась только привычная тревожность, которую он прятал за вопросами.

— Я серьёзно, Татьяна Сергеевна. Вы могли сказать, что мне лучше остаться. Или что я вам мешаю. Хоть что-нибудь определённое.

За окном тянулись серые дома, ларьки и машины, припаркованные на газонах. На остановке стоялии люди. Каждый смотрел в телефон так, словно там могли объяснить, зачем он поднялся в такую рань.

— Определённость, Лапшин, бывает только в посмертном эпикризе, — сказала я. — И то родственники иногда спорят. Хотите знать, правильно ли поступили? Не знаю. Может, в седьмой вам было бы легче. Может, через месяц вы прокляли бы и их, и новую машину, и удобный график. Я за вас это решить не могу.

— Отлично поговорили.

— Зато честно. Вы же любите правду, пока она касается других.

Он отвернулся к окну. Я дала ему помолчать, потом забрала пряник, вскрыла упаковку и откусила половину.

Костя возмущённо посмотрел на меня.

— Это подарок пациентки.

— Я провожу санитарную экспертизу.

— Ртом?

— Самый чувствительный прибор в нашей укладке.

Саныч протянул руку назад.

— Мне образец на независимую экспертизу.

Костя открыл второй пряник, разломил и отдал ему половину. Первый у меня всё-таки отобрал.

— Вы ведь хотели что-то сказать, — напомнил он.

Я не хотела. Но раз уж молодой специалист добровольно отказался от новой машины и доплат, следовало хотя бы объяснить, ради чего он испортил себе карьеру.

— Мы почти никого не лечим, Лапшин. Лечат в отделениях, поликлиниках и операционных. Иногда даже успешно. Мы приезжаем раньше, когда человек ещё не понял, что с ним, или уже понял и боится. Наша работа, чаще всего, дать ему отсрочку. Чтобы успел доехать, договорить, доплакать, позвонить дочери или доесть последний пряник.

Я показала надкусанную половину.

— Этот, кстати, уже не успел.

Костя покачал головой, но улыбнулся.

— А если отсрочки не хватит?

— Тогда не хватит.

— И вас это устраивает?

— Нет. Поэтому я всё ещё здесь.

Он кивнул не как ученик, получивший правильный ответ, а как человек, который нашёл себе новую проблему и решил пока с ней пожить.

Рация ожила. Алла Борисовна спросила, принимает ли тринадцатая новый вызов.

Я взяла трубку.

— Принимаем.

***

Мужчина, сорока пяти лет, встретил нас в одной майке.

— У меня инфаркт, — сказал он вместо приветствия.

— Откуда сведения?

— Я чувствую.

— Я тоже чувствую, что лифт опять не работает. Оба ощущения неприятные, но требуют проверки.

Квартира была тесная и слишком тихая. На кухонном столе остывал кофе, рядом лежали счета и недописанное заявление на увольнение. Пациента звали Алексей. Болью он называл сжатие в груди, хотя показывал на горло. Дышал часто, ладони дрожали, пальцы свело. Всё началось после звонка с работы.

Мы не стали списывать симптомы на нервы, потому что нервы не дают человеку гарантии от инфаркта. Костя снял ЭКГ, я измерила давление, послушала лёгкие, расспросила о боли, лекарствах и наследственных болезнях. Острых изменений на плёнке не было, показатели оставались приемлемыми, но одна хорошая кардиограмма ещё никому не выдала справку о бессмертии.

— Я умираю? — спросил Алексей.

— Пока нет, но очень стараетесь интенсивно дышать, чтобы потерять сознание. Воздуха вам хватает, просто вы расходуете его с паникой и без учёта.

Я усадила его удобнее. Костя сел напротив и попросил смотреть на него. Говорил спокойно, без сюсюканья, медленный вдох, не глубокий, затем длинный выдох. Алексей сначала не мог попасть в ритм, потом начал повторять за ним. Дрожь ослабла, пальцы постепенно разжались.

— Сердце точно нормальное? — спросил он.

— Прямо сейчас признаков острой катастрофы мы не видим, — ответил Костя. — Это не значит, что на сердце выдана пожизненная гарантия. Если боль усилится или изменится, появятся холодный пот, слабость, одышка, сразу вызывайте снова.

Алексей посмотрел на него с недоверием.

— Значит, это всё у меня в голове?

Костя помрачнел. Такой вопрос он не любил.

— Нет. Вам действительно плохо. Просто причина может быть не в том, что сердце ломается прямо сейчас, а в том, что вы давно живёте как на пожаре.

Алексей посмотрел на заявление и мы тоже.

— Сегодня подписать заставляют, — признался он. — Отдел сокращают. Начальник сказал, по собственному будет красивее.

— Для кого? — спросила я.

— Для отчёта.

— Отчётам вообще всё идёт. Особенно чужие увольнения и правильно оформленные смерти.

Алексей снова начал дышать чаще. Костя наклонился к нему.

— Не спешите. Умирать вам сейчас некрасиво. Заявление не дописано и счета не оплачены. С инфарктом в такой обстановке не принимают, санитарные нормы.

Пациент моргнул, потом неожиданно фыркнул. Смех получился неровный, почти со слезами.

Алексей закрыл лицо ладонями. Несколько секунд сидел молча, потом признался, что боится не смерти. Он просто не знал, что делать завтра. Ипотека, дочь собирается поступать, жена уверена, что у них всё нормально.

Костя сжал губы. Он узнал в этом себя. Возможно, тот день, когда пришёл на скорую с желанием спасать людей и получил вместо героической музыки чужую кровь на рукавах, ночные подъезды и низкую зарплату.

— Скажите жене, — произнёс он. — Не обязательно вываливать всё у двери. Но скажите правду.

— Легко тебе говорить.

— Нелегко. Поэтому и надо.

Я закончила карту. От госпитализации Алексей отказался. Мы объяснили риски, оставили рекомендации, и он подписал отказ уже спокойной рукой.

Перед уходом Костя перевернул заявление чистой стороной вверх. Не порвал и не спрятал, просто убрал текст из поля зрения. Решение всё равно оставалось за Алексеем.

В подъезде Костя прислонился к стене и выдохнул. Теперь дрожь появилась у него, едва заметная, в пальцах. Пока рядом боялся пациент, Костя держался. Организм всегда предъявляет счёт после.

— Я с разговорами не переборщил? — спросил он.

— Плёнку сняли?

— Да.

— Давление проверили, опасные симптомы объяснили?

— Да.

— Пациент дышать перестал?

Костя побледнел.

— Нет!

— Тогда не переборщили. Но формулировку про некрасивую смерть запомните. Пригодится на аттестации.

Саныч ждал у машины. Увидев Костино лицо, открыл боковую дверь.

— Живой?

— Пациент или я?

— Пациент мне незнаком. Он даже чаевых не дал.

— Оба живы, — сказала я. — Для нашей смены уже неплохая статистика.

Мы забрались в салон. Я передала данные диспетчеру, Костя убрал аппарат, расправил ремни и сел. Выглядел он уставшим, но уже не чужим. Будто порванная бумага действительно что-то решила, хотя никакой печати мы на этом не поставили.

Рация захрипела почти сразу.

— Тринадцатая, новый вызов. Массовое отравление, четверо мужчин.

Я взяла трубку и уточнила адрес. Алла Борисовна назвала улицу, дом, девятый этаж и после короткой паузы добавила:

— В квартире находятся четыре лошади. Лифт не работает.

В машине стало тихо.

Костя медленно потянулся к рации.

— Алла Борисовна, повторите, пожалуйста, дополнительную информацию. Мне могло послышаться из-за помех и желания уволиться задним числом.

— Четыре лошади, Лапшин. В квартире.

— Они разговаривают?

В рации зашуршало. Где-то на другом конце Алла Борисовна тяжело вдохнула, вспоминая все решения, которые привели её на эту работу.

— Звонивший утверждает, что нет.

Саныч завёл двигатель.

— Может, мужчины отравились, а лошади трезвые. Такое бывает, если компания хорошая.

— Отлично, — сказала я, застёгивая укладку. — Значит, анамнез соберём у лошадей. Они хотя бы не станут врать, что выпили одну рюмку за ужином.

Костя посмотрел сначала на меня, потом на Саныча. Всё ещё ждал, что кто-нибудь засмеётся и признается в розыгрыше. Никто не признался.

«Газель» дёрнулась с места и покатила к выезду. За воротами начинался обычный серый город, где люди опаздывали на работу и каким-то образом держали четырёх лошадей на девятом этаже.

— Татьяна Сергеевна, — осторожно произнёс Костя, прижимая к себе укладку. — А наши носилки вообще рассчитаны на лошадь?

— Нет, Лапшин. Но вы же решили остаться. Вот заодно и выясним, на что рассчитан ваш испытательный срок.

Глава 2. Четверо пострадавших и одна шаурма

Лифт не работал, и делал это честнее многих сотрудников подстанции.

На первом этаже висела бумажка «Ведутся ремонтные работы». А на третьем уже пахло горелой проводкой. На пятом из шахты играло радио, а на седьмом кто-то постучал изнутри и попросил позвать диспетчера.

Костя остановился и прислушался.

— Там человек, Татьяна Сергеевна. Он сейчас опять стучал.

— Если он дожил в этом лифте до нашего приезда, значит, уже адаптировался. Теперь он не пациент, а жилец. Забей.

Саныч потянул створки. За дверью что-то заскрежетало и звякнуло.

— Радио играет, — сказал он, тоже прислушавшись.

— Тогда состояние стабильное. Когда музыка закончится, жильцы вызовут электрика. Если не поможет, священника. Не маленькие, разберутся!

Мы пошли дальше. К девятому этажу укладка стала весить как чужая вина. Костя тащил её обеими руками, дышал через рот и пытался выглядеть бодрым. Молодость вообще переоценена. В двадцать с небольшим можно подняться пешком на девятый этаж, но почему-то кажется, что при этом нельзя потеть и ненавидеть весь мир.

Саныч шёл первым. Кардиограф висел у него на плече, как пакет с хлебом, и даже не раскачивался. Оборотням легко говорить о пользе лестниц. У них сердце размером с насос.

На восьмом этаже нас встретил конь.

Большой, чёрный, с белой отметиной на лбу. Он стоял поперёк площадки и задумчиво жевал фикус вместе с пластиковым горшком. Земля рассыпалась по полу, рядом лежала выломанная дверь. Из квартиры кричала женщина:

— Мордор, выплюнь немедленно! Это подарок свекрови!

Конь посмотрел на нас. Я посмотрела на него. За годы работы мне встречались змеи в ванной, козёл в детской кроватке и один вполне трезвый мужчина, который три часа доказывал, что у него под кожей живёт радиоприёмник. Но лошадь на восьмом этаже всё равно требовала небольшой внутренней паузы.

Саныч шумно втянул носом воздух и поморщился.

— Я же говорил, на шаурму не надо было соглашаться. После неё всегда начинается что-нибудь такое.

— Не перекладывай на шаурму всё необъяснимое. В прошлую смену у тебя было три вызова с котами.

Мордор перестал жевать и уставился на Саныча. Тот ответил ему долгим тяжёлым взглядом. Между ними явно состоялся разговор двух существ, одинаково невысокого мнения о людях. В итоге конь отступил к стене.

— Хорошая лошадка, — осторожно сказал Костя, протискиваясь мимо.

Мордор прижал уши.

— Не сюсюкай, — предупредил Саныч. — Он взрослый мужик и прекрасно понимает, что ты его унижаешь.

— Откуда вы знаете, что он мужик?

— Глаза разуй, гений.

Костя открыл рот, но вопрос задавать не стал. Его шок понемногу становился фоновым. Как боль в пояснице после тридцати или желание уволиться через час после начала смены.

Из квартиры напротив выглянула женщина в халате и сразу спросила, мы ли приехали на отравление.

— Если лошадь не ваша, то на отравление, — ответила я.

— Не моя. Но фикус мой. Она его весь съела!

— Фикус ядовитый?

Женщина оскорблённо поджала губы.

— Он дорогой.

Для хозяйки это, видимо, было самым опасным свойством растения. Я уточнила, где хозяева коня. Она показала наверх и сообщила, что там ещё три лошади и четверо «этих артистов».

— Цирк приехал? — спросил Костя.

— Хуже, молодой человек. Корпоратив.

***

На девятом этаже дверь нужной квартиры была открыта. В прихожей стояла вторая лошадь, рыжая и мокрая, и пила воду из ведра для мытья полов. Третья заглядывала из кухни. Четвёртая лежала на ковре и выглядела единственным существом, которое правильно оценило вечер.

Пахло потом антисептиком и шаурмой. Последний запах тревожил больше всего. Шаурма редко появляется в анамнезе одна. Обычно следом идут алкоголь, майонез неизвестного происхождения и фраза: «Все ели, а плохо почему-то только мне». А ещё есть наше самое любимое: «Мы пивом коньяк запила, а он закончился, пришлось достать вискарик, но отравились печеньем. Однозначно!»

Мужчин тоже оказалось четверо. Первый метался по комнате с телефоном и пытался заказать машину для лошадей. Служба такси предлагала ему грузовой тариф, он оскорблялся и доказывал, что кони не багаж, а пассажиры. Лицо у него налилось кровью, ворот рубашки был расстёгнут, а вена на виске выглядела готовой удалиться из хозяина.

Второй сидел возле холодильника. Худой, бледный, с мокрым лбом и дрожащими руками. Он смотрел перед собой и повторял, что ничего не ел, а только смотрел на шаурму.

Третий надел три медицинские маски, хозяйственные перчатки и каждые полминуты обрабатывал антисептиком дверной косяк.

— Там была курица, — сообщил он, едва мы вошли. — А курица, это птичий грипп. Вы понимаете? Она летает.

— Уже нет, — сказал Костя. — Если она попала в шаурму, её лётная карьера закончилась.

Четвёртый сидел на подоконнике и читал инструкцию к автоматическому тонометру. На нём был строгий чёрный костюм. Сам он выглядел бледным и уставшим, будто тени под глазами ему выдали вместе с должностью.

— Прибор не находит у меня пульс, — произнёс он спокойно. — Это нормально?

— Для прибора нет, — ответила я.

Мужчина кивнул и задумчиво постучал по тонометру.

— Я тоже так решил. Наверное, батарейки сели.

Я поставила укладку на пол и спросила, кто вызывал скорую. Все четверо показали друг на друга.

Коллективная ответственность была соблюдена идеально, никто ни за что не отвечал.

— Давайте по порядку. Что ели, сколько пили, у кого какие жалобы?

Краснолицый сообщил, что ел шаурму и теперь у него давление. Худой снова повторил, что не ел. Мужчина в масках заявил о заражённой курице. Бледный с подоконника признался, что осилил половину порции, но вкуса не почувствовал.

— Это тоже симптом, — насторожился Костя.

Саныч понюхал воздух и покачал головой.

— Нет. Просто шаурма была плохая.

Все заговорили одновременно. Краснолицый требовал измерить ему давление вне очереди, человек в масках просил срочно вызвать инфекционную бригаду, а из кухни раздался хруст пластика. Я хлопнула ладонью по столу.

— Прекратите репетицию апокалипсиса. Сейчас вы не конец света, а четверо взрослых мужчин с подозрением на пищевое отравление. Садимся и болеем по очереди.

— Я ждать не могу! — рявкнул краснолицый. — У меня давление!

— Пока у вас есть только громкий голос. Давление сейчас проверим.

Он потребовал, чтобы мы сначала узнали, кто он такой. Я объяснила, что без фамилии не смогу заполнить карту. Это подействовало лучше успокоительного.

— Аркадий Валерьевич. Война.

— Имя красивое. Фамилия?

— Война, — повторил он с нажимом.

Костя застыл с тонометром. Я забрала у него манжету и указала пациенту на стул.

— Аркадий Валерьевич, садитесь. Военные действия временно приостановите.

— А кони? Они не умеют ждать!

В кухне упал стул.

— Слышите, они уже учатся, — заметил Саныч и пошёл проверять животных.

Давление у Войны оказалось сто девяносто на сто десять, пульс частый. Боли в груди не было, лицо симметричное, речь ясная. Таблетки он принимал последний раз два дня назад, потому что потом забыл. О шаурме, правда, память его не подвела.

— У нас было рабочее совещание, — оправдывался он, пока Костя накладывал электроды.

— Вижу, — сказала я. — С протоколом, лошадьми и угрозой кишечной инфекции. Надеюсь, решение приняли единогласно.

— Это рабочие кони.

— А вы рабочие люди. Так что всем досталось.

Пока Костя снимал Войне ЭКГ, я занялась остальными. Мужчину в масках звали Марат Олегович Мор. Температуры у него не было, живот оставался мягким, рвотой и поносом организм тоже не заинтересовался. Зато Марат Олегович часто дышал, жаловался на сжатое горло и менял перчатки с такой скоростью, будто получал процент с продаж.

— Я чувствую микробы, — уверял он, косясь на наши руки. — Они повсюду.

— Микробы редко предупреждают о прибытии. Воспитание не то. Снимите две маски и попробуйте нормально вдохнуть.

— Нельзя, я заражусь.

— Ещё немного, и вам будет мешать дышать не курица, а санитарная сознательность. Отставить панику!

Он снял одну маску, потом вторую. Дыхание быстро выровнялось, однако признать улучшение Марат Олегович отказался. Некоторые пациенты согласны скорее умереть, чем подтвердить, что медик оказался прав.

С мужчиной на подоконнике всё было интереснее.

Николай Семёнович Смерть предъявил паспорт, выданный три года назад. Фотография совпадала. Дата рождения выглядела правдоподобно, пока я не пыталась её прочитать. Тогда цифры расплывались и менялись местами.

Пульса действительно не было. Тонометр выдавал ошибку, а пульсоксиметр погас в его руке и больше не включился. Костя нахмурился, проверил батарейки и осторожно спросил, давно ли у пациента такое состояние.

— В целом давно, — ответил Николай Семёнович.

— Сознание теряли?

— Хотелось бы, но нет.

— Боль в груди, одышка?

— Иногда тяжело подниматься по лестнице.

Я посмотрела на него. Потом на четырёх коней.

— Вы Смерть и ездите верхом. Зачем вам лестница?

— Лошадь не везде припаркуешь. Вы дворы видели?

Ответ был разумный, почти профессиональный. Возразить я не смогла и перешла к жалобам. Николай Семёнович признался, что постоянно устаёт, раздражается, ничего не хочет и не может смотреть на людей.

— Профессиональное выгорание, — решила я. — Вам нужен отпуск и психотерапевт. Пульс в вашем случае уже поздно искать.

Он устало поправил манжету.

— Отпуск не дают, замены нет. Больничный тоже не оформили. В поликлинике сказали, что отсутствие пульса не доказывает временную нетрудоспособность.

— Формально всё верно. У вас она постоянная.

Николай Семёнович посмотрел на меня с уважением. Люди одной профессии всегда узнают друг друга, особенно если профессия связана с ночными вызовами и чужой смертью.

Хуже всех выглядел худой мужчина у холодильника. Фёдор Михайлович Голод оставался в сознании, но отвечал с задержкой. Кожа была влажной, пальцы дрожали. Костя измерил ему сахар и сразу стал серьёзным.

— Два и четыре.

— Если глотает нормально, давай сладкое внутрь. Глюкозу приготовь на случай, если начнёт отключаться.

Фёдор Михайлович снова прошептал, что ничего не ел. Костя присел рядом и начал уточнять, почему. Тошноты не было, живот не болел, глотать пациент мог.

— Я Голод, — наконец произнёс он так, будто это всё объясняло.

— Поздравляю, — отозвался Костя. — А я медбрат. У нас обоих сомнительный выбор профессии.

Фёдор Михайлович со страхом поднял на него глаза.

— Если я поем, что от меня останется?

Костя замер. Он мог спросить про аллергию, язву или религиозные ограничения, но на этот раз услышал не симптомы, а самого человека.

Саныч тем временем вывел рыжую лошадь из прихожей и привязал к батарее. Батарея не возражала.

Костя достал из кармана свёрток. Утром санитарка сунула ему еду со словами, что молодой организм нельзя держать на одном кофе, иначе он вырастет фельдшером. В пакете лежал бутерброд с маслом и двумя кружками докторской колбасы.

Фёдор Михайлович отшатнулся.

— Не могу.

— Это не шаурма, — терпеливо сказал Костя. — Колбаса докторская. Название хоть к чему-то обязывает.

— Ты не понимаешь. Я существую, пока не ем.

— А если сахар упадёт ещё ниже, существовать будете молча и в реанимации. Там вас всё равно накормят, только через вену и без права выбрать колбасу.

— Я не могу умереть.

— Все так говорят до первого подписанного отказа.

Фёдор Михайлович зажмурился. Костя сел рядом с ним прямо на пол и не стал торопить. Просто держал бутерброд на раскрытой ладони.

— Меня Костя зовут. По медицинским показаниям вам нужно съесть эту штуку. Не всю, один кусок. Считайте временной клинической рекомендацией.

— Такой рекомендации нет.

— У нас много чего нет. Вас, например, официально тоже нет. А сахар два и четыре реальный. Прибору всё равно, кто вы по должности.

Фёдор Михайлович долго смотрел на бутерброд, потом осторожно взял его. Пальцы дрожали так сильно, что колбаса съехала к краю хлеба. Он откусил маленький кусок и замер.

В квартире стало тихо. Даже Война прекратил ругаться с перевозчиком. Мор опустил антисептик, а Смерть закрыл инструкцию к тонометру.

Ничего не произошло. Свет не погас, стены не треснули, четыре коня не понеслись по лестнице, знаменуя конец света. Фёдор Михайлович просто жевал чёрствый хлеб с дешёвой колбасой. По его щеке прошла слеза.

— Солёное, — прошептал он.

— Колбаса такая, — мягко ответил Костя.

Голод откусил ещё. Через несколько минут сахар начал подниматься, дрожь стала слабее. Фёдор Михайлович прижал остаток бутерброда к груди и растерянно оглядел себя, будто ожидал увидеть на месте собственного тела пустой стул.

— Я всё ещё есть.

— Это временно, — сказала я. — При нашей нагрузке все рано или поздно увольняются.

Костя посмотрел на меня с укором. Я отвернулась. Некоторые моменты нельзя оставлять без чёрного юмора. Иначе они начинают требовать объятий, а объятия в комплект бригады не входят.

Через полчаса квартира уже не напоминала филиал Апокалипсиса. Она стала похожа на обычный вызов после плохого застолья, только с большим количеством лошадей.

Давление Войны удалось снизить до менее воинственных цифр. От госпитализации он отказался, подписал бумаги и сразу продолжил конфликт с перевозчиком. Мор снял оставшиеся маски, вымыл руки водой и признался, что шаурму не ел. Ему хватило посмотреть, как её готовили.

Смерть от стационара тоже отказался.

— Там очередь, — пояснил Николай Семёнович. — Люди нервничают, когда видят меня в приёмном отделении.

Костя посоветовал ему надеть что-нибудь светлое. Смерть печально покачал головой.

— Пробовал бежевое пальто. Стало только страшнее.

Фёдор Михайлович согласился поехать с нами. Сахар подрос, но оставлять его среди Войны, Мора и плохой шаурмы было бы нарушением здравого смысла.

Оставалось решить вопрос с лошадьми. Саныч выглянул на лестничную площадку. Мордор доедал остатки фикуса, остальные кони стояли спокойно.

— Спущу по одной, — сказал Саныч.

Костя вызвался помочь, но мы с Санычем отказали одновременно. Он обиделся и потребовал объяснений.

— У тебя руки дрожат, — спокойно сказал Саныч.

Костя спрятал их в карманы. Во время работы он держался хорошо. Теперь, когда непосредственная опасность отступила, его начало отпускать. Лицо побледнело, он несколько раз быстро моргнул и прислонился к стене.

— Я думал, он исчезнет, когда поест, — признался он. — Или что станет хуже. Я вообще не понимал, что делаю.

— Я тоже не понимала, — сказала я.

Костя удивлённо поднял голову.

— Правда?

— Нет. Но вам сейчас полезно считать, что я иногда сомневаюсь. Лапшин, перед нами была мифологическая сущность с гипогликемией. Выбор небольшой, дать сахар или вызвать эндокринолога и слушать, как он увольняется по телефону.

Костя выдохнул. Плечи у него немного опустились.

— Он из-за колбасы заплакал.

— Люди плачут по более странным причинам. Из-за бывших, ипотеки, квартальной премии, финала сериалов. Колбаса хотя бы существует.

Руки у Кости постепенно перестали дрожать.

Николай Семёнович, всё это время наблюдавший за нами, поманил Костю к окну. Из внутреннего кармана он достал сложенный лист, мятый, с серыми пятнами по краям. Сверху стояло название месяца, ниже шли имена, адреса и даты.

— Это мой рабочий список, — тихо объяснил он. — И с ним что-то не так.

Костя развернул лист. Имена занимали две страницы. Возле каждого была дата и короткая пометка: «естественная причина», «несчастный случай», «решение отложено», «не подтверждено».

— Их слишком много, — продолжил Николай Семёнович. — Почти втрое больше обычного.

Костя пробежал глазами по строкам.

— У Смерти есть норма труда?

— У всех есть. Просто не всем её оплачивают.

Костя показал на фразу, которая повторялась возле нескольких фамилий: «Медицинская помощь будет оказана своевременно».

Николай Семёнович нахмурился.

— Раньше таких пометок не было. Список появляется сам. Обычно там только адрес и время. Теперь кто-то заранее указывает скорую, будто уже знает, что вы приедете.

Я подошла ближе и протянула руку.

— Дайте посмотреть.

Он прикрыл бумагу ладонью.

— Я показываю молодому человеку.

— Он медбрат.

— Поэтому и показываю, а вы ведьма.

Костя медленно повернул голову ко мне.

— Что он сказал?

— У Николая Семёновича помутнение хрусталика. В его возрасте случается.

Смерть посмотрел на меня почти обиженно.

— Я старше большинства инфекционных болезней. Зрение у меня прекрасное.

Костя снова опустил глаза к списку. Его палец медленно двигался по строкам, потом остановился. Лицо изменилось так резко, что я сразу перестала шутить.

— Нет, — выдохнул он. — Этого не может быть.

Я забрала лист у Николая Семёновича.

В нижней части страницы стояло знакомое имя: Антонина Семёновна Белова. Тот же дом, третий этаж, квартира с пыльным ковром.

Дата была сегодняшняя.

Рядом значилось: «Медицинская помощь будет оказана своевременно».

Костя побелел.

— Мы же были у неё утром. Давление снизилось, ЭКГ без острых изменений, неврологии не было. Она разговаривала, смеялась, пряники нам дала.

Он перечислял это быстро, будто факты могли зачеркнуть строку. Я прекрасно помнила Антонину Семёновну. Как она стояла в дверях и совала Косте пакет с пряниками.

Николай Семёнович устало потёр переносицу.

— Поэтому я и сказал, что здесь ошибка.

Костя уже доставал телефон.

— Нужно позвонить ей.

— Номер в карте, карта в машине, — сказала я.

Он бросился в прихожую, едва не налетел на рыжую лошадь. Та отступила и возмущённо фыркнула. Саныч появился на площадке рядом с Мордором и сразу понял, что случилось что-то серьёзнее съеденного фикуса.

— Что такое?

Я сложила список и убрала его в карман.

— Спускай коней быстрее. Потом за нами.

Саныч посмотрел на моё лицо и не стал задавать вопросов.

Костя уже бежал вниз. Укладка осталась у стены, куртка распахнулась, шаги грохотали по лестнице. Я двинулась следом, но голос Николая Семёновича заставил меня задержаться.

— В моих списках ошибок не бывает.

Я обернулась. Он стоял у окна, бледный, уставший, в своём чёрном костюме. Сейчас он казался не страшным, а просто старым человеком.

— Значит, это не список, — сказала я.

— А что тогда?

— Заявка.

Снизу донёсся Костин крик.

— Татьяна Сергеевна, быстрее!

Я побежала. На восьмом этаже Мордор выплюнул остатки фикуса и проводил меня взглядом. На седьмом в шахте лифта продолжало играть радио. Кто-то внутри снова постучал, но теперь мы не остановились.

Город жил обычным утром. Никто ещё не знал, что чью-то смерть уже внесли в график, а нашу помощь отметили заранее.

Оставалось понять, кто оформил вызов до того, как пациентке стало плохо.

Глава 3. Пометка

До дома Антонины Семёновны мы добрались за семь минут.

Саныч включил сирену и наша «Газель» рванула вперёд. Машины нехотя расползались. Один водитель прижался вправо, другой влево, третий замер посреди дороги и включил аварийку, официально обозначив приступ растерянности.

Костя сидел у боковой двери, сжимая телефон и мятый список Смерти. Он уже четвёртый раз звонил Антонине Семёновне. В трубке тянулись длинные гудки.

— Может, она звук выключила, — сказал он, больше себе, чем нам. — Или в ванной. Или уснула и не слышит.

— Всё может быть, — ответила я. — У пожилых людей телефон обычно лежит в самой дальней комнате, под салфеткой, а слуховой аппарат в коробке, потому что батарейку жалко.

Костя посмотрел на меня, пытаясь понять, утешаю ли я его. Я не утешала. Просто перечисляла обычные причины, по которым люди не берут трубку. Были ещё причины необычные, и одна из них стояла напротив фамилии Антонины Семёновны сегодняшней датой.

Саныч глянул на Костю в зеркало.

— Не мучай телефон. Он ни в чём не виноват.

— Спасибо, Саныч, — отозвался Костя и снова нажал вызов. — Сразу легче стало.

— Я для этого в бригаде.

Пальцы у Кости дрожали. Совсем немного, но он дважды промахнулся мимо нужной строки. Я могла сказать, что список ничего не доказывает или напомнить, что утром у Антонины Семёновны не было ни боли в груди, ни перекошенного лица. Давление снизилось после таблетки, кардиограмма не показала ничего острого, а сама хозяйка шутила и пыталась накормить нас пряниками.

Но рядом с её фамилией стояла дата.

Саныч влетел во двор и сразу ударил по тормозам. Проезд к подъезду перекрывала легковушка, брошенная поперёк дороги с включённой аварийкой. Водитель ушёл по своим делам, оставив вместо совести два мигающих фонаря. В нашей стране аварийка могла заменить разрешение и здравый смысл.

— Дальше не проеду, — сказал Саныч, оценив расстояние до столба и припаркованного внедорожника.

— Через тротуар?

— Там клумба, столб и бабка с тележкой. Бабка выглядит крепче столба, но проверять не хочу.

— Тогда пешком, — бросил Костя и уже распахнул боковую дверь.

Он первым схватил укладку. На прошлом вызове та едва не утащила его обратно по лестнице, но сейчас вес перестал иметь значение. Мы добежали до подъезда, несколько раз нажали кнопку домофона и услышали только треск.

— Антонина Семёновна, это скорая! Откройте, пожалуйста! — Костя наклонился к динамику так близко, словно собирался пролезть в квартиру по проводу.

Но никто не ответил.

Саныч подошёл к двери и втянул воздух носом. Со стороны это выглядело так, будто водитель скорой определял состояние пациентки по запаху подъезда. Впрочем, подъезд сообщал в основном о кошках и чьём-то вчерашнем ужине.

— Она дома, — тихо сказал он.

Костя резко повернулся:

— Живая?

Саныч не ответил. Посмотрел на меня, потом отвёл глаза.

Из подъезда вышла женщина с мусорным пакетом. Мы придержали дверь, не дав ей захлопнуться.

— Вы к кому? — спросила она и сразу замедлила шаг. Чужая беда была важной частью дворовой жизни.

— К Антонине Семёновне, на третий этаж.

— Так вы утром уже приезжали. Она потом Нине Павловне звонила, говорила, хороший мальчик был, молодой.

Костя побледнел ещё сильнее.

— А после этого вы её видели?

Женщина покачала головой и прижала мусорный пакет к ноге.

— Нет. А что с ней?

— Пока не знаем, — сказала я. — Если увидите дочь, направьте в квартиру. И дверь подъезда не запирайте.

Лифт стоял на восьмом этаже и на наши уговоры не реагировал. Мы побежали по лестнице. На втором Костя задел укладкой перила, выругался и не извинился. Профессиональное взросление порой начинается не с уверенной постановки катетера, а с первого честного мата на вызове.

Квартира была заперта. Костя звонил, стучал и звал хозяйку, пока я связывалась с диспетчером. Алла Борисовна выслушала меня, уточнила адрес и пообещала передать заявку спасателям и полиции.

— Сколько их ждать? — спросил Костя, когда я убрала телефон.

— Столько, сколько потребуется городу, чтобы признать дверь медицинской проблемой.

Саныч присел возле замка, осмотрел его и провёл пальцем по косяку.

— Замок обычный. Старый.

— Над дверью камера есть?

Он кивнул на соседский видеоглазок.

— Есть, и она пишет.

— Тогда прояви деликатность.

Я встала спиной к соседской двери и подняла карту вызова перед лицом, изображая внезапный интерес к утреннему анамнезу. Саныч упёрся плечом в дверь. Раздался короткий хруст, замок жалобно звякнул, и дверь приоткрылась.

— Зафиксируйте, — громко сказала я для камеры. — Дверь открылась сама вследствие естественного износа и сильного желания сотрудничать со следствием.

— Я свидетель, — так же громко добавил Костя.

— Вы заинтересованное лицо. В суде вас съедят, хомячок.

***

В квартире было тихо. Телевизор работал почти без звука.

— Антонина Семёновна! — позвал Костя, шагнув в комнату.

Она лежала на диване, укрытая пледом до пояса. Голова была чуть повёрнута к окну, глаза закрыты. На тумбочке стоял стакан воды, рядом лежал пряник в прозрачной упаковке.

Второй пряник. Тот, который утром она оставила себе.

Костя поставил укладку на пол и первым подошёл к дивану. Позвал женщину по имени, коснулся плеча, проверил дыхание и пульс. Делал всё правильно, без суеты, но в каждом движении жила надежда, что сейчас он обнаружит нашу ошибку.

Потом посмотрел на меня.

Я подошла, хотя уже всё поняла. Сонная артерия молчала, кожа успела остыть, зрачки не реагировали. Здесь реанимация была бы не помощью, а шумным спектаклем для нашей совести с заранее известным финалом.

— Давно? — спросил Костя. Голос у него стал чужим.

— Не меньше часа. Скорее всего, больше.

— Но утром она была нормальная.

Я стянула перчатки и сжала их в ладони.

— Утром она была живая.

Костя стоял возле дивана и не отводил от неё глаз. Будто ждал, что Антонина Семёновна сейчас проснётся, назовёт нас деточками и спросит, зачем мы испортили хороший замок.

Саныч молча выключил телевизор. Комната сразу стала меньше. С кухни доносился стук воды о металлическую раковину. Второй стакан, который утром хозяйка приготовила для гостя, всё ещё стоял в сушилке.

Костя достал список.

— Она здесь. И пометка есть: «Медицинская помощь будет оказана своевременно».

— Я вижу.

— Мы её оказали и сделали всё, что нужно, а потом уехали.

Он говорил всё быстрее, словно перечислял действия на зачёте и надеялся, что в конце преподаватель исправит результат. Потом ударил ладонью по тумбочке. Стакан подпрыгнул, пряник упал на пол.

Саныч шагнул ближе, но я остановила его взглядом. Сейчас Косте нужен был не сторожевой оборотень, а кто-то, на кого можно злиться.

— Если бы утром были основания для госпитализации, я бы её повезла, — сказала я. — Их не было.

— Можно было уговорить её на обследование.

— Можно. Она провела бы несколько часов в коридоре приёмного отделения, потом могла подписать отказ и ночью вернуться домой. Могла остаться, а могла умереть там. Выберите вариант, который удобнее для самообвинения, и держитесь его до конца смены.

Костя посмотрел на меня с такой злостью, словно это я вписала дату напротив фамилии.

— Вам её вообще жалко?

Вопрос был глупый, а потому особенно больной.

— Очень, — ответила я. — Поэтому я не стану врать, будто правильные действия гарантируют правильный конец.

— Тогда зачем всё это? Кардиограмма, давление, карты, рекомендации? Зачем мы вообще приехали?

Я подняла с пола пряник и вернула на тумбочку.

— Затем, что утром ей было плохо, а после нашего приезда стало легче. Она перестала бояться. Вы разобрали её лекарства и написали схему крупными буквами. Десять минут она была не одинокой старухой с просроченным полисом, а Антониной Семёновной, у которой был муж Коля, соседка Нина и дурная привычка пить чай вместо еды.

— Это её не спасло.

— Спасение не всегда заканчивается выпиской с улучшением.

Костя отвернулся. Плечи у него дрогнули, но он не заплакал. Горе в нём постепенно превращалось в ярость.

В коридоре послышались шаги. Пришли участковый и двое спасателей. Те осмотрели открытую дверь, щепу возле замка, потом Саныча.

— Уже вскрыли? — спросил один.

— Само открылось, — объяснила я. — Замок не выдержал ожидания экстренных служб.

Спасатель потрогал расколотый косяк.

— Очень естественно не выдержал.

— Слабая наследственность.

Участковый вошёл в комнату. Молодой парень, но судя оп взгляду возраст врал, он устал ещё в школе полиции. Увидев женщину на диване, он снял фуражку и сразу заговорил тише:

— Родственники есть?

В карте был номер дочери. Позвонила я. Косте сейчас не стоило объяснять чужому человеку, что его мать умерла после своевременно оказанной помощи.

Дочь ответила не сразу. Когда я представилась, в трубке стало тихо. Потом женщина спросила, можно ли приехать через час, потому что она живёт на другом конце города.

— Приезжайте, — сказала я. — Участковый вас дождётся.

После паузы она спросила.

— Мама одна?

— Сейчас мы с ней.

— Спасибо.

Связь оборвалась.

Дальше начался порядок, который система знала лучше лечения. Живого человека она могла потерять между регистратурой и кабинетом, зато для умершего существовала понятная дорога из осмотра. Смерть оставалась единственным состоянием, которое удалось нормально стандартизировать.

Костя помогал молча. Записывал данные, убирал приборы, отвечал участковому. На помятый список он смотрел чаще, чем на карту вызова.

***

Когда закончили, он вышел на лестничную площадку. Я дала ему минуту и пошла следом.

Костя стоял у окна. За стеклом начинался мелкий дождь. Внизу Саныч разговаривал с владельцем машины, перекрывшей двор. По тому, как водитель прижимался к капоту и кивал, было видно, что он уже осознал ошибку и теперь пытался понять, почему раскаяние пахнет мокрой шерстью.

— Дайте список, — сказала я.

Костя протянул лист, но не выпустил сразу.

— Вы ведь можете почувствовать, что с ним не так?

— Я фельдшер и ведьма, Лапшин. Экспертизу кадровых документов загробного мира мне не преподавали.

— Смерть сказал, что вы ведьма.

— Смерть много разговаривает для человека без пульса.

— Татьяна Сергеевна, хватит. Я сегодня видел женщину живой, а теперь она лежит в комнате. Её фамилия была в этом списке. Я хочу знать, что происходит.

Я посмотрела ему в лицо. Злость ещё держалась, но под ней был страх. Не перед смертью, а перед миром, где правильные действия ничего не гарантируют.

— Потом, — сказала я мягче. — Сначала разберёмся с тем, что можем проверить.

Костя провёл пальцем по фамилии Антонины Семёновны и замер.

Пометка изменилась.

Теперь там стояло: «Медицинская помощь оказана своевременно».

Прошедшее время. Работа закрыта.

— Кто-то поменял одно слово, — прошептал он. — Она умерла, а здесь просто сменилось время.

— В отчётах вся жизнь меняется одним словом. «Жив» становится «умер». «Принят» превращается в «отказался». «Помогли» в «не нуждался».

— Вас это устраивает?

— Нет.

— Но вы ведёте себя так, будто это обычное дело.

— Потому что если я буду ложиться рядом с каждым умершим и рыдать, мы сорвём смену. Диспетчер всё равно даст следующий вызов, только уже с жалобой на долгое ожидание.

Костя прислонился затылком к стене.

— Она сказала, что я хороший.

— Она ошиблась. Вы тревожный, занудный и портите документы честностью.

Он криво усмехнулся, но глаза остались сухими и злыми.

Несколько секунд мы слушали, как внизу Саныч предлагал водителю убрать машину «по-человечески, пока получается».

— В колледже всё было понятно, — сказал Костя. — Если человеку плохо, находишь причину, оказываешь помощь, передаёшь врачу. А здесь можно сделать всё правильно, человек всё равно умрёт, и никто не скажет почему.

— Добро пожаловать в медицину. Здесь правильный ответ иногда узнают на вскрытии. Иногда не узнают вообще. А иногда узнают, но в программе нет подходящего поля.

Он снова посмотрел на список.

— Я хочу проверить остальные фамилии. Помню несколько адресов, мужчину с удушьем на Заводской, женщину с обмороком у вокзала, парня после драки. Возле них была такая же пометка.

— Чужие карты нельзя смотреть из любопытства.

— Это не любопытство.

— Тогда это нарушение служебного доступа. Уже звучит серьёзнее.

— Вы поможете?

Буквы на бумаге едва заметно шевелились, словно под ними текла вода. Магия была чужая и холодная.

— Сначала перепишем имена, — решила я. — Копию делать не будем. Принтер узнает, что дело важное, и сожрёт единственный экземпляр.

***

На подстанции нам выделили компьютер у стены. «Выделили» означало, что им никто не пользовался с тех пор, как из системного блока пошёл дым. Костя нажал кнопку. Машина загудела, мигнула лампочкой и задумалась, стоит ли возвращаться к жизни ради нас.

— Если загорится, тушить будете сами, — предупредила я.

— Почему я?

— Вы начали реанимацию, значит пациент ваш.

Саныч поставил на стол три кружки чая и устроился у двери.

— Машину убрали, — сообщил он.

— Добровольно?

Саныч подумал.

— В конце добровольно.

Компьютер всё-таки загрузился. Костя вошёл под своей учётной записью, а я стала диктовать фамилии из списка.

Совпадения нашлись быстро.

Сергей Петрович, одышка. Осмотрен, состояние улучшилось, оставлен дома. Умер ночью.

Лидия Аркадьевна, обморок. От госпитализации отказалась. Через сутки найдена мёртвой.

Илья, двадцать семь лет, травма головы после драки. Доставлен в приёмное отделение, после осмотра отпущен. Умер дома через два дня.

Возле каждого имени значилось: «Медицинская помощь оказана своевременно».

Костя сидел всё прямее. Усталость исчезла, осталось только холодное упрямство.

— Все вызовы закрыты нормально, — сказал он. — Время соблюдено, показатели внесены, рекомендации даны. Для системы никто не ошибся.

— Здесь пациент отказался от госпитализации.

— Через шесть часов он умер.

— Такое бывает.

Костя открыл следующую карту. Женщина жаловалась на головокружение, после осмотра осталась дома. На следующий день умерла.

— И такое бывает, — сказала я.

— А восемнадцать раз подряд?

На это у меня ответа не было.

Саныч придвинул к нему чай.

— Выпей.

— Не хочу.

— Тогда просто держи. Руки заняты будут.

Костя обхватил кружку ладонями и несколько секунд смотрел на пар.

— Я раньше думал, что спасти человека, это успеть. Приехать вовремя, сделать всё правильно и довезти. Если не получилось, значит, не успел или не повезло. Удобная была теория.

— Для собеседования прекрасная, — ответила я.

Он открыл ещё одну карту, пробежал глазами запись и устало потёр лицо.

— Кто-то заранее знает не то, что этих людей спасут. Только то, что им окажут помощь по правилам. Вызов закроют, подписи соберут, время впишут. А потом они умрут.

— Похоже на то.

Костя резко повернулся ко мне:

— Вы можете хоть раз ответить без «похоже» и «возможно»?

— Могу. У нас нет доказательств. Есть список, который дал мужчина, называющий себя Смертью, и карты пациентов с разными диагнозами. Если мы пойдём к заведующей, она сначала вызовет психиатра, потом юриста, а затем обрадуется, что психиатр уже приехал.

— Тогда я сам найду того, кто делает эти пометки.

Я достала из кармана пачку сигарет. Купила её два месяца назад для пациента, который обещал бросить сразу после выписки. Пациент выписался, обещание оставил мне. Я не курила три года, но пачку носила как вещественное доказательство слабости человеческого характера.

Саныч нахмурился:

— Ты же бросила.

— Это служебное возвращение к вредной привычке. Оформим как производственную травму.

Я приоткрыла окно и закурила. Дым оказался отвратительным. Организм, предатель, сразу вспомнил всё остальное.

Костя следил за мной поверх кружки.

— Значит, поможете?

— Поздравляю, Лапшин. Вы только что переквалифицировались из медбрата в патологоанатома бюрократии.

— Такой специальности нет.

— Теперь есть. Работа грязная, ставка не предусмотрена, виноватым назначат вас.

Он впервые после квартиры Антонины Семёновны слабо улыбнулся.

На столе зашуршала бумага.

Мы одновременно посмотрели на список. Под последней строкой медленно проступили буквы. Сначала фамилия, имя и отчество, затем адрес.

Саныч подошёл ближе и нахмурился:

— Дом знакомый.

Адрес узнала и я. Соседний двор, жёлтая пятиэтажка. Тамошний председатель ТСЖ месяц назад не пустил нашу машину к подъезду, потому что мы якобы портили новый асфальт. Пока он объяснял правила парковки, пациент с подозрением на инсульт ждал на лавке. Асфальт, к счастью, выжил.

— Павел Борисович Круглов, — прочитал Костя. — Председатель ТСЖ.

Рядом появилась пометка:

«Медицинская помощь будет оказана своевременно».

Рация на столе ожила:

— Тринадцатая, приготовиться к вызову.

Костя вскочил, но я придержала его за плечо.

— Сначала слушаем адрес. Потом героически побежим.

Алла Борисовна назвала жёлтую пятиэтажку в соседнем дворе.

— Мужчина, пятьдесят девять лет. Боль в груди, слабость. Встречать будут у шлагбаума.

Я взяла рацию.

— Шлагбаум откроют?

— Звонившая сказала, ключ у председателя.

— А председатель где?

— Он и есть пациент.

— Прекрасно. Российская медицина снова столкнулась с замкнутым кругом.

***

Костя схватил куртку и первым вышел на улицу. Дождь почти закончился. Он остановился возле машины, поднял лицо к холодному воздуху и несколько раз глубоко вдохнул, будто пытался уместить внутри всё, что случилось за последний час.

Потом замер.

На другой стороне улицы, возле автобусной остановки, стоял человек в форме скорой помощи. Та же куртка, тот же рост, те же русые волосы и Костино лицо.

Двойник смотрел прямо на него и улыбался без веселья.

— Татьяна Сергеевна, — тихо позвал Костя.

Я вышла из подстанции и успела увидеть мужчину. Между нами и остановкой прошёл большой грузовик. На секунду он закрыл улицу.

Когда грузовик проехал, у остановки никого не было.

Костя бросился через дорогу.

— Лапшин, стой!

Он добежал до остановки, заглянул за киоск, оглядел двор. Под навесом стояла только пожилая женщина с хозяйственной сумкой. На запыхавшегося Костю она посмотрела с раздражением, как будто тот мешает ей ждать автобус.

— Вы мужчину здесь видели? — спросил он. — В форме скорой, похожего на меня?

— Молодой человек, я на транспорт смотрю, а не на мужчин, похожих на вас. Мне восемьдесят два, но не до такой степени.

Из «Газели» донёсся голос Саныча:

— Выезд! У нас боль в груди, а не экскурсия!

Костя ещё раз оглянулся. На мокром стекле остановки кто-то провёл пальцем короткую линию. Рядом блестела свежая цифра три.

Я увидела её одновременно с ним.

Рация захрипела:

— Тринадцатая, подтверждаете вызов?

Костя медленно вернулся к машине. Лицо у него было белее халата, которые на нашей подстанции никто не надевал со времён последней проверки.

— Там был я, — сказал он.

— Нет, — ответила я, открывая боковую дверь. — Вы здесь.

— Он выглядел как я. Совсем как я.

— Тем более садитесь. По городу уже ходит один Лапшин, второго без присмотра оставлять нельзя.

Саныч завёл двигатель. Костя забрался в салон, всё ещё глядя на пустую остановку.

Список лежал у меня в кармане и становился всё холоднее.

Впереди нас ждал председатель ТСЖ с болью в груди.

Позади остался человек с Костиным лицом, которого официально не существовало.

Пока что.

Глава 4. Война за парковочное место

Война ждал нас у ворот подстанции.

Аркадий Валерьевич стоял под дождём в расстёгнутом пальто и держал под мышкой тонометр, забытый у него в квартире. На плече висела дорожная сумка. Из неё торчали рукоять меча и упаковка влажных салфеток. Видимо, к Апокалипсису он готовился основательно, но с учётом санитарных норм.

— Вы зачем сюда пришли? — спросила я, заранее не ожидая ничего хорошего.

— Вернуть имущество медицинского учреждения, — ответил он и протянул тонометр.

— Оставили бы себе. При вашем давлении ещё пригодится.

Аркадий Валерьевич поправил ремень сумки и снисходительно посмотрел на нашу «Газель».

— Я хотел поехать с вами. Молодой человек сказал, что следующий вызов связан с конфликтом. Мне было бы полезно изучить современные методы его разрешения.

Я повернулась к Косте. Он сидел у открытой боковой двери, перебирал укладку и старательно не встречался со мной глазами. После двойника на остановке его всё ещё потряхивало, однако профессиональная тревожность уже побеждала обычный страх. У Лапшина организм вообще был устроен странно, если вокруг становилось совсем страшно, он начинал проверять сроки годности препаратов.

— Я только сказал, что пациент поссорился с соседом из-за парковки, — оправдался он.

— Вот именно, — оживился Война. — Хочу повысить квалификацию. Да будет бой!

— Вы четыре тысячи лет занимаетесь конфликтами, можете курсы открывть.

— Нельзя останавливаться в профессиональном развитии.

— Аркадий Валерьевич, у нас скорая, а не экскурсия для пенсионеров, угомонитесь.

— Я не помешаю.

— Вы Всадник Апокалипсиса. У вас сама должностная инструкция состоит из помех.

Он хотел возразить, но из кабины показался Саныч, втянул носом воздух и нахмурился.

— Конём пахнет.

— Мордор остался у подъезда, — с достоинством сообщил Аркадий Валерьевич.

Из рации донёсся голос Аллы Борисовны. Она потребовала подтвердить вызов к Павлу Борисовичу Круглову, пятидесяти девяти лет, у которого была боль в груди и высокое давление. Адрес совпадал со списком Смерти. Пометка возле фамилии пока стояла в будущем времени, и от этого становилось не легче. Будущее вообще плохо успокаивает, когда его заранее заполнили чужим почерком.

Я посмотрела на сумку Аркадия Валерьевича.

— Меч оставляете здесь. На вызове молчите, пациентам не представляйтесь и не разжигаете международных конфликтов во дворе.

— Это церемониальное оружие, — возразил он.

— А у нас церемониальный досмотр. Внутридворовые конфликты тоже запрещены, если только диспетчер не присвоит им отдельный код.

Война тяжело вздохнул, положил меч за сиденье и забрался в салон. Костя подвинулся без энтузиазма. После вчерашних лошадей он начал относиться к Апокалипсису без прежнего почтения, зато с обоснованной санитарной настороженностью.

— Вы сегодня нормально ели? — спросил он, оглядывая пассажира.

— Я Война, а не Голод.

— Вчера вы ели одну и ту же шаурму. Для кишечной инфекции ваши должности не имеют значения.

Аркадий Валерьевич помрачнел.

— Это был тактический просчёт, признаю.

— Все отравления так называются, если пациент в погонах, — заметила я.

***

Саныч наконец-то тронулся. Костя сел у окна и стал смотреть на остановки, выискивая среди людей собственное лицо. Иногда человеку полезно взглянуть на себя со стороны. Но желательно не после списка Смерти, не в форме скорой и не с улыбкой, от которой хочется проверить, на месте ли внутренние органы.

Когда мы въехали во двор, стало ясно, что председатель ТСЖ не обманул ни диспетчера, ни судьбу. Шлагбаум был закрыт, за ним две машины встали нос к носу, а между ними ругались двое мужчин. Один выбежал в домашней куртке поверх майки, второй щеголял в спортивном костюме и резиновых тапках. Оба кричали так, словно победителю доставались квартира проигравшего и право первым жаловаться в районном чате.

Возле подъезда металась женщина.

— Сюда! Скорее, ему плохо!

Саныч посигналил. Мужчины не обратили внимания. Он нажал на клаксон ещё раз и держал до тех пор, пока человек в спортивном костюме не обернулся. Тот показал рукой, что нам следует подождать. Жест был понятен без перевода и плохо совместим с инстинктом самосохранения.

— Машину уберите, — попросил Саныч, опустив стекло.

— Сейчас! Мы тут вопрос решаем! Пять минут!

Саныч открыл дверь. Я успела поймать его за рукав.

— Решаем по-человечески.

— Я и собирался.

— Тогда сначала лицо сделай человеческое.

Он подумал и закрыл рот, спрятав клыки. На большее времени не было.

Костя первым выбрался из машины с укладкой, я взяла кардиограф. Аркадий Валерьевич вышел следом и остановился у шлагбаума, наблюдая за ссорой с профессиональным интересом. Мужчина в куртке требовал освободить «его» место, потому что ставил там машину двадцать лет и даже столбик купил за свои деньги. Сосед напоминал, что земля общая, столбик незаконный, а двадцать лет самовольного пользования не превращают асфальт в наследственное владение.

— Ты на общей земле родился, — надрывался мужчина в куртке. — Мне теперь тебя переставить?

Аркадий Валерьевич заметно побледнел.

— Они всё это делают сами? Без мобилизации и официальных территориальных претензий?

— Кусок асфальта и есть территория, — сказала я.

— Но причина должна быть серьёзной. Ресурсы, границы, наследование престола.

Я усмехнулась.

— А вы думали, что остались единственным поставщиком конфликтов? Тут давно импортозамещение. Местная ненависть производится круглосуточно и поставлена на поток.

Женщина снова закричала, и только тогда мы поняли, что мужчина в куртке и был нашим пациентом. До этой минуты Павел Борисович держался на чистой злости, но запас начал заканчиваться. Он схватился за капот. Лицо посерело, на лбу выступил пот.

Костя оказался рядом раньше меня, подхватил его под локоть и усадил на ближайшую скамейку.

— Где болит? Давно началось? Тошнит, воздуха хватает?

— В груди давит, минут десять. И убить его хочется, — выдохнул Павел Борисович, кивнув на соседа.

— Желание убить соседа пока не медицинский симптом. Иначе в каждом доме пришлось бы открывать кардиологию.

Сосед попятился и поднял руки.

— Я его пальцем не трогал.

— Теперь отойдите и не трогайте словами, — попросила я.

Давление оказалось выше двухсот. Пульс частый и неровный. Боль Павел Борисович показывал сжатым кулаком в центре груди, и этот жест мне совсем не понравился. Пока я расспрашивала о прежних приступах, инфаркте и лекарствах, Костя клеил электроды. Руки у него работали уверенно, но взгляд то и дело возвращался к лицу пациента. Смерть Антонины Семёновны сидела в нём занозой. Теперь он не доверял ни хорошему цвету кожи, ни ровному дыханию, и уж тем более словам «мне уже лучше». Последнее, впрочем, и без мистики считалось у скорой дурной приметой.

— Таблетки от давления принимаете? — спросила я.

— Конечно.

— Какие?

Павел Борисович задумался.

— От давления.

Пациенты делили тысячи существующих препаратов на три группы: от давления, от сердца и те белые, название которых знает только жена. Врачам оставалось угадывать по размеру и форме.

Кардиограф зажевал бумагу, задумался о бренности медицинской техники и всё-таки выдал плёнку. Острых изменений я не увидела, но боль сохранялась. Мы дали препарат по показаниям, обеспечили покой и начали готовиться к госпитализации.

— Я никуда не поеду, — заявил Павел Борисович, когда давление немного снизилось. — У меня тут вопрос не закрыт.

Он указал на парковочное место.

— У вас коронарная артерия тоже может закрыться, — объяснила я. — И ей будет всё равно, чья машина стоит возле мусорки.

— Я сына жду. Он на машине должен приехать.

— Подождёт. А вы пока поедете в приёмное отделение. Там любят семейные истории, особенно когда они не мешают снять повторную кардиограмму.

Павел Борисович попытался встать, но ноги его не удержали. Костя усадил пациента обратно и крепче взял за плечо.

— Не командуй, молодой, — проворчал тот.

— Тогда падайте аккуратно, Павел Борисович. Носилки в машине, машина за шлагбаумом. Тащить вас через линию фронта тяжело, а хоронить прямо на парковочном месте председателя ТСЖ нам санитарные нормы не разрешат.

Аркадий Валерьевич подошёл ближе. На лице у него появилось знакомое деловое выражение.

— Я могу прекратить конфликт.

— Не можете, — одновременно сказали мы с Костей.

— Я умею разрешать локальные споры, — обиделся Война.

Костя насторожился:

— Каким способом?

— После моего вмешательства спорить обычно становится некому.

— Не вмешивайтесь, у нас смертность и без вас вызывает вопросы.

Сосед больше не кричал. Он смотрел на Павла Борисовича и виновато растирал ладони.

— Борисыч, тебе правда плохо? Я тебя не трогал, ты же понимаешь.

— Представляешь, не притворился ради твоего ведра, — пробормотал пациент.

— Нормальная у меня машина, — обиделся оппонент.

Костя попросил обоих замолчать хотя бы на пять минут. Сосед хотел спросить, можно ли волноваться ему, но передумал под моим взглядом. Иногда профилактика осложнений начинается с правильно выбранного выражения лица.

Саныч тем временем осмотрел шлагбаум, нашёл ключи в кармане Павла Борисовича и открыл проезд. Сосед быстро отогнал машину, после чего наша «Газель» наконец подъехала к подъезду.

При повторном измерении давление снижалось, боль стала слабее. Решение о госпитализации это не отменяло. Аркадий Валерьевич смотрел на освободившееся место возле баков так, словно пытался разглядеть там стратегический объект.

— И всё это из-за пятнадцати квадратных метров асфальта?

— Даже не в собственности, — уточнил Костя.

— Но я ничего не делал.

— А вы думали, людям без вас скучно?

Война посмотрел на него тяжело.

— Молодой человек, я существовал до ваших государств.

— Парковочные чаты появились позже и уже вас обогнали. Вы устаревшая технология, Аркадий Валерьевич. Теперь для войны не нужна армия. Хватит двух жильцов, одного места и сообщения в общем чате без смайлика.

Я ожидала, что Аркадий Валерьевич разозлится. Вместо этого он отвернулся. С его лица исчезла надменность, и впервые перед нами стоял не Всадник Апокалипсиса, а уставший специалист, обнаруживший, что рынок научился обходиться без его услуг.

Быть ненужным оказалось для Войны страшнее, чем быть побеждённым.

Когда мы переложили Павла Борисовича на носилки, он вдруг схватил Костю за рукав.

— Я не из-за места.

— Конечно, — спокойно ответил тот. — Все войны начинаются не из-за территории. Просто территория удобно лежала перед вами.

Пациент покосился на жену. Она шла к нам с документами и пакетом. Судя по сборам, мужа везли одновременно в больницу, санаторий и последний путь.

— Сын обещал приехать, — тихо признался Павел Борисович. — Мы полгода не разговаривали. Поругались. Сегодня написал, что заедет. Я место держал, чтобы он подъехал нормально. У него машина большая. А этот свою развалюху поставил.

Сосед услышал и подошёл ближе. Воинственности в нём уже не осталось.

— Борисыч, так бы сразу и сказал.

— А я что говорил?

— Ты сказал: «Убери корыто, пока ноги целы». Согласись, семейная драма там не очень читалась.

Павел Борисович закрыл глаза.

— Он увидит, что места нет, развернётся и уедет.

Сосед помолчал, потом достал телефон.

— Давай номер. Я его встречу, а свою машину в другой двор поставлю.

Пациент открыл глаза и недоверчиво уставился на него.

— Зачем тебе это?

— Если ты помрёшь, переизберут нового председателя. А я собрания терпеть не могу.

Павел Борисович хрипло рассмеялся и тут же схватился за грудь.

— Не смешите пациента, — предупредила я.

Сосед растерянно развёл руками.

— А что мне теперь делать?

— Временно любить молча. Это полезно почти при всех заболеваниях.

Он кивнул и пошёл освобождать место. Аркадий Валерьевич проводил его взглядом.

— Значит, дело было не в парковке?

Костя затянул ремни на носилках и ответил не сразу:

— Дело почти никогда не в парковке. Просто одиночество плохо помещается в жалобу диспетчеру, а ссора с соседом помещается.

— Но они чуть не убили друг друга.

— Люди вообще странно просят, чтобы их не бросали.

Война промолчал.

Мы загрузили Павла Борисовича в машину. Жена села рядом и прижала пакет к груди. Банку с огурцами я отобрала и поставила на пол. При резком торможении она могла превратиться из гостинца в отдельный повод к вызову.

— Огурцы пациенту нельзя, — сказала я.

— Это врачу.

— Врачу тем более. Он на дежурстве и пока ни в чём не виноват.

По дороге Костя следил за давлением и пульсом. Боль почти прошла, но Павел Борисович всё равно ехал в стационар. Одна спокойная плёнка не отменяла симптомы.

Аркадий Валерьевич остался во дворе. Он стоял возле пустого парковочного места и смотрел на него, как полководец на поле битвы, где все обошлись без его приказов.

***

В приёмном отделении Павла Борисовича забрали без долгих споров. Дежурная врач выглядела так, словно держалась на кофе и профессиональной злости, но ЭКГ посмотрела внимательно, жалобы выслушала и велела катить пациента в смотровую.

Регистратор спросила полис. Жена Павла Борисовича полезла в пакет и принялась перебирать носки.

— Где-то между полотенцем и огурцами.

— Огурцы в программу не вносятся, — предупредила регистратор, не поднимая глаз от монитора.

— Я врачу привезла.

— Тогда особенно не вносятся. У нас за подарки теперь отдельная головная боль.

Костя передал документы и задержался возле каталки.

— Павел Борисович, сыну позвоните. Не сообщение отправьте, а нормально, голосом.

Пациент поморщился, но уже без злости.

— Командовать любишь.

— Это побочный эффект формы. Проходит только вместе с увольнением.

Павел Борисович кивнул. Когда его повезли в смотровую, он уже набирал номер.

Мы вышли на улицу и Костя сразу достал список Смерти.

Фамилия Павла Борисовича исчезла. Не зачеркнулась, а просто пропала, оставив между строками пустое место.

— Его больше нет, — тихо сказал Костя.

— В списке нет, зато в приёмном есть. Пока хороший обмен.

Он провёл пальцем по бумаге, словно фамилия могла проступить снова от прикосновения.

— Почему Антонина Семёновна осталась, а он исчез? Пометка была одинаковая. Мы приехали вовремя и к ней, и к нему.

Саныч прислонился к капоту и сложил руки на груди.

— Этого выслушали.

— Антонину Семёновну тоже выслушали, — возразил Костя.

— На вызове. А потом она осталась одна, а этот сейчас сыну звонит.

Костя замер. Я видела, как у него внутри складывается мысль, неприятная и слишком похожая на правду.

— Значит, дело не только в медицине.

— В медицине редко дело только в медицине, — сказала я. — Иначе мы лечили бы анализы и не разговаривали с их владельцами.

— Список выбирает людей, которым формально помогли, но на самом деле оставили в той же точке?

— Это пока теория.

— Восемнадцать умерших уже не теория.

— Восемнадцать умерших, это статистика, Лапшин. Теория начинается, когда начальство понимает, как ею отчитаться.

Костя сложил лист и убрал во внутренний карман.

— Павла Борисовича спас не только препарат. Если бы сосед не согласился встретить сына, он мог снова начать кричать, отказаться от больницы и остаться во дворе.

— Мог.

— Значит, иногда надо лечить не то, что сильнее болит.

— Осторожнее, Лапшин. Ещё немного, и начнёте рассуждать как фельдшер. Потом появится усталость и ненависть к работе.

Он уже открыл рот, чтобы ответить, но у меня зазвонил телефон. Номер был незнакомый.

— Воронова.

В трубке тяжело дышали.

— Татьяна Сергеевна, это Марат Олегович.

Я не сразу вспомнила имя.

— Который Мор?

— Да. Я остался на вашей подстанции. Николай Семёнович сказал, что за ним вернутся лошади, а у вас на крыльце были микробы. Я решил помочь.

Я закрыла глаза и растёрла лицо руками. Господи, помоги мне. Когда представитель Апокалипсиса говорил, что решил помочь, следовало немедленно искать огнетушитель, противогаз и свидетелей.

— Что именно вы сделали?

— Обработал крыльцо антисептиком.

— Каким количеством?

После короткой паузы Мор признался:

— Всем.

На заднем плане кто-то закричал, что пол скользкий. Раздался грохот, затем медицинское выражение, которое обычно не попадало в выписки, хотя часто точнее всего описывало состояние пациента.

— Марат Олегович, отойдите от крыльца и больше ничего не трогайте.

— Уже поздно. Пришла женщина с ребёнком и у ребёнка насморк.

— Это иногда случается с детьми.

— Он чихнул на меня! — Голос Мора сорвался. — Я чувствую, как во мне размножается чума!

— Это не чума, а совесть. От неё антисептика нет.

В трубке стало тихо. Я уже собиралась отключиться, когда Марат Олегович прошептал совсем другим голосом:

— Ребёнок перестал дышать.

Я выпрямилась.

— Повторите.

— Он посинел. Женщина кричит, а я не знаю, что делать.

Костя посмотрел на меня и сразу понял по лицу, что шутки закончились. Я распахнула боковую дверь.

— Саныч, на подстанцию. Быстро.

Двигатель взревел. Костя забрался в салон и потянулся к укладке.

— Что там?

— Ребёнок с насморком. Со слов Мора, не дышит.

Саныч включил сирену и резко вырулил с парковки.

— Аллергия?

— На месте разберёмся.

«Газель» рванула по мокрой улице. В кармане у Кости зашевелился список. Лапшин побледнел, вытащил лист и развернул его на коленях.

На пустом месте, где недавно стояла фамилия Павла Борисовича, медленно проступали новые буквы. Сначала появилось детское имя, затем адрес нашей подстанции.

Последней проявилась знакомая пометка:

«Медицинская помощь под сомнением».