Повод к вызову. Город на больничном

Глава 1. Смерть до прибытия отменяется

Рация ожила в шесть утра, когда мы уже начали верить, что смена закончится без новых чудес, хоть и невидимое «сердце» города продолжала тихо напоминать о себе. Напрасно мы расслабились. Диспетчер говорила тем ровным голосом, которым обычно сообщают о драке в поликлинике, роженице в автобусе и прочих штатных проявлениях человеческой жизни.

— Тринадцатая, городской морг. Мужчина, около шестидесяти лет. Восстановление признаков жизни после констатации смерти. В сознании, возбуждён.

Костя снял ручку с колпачка и замер над журналом.

— Проводится реанимация родственника на опознании?

— Нет. Это пациент морга и он требует книгу жалоб. Сотрудник морга заперт в холодильной камере. Сам заперся или загнал туда воскресший, мне не известно.

Костя медленно поднял на меня глаза.

— А полиция?

— Вызвана, — устало ответила диспетчер. — Но сотрудник замерзает быстрее, чем приезжает полиция. Поэтому сначала вы.

Я натянула куртку и забрала у Кости журнал.

— Записывай повод. И не делай такое лицо, хомячок. Смерть иногда оказывается не диагнозом, а ошибкой в документах.

— Он человека в холодильнике запер.

— Значит, жизнедеятельность восстановилась в полном объёме.

Саныч завёл «Газель» с третьего раза. Первые два машина использовала, чтобы выразить отношение к погоде и муниципальному финансированию. Как я её понимала. У нас даже машина отказывается верит в этот абсурд.

Костя сидел сзади и пытался уложить вызов в понятную схему. По его лицу было видно, что схема логике не поддавалась.

— Если пациент в сознании и пьёт чай, зачем скорая? — спросил он наконец. — Пусть полиция выпускает сотрудника.

— Потому что пять минут назад пациент числился мёртвым, — сказала я. — После таких перемен желательно снять кардиограмму и проверить лёгкие, как минимум.

— А если он опасен?

Саныч посмотрел на него в зеркало.

— Тогда сначала выпустим замёрзшего. Будет кому нас опознать.

— Ну спасибо! Мало нам бед за послание смены. А хотя… Оживший покойник ещё ничего. Я просто отвык от нормальных проишествий.

— На скорой вообще много обнадёживающего, — сказала я. — Например, надпись «санитарный автомобиль». Сразу понятно, что внутри должно быть чисто. Но реальность фантазёров не прощает.

Саныч фыркнул и прибавил газу.

***

Мы вошли в морг и с порога пытались оценивать обстановку. В коридоре гудели холодильные установки. Отдалённо доносилась ругань, судя по глухому звуку, голос доносился из одного из холодильников. Охранник сидел у входа в секционную и держал телефон обеими руками, будто собирался при необходимости вызвать сразу все службы города.

— Вы к ожившему? — Он вскочил. — Он там, чай пьёт. Только осторожнее. Аркадия Ильича в камере закрыл.

— Зачем? — спросил Костя.

— Из-за часов. Аркадий Ильич говорит, что положил их в пакет, а этот говорит, что часы сняли с руки. Потом один побежал, другой за ним. Я решил не вмешиваться. У меня и так давление.

— Правильное решение, — сказала я. — Если все начнут вмешиваться, нам придётся осматривать ещё и вас.

В секционной было ярко и холодно. На каталке сидел мужчина лет шестидесяти. На нём была больничная рубашка и чужой пуховик, застёгнутый кое-как. К большому пальцу ноги всё ещё крепилась бирка. Мужчина размешивал сахар в стакане и выглядел не столько мёртвым, сколько очень злым.

— Константин Антонович? — спросила я, сверившись с планшетом и остановившись в нескольких шагах.

— Можно просто Константин. Полную версию я сегодня уже видел в документах. Там ошибка.

— Какая?

Он поднял стакан.

— В графе «дата смерти» стоит вчерашнее число. А сегодня я пью их чай. Правда, чай тоже можно считать покушением.

Костя поставил укладку на стол и достал тонометр.

— Мы вас осмотрим. После этого разберёмся с остальным.

— Сначала пусть вернут паспорт и часы.

Из-за двери холодильной камеры донёсся приглушённый голос:

— Часы лежат в пакете, гадкий остолоп!

Константин резко повернул голову.

— Они были у меня на руке. Я слышал, как вы сказали, что покойнику они не понадобятся.

Я подошла к двери и постучала костяшками пальцев.

— Аркадий Ильич, как самочувствие?

— Замёрз! Выпустите меня!

— Выпустим. Вы смерть констатировали?

За дверью стало тихо. Потом сотрудник ответил уже не так уверенно:

— Бригада привезла тело с документами. Я только принимал.

— Тогда почему живой человек оказался в камере?

— Он не подавал признаков жизни. Холодный и синий, пульса нет, и дыхания тоже нет.

— Температуру измеряли?

— При поступлении было тридцать два и шесть.

Я прикрыла глаза. До конца смены оставался час. Всего один час, за который взрослый образованный человек успел сообщить мне, что пациента с температурой тридцать два и шесть признали окончательно умершим.

— При выраженном переохлаждении пульс может быть редким и плохо определяться, дыхание почти незаметным, — сказала я. — В таких случаях смерть не подтверждают на глаз. Человека сначала согревают и обследуют.

— Кардиограмма была ровная!

— Покажете плёнку. Сейчас откроем дверь, вы сядете, согреетесь и больше ничего не трогаете. Особенно пациентов.

Саныч отодвинул засов. Аркадий Ильич вышел в белом халате поверх свитера, дрожащий и злой. Выглядел он хуже Константина, его губы посинели, руки тряслись, на ресницах блестела влага.

— Я буду жаловаться! — объявил он, растирая ладони.

— Обязательно, — сказал Саныч. — Только сначала давление померяем. А то жалоба получится посмертная, и её опять неправильно оформят.

— И тогда я тебе такой шов сделаю, потом, что у твоей родни голова пойдёт кругом! — доносился голос патологоанатома. — в общем, красиво отомщу.

Оживший лишь резко обернулся на голос, разливая чай, но я взглядом запретила ему отвечать на угрозу. Костя уже занимался вторым Константином. Манжета тонометра обхватила худое плечо, электроды легли на грудь. Кожа у пациента оставалась холодной, губы были синюшными, но он отвечал чётко и следил за каждым движением.

— Давление девяносто на шестьдесят, — сообщил Костя. — Пульс редкий, нерегулярный. Сатурация восемьдесят восемь.

Я надела на пациента кислородную маску, попросила Саныча принести одеяла и посмотрела кардиограмму. Сердце работало плохо, но вполне настойчиво. Примерно как наша бухгалтерия перед квартальной премией.

— Госпитализация обязательна, — сказала я. — Согревание, анализы, наблюдение. И разбираться, почему вы потеряли сознание.

— Без проблем, но только после вещей, — повторил Константин.

На его запястье белела полоска от ремешка. На груди виднелась старая татуировка змеи, обвивающий шприц. Костя заметил её и нахмурился. Я видела такую же на фотографии четвёртого состава.

— Вы работали в медицине? — спросил он, закрепляя инфузионную систему.

Константин усмехнулся.

— Работал. Потом меня списали из бригады. Сегодня попытались списать окончательно, но я оказался плохо оформлен.

— Как вы попали сюда?

— Уснул в подъезде. Наверное, сердце подвело или сахар упал, не знаю. Соседи вызвали скорую. Дальше помню кусками только холод, машина, чужие голоса. Потом услышал, как здесь обсуждают мои часы и похороны за счёт бюджета. Лежал и думал, стоит ли сообщить, что планы изменились.

— И сообщили, — сказал Костя.

— Сначала сел. Аркадий Ильич закричал. Я попросил вернуть вещи, он побежал, я следом за ним, он спрятался в камере, там я его и запер. Я закрыл дверь снаружи, чтобы он не убежал до приезда начальства.

— Этого делать было не обязательно, — сказала я. — Теперь, кроме ошибочной констатации смерти, у нас есть незаконное лишение свободы. Утро сразу стало веселее.

— Я не собирался держать его долго. Так, думал припугнул и всё.

— Это вы потом полиции объясните. Мы отвечаем только за то, чтобы оба участника дожили до объяснений.

Аркадий Ильич перестал растирать руки и указал на каталку:

— Он ещё имущество морга присвоил.

Константин посмотрел вниз.

— Я на ней лежал. У нас теперь сложились отношения.

— Это инвентарная каталка!

— Оформите временную передачу пациенту.

— Вы были мертвы!

Константин снял кислородную маску.

— Я был без сознания. Разница небольшая только до тех пор, пока на столе лежит кто-то другой.

Я вернула маску ему на лицо.

— Хватит. Аркадий Ильич, вы сейчас отдаёте его вещи и вызываете заведующего. Константин едет с нами. Дальше часы, документы и степень чужой вины будут обсуждать люди, у которых рабочий день уже начался.

— А он извинится?

— За камеру, возможно. После согревания и консультации полиции. Вы тоже подумайте, за что будете извиняться.

Аркадий Ильич ничего не ответил. Он ушёл в соседнее помещение и через минуту вернулся с прозрачным пакетом. Внутри лежали паспорт, дешёвые наручные часы и потрёпанная медицинская сумка с оторванной ручкой.

Константин пересчитал вещи, надел часы и только после этого позволил переложить себя на нашу каталку.

Костя открыл электронную карту. Программа некоторое время думала, затем выдала красное сообщение:

«Пациент выбыл. Повторное оказание медицинской помощи невозможно».

— Он в базе умер, — сказал Костя.

— А перед нами недостаточно убедительно лежит? — спросила я.

— Для программы недостаточно. Нужна отмена записи о смерти.

Я посмотрела на Константина. Тот приподнял руку с пульсоксиметром.

— Могу расписаться, что возражаю.

— Не поможет, — сказал Костя. — Подпись умершего система тоже не примет.

— Тогда пишите на бумаге, — решила я. — Пациент обнаружен в помещении морга с признаками жизни. В сознании. Жалобы на слабость, озноб, головокружение. Переохлаждение, нарушение ритма, дыхательная недостаточность. Доставляется в стационар.

— А ошибочная констатация?

— Укажем в обстоятельствах. Не надо придумывать диагноз там, где достаточно честно описать бардак.

Пока Костя заполнял бумажный бланк, я осмотрела сумку Константина. В ней лежали старая форма, несколько пустых ампул, детская открытка с нарисованным зайцем и сложенная вчетверо карта вызова. Бумага пожелтела и треснула на сгибах.

Костя развернул её. На обороте знакомым почерком Антона Лапшина было написано:

«Пациент не исчез. Адрес уточняется».

Он перечитал строку дважды. Потом посмотрел на Константина.

— Откуда у вас эта карта?

Тот долго молчал. Под кислородной маской его дыхание оставалось частым, на мониторе временами сбивался ритм.

— Оттуда же, откуда у тебя моё лицо, — ответил он наконец. — Только не здесь. Сначала отвезите меня в больницу. Я сегодня уже один раз умер, второй пока не планировал.

Костя хотел спросить ещё что-то, но я забрала у него карту и убрала обратно в сумку.

— Позже. Сейчас пациенту нужен стационар, а не семейная конференция в секционной.

По дороге к машине Константин молчал. Наш Костя смотрел в упор на наго. Саныч ругался на бордюр и толкал с такой силой, что каталка едва не обогнала нас.

У задних дверей «Газели» Константин схватил Костю за рукав. Пальцы у него оставались ледяными, но держал он крепко.

— Через сутки у города остановится сердце.

Костя наклонился ближе.

— Что значит «у города»? Когда нам уже нормальные вызовы будут давать, а не очередной «ящик Пандоры».

— Значит, у всего города. Он давно болен, просто привык считать это нормой.

— Конкретнее можете?

Константин прикрыл глаза.

— Защитный режим. Не дайте им его запустить.

Мы погрузили каталку в салон. Я села рядом с пациентом, поправила одеяло и проверила капельницу. Саныч захлопнул двери и пошёл заводить машину.

Планшет в руках Кости пискнул. На экране появилось сообщение:

«Подготовка к защитному режиму. Время до запуска: 23:58:12».

— Татьяна Сергеевна, — тихо позвал Костя.

Я прочитала сообщение, затем посмотрела на Константина. Тот лежал с закрытыми глазами, но по напряжённым пальцам было ясно, что он не спит.

— Похоже, наш покойник не бредит, — сказала я. — Плохо. С бредом обычно проще.

— Назовите полностью ваше имя, фамилию и отчество. — уставился на теперь уже пациента, Костя.

— Константин Антонович Лапши.

— Да как вы задолбали! — простонал медбрат, растирая ладонями лицо. — Где-то есть фабрика Лапшиных или я сейчас лежу в психушке и пускаю слюни.

— Лапшин младший, успокойтесь. Мы во всём разберёмся, — попыталась я успокоить нашего Костика, но судя по его виду, получалось плохо.

«Газель» выехала с территории морга. За окнами тянулись серые дома, на остановках мёрзли люди, дворник лениво сгребал снег обратно на проезжую часть. Город просыпался и пока ни о чём не знал.

Костя посмотрел на часы, было 6:47.

До запуска защитного режима оставалось двадцать три часа пятьдесят восемь минут.

До конца смены оставался час, но на него уже никто не рассчитывал.

Глава 2. Полис аннулирован по причине смерти

В приёмное отделение мы въехали в семь утра. Самое паршивое время. Ночная смена уже ненавидит весь мир, а дневная ещё не проснулась.

Константин лежал на каталке, зарывшись в два одеяла и чужой пуховик. Кислородная маска запотевала, а на мониторе время от времени проскакивали лишние сокращения, будто сердце пыталось перебить собеседника. Давление немного поднялось, сатурация стала приличной, но вообще для человека, которого полтора часа назад хранили в холодильнике, он выглядел непростительно бодрым.

Костя катил каталку и то и дело косился на пациента. Сходство не бросалось в глаза сразу. Мешали возраст, щетина и синеватая кожа, но стоило Константину нахмуриться, как в нём проступали знакомые черты. Не копия, а скорее родственник из того же семейного альбома, где мужчины поколениями выбирают одну форму носа и один и тот же способ молчать о главном. Сам Костя молчал уже минут десять, что для него было тревожным симптомом.

За стойкой регистрации сидела Лариса. Перед ней стояли два стакана кофе. Один пуст, второй, судя по запаху, давно использовался в лечебных целях, но эффекта не дал.

— Доброе утро, — сказала я, стараясь не смотреть на её лицо, чтобы не заразиться этой депрессией.

Лариса медленно перевела взгляд с меня на каталку, потом на часы и тяжело вздохнула.

— Не уверена, что оно доброе, Татьяна Сергеевна. Что у вас там?

— Мужчина, около шестидесяти, — я начала перечислять, привычно сокращая всё до сути. — Переохлаждение, обезвоживание, интоксикация неясного происхождения и нарушение ритма. Был эпизод потери сознания, а ещё нам тут сообщили, что смерть констатировали ошибочно.

Лариса с сомнением посмотрела на Константина, который в этот момент очень выразительно на неё глядел.

— Ошибочно кем? Патологоанатомом или просто соседом по палате?

— Пока всеми понемногу, — отрезала я. — Документы есть, оформляйте.

Костя протянул ей потрёпанный паспорт. Обложка была разрезана, угол первой страницы оторван, а поверх фотографии красовалась жирная синяя печать, которую ставят на документы покойников. Получилось комично, человек ещё дышал, а государство уже официально перечеркнуло ему лицо.

Лариса приложила паспорт к считывателю, программа пискнула, и регистратор, введя данные вручную, вдруг прикусила губу. Она развернула к нам монитор, где в центре экрана горело жирное красное окно: «Полис аннулирован по причине смерти застрахованного лица».

— Он жив! — воскликнул Костя, искренне возмутившись этой несправедливостью.

Лариса посмотрела на него с глубокой усталостью.

— Молодой человек, я вижу, что он жив. У меня зрение минус два, но дыхание на таком расстоянии я различаю даже без очков. Проблема в том, что компьютер считает его дровами.

— Тогда откройте карту без полиса, — предложил Костя.

— Не открывается, — Лариса махнула рукой в сторону экрана. — Он уже числится переданным в патологоанатомическое отделение. Вчера в двадцать три сорок семь. Система считает, что он уже там лежит и ждёт выдаче родственникам.

Константин с трудом стянул с лица маску и хрипло произнёс:

— Послушайте, женщина, просто переведите меня обратно из морга.

— Я бы с удовольствием, — Лариса даже почти сочувственно улыбнулась, — Но оттуда не возвращаются. Список причин перевода маленький.

— Найдите похожую! — потребовал Костя.

— Есть «отмена госпитализации», «самовольный уход» и «неопознанный труп», — перечислила она, глядя в монитор.

— Последнее уже пробовали, — вставил Саныч, прислонившись к косяку. — Не подошло, слишком живой оказался.

Лариса ткнула пальцем в клавиатуру и открыла ещё одно окно.

— Я могу оформить его как неопознанный труп. Только не смотрите на меня так, я не предлагаю его прикончить прямо здесь. Просто это единственное поле, которое система даёт заполнить без действующего полиса.

— Он не труп! — Костя почти перешёл на крик.

Лариса устало потёрла лоб, её терпение явно закончилось вместе с первым стаканом кофе. — Послушайте, я всё понимаю. У меня перед глазами сидит мужчина, который смотрит на меня и самостоятельно снимает кислород. Обычно трупы так не делают, я в курсе. Но окно называется именно так. Вы хотите, чтобы я выбрала его и в примечании написала: «Не соответствует внешнему виду»?

— Я вполне опознанный, — подал голос Константин, — и прошу это отметить в документах.

— Отметить я могу хоть вашу политическую позицию или любовь к садоводству, — огрызнулась Лариса, — Но принять вас в больницу я не могу. Система не пускает.

Я подошла ближе и с хлопком положила перед ней кардиограмму.

— Желудочковая экстрасистолия, гипотермия, дыхательная недостаточность. Оформляйте как нарушение ритма и не мучайте нас. У нас здесь живой человек, а не конкурс по подбору правильных названий.

— Я всё это вижу, Татьяна Сергеевна, — Лариса почти заскулила. — Но если я обойду программу, заведующий снимет с меня кожу за нарушение протокола.

— Тогда оформите снятие кожи как производственную травму, — явлюсь я, слегка усмехнувшись. — Мы вас тоже госпитализируем, по пути будет.

Лариса не улыбнулась. Она только часто моргнула и отвернулась к экрану. На краю стола лежала почти пустая пачка бумажных платков. Я знала этот взгляд. Человек ещё работает, помнит пароли и даже говорит нормальным голосом, но одна мелкая деталь может отправить его в истерику.

Костя, наконец, заметил это. Он перестал давить на неё и заговорил гораздо тише, почти по-человечески.

— Лариса, мы не просим вас брать на себя всю ответственность за этот бардак. Позовите дежурного врача, пусть он просто осмотрит пациента, а мы с картой разберёмся параллельно.

— Дежурный на втором этаже, — вздохнула она. — Там какой-то мужчина решил, что очередь в процедурный кабинет нарушает его права. Теперь у процедурной две очереди, одна на укол, вторая даёт показания участковому.

— Позвоните, ему всё равно.

Лариса взяла трубку, но гудков не последовало. Она с раздражением бросила телефон на рычаг.

— Отлично. Телефон снова сдох.

Константин хрипло усмехнулся, глядя на этот хаос.

— Оформляйте его рядом со мной. Полис ему тоже уже аннулировали?

***

Пришлось действовать старым способом, который ещё ни разу не предусмотрели в нашей «цифровой» медицине, то есть просто ходить ногами. Я оставила Костю с пациентом, отправила Саныча разыскивать дежурного врача, а сама сняла с вешалки запасное одеяло и укутала Константина поплотнее. Согревать его нужно было постепенно, без фанатизма, иначе можно было легко отправить сердце в окончательный отпуск с помощью горячих грелок на холодную кожу. Тёплые растворы, кислород, контроль ритма и покой, хотя последнее в нашем приёмном отделении не выдавали даже по блату.

— Мне нужно встать, — заявил Константин, пытаясь приподняться и глядя на меня с упрямством.

— Вам нужно лежать и не отсвечивать, — отрезала я, придавливая его обратно к каталке.

— Мой паспорт уничтожили, полис аннулировали, — он заговорил быстрее, почти срываясь на панику. — Если я сейчас снова отключусь, меня опять куда-нибудь передадут.

— С вашим-то характером вас скорее вернут с пометкой «не подошёл по техническим характеристикам», — хмыкнула я.

Он всё равно сел, свесив ноги с каталки, и монитор тут же отозвался истеричным писком, а давление поползло вниз. Костя среагировал мгновенно, подхватив его под плечо, чтобы тот не завалился на бок.

— Ложитесь обратно, у вас же голова кружится, — Костя выглядел искренне обеспокоенным.

— Это всё от ваших бесконечных коридоров, — проворчал Константин, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Это от переохлаждения и аритмии, — пояснил Костя, аккуратно укладывая его. — Коридор пока только раздражает, так что не спешите с ним знакомиться.

Константин попытался оттолкнуть его руку, но сил не хватило, и на секунду в его лице мелькнул неподдельный страх.

— Я отсюда уйду, — выдохнул он, глядя в потолок. — Пусть сначала восстановят документы, а то я чувствую себя призраком с плохим пищеварением.

— И куда вы уйдёте? — Костя скрестил руки на груди. — В морг за справкой, что вы всё-таки живой, или сразу в налоговую, чтобы списать налоги за период смерти?

— Хотя бы там знают, где моя одежда, — огрызнулся Константин.

— Там вас уже один раз неудачно приняли, так что повторять этот опыт я бы не советовал.

Константин посмотрел на него со злостью, хотя в глазах всё ещё плавали остатки шока.

— Ты не понимаешь. Когда лежишь и слышишь, как над тобой обсуждают номер подходящего холодильника, потом очень не хочется закрывать глаза рядом с людьми в белых халатах. Кажется, что в любой момент кто-то скажет:

«Ой, он опять зашевелился, давайте его переложим в другой отдел».

Костя замер. Я видела, как он хотел возразить, что мы другие, что здесь больница и что сейчас всё будет правильно. Но правильных слов не было, они вообще редко бывают под рукой, когда пациент только что вернулся с того света. Он просто присел рядом с каталкой, чтобы не нависать над пациентом, как карающая длань медицины.

— Я понимаю не всё, — тихо сказал Костя, стараясь поймать его взгляд. — Но вижу, что вам страшно. Только если вы сейчас уйдёте, то снова потеряете сознание где-нибудь на лестнице, и тогда за вас опять будут решать другие. Хотите бороться с этим городом, боритесь, но сначала не умрите назло ему прямо в коридоре. Это будет сильный жест, конечно, только вы его результата не увидите, потому что будете лежать в другом холодильнике.

Константин несколько секунд смотрел ему в лицо, словно оценивая, насколько этот парень действительно искренен. Потом медленно, с глубоким вздохом, лёг обратно.

— Уговаривать ты умеешь куда хуже Антона, — пробормотал он.

— Я его почти не знал, — честно признался Костя.

— Вот поэтому и хуже.

Костя заметно побледнел, его рука с датчиком сатурации замерла над одеялом. Он с изумлением смотрел на пациента.

— Откуда вы знаете, что я его знал? — голос Кости стал тихим и напряжённым.

Константин закрыл глаза, явно устав от этого допроса.

— Я знаю, кто ты, парень.

— Тогда скажите прямо, без этих загадок.

— Не сейчас.

— Почему все вокруг говорят мне «не сейчас»? — голос Кости сорвался, и он почти закричал. — Сначала я нахожу человека со своим лицом на старой фотографии, потом выясняется, что половина моей семьи существовала в документах, которых официально нет. Теперь вы встаёте из морга с картой Антона в сумке и тоже предлагаете подождать. До чего ждать? Пока меня опять запишут кем-нибудь другим, например, в качестве инвентарного номера?

Константин открыл глаза, и взгляд у него стал внимательнее.

— Боишься, что ты просто копия? — спросил он с какой-то странной, почти отеческой иронией.

Костя сжал губы, стараясь сдержать эмоции.

— Боюсь, что для вас я не человек. Просто лицо, подходящая на все случаи жизни.

Я подошла ближе и крепко положила ладонь ему на плечо, пытаясь заземлить этого бедолагу.

— Костя, вдохни.

— Я спокоен, Татьяна Сергеевна, — ответил он, хотя его голос всё ещё дрожал.

— Вижу. Поэтому стойка регистрации за десять метров от нас начала дрожать, — заметила я, кивнув в сторону перепуганной медсестры.

Он опустил глаза и убрал руки от металлического борта каталки, который он сжимал так, что пальцы побелели.

— Простите.

— Перед мебелью потом извинишься, когда смену сдашь, — отрезала я. — А сейчас подключай новый раствор и проверь температуру, пока мы тут не превратились в клуб анонимных страдальцев.

Работа всегда помогала лучше любых разговоров.

Саныч вернулся вместе с дежурным врачом и каким-то мужчиной из охраны. Врач был молодым и держал фонендоскоп так, будто уже всерьёз подумывал применить его как удавку для самого себя. На лице явные признаки жизни в отделении, не покидая его даже по личным делам. Охранник шёл следом и всем своим видом показывал, что пришёл посмотреть на бесплатный цирк.

— И кто у нас тут воскрес? — лениво спросил врач, даже не глядя на пациента.

— Никто, — ответила я своим самым официальным тоном. — Пациента ошибочно признали умершим на фоне переохлаждения.

Врач мельком глянул на кардиограмму и тут же перестал шутить, его лицо стало серьёзным.

— В противошоковую. Живо.

— Карта не открывается, — вклинилась Лариса с регистратуры. — Система не видит пациента.

— Потом откроется, — бросил врач.

— Она требует номер истории болезни, иначе программа просто не пускает дальше.

— Напишите на бумаге, чёрт с вами! — рявкнул врач.

— Бумажные истории запретили ещё в прошлом году, теперь всё только в цифре, — Лариса выглядела так, будто её заставляли совершить преступление против человечности.

Врач посмотрел на неё с таким видом, что стало понятно, всё, терпение закончилось.

— Лариса, если он умрёт прямо здесь, у стойки, бумажных объяснительных будет столько, что ими можно будет утеплить весь корпус. Везём его сейчас же.

Она облегчённо кивнула. Мы покатили Константина к противошоковой, и охранник, который всё это время молчал, вдруг спросил:

— А если он официально мёртвый, ему пропуск посетителя нужен или сразу в обход?

Саныч задержался рядом с ним, обдав его своим фирменным спокойствием.

— Обязательно нужен. И бахилы. Загробная жизнь, конечно, вещь приятная, но она не освобождает от санитарного режима.

***

Через двадцать минут Константин уже лежал под тёплым одеялом в палате интенсивной терапии. Дежурный врач ругался по телефону с администрацией, администрация в панике искала того, кто имеет право отменить запись о смерти, а запись тем временем продолжала чувствовать себя гораздо увереннее все вместе взятых.

Лариса принесла нам чай, стараясь не смотреть Константину в глаза.

— Без сахара закончился, — предупредила она. — Есть только сладкий, почти сироп.

— После морга сладкий как раз подходит, — отозвался Константин, принимая стакан. — Там чай тоже был сладкий. Видимо, это единый стандарт помощи ошибочно умершим, чтобы жизнь мёдом не казалась.

Лариса поставила стаканчик на тумбочку и неуверенно посмотрела на него, её голос задрожал.

— Простите. Не за морг, я там не работаю. За то, что не смогла вас сразу оформить.

Константин хотел ответить резко, я видела это по его сжатым челюстям, но потом он заметил её красные глаза и передумал.

— Вы хотя бы увидели, что я живой, — смягчился он.

Лариса кивнула и быстро вышла из палаты, на ходу вытирая глаза рукавом. Костя стоял у окна с планшетом, и я видела, как он сверлит взглядом экран. Таймер продолжал отсчитывать время. Под цифрами висела кнопка «подробнее», но при нажатии она требовала доступ городского центра аварийного управления.

— Даже конец света открывается только по служебной учётной записи, — с горечью заметил Костя.

Дверь палаты распахнулась, и вошла Маргарита Львовна. Серое пальто поверх строгого костюма, волосы затянуты в идеальный узел, а в руках папка. Она выглядела слишком свежо для семи утра, что в наших реалиях всегда вызывало подозрение в использовании запрещённых веществ или магии.

— Все живы? — спросила она, обводя комнату взглядом.

— В базе нет, — ответила я. — Но физически пока да.

Маргарита подошла к кровати, и Константин посмотрел на неё без всякого удивления, словно ждал её появления.

— Долго ехала.

— Я сначала проверила, не числюсь ли сама умершей, — спокойно ответила она. — Последние события приучили перепроверять документы перед выходом из дома.

— Ты знала, где я?

— Знала, где тебя искали. Это не одно и то же, Константин.

Костя оторвался от планшета, его терпение было на исходе.

— Может, кто-нибудь наконец объяснит, кто он такой? — спросил он, переводя взгляд с Маргариты на пациента.

Маргарита посмотрела на меня, словно надеясь получить разрешение отложить этот разговор на более удобное время. Я отрицательно качнула головой.

— Объясняйте сейчас. Пока у нас пациент под монитором и не может эффектно уйти в закат, чтобы избежать ответов.

— Могу и я рассказать, — предложил Константин.

— Не можете, — перебила я. — Давление девяносто пять. Для эффектного ухода нужно хотя бы сто десять, чтобы голос не дрожал.

Маргарита поставила папку на подоконник и посмотрела прямо на Костю.

— Константин Антонович Лапшин. Сын Антона Лапшина, бывший оператор Нулевой сети.

Костя ничего не сказал, только медленно опустил планшет, и в палате повисла такая тишина, что было слышно, как работает монитор.

— Сын? — переспросил он.

— Да.

— А мне он кто?

— Двоюродный дед, — спокойно ответила Маргарита.

Саныч с восхищением посмотрел сначала на Константина, потом на Костю.

— Неплохо сохранился. Почти как новый.

— Спасибо холоду, — сказал Константин. — Рекомендовать этот метод омоложения не буду, слишком много бумажной волокиты.

Костя провёл ладонью по лицу, пытаясь переварить информацию.

— Значит, он родственник. Настоящий? Не какой-то там магический двойник?

— Насколько это слово вообще применимо к вашей семье, — осторожно заметила Маргарита.

— Можно нормально ответить, без этих ваших отдельских недомолвок?

— Да, настоящий.

— И вы знали об этом всё время?

— Подозревала, что он жив.

— Но не сказали мне?

— У меня не было официального подтверждения.

— Он только что приехал из морга, — Константин посмотрел на неё с вызовом. — Теперь подтверждение достаточно официальное или нужно, чтобы он ещё раз умер для достоверности?

Я видела, как Костя злится, но за этой злостью пряталось огромное облегчение. Не двойник, не существо с украденным лицом и не очередная подмена. Просто родственник. Пусть проблемный и буквально восставший из мёртвых, но всё же человек, которому достались знакомые черты не по магии, а по наследству.

Константин протянул руку.

— Подойди сюда.

— Что? На коленки посадите и будете тискать как маленького?

— Обойдёшься.

Костя остался на месте, его лицо снова стало серьёзным.

— Сначала расскажите, почему у вас в сумке была карта Антона.

— Потому что он оставил её мне, — ответил Константин. — Вместе с работой, которой вообще не следовало существовать.

— Нулевая сеть? — Костя подался вперёд.

— Не только.

Константин посмотрел на таймер, его пальцы на одеяле заметно дрогнули.

— Под этой закрытой городской больницей находится старый аварийный центр. Его строили как резервный узел на случай большой катастрофы, ну, знаете, когда всё горит и все бегут. Потом больницу закрыли, службы реорганизовали, людей уволили, а центр просто забыли выключить. К нему привязали резервное питание, маршрутизацию скорых, водоканал, социальные учреждения, дорожные перекрытия и все эвакуационные протоколы города.

— Кто вообще решил собрать всё это в одном месте? — спросила я, чувствуя, как начинает болеть голова.

— Люди, которым очень понравилось слово «централизация», — с горечью ответил он.

— Понятно, шутники, блин, — резюмировала я.

Маргарита нахмурилась.

— Центр должен был быть отключён ещё годы назад.

— На бумаге он отключён, — сказал Константин. — Поэтому его никто не обслуживает, там даже пауки сдохли от скуки. Но последние годы он получал данные через Нулевую сеть. Наши вмешательства, исчезнувшие адреса, эвакуационные списки, сбои маршрутизации. Для системы всё это выглядит как явные признаки надвигающейся катастрофы.

— И она решила нас спасти? — Костя выглядел так, будто его только что ударили по голове.

— Именно.

— От чего?

— От вас самих. Через сутки включится защитный режим. Центр просто отключит районы, которые сочтёт неважными, переведёт стационары на резервное питание и начнёт эвакуацию по старым планам.

Маргарита побледнела, осознавая масштаб проблемы.

— Насколько старые эти планы?

— Часть адресов не обновлялась с девяностых, — ответил Константин.

Саныч почесал щёку, задумчиво глядя в окно.

— И куда они повезут людей?

— В учреждения, которых уже давно нет. Или которые теперь превратились в торговые центры и ночные клубы.

— Отлично, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — Апокалипсис в формате обновления системы без возможности отмены.

— Примерно так.

— Ненавижу, когда конец света приходит ночью, — вздохнула я. — Потом техподдержка приходит только к обеду, когда уже всё сгорело.

Костя подошёл к кровати, глядя на Константина уже не с тем первобытным ужасом, но недоверие в нём всё ещё было.

— Вы что, знали про запуск заранее? — спросил Костя, скрестив руки на груди.

— Догадывался, — Константин попытался поправить подушку, но рука дрогнула. — Поэтому и оказался в подъезде в отключке. Пытался прорваться в центр, но доступ закрыли. Потом за мной пошли люди Галины, а они, знаете ли, не очень любят гостей без приглашения.

— Галина ушла со Смертью, — вставила я, облокотившись о стену и разглядывая облупившуюся краску на потолке. — Так что ваши проблемы с персоналом временно решены.

— Женщина ушла, а механизм остался, — Константин горько усмехнулся, глядя в потолок. — Весь этот защитный режим собран из её списков и старых протоколов. Он теперь как цепной пёс, который продолжает лаять на почтальона, даже когда хозяина давно закопали. Ему больше не нужна Галина, он сам по себе.

Маргарита, которая всё это время молча изучала папку, наконец подняла глаза.

— Центр нельзя просто так вырубить, — пояснила она, поправляя очки. — Если мы обрубим питание, то вместе с этой вашей «проблемой» вылетят и резервные системы жизнеобеспечения. Мы просто убьём половину людей в стационарах.

— Я в курсе, — отрезал Константин.

— Тогда какого чёрта вы настаиваете, что его надо уничтожить? — Маргарита искренне не понимала, зачем ломать то, что работает.

— Потому что эта штука уже начала выбирать, кто из нас достоин помощи, а кто лишний груз, — он с испугом посмотрел на неё. — Такие системы не ремонтируют, Маргарита. Их сжигают дотла, пока они не решили, что мы с вами тоже «неэффективны».

— Нельзя просто сжечь государственную инфраструктуру без расчёта последствий, — попыталась возразить она, но Константин перебил её, тяжело вздохнув.

— Через двадцать три часа последствия посчитают за нас. И поверьте, нам не понравится итоговая сумма.

Они замерли, глядя друг на друга через кровать пациента. Это было похоже на спор двух профессоров, которые всю жизнь ненавидят друг друга, но в глубине души знают, что оба правы.

— Так, хорош разводить философию, — прервал их Костя, которому эта пауза явно давила на нервы.

Маргарита с интересом повернулась к нему.

— Константин считает, что один человек должен принять решение и отключить центр. Но там стоит защита, нужна процедура подтверждения. По сути, нужен медицинский свидетель, который связан с Нулевой сетью.

Костя криво усмехнулся, закатив глаза.

— Ну вы и нагородили. Сценарий предсказуем. Почему бы снова не выбрать меня? Я же у нас тут универсальный ключ от всех дверей.

— Я не говорила, что это должен быть именно ты, — Маргарита даже немного смутилась, хотя в её голосе всё равно слышался тон администратора.

— Да ладно, просто других подходящих кандидатов в этом районе случайно не нашлось? Вы же не зря гоняли меня со всей этой нечестью, которая подписи воровала и лица, — Костя всплеснул руками, почти переходя на крик.

Ведьма внутри меня уже вовсю ругалась матом, называя всех вокруг идиотами, но вслух я решила остаться профессионалом.

— Даже если он подходит, — я сделала шаг вперёд, преграждая путь к Косте, — Никто не будет использовать моего медбрата как служебную флешку. Нас не учили отдавать коллег на растерзание системным ошибкам.

— Татьяна, времени совсем мало, — попыталась надавить Маргарита.

— Поэтому особенно удобно забыть спросить его согласия? — я приподняла бровь. — Мы тут людей лечим или в квесты играем?

Константин приподнялся на локте, его лицо осунулось.

— Если центр запустится, погибнут люди. Ты этого не понимаешь?

— Ложитесь, — велела я, даже не глядя на него. — Сейчас я понимаю только то, что ваш пульс сто двадцать, ритм скачет, а вы пытаетесь командовать городом из-под одеяла. Знаете, даже по нашим стандартам это выглядит жалко.

Он с глухим видом лёг обратно, тяжело дыша. Монитор ещё несколько секунд возмущённо пищал, сообщая всему отделению, что пациент в стрессе.

В этот момент планшет в руках Кости издал короткий сигнал. Таймер, который мы все так внимательно следили, исчез. Вместо него всплыло новое окно с сухим текстом: «Защитный режим. Тестовое включение участка Восточный-4».

Почти одновременно с этим в рации раздался треск.

— Тринадцатая, приём, — голос диспетчера звучал так, будто она говорила из-под воды.

Я нажала кнопку, стараясь не сжимать её до хруста.

— Тринадцатая на связи.

— Восточный район, улица Новая, дом восемнадцать, — диспетчер задыхалась от потока информации. — Ребёнок, семь лет. Тяжёлый приступ астмы, ингалятор не помогает. Мать кричит, что ребёнок синеет. Срочно.

Костя среагировал мгновенно, уже потянувшись за укладкой, будто он в одиночку собирался спасти всё человечество.

— Выезжаем! — крикнул он.

— Подождите, — перебила диспетчер, и в её голосе послышалось недоумение. — Система закрыла вызов.

— В каком смысле закрыла? — я почти вырвала рацию из рук Кости.

Несколько секунд в эфире был только белый шум, от которого заложило уши.

— Адрес помечен как эвакуированный, — монотонно произнесла диспетчер. — Население отсутствует. Выезд не требуется.

— Там ребёнок задыхается, идиоты! — выпалил Костя, совершенно забыв, что диспетчер его не слышит.

Я нажала кнопку рации с такой силой, что та жалобно скрипнула.

— Вызов не закрывать! — рявкнула я. — Передайте матери, чтобы открыла дверь, посадила ребёнка прямо и продолжала ингаляцию, пока мы не приехали. И не смейте вешать трубку.

— Татьяна Сергеевна, система просто не назначает маршрут, — голос диспетчера стал почти извиняющимся.

— Назначите вручную, что за детский сад! — отрезала я.

— Не даёт, кнопка не активна.

— Тогда просто продиктуйте адрес ещё раз. Мы, между прочим, умеем ездить по городу без разрешения вашего компьютера.

Я швырнула рацию Косте и натянула перчатки, которые с треском обхватили запястья. Саныч уже ждал в коридоре, на ходу доставая ключи от «Газели». Маргарита попыталась что-то сказать, но я остановила её одним взглядом, который обычно заставляет стажёров замолчать на весь день.

— Оставайтесь с Константином, — бросила я. — Проследите, чтобы он не сбежал спасать мир в одной больничной рубашке. Будет очень смешно, если его примут за сумасшедшего и запрут в психушке.

— Я еду с вами! — Константин снова попытался подняться, едва не свалившись с кровати.

— Нет, лежите.

— Вы не попадёте в район! Защитный режим перекроет все маршруты, вы просто будете кружить по дворам.

— Тогда покажете дорогу отсюда, — я посмотрела на него с иронией. — Лёжа и с пульсом сто двадцать.

Костя задержался у кровати, собираясь уходить, но Константин внезапно схватил его за запястье. Его хватка была неожиданно крепкой.

— Если увидишь красные метки на навигаторе, не вздумай их объезжать, — прошептал он. — Они показывают не перекрытия, а места, которые система уже списала. Там сейчас самое пекло.

Костя осторожно высвободил руку.

— После вызова вы расскажете мне всё. Без этого вашего «не сейчас» и «позже».

Константин едва заметно кивнул.

Мы вылетели из приёмного отделения в серое, холодное утро.

На планшете маршрут к улице Новой так и не построился. Вместо привычной карты висело сообщение: «Участок эвакуирован. Население отсутствует». А под ним мигала одинокая строка: «Активных пациентов: 1».

Через секунду единица исчезла, оставив пустое поле. Костя побледнел, глядя в экран.

— Система закрыла пациента… — прошептал он.

Я с грохотом захлопнула задние двери, отсекая нас от внешнего мира.

— Ну что, специалисты по гражданской обороне, — я усмехнулась, хотя внутри всё сжалось. — Проверим, умеет ли ваш город дышать или он решил окончательно задохнуться в своих списках.

Саныч вдавил педаль газа в пол. «Газель» с визгом выскочила со двора больницы, а на планшете медленно проступила жирная красная линия, которая, как стена, отрезала нас от всего Восточного района.

Глава 3. Неотложка следует по маршруту

Красная линия на планшете оказалась реальным полицейским оцеплением. На въезде в Восточный район стоял настоящий цирк. Две патрульные машины, автобус МЧС и грузовик, который вывалил на дорогу гору переносных ограждений. Люди в форме с умными лицами пытались выяснить, кто из них тут главный, поэтому движением не руководил вообще никто. В итоге за забором скопилась многокилометровая пробка, водители истошно сигналили, менты размахивали руками, а из автобуса МЧС с таким видом, будто они открывают Олимпиаду, бодро выходил духовой оркестр.

Саныч сбросил скорость, глянул на меня в зеркало и задумчиво произнёс: — А эти что тут забыли? Слушай, Татьяна Сергеевна, а может, они район уже эвакуировали, а концерт забыли?

— Буквально восприняла поговорку «Помирать, так с музыкой», — отрезала я, потирая виски.

Костя сидел с планшетом на коленях, тщетно пытаясь построить маршрут. Карта жила своей жизнью: она упрямо твердила, что мы в безопасной зоне, улица Новая тоже в безопасной зоне, но проехать из одной безопасности в другую невозможно, потому что по дороге внезапно возникла угроза жизни.

— Навигатор предлагает объезд на сорок три километра, — Костя поднял на нас глаза, полные тревоги. — Через мост и соседний город. Мы просто не успеем.

— Ну, нормально, — Саныч философски пожал плечами. — Если ребёнок продержится часа два, приедем как раз вовремя.

Костя дёрнулся, шутку он не оценил. После того как единичка на экране исчезла, его словно натянули изнутри, как струну. Он крепко сжимал рацию, будто боялся, что вместе с вызовом из реальности испарится и мальчик.

У самого ограждения нас тормознул молодой полицейский. Под шапкой у него торчали ярко-красные уши, а во взгляде читалось жгучее желание оказаться где угодно, только не на этом посту.

— Проезд закрыт, — сообщил он, заглядывая в кабину с видом человека, который сам не понимает, что делает. — Идёт эвакуация населения.

— Слышь, командир, мы скорая, — Саныч указал пальцем на кузов.

Полицейский поморщился, но с места не сдвинулся, упрямо глядя куда-то сквозь нас.

— У меня приказ никого не пропускать. Химическая опасность, понимаете?

Я открыла боковую дверь и высунулась наружу.

— Какая ещё химия, в каком веке мы живём?

— В бассейне выброс хлора, — важно ответил он.

В этот момент рация затрещала, и голос диспетчера, пробившись сквозь помехи, обрубил всю важность момента.

— Всем бригадам Восточного района, информация по бассейну не подтверждена. Повторяю, не подтверждена. Сработал датчик после плановой чистки воды, пострадавших нет.

Полицейский выслушал это, тяжело вздохнул, но лицо его осталось каменным.

— Приказ-то у меня всё равно остаётся.

За его спиной оркестр как раз строился в две шеренги. Мужчина с трубой просто показал какой-то листок, и ограждение перед автобусом тут же отодвинули с почтением. Костя не выдержал и буквально вывалился из окна.

— Слышь, а почему их-то пропускают?! — заорал он, теряя остатки своего спокойствия.

— У них маршрут согласован, — спокойно ответил полицейский.

— У нас ребёнок задыхается, идиоты!

— А у них мероприятие, — полицейский развёл руками. — Я всё понимаю, парень, правда. Но шлагбаум открывается по номеру допуска, а вашего номера в списке нет.

— Запишите нас как барабан, — предложил Саныч, подавшись вперёд. — Большой такой, санитарный.

Я вышла из машины и сунула полицейскому под нос планшет, где всё ещё висело издевательское сообщение: «Активных пациентов: 0».

— Смотри сюда, герой. В доме восемнадцать девятилетний мальчик с астмой. Система закрыла вызов, но ребёнок от этого не испарился. Сейчас ты либо пропускаешь нас, либо записываешь на камеру, что лично запретил проезд скорой к задыхающемуся ребёнку. Только фамилию свою произнеси чётко.

Полицейский перевёл взгляд с меня на Костю, потом на видеорегистратор под лобовым стеклом. В этот момент оркестр начал грузиться обратно, потому что кто-то сверху решил перенести построение к трамвайному кольцу.

— Езжайте за автобусом, — тихо буркнул он, отодвигая заграждение. — Если кто спросит, вы музыкальное сопровождение.

— Это мы можем, спасибо, — подтвердил Саныч и резко тронулся с места.

Костя выдохнул, но планшет тут же пискнул, выдавая новую порцию бреда: «Маршрут скорой помощи перенаправлен в мобильный госпиталь». Точка назначения переместилась с жилого дома на трамвайное кольцо.

— Нет там никакого госпиталя, — проворчал Саныч. — Там ларёк с шаурмой и диспетчерская.

Рация снова ожила, и голоса диспетчеров начали накладываться друг на друга, создавая эффект полного хаоса.

— Родильный дом номер четыре, приготовиться к эвакуации…

— Куда?! — заорал кто-то в эфире.

— Резервный пункт на улице Строителей, дом двенадцать.

— Там же стоматология, вы что, сдурели?!

— Адрес указан в плане.

— У нас двадцать семь рожениц, куда мы их в стоматологию запихнём?!

— Стоматология круглосуточная, разберётесь.

Я вырвала планшет у Кости и просто выключила навигацию.

— Всё, хватит этого цирка. Работаем по старинке. Саныч, улица Новая, восемнадцать.

— Знаю, где это, — отозвался водитель.

Саныч уверенно свернул во двор, куда навигатор всё ещё настойчиво запрещал въезжать.

***

Через двести метров дорогу нам перегородил эвакуационный автобус. Он стоял поперек проезда с открытыми дверями, двигатель работал, но внутри было пусто. Водитель лениво курил у колеса, а женщина в оранжевом жилете с важным видом сверяла список с номерами домов.

— Объехать можно? — с надеждой спросил Костя.

Саныч посмотрел направо, где высилась куча мусора, потом налево, где стояли бетонные полусферы.

— Если машина научится ходить боком, то можно.

Я опустила стекло и прикрикнула:

— Уберите автобус с дороги!

Женщина в жилете подошла к нам, прижимая папку к груди. — Не могу. Это пункт посадки граждан из домов шестнадцать, восемнадцать и двадцать.

— И где эти граждане? — я приподняла бровь.

— По документам они уже эвакуированы.

— Тогда какого чёрта вы тут стоите и кого ждёте?

Женщина заглянула в список, словно надеялась, что там появится ответ на мой вопрос.

— Повторную сверку эвакуированных провожу.

— В восемнадцатом доме ребёнок задыхается, женщина!

— Восемнадцатый дом пуст, — уверенно отрезала она и ткнула пальцем в страницу. — Вот отметка.

Костя не выдержал, распахнул дверь и буквально спрыгнул.

— Там мать пять минут назад звонила диспетчеру! Она сейчас держит ребёнка на кухне и слушает, как он задыхается! Дом не пуст, он живой!

Женщина отступила на шаг. Она не была злой, просто была из тех людей, которым выдали жилет и папку, но забыли объяснить, что делать, если бумага врёт.

— Молодой человек, я не могу самовольно менять схему. Водитель должен стоять здесь до команды.

— Тогда пусть он просто подвинется на два метра!

— Там знак, нельзя, — упрямо ответила она.

Я вышла следом за Костей, чувствуя, как закипает раздражение.

— Послушайте меня внимательно. У мальчика тяжёлый приступ астмы, он не может выдохнуть. Каждая минута сейчас, это шаг к реанимации. Если автобус нельзя подвинуть из-за знака, мы сейчас используем его как медицинское оборудование и просто протараним. В отчёте напишу, что столкновение провели по жизненным показаниям.

Водитель, услышав про таран, отбросил сигарету.

— Я бы подвинул, да только колёса в грязи сели. Он пустой, зад лёгкий, просто шлифует на месте.

Саныч молча выбрался из кабины. Снял куртку, бросил её Косте и подошёл к автобусу.

— За руль садись, — коротко бросил он водителю.

— А ты что сделаешь, герой? — хмыкнул тот.

— Поговорю с машиной.

Саныч упёрся плечом в задний борт. Водитель, недоуменно глядя на него, сел за руль и осторожно нажал на газ. Колёса завертелись, из-под них полетела грязная жижа. На секунду глаза Саныча блеснули жёлтым, он утробно зарычал, но звук заглушил рёв двигателя. Машина дёрнулась, сдвинулась на полметра, потом ещё на метр и наконец освободила узкий проезд.

Женщина с папкой в ужасе уставилась на Саныча.

— Вы что, его руками толкнули?!

Он спокойно надел куртку и пожал плечами.

— Кавказская наследственность.

— Вы же из-под Вологды, — напомнил Костя, запрыгивая в салон.

— Там Кавказ сложнее, чем на ваших картах.

Мы проскочили между автобусом и кучей грязи, едва не оставив зеркало на борту. Через минуту диспетчер снова вышла на связь, и голос её звучал уже без тени иронии:

— Тринадцатая, мать ребёнка на линии. Состояние ухудшается. Говорит, губы синеют, мальчик вялый.

Костя побледнел, его голос стал резким.

— Передайте, пусть откроет дверь квартиры и подъезда прямо сейчас. Ребёнка не укладывать, оставить строго сидя, одежду расстегнуть. Если есть ингалятор, два вдоха через спейсер. Есть спейсер?

В эфире зашуршало.

— Говорит, нет. Пользуются просто баллончиком.

— Тогда пусть попробует через обычную пластиковую бутылку, если успеет, — Костя нервно глянул на часы. — Но пусть не возится долго. Главное, не оставлять ребёнка одного ни на секунду.

Я коснулась его локтя, пытаясь немного отвлечь.

— Мы почти приехали, Кость.

— Единица исчезла с экрана, Татьяна Сергеевна, — прошептал он.

— Экран не меряет пульс, — отрезала я.

— А если мы опоздаем?

— Тогда будем работать с тем, что увидим. Не хорони пациента по планшету, этим сегодня уже занимались специалисты из МЧС.

Он кивнул, но я видела, что легче ему не стало.

***

Дверь квартиры была распахнута настежь. Прямо на грязном бетонном полу лестничной площадки валялся телефон, из которого надрывно орал диспетчер, пытаясь достучаться до кого угодно.

— Алло? Вы меня слышите? Бригада приехала?

— Приехала, отключайтесь, — крикнула я, перешагивая через гаджет, и ввалилась в квартиру.

Мальчик сидел на кухне, буквально впечатавшись грудью в стол. Худой, в застиранной футболке, плечи задраны к ушам, а губы приобрели тот самый сероватый оттенок, который у нас в бригаде называют «билетом в один конец». Он ловил воздух короткими, судорожными глотками, но выдохнуть не мог, лёгкие превратились в два сдутых шарика. Рядом на коленях стояла мать, её руки тряслись так, что ингалятор в её пальцах напоминал погремушку.

— Он не помогает, я уже раз десять брызнула, честное слово! — запричитала она, почти срываясь на крик. — Артём, солнышко, посмотри на меня, врачи приехали, сейчас всё будет хорошо, слышишь?

Я мягко, но решительно отодвинула женщину в сторону, стараясь не смотреть на её панику, потому что паника заразна, а мне сейчас нужно было сохранять ледяное спокойствие.

— Не обещайте ребёнку того, чего пока не знаете, так только лишний раз пугаете, — отрезала я, хотя голос постаралась сделать чуть тише. — Отойдите на полшага, дайте нам место, иначе мы тут все вместе задохнёмся.

Костя уже присел перед мальчиком, стараясь не нависать над ним, чтобы не создавать лишнего давления.

— Привет, Артём, я Костя. Говорить сейчас вообще не надо, только силы зря тратить, просто кивни мне, если слышишь, что я говорю, — спокойно произнёс он, заглядывая ребёнку в глаза.

Мальчик едва заметно дернул головой. Костя быстро приложил датчик к его пальцу и нахмурился, глядя на экран монитора.

— Сатурация восемьдесят четыре, пульс сто пятьдесят, — констатировал он, переводя взгляд на меня.

Я приложила стетоскоп к грудной клетке. Тишина. Почти полная, пугающая тишина, где свист почти исчез. В нашей практике громкие хрипы — это праздник, значит, воздух хоть как-то ходит. А вот когда в груди наступает мёртвая тишина, это значит, что пациент переходит в режим энергосбережения перед финалом.

— Кислород, небулайзер, живо, — скомандовала я. — Приступ тяжёлый, почти немая грудь. Костя, не тяни, ищи вену сразу, будем колоть, пока он совсем не отключился.

Костя работал на автомате, быстро подключая кислород и собирая ингаляцию. Он придерживал маску так аккуратно, словно боялся, что ребёнок рассыплется от одного прикосновения.

— Дыши, как получается, Артём, не старайся глубоко, просто по чуть-чуть, — подбадривал он его.

Мать забилась в угол у холодильника, прижимая ладони ко рту и всхлипывая.

— Он утром кашлял, но сказал, что всё нормально, а я на работу собиралась, — запричитала она. — Потом сирены, телефон прислал сообщение об эвакуации, диспетчер сказала ждать… Господи, зачем я ждала? Я же его убила!

— Потому что вам сказали ждать, а в этой ситуации ждать — это базовый навык выживания, — бросил Костя, даже не обернувшись. — Сейчас прекратите заниматься самобичеванием, это не помогает пациенту. Лучше сбегайте за его документами и всеми лекарствами, которые у вас есть, быстро!

Она кивнула и с шумом вылетела из кухни. Я в это время вводила катетер. Артём дёрнулся, но даже не заплакал, сил на слёзы просто не осталось. От этого стало особенно паршиво.

— Есть аллергия на лекарства? — спросила я мать, когда та вернулась с папкой и рюкзаком, едва не сбив Костю с ног.

— Нет, только на кошек! — выпалила она.

Через несколько минут мальчик начал дышать чуть свободнее. Свист вернулся, сатурация поползла вверх до девяноста двух. Обычно возвращение хрипов не вызывает восторга, но после той жуткой тишины это была самая прекрасная музыка, которую я слышала за смену.

Костя не сводил глаз с монитора, внимательно следя за каждым вдохом.

— Ну что, полегче стало, чемпион? — спросил он с доброй улыбкой.

Артём кивнул и едва слышно прошептал через пластик маски:

— Немного.

— Вот и отлично. Только не вздумай расслабляться, в больницу всё равно поедем. Там, конечно, скучно, кормят какой-то подозрительной кашей, зато кислород не заканчивается после двух вдохов, — Костя подмигнул ему.

Мать сжала плечо сына, её глаза всё ещё были красными.

— Я поеду с ним, обязательно.

— Конечно, — согласился Костя, поднимаясь. — Только куртку наденьте, пожалуйста. Нам второй пациент с переохлаждением за утро не нужен, план по живым покойникам мы на сегодня уже перевыполнили.

В этот момент на планшете всплыло системное окно, которое заставило меня поморщиться.

«Пациент Артём В. перемещён в безопасную зону. Медицинская помощь не требуется».

Костя с недоумением развернул экран ко мне.

— Он сидит прямо передо мной, в состоянии «почти труп», а система считает, что он в безопасности?

— Значит, у системы галлюцинации, — резюмировала я. — Лечению не подлежит, наблюдение круглосуточное, диагноз — системный маразм.

Рация зашипела, и вместо привычного голоса диспетчера раздался хриплый голос Константина. Он вещал из больницы, тяжело дыша и делая длинные паузы. Похоже, Маргарита всё-таки выдала ему связь, за что я планировала отблагодарить её очень детальным устным выговором.

— Тринадцатая, слышите меня? Бросайте всё и езжайте к центру. Тестовый режим расширяется, начинается какая-то жесть.

Я с силой нажала кнопку передачи.

— У нас ребёнок в тяжёлом состоянии, мы не можем просто бросить его в коридоре.

— Вы теряете время, — отрезал Константин.

Я посмотрела на Артёма. Костя продолжал держать маску, а мать натягивала сыну носки прямо поверх домашних штанов. У мальчика всё ещё втягивались межрёберные промежутки, он всё ещё боролся за каждый глоток.

— Он тоже теряет, — спокойно ответила я. — Воздух теряет.

— Если центр войдёт в следующий этап, таких детей будут десятки, — в голосе Константина послышалось отчаяние.

— Тогда будем ездить к десяткам, — отрезала я. — А этого конкретного пацана мы не бросим ради пафосного спасения города.

Константин помолчал. Потом хрипло добавил:

— Ладно, упрямые. Везите его через трамвайное кольцо, там открыли коридор к больнице.

Саныч, который всё это время молча ждал в прихожей, высунулся в салон.

— Там мобильный госпиталь развернули, я видел.

— Это не госпиталь, — уточнил Константин. — Просто система назначила кольцо точкой медицинской сортировки.

Связь оборвалась. Мы переложили Артёма на каталку. Лифт в подъезде, разумеется, сдох, потому что дом официально считался эвакуированным, и автоматика решила, что энергопотребление на подъём людей теперь «необязательно». Пришлось спускать ребёнка с пятого этажа на мягких носилках, что в наших условиях всегда превращается в аттракцион «довезти и не уронить».

Саныч шёл первым, расчищая путь, Костя тащил кислород и следил, чтобы маска не сползла. Я страховала сзади, стараясь, чтобы каталку не трясло. Мать спускалась рядом и каждые пять секунд пыталась поправить одеяло, хотя оно уже заматывало ребёнка до самого подбородка, как кокон.

— Мам, хватит, я уже как мумия, — прошептал Артём.

Женщина остановилась и просто зарыдала от облегчения. Я посмотрела на Костю и едва заметно улыбнулась. Если ребёнок снова начал ворчать на родителей, значит, наше лечение работает.

***

У машины состояние Артёма стабилизировалось. Он всё ещё дышал тяжело, но уже мог выдавливать из себя короткие фразы. Костя сидел рядом, бережно придерживая маску, пока я в последний раз слушала лёгкие.

— Я теперь не умру? — спросил мальчик, глядя на нас огромными глазами.

Мать дёрнулась, будто её ударили током. Костя на секунду замер. Я видела, как он в голове перебирает варианты ответов, отбрасывая все эти приторные утешения. После того утра в морге обещать кому-то бессмертие было бы просто верхом непрофессионализма.

— Сегодня от этого приступа ты точно не умрёшь, — сказал он наконец, стараясь звучать уверенно. — Мы тебя сейчас довезём, там врачи ещё посмотрят, подлечат, и всё будет путём. А завтра будешь слушаться маму, носить ингалятор и не геройствовать на физре. Вот это будет отличный план.

— Я не геройствую, — обиженно буркнул Артём. — Я просто бегал круг.

— При астме один круг иногда выглядит как полноценный подвиг, — усмехнулся Костя. — Только медаль за него не дают, а сразу освобождение выписывают.

Артём слабо улыбнулся.

— А динозавры болели астмой?

— Наверняка, — серьёзно ответил Костя, входя в роль. — Просто у них не было пульмонологов, поэтому диагноз ставили уже посмертно. Археологи вообще любят запаздывать с помощью, приходят, когда пациент уже стал камнем.

— Кость, не травмируй ребёнка нашей профессией, — заметила я, закрывая дверь.

— Он сам спросил!

Мать стояла у открытой двери «Газели», прижимая к груди сумку. Внезапно она достала из кошелька несколько смятых купюр и попыталась всунуть их Косте.

— Возьмите, пожалуйста, я даже не знаю, как вас благодарить. Если бы вы не приехали…

Костя отшатнулся так резко, будто деньги были заражены сибирской язвой.

— Уберите, пожалуйста. Мы не берём.

— Но я очень хочу хоть что-то…

— Купите ему нормальный спейсер и запасной ингалятор, — мягко, но твёрдо сказал Костя. — И сходите к врачу, чтобы лечение пересмотрели. Это будет в сто раз полезнее благодарности нам.

Она спрятала купюры, но через секунду снова протянула руку. На ладони лежал маленький пластмассовый динозавр, зелёный, с каким-то обкусанным хвостом.

— Тогда возьмите это. Артём всегда носит его на удачу. У нас ещё один есть.

— Мам, нет у нас другого, — возмутился мальчик из салона.

Женщина покраснела, смущённо глядя в сторону. Костя посмотрел на игрушку, потом на Артёма.

— Я верну его после больницы.

— Оставьте, — сказал пацан и поправил маску. — Вам нужнее. Вы же на такой машине ездите.

Саныч обернулся с водительского места, оценив комментарий.

— Ребёнок правильно разбирается в рисках.

Костя взял динозавра и убрал его в нагрудный карман. На его лице на секунду появилось то самое ухмылка, ради которого люди вообще соглашаются работать на скорой после первой же зарплаты. Потом монитор пискнул, и он снова стал серьёзным медиком.

— Едем. Сатурация девяносто четыре на кислороде.

— Роскошь, — сказала я, захлопывая двери. — Ещё немного, и нас примут в приёмном без скандала.

***

Трамвайное кольцо действительно превратили в мобильный госпиталь, хотя слово «госпиталь» здесь было слишком громким.

На путях сиротливо стояли три пустые палатки, машина связи и тот самый оркестр МЧС. Музыканты, впрочем, медициной не интересовались, они курили возле ларька, а мужчина с тромбоном с аппетитом уплетал шаурму. Ни врачей, ни коек, ни элементарных медикаментов система не предусмотрела. Зато коридор в сторону больницы был открыт.

Саныч решил не тратить время на обход и погнал прямо по рельсам. Машину трясло так, что монитор возмущённо пищал на каждой стрелке, а нас кидало из стороны в сторону.

— Осторожнее, Саныч! — крикнул Костя, вцепившись в поручень.

— Я осторожно! — отозвался водитель. — Просто дорога нервная.

Рация в этот момент взорвалась десятками голосов, которые перебивали друг друга.

— Центральная, у нас диализное отделение отправляют в какой-то детский лагерь. Вы в своём уме?

— На Заводской перекрыли кислородную машину, водитель не проходит по списку персонала, хотя он вообще-то врач!

Потом всех перекрыл спокойный, почти ледяной голос Николая Семёновича.

— Говорит диспетчер сортировки. Все автоматически закрытые вызовы с жалобами на удушье, боли в груди и кровотечения передавайте на ручную проверку. Отметки «эвакуирован» игнорируйте, пока человек лично не подтвердит, что он всё ещё жив.

Кто-то в эфире нервно спросил:

— Николай Семёнович, система назначила вас ответственным за предварительные человеческие потери. Вам отправили таблицу на подпись. Нужно подтвердить прогноз до восьми утра.

— Не буду, — коротко ответил он.

— Но вы же… специалист в этом вопросе!

На несколько секунд в эфире повисла тяжёлая тишина.

— Я Смерть, — сухо сказал Николай Семёнович. — У меня есть профессиональная этика. Пациентов до осмотра я не подписываю. И таблицу переделайте, у вас в графе «причина смерти» половина города умерла от отсутствия маршрута. Это не причина смерти, это повод для прокуратуры.

Я невольно улыбнулась. Даже концу света иногда нужен был хороший диспетчер с чувством собственного достоинства.

До больницы мы добрались за двенадцать минут. Артёма передали в детское отделение живым и уже крайне недовольным тем, что телефон остался у матери. Для девятилетнего пациента это был почти идеальный неврологический статус.

Мы только успели вынести пустой баллон к машине, когда у Кости зазвонил телефон, его дёргали из диспетчерской.

— Лапшин слушает, — сказал он, включая громкую связь.

— Костя, это Артём, оператор, — голос молодого парня дрожал так, что казалось, он сейчас расплачется. — Только не путай меня с тем ребёнком. Я из центральной.

— Я понял. Что случилось?

— Я… кажется, не ту галочку поставил.

Я медленно закрыла глаза. В нашей работе фраза «не ту галочку» обычно означала, что ближайшие несколько часов никто не уйдёт домой, а кто-то может уйти навсегда.

— Какую именно? — спросил Костя, и в его голосе зазвучали опасные нотки.

— В окне защитного режима было написано «тестовое включение участка», я думал, это обычная учебная проверка, их каждый месяц проводят… Там кнопка была зелёная, обычная. Я нажал «выполнить».

— Артём, — Костя говорил медленно, стараясь не сорваться на крик, — вы уверены, что запустили именно тест?

В трубке послышалось частое, паническое дыхание.

— Уже нет. После нажатия появилась надпись, что локальное тестирование завершено успешно и данные переданы в основной центр. Потом система запросила подтверждение полного режима.

— Вы подтвердили?

— Нет! То есть я ничего больше не нажимал… Но кнопка исчезла сама.

Планшет на панели «Газели» включился без нашего участия. Красная линия вокруг Восточного района начала стремительно расширяться, накрывая соседние кварталы. Затем экран потемнел, и на нём вспыхнули крупные белые цифры.

18:59:59. Время до запуска полного защитного режима.

Костя медленно опустил телефон. Из его нагрудного кармана сиротливо торчала голова зелёного динозавра.

— Константин говорил, что у нас почти сутки, — прошептал он.

— Теперь меньше, — ответила я, глядя на карту.

На экране одна за другой начали гаснуть отметки больниц и подстанций. Сначала исчез роддом, потом детская больница, куда мы только что привезли Артёма. На её месте появилась сухая серая надпись:

«Объект подготовлен к отключению. Эвакуация завершена».

За нашими спинами, в глубине приёмного отделения, громко заплакал ребёнок. А счётчик на планшете неумолимо отсчитывал секунды:

18:59:42.

Глава 4. Родственник по системе не предусмотрен

В школу нас загнали не ради спасения детей, тех защитный режим уже эвакуировал на бумаге, а здание просто назначили временным штабом. Видимо, наличия сцены, микрофона и портрета какого-то заслуженного директора в актовом зале было достаточно, чтобы считать это место подходящим для спасения города.

За окнами надрывно выли сирены, а по коридорам носились сотрудники МЧС и две совершенно растерянные поварихи. Им никто не объяснил, зачем варить кашу на триста человек, если в спортзале сидело двадцать семь калек и один служебный спаниель.

Костя сидел на крошечном детском стуле возле кабинета биологии и задумчиво вертел в пальцах зелёного пластмассового динозавра.

Игрушечный ящер смотрел на весь этот балаган с выражением существа, которое уже пережило одно массовое вымирание и больше ничего от людей не ждёт. После случая с Артёмом Костя почти перестал разговаривать, поэтому я решила проверить его состояние профессиональным методом и спросила, не хочет ли он чаю. Он ответил, что чай не починит город, а значит, пациент был в сознании и ориентирован в пространстве.

Саныч подошёл к нам, держа четыре пластиковых стаканчика.

— Кофе закончился, — вздохнул он, протягивая мне стакан. — Остался только напиток кофейный, витаминизированный. Говорят, бодрит. Я осторожно понюхала содержимое и поморщилась, глядя на Саныча с подозрением.

— Саныч, этим можно снять краску с каталки или прожечь дыру в линолеуме, какой нафиг витаминизированный?

— Зато горячее, — пожал плечами водитель, прихлебывая жижу.

— В морге тоже бывает холодно, но это не значит, что трупы автоматически становятся полезными. Не всё горячее в этой жизни идёт на пользу.

Костя даже не повёл бровью, он продолжал сжимать динозавра. Я присела рядом на соседний стул, и он под моим весом издал звук, подозрительно похожий на хруст позвоночника, но всё же выдержал.

— Мальчика приняли, — тихо сказала я, стараясь поймать взгляд Кости. — Сатурация держится, в реанимацию не переводят, мать сейчас рядом с ним. Всё будет нормально.

— Я знаю, Татьяна Сергеевна, я сам звонил в отделение, — ответил он, не поднимая головы.

— Тогда хватит хандрить, — я слегка толкнула его в плечо. — Сегодня этим и без тебя занимается целая городская администрация, не помогай ей бесплатно.

Костя наконец поднял голову, и я увидела, что лицо у него совсем серое, а под глазами залегли такие тени, будто он сам неделю провёл в подвале.

— Я не хандрю, — глухо произнёс он, сжимая игрушку. — Просто думаю, сколько ещё таких вызовов уже закрыли по ошибке. Нам повезло, что мать дозвонилась второй раз, а если человек один? Если телефон сдох или он просто поверил этой дурацкой рассылке об эвакуации и теперь сидит в пустой квартире и ждёт?

— Тогда Николай Семёнович вместе с диспетчерами вытащит его из списка, а мы поедем и заберём, — отрезала я.

— Мы всё равно ко всем не успеем, — Костя посмотрел на меня с какой-то детской безнадёжностью.

— Не успеем, — согласилась я, не пытаясь смягчить удар.

Он явно ждал, что я сейчас начну его успокаивать, рассказывать про «свет в конце тоннеля» и про то, что мы обязательно всех спасём. Но обещать победу на скорой — это вредная привычка, которая обычно заканчивается тем, что родственники смотрят на тебя как на мошенника, нарушившего негласный договор. Костя снова опустил глаза и прошептал, что ненавидит всё это.

— Полезное чувство, — заметила я. — Главное, не перепутай ненависть с планом действий, а то начнёшь лечить пациентов злостью.

В этот момент дверь кабинета биологии открылась, и в коридор вышла Маргарита Львовна. Её идеальный узел на затылке, который обычно мог выдержать даже ураган начал распадаться, а на пальто красовалось белое пятно от школьного мела. Наконец-то она стала похожа на живого человека, который тоже влип в этот кошмар, а не на проверяющего из министерства.

— Константина доставили, — сообщила она, поправляя очки. — Врач разрешил разговор на пятнадцать минут, не больше.

— Какого чёрта его вообще выпустили из больницы в таком состоянии? — спросила я, скрестив руки на груди.

— Он подписал отказ от госпитализации, — спокойно ответила Маргарита.

— Но он же официально мёртв по всем документам! Его подпись вообще не имеет юридической силы.

— Именно поэтому отказ и приняли без лишних проверок, — Маргарита едва заметно усмехнулась. — Обработку персональных данных тоже не нужно подписывать, значит пусть гуляет.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как закипает раздражение.

— Прекрасно. Просто эталон нашей медицины, человек не может лечь в стационар, потому что он умер, зато может отказаться от лечения, потому что он мёртв. Наши принципы сейчас лежат лицом на полу и даже не дергаются.

Константина везли по коридору в школьном кресле на колёсах, что выглядело максимально жалко. Больничная рубашка была спрятана под чьим-то огромным пуховиком, к руке был примотан катетер, а на коленях лежала старая потертая медицинская сумка. Позади него семенил Миша, прижимая к груди коробку с архивными папками.

— Я сам мог дойти, если бы вы не превратили меня в мебель, — раздражённо бросил Константин.

— Могли, — подал голос Саныч, — но только до ближайшего туалета и обратно.

— Я уже восстановился, не нужно меня опекать.

— Давление девяносто на шестьдесят, — вставила я, оценивающе глядя на бледного мужчину. — С медицинской точки зрения вы восстановились примерно до состояния мокрой газеты, так что сидите в кресле и не отсвечивайте.

Костя резко встал, убрав динозавра в карман, но руку оставил там, будто игрушка была его единственным якорем в этом бреду.

— Вы обещали рассказать всё, — сказал он, глядя прямо на Константина. Тот кивнул, стараясь сохранить достоинство, несмотря на пуховик.

— Поэтому я здесь.

— Вы здесь, потому что сбежали из больницы, воспользовавшись дырой в законах, — заметила я.

— Одно другому не мешает, — парировал Константин.

— В кабинет, быстро, — приказала я, подталкивая их к двери. — И если у кого-нибудь сейчас начнётся аритмия от семейных тайн, предупреждайте заранее. Дефибриллятор остался в машине, и тащить его сюда по лестнице я не намерена.

***

Мы вбежали в кабинет биологии. Константина припарковали возле учительского стола, а Миша начал раскладывать папки, старые фотографии и толстый журнал с потрескавшейся обложкой. Среди снимков я сразу заметила тот самый, на котором молодая я, Саныч ещё без седины и Антон Лапшин в форме скорой. Теперь его лицо снова напоминало Костино, и это сходство больше не плыло, как в кошмаре. Обычная генетика, те же брови, тот же упрямый подбородок и характерная складка возле рта.

Костя взял фотографию обеими руками, глядя на неё с недоверием.

— Почему раньше лицо постоянно менялось? — спросил он.

— Нулевая сеть просто подставляла лицо того, кто в данный момент владеет доступом, — спокойно объяснил Константин, хотя его пальцы на коленях заметно подрагивали. — Архив не предсказывает будущее, он просто не различает личность и служебную функцию. Пока доступом пользовался Антон, на снимках был он. Потом сеть выбрала тебя и начала переписывать изображение под текущего владельца.

— Выбрала, — Костя горько усмехнулся. — Опять это ваше любимое слово. А меня кто-нибудь вообще спрашивал, хочу ли я быть частью этого цирка?

— Системы редко спрашивают мнение пользователя перед обновлением, — заметил Константин.

— Люди могли спросить, — тихо добавил Костя.

Константин отвёл взгляд, и в кабинете повисла тяжёлая пауза. Костя положил фото на стол и потянул к себе журнал, быстро перелистывая страницы, исписанные разными почерками. Там были имена, адреса и короткие, почти циничные пометки: «Не покидал квартиру», «Родственников нет», «От госпитализации отказался после разговора с соседом». Одна запись особенно зацепила взгляд: «Пациентку считают русалкой, но лечение требуется человеческое». В углу каждой страницы стояла подпись Антона.

— Где тут написано про свидетелей? — Костя почти закричал, листая страницы. — Где информация про закрепление людей в реальности, про какой-то особый дар или наследственность?

Константин тяжело вздохнул и потёр переносицу.

— Нигде нет.

— В смысле нигде? Вы издеваетесь?

— У Лапшиных нет никакого магического дара свидетеля, Костя, — отрезал Константин.

Костя замер, а я посмотрела на Маргариту. Та стояла у окна, сложив руки перед собой, и с очень сосредоточенным видом изучала школьный двор, будто там происходило что-то более важное, чем этот разговор.

— Повторите ещё раз, — попросил Костя, его голос дрожал.

— Нет никакой наследственной способности удерживать людей в мире, — повторил Константин. — Антон не закреплял пациентов какой-то магией. Он их просто правильно записывал. Не писал «неизвестный», если мог узнать имя. Не закрывал вызов, пока не понимал, куда делся человек. Он просто не позволял списать пациента как «ошибку адреса» только потому, что квартиры не было на плане.

— И этого реально оказалось достаточно?

— Для системы — нет, но для человека иногда достаточно того, что его просто назвали по имени.

Костя медленно опустился на стул и вдруг коротко рассмеялся. Этот смех прозвучал жутковато, как треск старой кости.

— Значит, всё это время я не какой-то там избранный, — он посмотрел на свои руки.

— Нет, — подтвердил Константин.

— У меня нет особой крови, магической памяти или какой-то семейной функции?

— Есть фамилия, доступ к сети и дурная привычка лезть не в своё дело. Этого оказалось достаточно.

— Это не дар, это обычная профдеформация, — Костя с силой захлопнул журнал.

— У тебя стаж слишком маленький, — заметил Саныч, облокотившись о косяк. — Рановато для профдеформации, обычно она приходит после первой тысячи безнадёжных.

— В нашей бригаде год идёт за четыре, — вставила я. — Как у собак или у работников приёмного отделения в новогоднюю ночь.

Костя провёл ладонями по лицу, и я заметила, как из его плеч ушло напряжение. Он просто до смерти боялся, что вообще не принадлежит себе, что каждое его решение было прописано в каком-то коде вместе с цветом глаз и фамилией. Но облегчение длилось недолго. Он поднял голову и посмотрел на Маргариту.

— Если никакого дара нет, почему я оказался именно в тринадцатой бригаде? — спросил он.

Маргарита промолчала.

— Маргарита Львовна, — повторил Костя, теперь уже более жёстко.

— Я спрашиваю не как носитель фамилии или ключ, а как человек, которого вы два месяца водили по своим тайнам. Почему меня направили именно к Татьяне Сергеевне?

Маргарита медленно сняла очки и начала протирать их салфеткой.

Классический административный приём, если не знаешь, куда деть глаза, займись чисткой оптики.

— Потому что я сама добилась твоего перевода, — спокойно ответила она.

В кабинете стало тихо.

— Что?

— В седьмой бригаде для тебя было место, всё было официально. В тринадцатой медбрат на тот момент не требовался. Я просто изменила распределение в системе.

— Зачем? — Костя подался вперёд. Маргарита надела очки, но взгляд её остался холодным.

— Хотела проверить, как обычный человек с фамилией Лапшин будет взаимодействовать с Нулевой сетью.

Костя не стал кричать, и это было даже хуже. Он стал пугающе спокойным.

— То есть я был для вас просто экспериментом?

— Скорее, наблюдением.

— Не надо подбирать слова помягче, Маргарита Львовна. Я вам не пациент после укола, которому говорят, что сейчас «немного пощиплет».

— Я не ожидала, что сеть активируется так быстро, — оправдалась она.

— Но вы знали, что это вообще возможно? Маргарита сглотнула и едва заметно кивнула.

Костя резко встал, и стул с грохотом отлетел назад, ударив по шкафу со скелетом. Пластмассовый труп качнулся, осуждающе клацнул челюстью и замер. Даже учебное пособие в этом кабинете понимало, что разговор зашёл в тупик.

— Лихо носило моё лицо, — сказал Костя, глядя на Маргариту с ненавистью. — Миша чуть не исчез, Татьяну стёрли из памяти и документов. Люди могли просто умереть в своих квартирах. И это всё было частью вашего «наблюдения»? Испытательный срок, что ли?

— Сначала я думала, что смогу контролировать процесс, — тихо ответила она. — Я поставила наблюдение, ограничила доступ к архивам, предупредила всех в Отделе.

— Меня не предупредили.

— Нет.

— Почему?

— Боялась, что ты откажешься и всё испортишь.

Костя усмехнулся, но глаза у него были красными.

— То есть вы понимали, что мне может не понравиться, и решили не портить себе эксперимент согласием испытуемого. Очень по-медицински.

— Я надеялась, что риск останется теоретическим.

— А потом? Маргарита опустила взгляд на стол.

— Потом стало слишком поздно признавать, что я ошиблась.

— Нет, — отрезал Костя. — Поздно было в первый день моей смены, когда вы просто промолчали.

Маргарита открыла рот, чтобы что-то сказать, но я подняла руку, прерывая её.

— Не надо сейчас изображать из себя трагическую мебель, Маргарита Львовна. Вина не в том, чтобы красиво сидеть в полутьме с несчастным видом. Вина полезна, когда после неё человек делает выводы.

— Я не снимаю с себя ответственности, — произнесла она.

— Отлично. Тогда начните с простого, просто перестаньте оправдываться.

Константин недовольно поерзал в кресле, пытаясь вернуть разговор в деловое русло.

— У нас нет времени на разбор старых обид. Центр запустится через восемнадцать часов, и Костя нужен там, чтобы попасть внутрь. Костя резко повернулся к нему, его трясло.

— Вот! Опять! Я для вас не человек, а фамилия с ногами.

— Я не это имел в виду.

— Именно это! Вы даже не спросили, хочу ли я вообще продолжать вашу семейную работу.

— Антон посвятил этому всю свою жизнь.

— Это была его жизнь, а не моя!

— Он был твоим родственником.

— И что с того? — Костя с силой ударил ладонью по журналу. — У нас теперь наследство выдаётся в виде незакрытых вызовов и угрозы катастрофы? Может, мне ещё и долги по коммуналке вашего Нулевого этажа на себя переписать?

Константин побледнел, а монитор на его запястье коротко запищал, сообщая, что семейная драма плохо влияет на сердечный ритм. Я подошла и быстро проверила его пульс.

— Всё, Лапшины, перерыв. Старший сейчас снова отправится в морг, а младший поможет ему туда доехать исключительно из принципа.

Костя отвернулся к окну. Его всё ещё потряхивало, хотя он пытался это скрыть.

— Татьяна Сергеевна, — тихо произнёс он, — а вы знали? Этого вопроса я ждала, но всё равно оказалась к нему не готова.

— Что Маргарита устроила тебя специально, нет. Что фамилия связана с Антоном подозревала, когда увидела фото.

— И тоже молчали.

— Да. Он повернулся ко мне, и в его глазах была какая-то глубокая обида.

— Почему?

— Потому что не хотела сваливать на тебя свои догадки, пока сама ничего не понимала. И потому что решила, что смогу прикрыть тебя, если всё вылезет наружу.

— Не смогли.

— Не смогла.

Я не стала добавлять, что очень старалась. В такие минуты «старания» стоят не больше, чем обещание врачей, что операция прошла успешно, когда пациент всё равно не дышит. Костя несколько секунд смотрел на меня, а потом один раз кивнул, без прощения, но и без окончательного приговора.

— Хотя бы честно.

— Иногда случается, — вздохнула я. — И вообще, Лапшин младший. Хватит ныть!

***

Миша всё это время молчал, пристроившись возле коробки с бумагами. За последние месяцы он заметно вырос, но стоило взрослым начать врать или оправдываться, как он снова становился тем самым прозрачным ребёнком из архива, которого почти не видно на фоне серых стен. Он подошёл к Косте и молча положил перед ним чистый лист, глядя снизу вверх своими огромными глазами.

— Если ты не хочешь, можешь просто отказаться, — тихо сказал он, и в этом голосе не было давления, только странная, недетская рассудительность.

Костя раздражённо выдохнул и потёр переносицу, будто у него внезапно началась мигрень.

— Миша, сейчас вообще не время для философских бесед, у нас тут город на грани коллапса.

— Как раз время, — не сдавался мальчик, сложив руки на груди. — Если Костя зайдёт туда только потому, что вы его заставили или прижали к стенке, это будет то же самое, что делала сеть. Она ведь тоже любила решать за людей, куда им ехать и кем быть, чтобы в отчёте всё сходилось.

Костя перевёл взгляд с листа на нас, и в его глазах читалась искренняя растерянность.

— Я честно не знаю, чего я хочу.

Я вздохнула и прислонилась к стене, чувствуя, как затекает спина.

— Это нормально, Кость. Неотложные решения в нашей работе никогда не приходят красиво и с музыкой. Обычно ты стоишь в грязном подъезде, где воняет котами и старыми тряпками, кто-то из родственников орёт тебе в ухо, батарея на мониторе садится, а правильного варианта нет вообще. Ты просто выбираешь тот, при котором пациента меньше шансов отправить на тот свет раньше времени.

— Но ведь город могут отключить, — напомнил он, и в голосе проскользнула тревога.

— Возможно, — пожала я плечами. — И если ты чувствуешь, что можешь это остановить, то реши сам. Не потому, что ты Лапшин, или потому что Маргарита Львовна опять устроила проверку, или потому что Константин считает семейный долг какой-то заразной болезнью. Просто реши, готов ли ты помочь, или тебе сейчас важнее сохранить остатки своего спокойствия.

Константин прикрыл глаза, и я увидела, как злость в нём сменяется тяжёлой.

— Антон тоже был обычным, — тихо произнёс он, глядя куда-то сквозь нас. — Вечно опаздывал на смену, до смерти боялся стоматологов и умудрялся забывать ключи в самой неожиданной двери. Никаких даров, никакой магии. Он просто не мог пройти мимо записи в карте, где живого, дышащего человека превращали в статистическую ошибку. Я наивно думал, что это можно передать по наследству, как старые часы или обязанность выносить мусор.

— Это так не работает, — отрезал Костя, наконец-то посмотрев на него.

— Теперь понимаю, — Константин горько усмехнулся.

В этот момент за дверью раздался какой-то грохот, и кто-то истошно закричал, что принтер задымился. Саныч, который до этого внимательно прислушивался к шуму в коридоре, выглянул наружу и вернулся с невозмутимым видом.

— Без паники, пожара нет. Просто какие-то умники решили распечатать план эвакуации на двух тысячах листов сразу. Бедный принтер просто не выдержал такой ответственности и решил уйти на пенсию с огоньком.

— Вот видишь, — я усмехнулась, поправляя сумку, — хоть кто-то сегодня нашёл в себе силы отказаться от работы.

Тут рация на моём поясе ожила, прорезав тишину резким треском.

— Тринадцатая, приготовиться к выезду. Мужчина, пятьдесят восемь лет, жалобы на боль за грудиной. Адрес по системе числится эвакуированным, но дочь бьётся в истерике и утверждает, что отец всё ещё дома.

Я посмотрела на Костю. Он молча вытер лицо ладонью, поднял опрокинутый стул и машинально сунул своего пластикового динозавра глубже в карман, будто пряча от всех свою уязвимость.

— Поедем, — коротко бросил он. — Раз он дома, значит, будем спасать того, кто дома. А насчёт центра решу позже.

Константин хотел было что-то возразить, но я перебила его, уже направляясь к выходу.

— Вот и отлично. Спасение города подождёт минут пятнадцать, а инфаркт ждать не любит.

Костя подхватил укладку. Движения всё ещё оставались резкими, почти дёргаными, но руки, к счастью, больше не дрожали.

***

Мы уже почти вышли из комнаты, когда Миша позвал нас, его голос звучал непривычно, от чего я невольно остановилась. Он сидел на полу возле коробки с документами, обложившись старыми папками, пока мы выясняли, кто и как испортил всем жизнь из лучших побуждений. В руках он держал тонкий серый лист с выцветшими, почти стёртыми печатями.

— Подождите, гляньте сюда, — сказал Миша, поднимая лист. — Это ведомость эвакуации из аварийного центра за восемьдесят шестого год.

Маргарита Львовна замерла на месте, и её взгляд мгновенно приковался к бумаге.

— Дай сюда, быстро, — она выхватила лист с такой скоростью, что едва не задела Мишу.

Она жадно пробежала глазами по строчкам, и в какой-то момент её лицо стало белым. Я подошла ближе и заглянула в таблицу. Там, среди десятков фамилий, значилось: «Чернова Галина Львовна. Медицинская сестра. Эвакуирована успешно. Передана принимающей стороне». В графе учреждения стоял адрес той самой закрытой больницы, под которой прятался аварийный центр.

— Но это же бред, — нахмурился Костя. — Галина осталась в подвале вместе с пациентами в Припяти, в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году. Следующая машина за ними так и не приехала, мы же сами видели записи в журнале.

Маргарита не отвечала. Она сжимала ведомость обеими руками так сильно, что бумага начала тихо шуршать от дрожи в её пальцах.

— Вы её знали? — осторожно спросил Миша.

Она подняла на него глаза, и впервые за всё время я увидела Маргариту Львовну не строгой проверяющей, а по-настоящему испуганной.

— Это моя старшая сестра, — прошептала она.

Костя недоуменно повёл плечом.

— В смысле, была сестра?

Маргарита медленно, почти незаметно покачала головой.

— Нет. Если бы она просто была в прошлом, всё оказалось бы гораздо проще.

Она перевернула лист, и мы все увидели, как на обороте прямо на наших глазах проступают свежие мокрые буквы, будто кто-то писал водой изнутри бумаги: «Сотрудник Чернова Г. Л. находится на рабочем месте. Эвакуация не завершена».

В ту же секунду в школьном коридоре погас свет, погрузив нас в густую темноту. Через пару секунд с хрипом заработал аварийный громкоговоритель, и женский голос, пугающе спокойный и до боли знакомый, разнёсся по всем этажам:

— Внимание сотрудникам временного штаба. Подготовить Маргариту Чернову к передаче в закрытый корпус. Родственник по системе предусмотрен. Отказ не принимается.

Маргарита просто выронила ведомость из рук, и та медленно опустилась на пол. Я глянула на планшет, и сердце пропустило удар: таймер внезапно перескочил сразу на два часа вперёд.

16:31:08. До завершения семейной эвакуации: 00:29:59.