Повод к вызову. Эвакуация не требуется

Глава 1. Все уже эвакуированы

Дом на улице Строителей не любил посторонних. Жильцов он терпел по привычке, коммунальщиков путал из принципа, а экстренные службы воспринимал как сезонную инфекцию и вёл себя по принципу, что рано или поздно пройдёт, главное, не открывать дверь.

Мы вошли через квартиру четыреста четыре, спустились на два этажа, поднялись на три и четырежды прошли мимо одной и той же детской коляски. На третий раз я запомнила оторванное колесо, на четвёртый начала подозревать, что коляска запоминает нас в ответ. В конце концов коридор вывел к двери, которой раньше здесь точно не было.

На ней висела ровная табличка:

«Лапшины. Свидетели. Приём круглосуточно».

Костя остановился так резко, что Миша врезался ему в спину.

— Это не я повесил, — сказал Костя и посмотрел на нас.

— А жаль, хорошая работа, — заметил Саныч. Он принюхался, поморщился и положил ладонь на ручку. — Ровно висит. Без уровня делали, но с душой.

Миша подошёл ближе и втянул носом воздух.

— Там пахнет рентгеновской плёнкой и людьми, которых забыли забрать.

— Ты откуда знаешь, как пахнет рентгеновская плёнка? — спросил Костя.

Миша пожал плечами, будто вопрос был не к нему:

— Не знаю, но сеть знает.

После таких ответов нормальный человек должен развернуться, выйти из дома и сменить профессию. Возможно, ещё город и фамилию. Но нормальных людей среди нас не оказалось, поэтому Саныч открыл дверь.

За ней начинался приёмный покой.

Слева стояли старые каталки с облупленными колёсами, справа заряжались современные планшеты. На стене висел выцветший плакат гражданской обороны. Под плакатом мигала электронная очередь:

А-001. Проследуйте в убежище.

Рядом горела керосиновая лампа. Электричество тоже работало, хотя свисающие с потолка провода уверенно доказывали обратное.

Громкоговоритель зашипел, кашлянул и женским голосом попросил граждан сохранять спокойствие. Эвакуация, по его словам, проходила в штатном режиме, а ответственные лица находились на местах.

Где-то далеко хлопнула дверь и дважды повернулся ключ.

— Ответственное лицо заперлось, — сказал Саныч, прислушавшись.

— Значит, сохраняет спокойствие изнутри, — ответила я.

Костя нас уже не слышал. За матовым стеклом двигались люди в медицинской форме, и среди их голосов он узнал мой.

— Я ещё раз объясняю, молодой человек, — говорила я сотруднику комиссии. — Если больная лежит перед вами, дышит и спорит, это весомый довод в пользу того, что она никуда не уехала. Не абсолютный, конечно. У нас и мёртвые разговаривают. Но для повторной проверки должно хватить.

Парень с планшетом держался за него обеими руками, будто без служебной техники ему предстояло самому принимать решения.

— В ведомости указано, что Нина Фёдоровна находится в автобусе. Есть время посадки и подпись сопровождающего.

— Я здесь, — сообщила Нина Фёдоровна с кровати у стены. Она дышала коротко и прижимала ладонь к груди. — Но если встретите меня в автобусе, попросите не занимать место у окна. Меня укачивает.

Я обернулась и увидела Саныча, Мишу и Костю.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Признаться, я не ожидала, что они доберутся. Надеялась, разумеется, но надежда у медицинского работника быстро атрофируется за ненадобностью.

Костя шагнул ко мне. По его лицу было понятно, что речь он подготовил заранее. Наверняка хотел спросить, жива ли я, куда пропала, почему оставила незакрытую карту и какого чёрта вообще происходит. Вопросы у него всегда были хорошие. Не вовремя, но зато хорошие.

Я посмотрела на укладку в его руке и спросила:

— Лапшин, почему у вас нет второго комплекта кислорода? И что у вас с лицом?

Подготовленная речь скончалась у него во рту, не приходя в сознание.

— Я вас тоже рад видеть, Татьяна Сергеевна, — ответил он. Голос дрогнул, и Костя сразу кашлянул, будто это можно было списать на простуду.

— Радость измерим после эвакуации. У пациентки сатурация восемьдесят два.

Он шумно выдохнул, поставил укладку на пол и опустился рядом с Ниной Фёдоровной. Работа была удобнее разговора. Она не спрашивала, почему тебя искали и чего ты боялся. Нужно было открыть баллон, проверить маску, закрепить датчик и не перепутать трубки. Простые действия иногда спасают не только пациента.

— Нина Фёдоровна, меня зовут Костя, я медбрат, — сказал он, наклоняясь к ней. — Дышать когда стало хуже?

— С утра. Но утром нас уже эвакуировали, поэтому жаловаться было некому.

— В груди болит?

— Обида есть. Она считается?

— При нашей нагрузке считается хроническим заболеванием.

Костя закрепил датчик на её пальце. На экране мигнуло восемьдесят один.

Лицо у него сразу изменилось. Всё, что он хотел мне сказать, отступило. Остался медик, испуганный ровно настолько, чтобы работать внимательно и не делать лишних движений.

Мне стало легче. И немного стыдно, что легче мне стало именно так.

***

В эвакуационном корпусе находилось около сорока человек. Точное число зависело от того, кому верить, комиссии, спискам на стене или самим пациентам. По спискам внутри оставалось двенадцать человек, комиссия насчитала двадцать девять, а пациенты уверяли, что было сорок три. Правда, троих никто не видел со вторника, а один мужчина числился сразу в двух палатах и в буфете. Для учреждения с нулевым адресом показатели выглядели почти образцовыми.

Здоровых жильцов построили у выхода по алфавиту. Люди держали сумки, документы, переноски с кошками и одну пустую переноску. Её хозяйка сидела у меня под ногами и не собиралась эвакуироваться.

Тяжёлые пациенты остались внутри.

Кроме Нины Фёдоровны, там лежал мужчина после инсульта, которого нельзя было усадить на складной стул и пожелать здоровья.

На запястья людям надевали цветные браслеты. Вначале красный означал тяжёлого пациента, зелёный получали те, кто мог идти самостоятельно, чёрный предназначался погибшим. Через десять минут красным стали отмечать уже эвакуированных, зелёным тех, кого нужно вывести немедленно, а чёрный надели мужчине с переломом предплечья, потому что паспорт у него оказался в чёрной обложке.

Костя присел рядом и проверил пульс.

— Он живой, — сообщил он комиссии, стараясь говорить спокойно.

— В предварительном списке погибших, — ответил молодой сотрудник.

Костя ещё раз посмотрел на пациента, потом на браслет.

— Тогда исправьте список. Мужчина жив, у него перелом, ему больно.

— Нельзя менять данные до уточнения численности. Иначе количество спасённых превысит число находившихся в здании.

— То есть вы предлагаете ему полежать мёртвым, пока у вас сойдётся арифметика?

Парень сглотнул, но от планшета не отступил:

— Я понимаю ситуацию. Однако по списку он погибший.

— По пульсу он категорически не согласен.

Я сняла очки и протёрла их полой халата.

— Лапшин, запоминайте. Клиническая смерть иногда обратима, утверждённая ведомость никогда. Пациенту шину, а составителю списка холод к голове.

Сотрудник покраснел.

— Я этот список не составлял, мне его передали.

— Разумеется. У нас всё плохое передают, как наследственную болезнь. Только отказаться нельзя.

Костя начал накладывать шину. После встречи со мной пальцы у него ещё подрагивали, но движения оставались точными. Мужчина морщился и доказывал, что сломал руку уже после официальной гибели, поэтому травму следует считать посмертной.

— Кистью не двигайте, пожалуйста, — попросил Костя. — Мы зафиксируем руку и доставим вас в травмпункт.

— Вы меня слышали? Они записали, что я умер в четырнадцать десять, а упал я в четырнадцать двадцать пять. Я теперь могу на них в суд подать?

— Можете. Но сначала до травмпункта доедем.

— А если я там по документам мёртвый?

— Тогда, возможно, без очереди пройдёте. У мёртвых льготы.

Я покосилась на Костю.

— Осваиваетесь, хомячок. Ещё немного и станете местным героем.

— Татьяна Сергеевна, вы же знаете, что я не герой, мой самый лучший подвиг — это вовремя со смены уйти, — ответил он, не поднимая глаз.

Значит, всё-таки обиделся. Прекрасно. Живой человек должен иногда обижаться. Полезный диагностический признак.

За спиной тихо заплакала девочка. Миша подошёл к детям и сел перед ними на корточки.

— Давайте найдём вашу маму. Как её зовут? Фамилию помните?

Мальчик назвал имя и фамилию. Миша закрыл глаза, и лампы над нами замигали. В громкоговорителе зашуршали чужие голоса, перебивая друг друга номерами палат, фамилиями и адресами. Миша вздрогнул и схватился за виски.

Костя сразу обернулся:

— Миш, не лезь глубже. Слышишь меня? Мы найдём её обычным способом.

— Обычный способ отсюда уже эвакуировали, — пробормотал Миша.

Он подошёл к настенному телефону и набрал номер, хотя провод был обрезан. Через несколько секунд в трубке ответил женский голос.

Мать детей нашлась этажом выше, в рентгеновском кабинете. По документам она давно находилась в автобусе, а по факту помогала санитарке переносить кислородные подушки.

Когда женщину привели, девочка вцепилась в её куртку, а мальчик отвернулся и быстро вытер лицо рукавом. Костя смотрел на них слишком внимательно. Потом перевёл взгляд на меня, будто проверял, не исчезну ли я тоже, если он отвернётся.

Я сделала вид, что не заметила.

Некоторые вещи лучше не трогать, пока они сами не начнут задыхаться.

***

Нине Фёдоровне становилось хуже. Она почти перестала шутить, а у пожилых пациентов это иногда тревожнее любых цифр.

Мы приподняли изголовье, дали кислород и снова измерили давление. Пульс был частым, кожа стала влажной, губы посинели. В лёгких хрипело так, будто внутри мяли мокрую бумагу.

— Везём первой, — решила я.

Костя кивнул. Он придерживал маску и объяснял Нине Фёдоровне, что мы будем делать. Не обещал, что всё обязательно закончится хорошо. Молодец. На скорой такие обещания дают только людям с лёгкой температурой и тем, кто уже не слышит.

Представитель комиссии встал перед каталкой.

— Нину Фёдоровну нельзя эвакуировать повторно. В системе указано, что она покинула здание в пятнадцать сорок две.

Нина Фёдоровна приоткрыла глаза.

— А я думаю, чего так устала. Оказывается, уже ушла и снова вернулась.

Костя посмотрел на часы.

— Сейчас пятнадцать тридцать восемь. Она у вас не только эвакуирована, но ещё и в будущее рванула.

Парень сверился с планшетом, словно надеялся, что время извинится и исправится.

— Возможно, данные синхронизируются с конечной точкой маршрута.

— Конечно, — сказала я. — Там уже завтра, люди здоровы и медицина победила. А теперь отойдите.

Каталка не проходила в дверь. Проём был узким, кровать старой, а архитектор, видимо, предполагал выносить лежачих пациентов по частям или в окно. Пока мы с Костей пытались развернуть её боком, Саныч взял дверь за край, приподнял и снял с петель.

Подошедший сотрудник МЧС уставился на него.

— Вы только что сломали объект особого режима.

Саныч аккуратно прислонил створку к стене.

— Не сломал, а обеспечил беспрепятственную эвакуацию.

— Вы кто вообще?

— Водитель.

— Водитель не может снять противопожарную дверь голыми руками.

Саныч посмотрел на ладони, будто впервые их увидел.

— А я могу, что же, мне теперь скорую водить нельзя?

Сотрудник МЧС открыл рот, но со двора донёсся автобусный сигнал.

Первый эвакуационный автобус вернулся через семь минут после отправления. Из него вышли те же люди, только в другом порядке и с чужими сумками. Водитель клялся, что ехал прямо и никуда не сворачивал.

— Я выехал со двора, потом начался тоннель, хотя здесь его сроду не было, — объяснял он, размахивая путевым листом. — Потом женщина в белом халате велела повернуть налево. Я повернул и снова оказался здесь. Переработку мне кто оформит?

— Вы не могли вернуться, маршрут не кольцевой, — возразил сотрудник комиссии.

— А я, думаете, от хорошей жизни вернулся?

Второй автобус стоял пустой. Зато в его путевом листе числились двадцать семь пассажиров, включая Нину Фёдоровну, трёх сотрудников комиссии и человека, который должен был родиться в 2031 году.

Третьей машиной оказался передвижной флюорограф.

— Мы вас не вызывали, — сказал представитель комиссии водителю.

Тот пожал плечами:

— Меня в поликлинику отправляли. Навигатор сообщил, что обнаружено массовое скопление лёгких, и привёз сюда.

Я посмотрела на Нину Фёдоровну.

— Машина исправна? Кислород есть?

— Есть. И техосмотр пройден, если кому-то сегодня ещё интересны чудеса.

Этого оказалось достаточно. В нашем положении любая исправная машина с кислородом считалась специализированным транспортом, даже если внутри она предназначалась главным образом для снимков грудной клетки. Мы переложили Нину Фёдоровну на носилки. Костя первым забрался внутрь, проверил крепления и снова посмотрел на прибор.

— Восемьдесят семь на кислороде. Стало лучше, но всё равно мало.

— Будешь сопровождать, — сказала я.

Он поднял на меня глаза:

— А вы останетесь здесь?

— Здесь мужчина после инсульта, диализник и женщина с диабетом. Я не могу уйти.

Костя сжал край носилок.

— Я только вас нашёл, — сказал он тихо, чтобы слышала одна я.

На секунду шум отодвинулся. Остались кислородный баллон, тяжёлое дыхание Нины Фёдоровны и Костя, слишком долго искавший человека, который привык никого не ждать.

Я поправила перекрученный ремень.

— И уже боитесь снова потерять? Напрасно. Я плохо теряюсь. Обычно меня возвращают с актом о нарушении комплектации.

Он не улыбнулся.

— Татьяна Сергеевна, я серьёзно.

— Я тоже. Ты везёшь пациентку, передаёшь врачам и возвращаешься. Это простая логистика, а не героическое расставание.

Нина Фёдоровна коснулась его руки.

— Сынок, если вы закончили выяснять отношения, я бы хотела доехать до больницы живой. Сегодня я уже один раз была погибшей и мне не понравилось.

Костя на секунду закрыл глаза, выдохнул и кивнул:

— Простите. Едем.

***

У задних дверей флюорографа появилась невысокая женщина в выцветшем халате старого образца. Карманы были растянуты ампулами, в руке она держала потёртую медицинскую сумку.

Я её раньше не видела, однако женщина сразу назвала Нину Фёдоровну по имени, определила нужный поток кислорода и без просьбы поправила ремень у плеча.

— Так ей будет легче. Правая рука после перелома плохо отводится, — пояснила она.

Нина Фёдоровна посмотрела на неё сквозь маску:

— Галочка, ты вернулась?

— Я никуда не уходила.

Ответ прозвучал спокойно. Слишком спокойно для человека, которого только что узнала полузадохнувшаяся пациентка в здании без адреса.

Женщина представилась Косте Галиной Черновой, медсестрой-координатором, составлявшей первичную схему эвакуации. Костя выслушал её, не перебивая. Подбородок у него напрягся. Он злился редко.

— Тогда объясните, почему тяжёлые пациенты остались внутри, — попросил он.

Галина посмотрела на Нину Фёдоровну.

— Её нельзя было оставлять, поэтому я отметила её вывезенной. Если человек уже спасён на бумаге, никто не посмеет бросить его второй раз.

— Но её бросили, — ответил Костя. — И места в транспорте у неё не было.

Улыбка Галины осталась тёплой, только пальцы крепче сжали ручку сумки.

— Значит, приказ выполнили плохо. Место было, но его отдали тому, кто мог идти сам.

— Поэтому вы подделали сведения?

— Я обеспечила пациентке место.

— Место, которого не существовало.

Галина посмотрела на него с терпением опытной медсестры, объясняющей стажёру, почему градусник не следует искать в пациенте без предварительного опроса.

— Для тех, кто видит только списки, списки всегда важнее людей. Нужно просто составлять их правильно.

— Неправда в документах не становится помощью.

— А правда становится? — спросила она почти ласково. — Вы написали правду про каждого, кого не смогли спасти?

Костя замолчал.

Я увидела, как вопрос попал глубже, чем следовало. Антонина Семёновна, Лихо, незакрытые вызовы и люди, которых он помнил лучше собственных выходных, на секунду проступили у него на лице.

Я шагнула ближе.

— Коллега, психологические вскрытия проводятся после физической смерти пациента. Нина Фёдоровна пока жива, не нарушайте порядок.

Галина повернулась ко мне:

— Татьяна Сергеевна. Вы всё-таки вышли.

— Иногда выхожу. А меня кто-то искал сейчас?

— Вам не следовало приводить свидетелей.

— Они сами пришли. Плохо воспитаны, не слушают старших и умеют открывать двери. Я ими горжусь.

Саныч стоял в нескольких шагах и смотрел на Галину без обычного добродушия. Ноздри у него дрогнули.

— От неё больницей пахнет, — тихо сказал он.

— Здесь от всех больницей пахнет.

— Не так. От неё самой, как от пустой палаты после выписки.

Галина ещё раз проверила ремень на носилках и обратилась к Косте:

— Езжайте с пациенткой. Маршрут уже построен.

— Назовите больницу.

— У конечной точки нет названия. Только вместимость.

Костя медленно выпрямился.

— Тогда мы туда не поедем.

— Поедете. Все уже эвакуированы.

В громкоговорителе щёлкнуло. Спокойный женский голос объявил, что первая стадия перемещения завершена, и попросил граждан не возвращаться за личными вещами и родственниками.

Свет погас.

Когда он включился, Галины возле машины уже не было.

Костя оглянулся:

— Куда она делась?

Сотрудник комиссии недоумённо посмотрел на него:

— Кто?

— Медсестра, Галина Чернова. Она только что стояла здесь и разговаривала с нами.

— Здесь никого не было.

Саныч открыл заднюю дверь флюорографа. Внутри находились Нина Фёдоровна, водитель и Костя. Больше никого.

Я достала телефон и открыла запись с наружной камеры. На экране Костя разговаривал с пустым местом у машины, иногда поворачивался ко мне, словно следил за собеседницей. Ремень на носилках затянулся сам.

Миша заглянул мне через плечо.

— Сеть её слышит, но не может назвать.

— А ты можешь?

Он нахмурился.

— Галина, кажется. Но когда пытаюсь вспомнить фамилию, внутри будто стирают доску.

— Чернова, — твёрдо сказал Костя. — Галина Чернова.

Миша вздрогнул и схватил его за рукав.

— Не повторяй. Она услышала.

В глубине корпуса одновременно хлопнули все двери.

Флюорограф завёлся. Саныч лично объяснил водителю маршрут и предупредил, что при появлении тоннелей, женщин в белых халатах и прочих навигационных особенностей нужно немедленно остановиться.

— А если навигатор попросит развернуться? — уточнил водитель.

— Разбейте навигатор и выброси в окно.

— Служебный нельзя.

— Тогда вежливо не соглашайтесь. Но убедительно.

Костя не хотел уезжать. Он держался за дверцу и смотрел на меня, словно пытался запомнить на случай очередного исчезновения.

— После передачи пациентки возвращайся, — сказала я. — Остальных выведем через дом.

— Обещаете дождаться?

— Нет. Обещаю оставить понятную объяснительную.

— Татьяна Сергеевна…

— Костя, езжай. Она дышит плохо.

Он посмотрел на Нину Фёдоровну и наконец закрыл дверь. Машина тронулась.

На этот раз двор её выпустил.

***

Нину Фёдоровну доставили в обычную городскую больницу. Я специально уточнила слово «обычную». Это значит, место существовало на самом деле.

Пока Костя передавал пациентку, мы с Санычем вывели мужчину после инсульта, диализника и женщину с диабетом. Миша держался рядом с детьми и вслух повторял полное имя всякий раз, когда громкоговоритель предлагал гражданам оставить лишние личные данные.

— Михаил Соколов. Я Михаил Соколов и я не лишний, — упрямо говорил он.

— Не лишний, — каждый раз подтверждал Саныч, поднимая очередные носилки. — А теперь подержи дверь, Михаил Соколов.

Корпус сопротивлялся. Коридоры удлинялись, указатели меняли направление, а лестница дважды выводила нас к одному и тому же автомату с газировкой. На третий раз Саныч пригрозил вырвать автомат из стены. Лестница подумала и привела к выходу. Дом на Строителей помнил Саныча или просто боялся его. В нашей работе оба варианта считались надёжным сотрудничеством.

Костя вернулся через сорок минут. Влетел в приёмный покой запыхавшийся, злой, без одной перчатки и с документом о передаче пациентки в руке.

Сначала он нашёл взглядом меня. Только потом спросил:

— Все живы?

— Даже по документам, не поверите.

Он подошёл, остановился, будто хотел меня обнять, но в последний момент передумал и протянул бумагу.

— Нину Фёдоровну приняли в реанимацию. Врач сказал, что привезли вовремя.

— Значит, сегодня у системы случайно получилось.

Костя не отводил глаз.

— Я думал, вы опять исчезнете.

— У вас уже навязчивые мысли, успокойтесь.

Он коротко рассмеялся, но веселья в этом смехе не было. Провёл ладонью по лицу и выдохнул:

— Я правда рад, что вы живая.

На этот раз я не стала прятаться за первой попавшейся шуткой.

— Я тоже рада, Лапшин.

Саныч тактично отвернулся и начал проверять крепления двери, которую сам же снял с петель. Миша улыбнулся, но промолчал. Редкая деликатность для ребёнка, который слышал голоса несуществующей диспетчерской.

Телефон в моём кармане завибрировал. Звонила Маргарита Львовна.

— Воронова, ничего не предпринимайте до прибытия Отдела контроля, — сказала она вместо приветствия. На фоне кто-то кричал про опечатанный архив и отсутствие допуска. — Повторяю, не вмешивайтесь в работу эвакуационной комиссии.

Я посмотрела на снятую дверь и сотрудника комиссии, которому Костя измерял давление после нервного срыва.

— Конечно, стоим спокойно.

— Почему я слышу сирену?

— У человека гипертония.

— Почему сирен несколько?

— Коллективная гипертония, ничего необычного.

Маргарита помолчала, видимо, выбирая между должностной инструкцией и уголовным правом.

— Вы нашли Галину Чернову?

— Мы нашли женщину, которая назвалась этим именем.

— Не позволяйте ей составлять списки.

— Поздно, она уже сама проявила инициативу.

Связь оборвалась.

Один из планшетов у стены вспыхнул. До этого на нём была схема корпуса, теперь появился новый приказ. Костя прочитал первым:

В связи с успешной эвакуацией Подстанции № 0 считать угрозу подтверждённой. Начать эвакуацию Восточного района.

Внизу стоял код оператора:

АРИАДНА.

Миша побледнел ещё сильнее.

— Восточного района? Всего?

Саныч подошёл к окну. Вдалеке загудела первая сирена, ей ответила вторая. Через несколько секунд завыли ещё несколько, уже с разных концов города.

Костя забрал у меня планшет и быстро пролистал приказ.

— Здесь больницы, дом престарелых, роддом, интернат и шесть жилых кварталов. Для всех уже построены маршруты.

— Куда? — спросил Саныч.

Костя увеличил карту. Линии от эвакуируемых объектов сходились в сером пятне, где на обычной карте города ничего не было.

— В эвакуационный корпус, — сказал он. — Сюда.

Мы обернулись.

За спиной вместо приёмного покоя стояла глухая стена. Исчезли дверь, табличка и старые каталки. Остались свежая штукатурка и влажный прямоугольный след.

Из стены донёсся голос Галины Черновой:

— Не задерживайте транспорт. Все уже эвакуированы.

Саныч провёл ладонью по штукатурке и тихо зарычал.

Я забрала у Кости планшет.

— Лапшин, звоните диспетчерам. Пусть не отпускают ни одной машины без прямого подтверждения больницы. Миша, слушай сеть, но своё имя повторяй вслух. Саныч, заводи нашу развалину.

— Куда едем? — спросил он, уже направляясь к выходу.

На карте одна за другой загорались новые точки. Слишком много для одной бригады, слишком быстро даже для хорошо организованной эвакуации и вполне достаточно для катастрофы.

— В Восточный район, — ответила я. — Будем спасать людей от организованного спасения.

Во дворе одновременно взвыли десятки автомобильных сигнализаций.

Смена официально началась.

Глава 2. Посадка согласно диагнозу

Нину Фёдоровну приняли в реанимацию, подключили к монитору и начали лечить без участия эвакуационной комиссии. Это сразу пошло ей на пользу. Когда решения принимают по состоянию пациента, а не по цвету браслета, медицина иногда показывает удивительные результаты.

Через сорок минут дежурный врач сообщил, что женщину стабилизировали. Тогда же выяснилось, что оставлять её в больнице нельзя. Приказ об эвакуации Восточного района уже добрался до администрации, и система требовала освободить корпус, а пациентов перевести во временный медицинский пункт, развёрнутый в школе. Возражения врача программа приняла, поблагодарила за участие и оставила на экране одну крупную кнопку: «Подтвердить».

Врач подтвердил. Не потому, что согласился, а потому, что спорить с единственной кнопкой можно только до конца смены, а смена у него и так закончилась вчера.

Нину Фёдоровну погрузили обратно во флюорографический автобус вместе с кислородным баллоном, и санитаркой, которая всю дорогу ругала организаторов так подробно, будто собиралась выставить им посмертные диагнозы. Сатурация держалась на девяноста трёх, давление немного снизилось, и мы без приключений передали пациентку медикам временного пункта.

В школьном спортзале стояли койки, ширмы и баскетбольные кольца. Под одним разместили лежачих больных, под вторым устроили зону первичного осмотра. На двери раздевалки висела табличка «Изолятор», а изнутри возмущался физрук, которого заперли вместе с журналом посещаемости. Судя по голосу, первым из изолятора планировал сбежать журнал.

Когда Нину Фёдоровну устроили, Костя нашёл меня возле флюорографа. Саныч ушёл пересчитывать прибывших, потому что официальным цифрам доверял ещё меньше, чем закрытым дверям. Миша стоял у школьного входа, слушал Нулевую сеть и каждые несколько минут называл себя вслух. Дежурный полицейский поначалу косился на него, потом понемногу отошёл подальше. Видимо, решил, что ребёнок либо потерялся, либо работает в администрации.

Костя открыл заднюю дверь машины.

— Татьяна Сергеевна, можно поговорить? Нормально, без ваших попыток отправить меня проверять кислород или считать бинты.

— Нельзя, — ответила я. — Но раз вы заранее раскрыли мои методы, залезайте.

Я села на откидной стул. Костя остался стоять, однако быстро понял, что сверху вниз разговор становится похож на служебное взыскание, и устроился напротив.

Он долго не начинал. За последние сутки вопросов накопилось много, и каждый был неудобным или срочным.

— Что с вами делали на Подстанции № 0? — наконец спросил он.

— Кормили плохо, а так отличный курорт.

— Я серьёзно. Я не знаю, что там происходило, а вы каждый раз переводите всё в шутку.

— Не пытали, если вас это волнует.

Я опустила глаза на руки. На левом запястье остался бумажный браслет, какие надевают пациентам при сортировке. Только вместо фамилии на нём значилось: «Эвакуирована». Я пыталась его снять, но край словно прирос к коже. Стоило потянуть сильнее, под бумагой начинало жечь.

Костя заметил браслет и нахмурился.

— Это они надели?

— Нет, сама выбрала. Под цвет усталости и общего состояния психики.

На этот раз он не улыбнулся, и мне пришлось отвечать по-человечески.

— Меня учитывали, — сказала я, проводя пальцем по бумажному краю. — Семь раз переносили из одного списка в другой. Сначала я была сотрудником, потом пациентом, сопровождающей, причиной задержки эвакуации. В одной версии меня вывезли ещё в восемьдесят восьмом году. И каждый раз объясняли, что я нахожусь в безопасности.

— А вы находились?

— Нет. Зато в документах выглядела прекрасно. Состояние удовлетворительное, жалоб нет, эвакуирована своевременно. Хоть сейчас вешай фотографию на доску почёта, между огнетушителем и графиком отпусков.

Костя сжал руки между коленями. На пальцах остались следы от перчаток, на рукаве засохла кровь пациента с переломом. Он заметил пятно и начал скрести его ногтем, лишь бы не смотреть на меня.

— Я выбрал ребёнка, — произнёс он. — Когда сеть начала стирать вас, я мог поехать за вами. Наверное, мог. Но там задыхался ребёнок, и я поехал к нему.

— Я знаю.

В салоне что-то щёлкнуло, хотя аппарат был выключен. На экране на секунду появилось: «Вдохните и не дышите». Очень своевременный совет для разговора о чувстве вины.

— Ребёнок жив? — спросила я.

— Жив. Но я не знаю, простили ли вы меня за то, что я оставил вас там.

В глазах у него сидела та самая вина, которую нельзя вывести ни капельницей, ни антибиотиком. Молодые медики часто приносят её на работу сами, а система только помогает повысить дозировку.

— Вы меня не оставили, Костя. Вы выбрали пациента, который без вас мог умереть.

— А вы могли исчезнуть.

— Но не исчезла же.

— Это не ответ, Татьяна Сергеевна.

Я хотела отмахнуться, пошутить и всё-таки отправить его проверять кислород. Привычная схема лечения неудобных разговоров. Только Костя продолжал ждать, и стало ясно, что на этот раз назначенная терапия не сработает.

— Я злюсь не на вас, — призналась я. — Я злюсь, что правильное решение оказалось таким дорогим. Вы сделали ровно то, чему я вас учила. Даже если в другом месте остались ваш коллега, родственник или ведьма с отвратительным характером.

— Вы для меня не просто коллега, — тихо сказал он и тут же отвёл глаза, будто сам испугался собственных слов.

Внутри что-то неприятно сжалось. Видимо, эмоция. Надо будет потом обследоваться.

— Тем более, — ответила я. — Если начнёте выбирать знакомых вместо тяжёлых пациентов, я лично верну вас в колледж.

Костя выдохнул и потёр лицо.

— Я всю дорогу думал, что найду вас и скажу что-нибудь нормальное.

— На скорой нормальные разговоры не предусмотрены комплектованием.

Задняя дверь распахнулась. Водитель флюорографа посмотрел на нас без малейшего сочувствия.

— Коллеги, вы скоро? Мне аппарат нужен. Вообще-то люди по записи ждут.

— Здесь район эвакуируют, — напомнил Костя.

— А у меня тридцать восемь человек на диспансеризацию. Катастрофа катастрофой, но после четырёх они все внезапно перестают болеть по графику.

Нам пришлось выйти. Важные разговоры на скорой редко заканчиваются точкой. Обычно их прерывают новый вызов, чужая рвота или просьба освободить помещение.

Костя спрыгнул на асфальт и подал мне руку. Я могла обойтись без помощи, но всё-таки приняла её.

Браслет на запястье едва слышно зашуршал.

***

В школьном спортзале стало теснее. Здоровых эвакуированных рассадили на скамейки, тяжёлых разместили на койках, а тех, чьё состояние пока никто не понял, поставили в очередь к кабинету труда. Там сидели два врача, теперь это было их головная боль, а не наша.

Нина Фёдоровна лежала под баскетбольным щитом. Кислород поступал через маску, лицо немного порозовело. Рядом дежурила молодая медсестра. Карту она держала вверх ногами, зато показатели контролировала правильно. В государственных учреждениях форма и содержание давно научились существовать отдельно.

Увидев нас, Нина Фёдоровна приподнялась на локтях.

— Где Лида? Сестра моя, Лидия Фёдоровна Черкасова. Мы вместе были в корпусе. Она в синем платке и серой кофте. Память у неё плохая, зато ноги хорошие. Может уйти куда-нибудь, а потом уверять, что всю жизнь там прожила.

Я взяла список размещённых. Лидия Фёдоровна нашлась на третьей странице. Напротив фамилии стояли сразу три отметки: «эвакуирована», «доставлена» и «размещена в секторе Б».

Сектором Б назывался ряд коек вдоль окон. Лидии там не было.

Медсестра быстро просмотрела соседние койки и виновато пожала плечами.

— Её могли перевести. Здесь всё каждые десять минут всё меняется. Сначала сектор Б был для лежачих, потом для самостоятельных, теперь там бухгалтерия.

— Почему бухгалтерия лежит на койках? — удивился Костя.

— У них давление. После пересчёта эвакуированных почти у всех.

Нина Фёдоровна стянула маску и начала спускать ноги с койки.

— Я сама пойду искать. Она младшая, за ней глаз да глаз.

— Вы останетесь лежать, — сказала я, возвращая маску на место. — У вас дыхательная недостаточность.

Нина попыталась сесть. Цифры на пульсоксиметре сразу поползли вниз. Костя придержал её за плечи, но не стал укладывать силой.

— Нина Фёдоровна, послушайте, — сказал он спокойно. — Если вы сейчас встанете и упадёте, вместо одной пропавшей женщины у нас будет два пациента. Я вернусь в корпус, найду вашу сестру и привезу сюда. А вы останетесь на кислороде и не будете устраивать собственную поисковую операцию.

Она посмотрела на него с усталым недоверием.

— Все обещают вернуться, молодой человек. Потом ставят галочку и идут дальше.

Костя замер. Я увидела, как он вспомнил Галину, для которой отметка в списке давно заменила живого человека.

— Тогда одного обещания мало, — сказал он.

Он достал маркер, взял чистую перчатку и крупно написал: «Лидия Фёдоровна Черкасова. Синий платок. Серая кофта. Найти и вернуть к Нине».

— Это что ещё? — спросила пациентка.

— Резервная медицинская документация. Основная регулярно врёт.

Костя надел перчатку на левую руку, продиктовал Нине свой рабочий номер и дважды повторил по её требованию. Потом записал его на обороте карты.

Подошёл Саныч с помятым листом, на котором вёл собственный подсчёт прибывших.

— Руку покажи.

Костя поднял перчатку. Саныч сфотографировал запись с трёх сторон и убрал телефон.

— Теперь, если забудешь, я тебя укушу. Для улучшения памяти.

Нина Фёдоровна прищурилась поверх маски.

— Вы водитель или собака?

— По штатному расписанию водитель. По обстоятельствам бывает по-разному.

— Хороший у вас коллектив, — решила она. — Один пишет на руках, второй кусается, старшая всем хамит. Вы точно из скорой?

— Могу печать показать, — предложила я.

— Не надо. Печать сейчас у каждого есть.

Она легла, но пальцы продолжали цепляться за край одеяла.

— Лида сирен боится. Войну в детстве застала, совсем маленькая была. Когда громко, прячется. И не называйте её больной, она обижается. Не хватайте и не тащите силой.

Костя посмотрел на меня.

— Не будем, — пообещал он.

Это обещание предназначалось уже не только Нине.

***

Дверь в эвакуационный корпус вернулась не сразу. На месте влажного следа сначала появилась табличка «Склад спортивного инвентаря», затем «Мужская раздевалка» и, наконец, «Выхода нет». Саныч подёргал ручку, приложил ухо к стене и прислушался.

— За ней три коридора, вода в трубах и кто-то дышит. Надеюсь, человек. Остальных на сегодня уже хватит.

Миша положил ладонь на штукатурку. Лицо у него напряглось.

— Сеть повторяет, что корпус пуст и все эвакуированы.

— Значит, внутри точно кто-то остался, — сказала я. — Когда система особенно уверенно отрицает очевидное, диагноз обычно уже ясен.

Миша закрыл глаза и медленно произнёс:

— Меня зовут Михаил Соколов. Я здесь по своей воле и хочу войти.

Стена дрогнула. На штукатурке проступил дверной контур, потом появились ручка и замочная скважина. Табличка сменилась на «Для персонала».

Саныч открыл дверь и первым шагнул внутрь.

— Идём вместе. На стрелки не смотрим. Если коридор разделится, выбираем тот, который меньше нравится.

— Почему? — спросил Костя.

— Правильная дорога обычно самая неудобная. Как и правильное решение.

Корпус будто прибрали в наше отсутствие. Исчезли каталки, свет стал тусклее, а громкоговоритель ровным голосом сообщал, что эвакуация успешно завершена. На полу валялись одноразовые бахилы, пустая бутылка и одинокий костыль. Последний лежал поперёк коридора, как итоговый отчёт о доступной среде.

Мы проверили палаты и везде было пусто.

В процедурной остались две коробки просроченных лекарств, в ординаторской чайник с тёплой водой, а в кабинете заведующего сидел сотрудник комиссии и заполнял акт об отсутствии людей в здании.

— Мы ищем Лидию Фёдоровну Черкасову, пожилую женщину в синем платке, — объяснил Костя. — Вы её видели?

Сотрудник не поднял головы.

— Посторонних в корпусе нет. Эвакуация завершена.

— А вы тогда кто?

Парень задумался, словно вопрос оказался вне утверждённой формы.

— Я ответственный сотрудник.

— Почему вы заперлись?

— Обеспечиваю сохранность документации.

— Изнутри?

— Так надёжнее.

Мы оставили его сохраняться и пошли дальше.

Лидию нашли в подсобке возле прачечной. Дверь была заставлена тележкой с бельём. Саныч отодвинул её, и из темноты донёсся испуганный голос:

— Не входите. Здесь никого нет.

Я посветила фонариком. Пожилая женщина сидела между коробками и прижимала к груди свёрнутый синий платок. Серую кофту она застегнула не на те пуговицы. Рядом стояла пустая кружка.

— Лидия Фёдоровна, мы из скорой, — сказала я. — Ваша сестра ждёт вас в школе. Нам нужно выйти отсюда.

Женщина вжалась в стену.

— Тише. Самолёты услышат.

Снаружи завыла сирена. Лидия закрыла голову руками и задрожала.

— Выключите свет! Быстро, они увидят!

Я шагнула к ней, но она вскинула кружку.

— Не трогайте меня!

Бить она собиралась всерьёз. Времени было мало, ведь у женщины пересохли губы, сахар мог упасть, а корпус имел привычку запирать двери. Проще всего было взять её вдвоём и вынести. Быстро, надёжно и с хорошим шансом получить вывих, ушиб и жалобу от пациентки.

Костя коснулся моего локтя.

— Подождите. Если понесём силой, она решит, что мы враги.

Он снял куртку скорой, сел на пыльный пол у входа и направил фонарь вниз, чтобы свет не бил женщине в лицо.

— Лидия Фёдоровна, вы где работали? — спросил он так, будто они случайно встретились в очереди.

— Зачем вам?

— Я заблудился. Мне сказали, вы хорошо знаете это место.

— Не знаю я вашу больницу.

— А какое место знаете?

Она помолчала, всё ещё прикрывая голову руками.

— Библиотеку, районную. Тридцать семь лет там работала, пока ремонт не сделали. После ремонта всё переставили, и никто ничего найти не мог. Даже заведующая, а она сама переставляла.

— Вот и здесь всё переставили, — согласился Костя. — Поможете нам пройти между стеллажами? Мы будем тихо и ничего не уроним.

Лидия осторожно посмотрела на него.

— Вы читатель?

— Да, только очень плохой. Книги возвращаю с опозданием.

— Таких много. Штраф заплатите и живите спокойно.

— Обязательно. Только сначала проводите нас к выходу.

Она перевела взгляд на меня, Саныча и Мишу.

— А эти тоже читатели?

— Тоже.

— Лохматый не похож.

Саныч пожал плечами.

— Я больше по аудиокнигам. Там обложку не видно.

Лидия немного успокоилась. Костя протянул ей бутылку воды и дождался, пока она сделает несколько глотков. Только после этого предложил руку.

— Сначала отдел истории, — сказала она, поднимаясь. — Потом читальный зал. Не бегите, пол скользкий.

Мы двинулись за ней по коридору. Лидия сама выбирала повороты, называла палаты стеллажами и раздражалась, когда громкоговоритель перебивал её объявлениями. Возле одного перекрёстка указатель потребовал повернуть направо, но женщина уверенно пошла налево.

— Там служебный проход, — пояснила она. — Читателям нельзя, а библиотекарю можно.

Через минуту мы вышли на улицу.

Костя помог ей сесть в машину и измерил давление. Повышенное, но не опасное. Сахар оказался на нижней границе. Я дала Лидии сладкий чай из термоса Саныча и поймала на себе Костин взгляд.

— Говорите уже. Вы слишком громко молчите.

Он застегнул манжету тонометра и тихо сказал:

— Вы бы вынесли её силой.

— Вынесла бы. Это было бы быстрее.

— Она сопротивлялась бы, могла упасть или удариться.

— Знаю.

Мне не нравилось признавать его правоту, особенно при нём. Стажёры от похвалы быстро растут и начинают занимать слишком много места в салоне.

— Неприятно, когда вы правы, Лапшин. Не злоупотребляйте.

Он улыбнулся, продолжая следить за цифрами на тонометре.

— Буду выдавать небольшими дозами. По показаниям.

***

Когда мы привезли Лидию в школу, Нина Фёдоровна снова пыталась снять кислородную маску. На этот раз не для побега, а чтобы удобнее ругаться.

— Ты куда делась, старая дура? — спросила она, едва увидев сестру.

Лидия остановилась между койками и возмущённо выпрямилась.

— Я не старая. Ты старше.

— Всего на четыре года!

— Вот и уважай возраст.

Нина заплакала. Слёзы текли по щекам под резинку маски, но голос оставался сердитым.

— Я думала, тебя потеряли.

— Меня нельзя потерять. Я в библиотеке работала.

Лидия села рядом. Нина поправила ей платок, перестегнула кофту и лишь после этого взяла за руку. Обе продолжали ворчать, будто встреча без взаимных претензий не имела юридической силы.

Костя стоял у изножья и смотрел на них. Напряжение в его плечах понемногу уходило. Сейчас он не спасал мир и не разбирался с людьми, которых официально не существовало. Он просто нашёл одну пожилую женщину и вернул её другой. Иногда этого хватало, чтобы смена перестала казаться совсем бессмысленной.

Саныч поставил галочку в своём листе.

— Черкасова Лидия Фёдоровна прибыла лично, в одном экземпляре.

Медсестра заглянула ему через плечо.

— А раньше в скольких была?

— По ведомости в двух автобусах.

— Значит, один экземпляр потерян. Акт составлять?

Саныч посмотрел на неё тяжело.

— Если найдёте вторую Лидию Фёдоровну, составим.

Мы вышли в школьный коридор. Там было душно. Дети сидели на подоконниках, взрослые заряжали телефоны от одного удлинителя. На стене висел плакат «Школа, территория возможностей», а прямо под ним регистратор объясняла мужчине, что его койка уже занята им самим по другому списку.

У запасного выхода стояла Галина.

Никто не заметил, как она появилась. На ней был тот же выцветший халат, в руках та же старая сумка. Она смотрела через открытую дверь спортзала на сестёр. Впервые на её лице не было спокойной уверенности. Только тихая, почти детская зависть человека, за которым когда-то не вернулись.

Костя подошёл к ней.

— Вы знали, что Лидия осталась в корпусе?

— По списку она была вывезена, — ответила Галина.

— Я спрашиваю не про список. Вы знали, что внутри остался живой человек?

Галина перевела на него взгляд.

— Если бы Нина Фёдоровна подчинилась сразу, эвакуация прошла бы быстрее. Один пациент не должен задерживать общий маршрут.

— Она не задерживала маршрут, она искала сестру. Мы вывели их обеих и привезли вместе.

— Вы потратили лишнее время и вернулись в опасную зону.

— Зато привезли ту женщину, которую обещали привезти.

Галина едва заметно улыбнулась.

— Молодой человек, во время катастрофы лучше, когда снаружи оказывается больше людей.

— А если снаружи оказываются не те? Если в списке человек спасён, а на самом деле сидит в тёмной подсобке и ждёт бомбёжку?

Она посмотрела на Нину, поправлявшую сестре платок, затем на собственную сумку. В приоткрытом кармане лежали старые списки, перевязанные красной нитью.

— Тогда нужно исправлять список, а не людей, — сказала Галина.

— А почему нельзя сначала спросить самих людей?

— Потому что они боятся, спорят, возвращаются за родственниками и животными. Во время паники они часто выбирают неправильное действие.

— Зато выбирают сами.

Улыбка исчезла с её лица.

— Свобода выбора плохо работает во время катастрофы.

— А ваш порядок плохо работает с живыми.

Галина долго смотрела на него, словно решала, в какую графу поставить. Потом школьный звонок сработал сам собой. По коридору прокатился резкий треск. Люди вздрогнули, ребёнок заплакал, кто-то выронил кружку.

Когда звонок стих, у запасного выхода никого не было.

На полу лежал красный браслет. Костя поднял его и прочитал надпись на внутренней стороне:

«Не вывезен».

***

К вечеру Саныч закончил пересчёт. Он трижды обошёл всю школу.

Потом разложил на пассажирском сидении нашей «Газели» свой лист, ведомость комиссии и список пункта размещения. Мы стояли за его спиной.

— Из корпуса вывезли сорок три человека. В школе сорок два, — сказал он, прижимая бумаги ладонью от ветра.

Костя просмотрел списки.

— Один мог уехать с родственниками.

— Не мог. Ворота перекрыты.

— Тогда его отправили в больницу?

— Всех госпитализированных я посчитал отдельно. Живых, мёртвых и тех, кто ещё определяется.

Я сверила фамилии. В каждом списке итог совпадал. Все находились на месте, даже те, кого не было.

Миша сидел на водительском сиденье и обеими руками держал временное удостоверение личности, будто оно могло унести его ветром.

— Система считает не людей, а места, — сказал он. — Если место заполнено, сам человек ей больше не нужен.

— Очень современный подход, — заметила я. — Можно внедрять в здравоохранение без дополнительного обучения.

Костя взял планшет комиссии. На экране был список эвакуированных: сорок три строки, возле каждой зелёная отметка. Он прокрутил страницу до конца и заметил пустую строку между последней фамилией и итоговым числом.

Стоило ему коснуться экрана, как появились буквы:

ЛАПШИН К. А. — ЭВАКУИРОВАН. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

— Это ещё что за ерунда? — спросил он, и голос у него сразу изменился.

Миша резко поднял голову.

— Костя, назови себя. Полностью.

— Константин Андреевич Лапшин.

— Ещё раз. И скажи, где ты находишься.

— Константин Андреевич Лапшин, медбрат тринадцатой бригады. Нахожусь во дворе школы.

Мимо прошла медсестра с коробкой лекарств. Костя отступил, чтобы её пропустить, но женщина едва не врезалась в него. Он окликнул её, однако она посмотрела прямо сквозь него, обошла и повернулась ко мне:

— Татьяна Сергеевна, а где ваш медбрат? Вы же с молодым приезжали.

Костя побледнел.

— Я здесь, перед вами.

Медсестра не услышала. Она продолжала ждать моего ответа.

Из школы вывезли Нину Фёдоровну. После того как приказ об эвакуации временно приостановили, её решили вернуть в больницу. Женщина увидела меня, Саныча и Мишу.

Костя подошёл к каталке.

— Нина Фёдоровна, как вы себя чувствуете?

Она нахмурилась и повернула голову к пустому месту рядом с собой.

— Кто говорит?

На лице Кости сначала появилось непонимание, потом настоящий страх. Он посмотрел на свои руки, словно проверяя, не стали ли они прозрачными.

Я схватила его за запястье. Рука была тёплой, а пульс частым. Бумажный браслет на моей руке зашуршал и затянулся сильнее.

— Я вас вижу, Лапшин.

Он посмотрел на меня так, что я пожалела о паузе перед этими словами.

— Пока что?

— Без паники. Она мешает диагностике и раздражает окружающих.

Саныч подошёл с другой стороны и положил ладонь Косте на плечо.

— Я тоже тебя вижу. И пахнешь ты как обычно.

— Спасибо, Саныч. Это очень поддерживает.

— Пожалуйста. Запах сохранился, значит, окончательно тебя ещё не эвакуировали.

Миша выскочил из машины и вцепился Косте в руку.

— Продолжай говорить. Имя, работа, место. Не останавливайся.

Костя сглотнул и повторил, уже громче:

— Константин Андреевич Лапшин. Медбрат. Бригада номер тринадцать. Я нахожусь во дворе школы. Я приехал сюда с Татьяной Сергеевной, Санычем и Мишей.

На крыльце сотрудник комиссии пересчитывал нашу группу.

— Трое, — объявил он. — Воронова, водитель и ребёнок.

— Нас четверо, — сказала я.

Он сверился с ведомостью.

— По списку трое.

Костя шагнул к нему.

— Посмотрите на меня. Я стою прямо перед вами. Вы меня не видите?

Сотрудник поморщился, будто услышал комара, и перелистнул страницу.

Телефон Кости выпал из кармана и ударился об асфальт. Экран загорелся. Вместо заставки появилась карта города. По ней тянулась серая линия от школьного двора к эвакуационному корпусу, а над линией мигала надпись:

ПАССАЖИР УЧТЁН. ПОВТОРНЫЙ ПОИСК НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

В школьных окнах одно за другим гасли отражения Кости. Сначала в стеклянной двери, затем в окне первого этажа и зеркале припаркованного автобуса. Сам он продолжал стоять рядом, но люди обходили его, не замечая. Один мужчина поставил сумку прямо ему на ноги, потом удивился, почему она не опускается на асфальт.

Костя отшатнулся.

— Татьяна Сергеевна, они перестают меня видеть.

Я сжала его запястье сильнее.

— Вы никуда не эвакуированы. Вы стоите передо мной, мешаете работать и опять потеряли перчатку. Три надёжных признака жизни.

Я достала маркер и написала на его рукаве крупными буквами:

КОСТЯ. НЕ ВЫВЕЗЕН. НЕ ТРОГАТЬ.

Саныч оценил надпись.

— «Не трогать» лишнее.

— Это для комиссии.

— Тогда тем более бесполезно.

Из динамика эвакуационного автобуса раздался голос Галины:

— Не задерживайте посадку. Лапшин Константин Андреевич уже находится в конечной точке.

Костя повернулся к автобусу.

В последнем ряду сидел человек в форме скорой. Из-за бликов лицо было не разобрать, но на груди виднелся бейдж с фамилией «Лапшин».

Двери начали закрываться. Саныч бросился к ним, однако машина тронулась без водителя. На электронном табло вместо номера маршрута горело одно слово:

ЭВАКУИРОВАН.

Костя повторил своё имя, на этот раз громко и отчётливо. Я повторила следом. К нам присоединились Миша и Саныч.

Четыре голоса прозвучали во дворе, но никто вокруг не обернулся.

На планшете напротив фамилии Кости появилась новая отметка:

ДОСТАВЛЕН.

Ниже медленно загружался адрес, которого не существовало ни на одной городской карте.

Глава 3. Предварительный список

Эвакуация Восточного района началась тихо, почти буднично. Без сирен и экстренных выпусков новостей. Разумеется, официально ничего не происходило. Ни одно ведомство не подтверждало чрезвычайную ситуацию, зато каждое уже прислало представителя. Полиция перекрывала улицы, МЧС проверяло подвалы, а медики разворачивали временные пункты. Всё это называлось «плановой отработкой взаимодействия».

Когда в одном месте одновременно проводят плановую отработку полиция, спасатели и несколько реанимационных бригад, нормальный человек начинает искать ближайший выход, а вот умный сначала проверяет, не замуровали ли его по документам.

Костя шёл рядом со мной с планшетом комиссии в руках. Пальцы у него подрагивали, поэтому планшет тоже «нервничал». Каждые несколько шагов Костя оглядывался на прохожих, будто проверял, не стал ли прозрачным.

— Татьяна Сергеевна, вы можете нормально объяснить, с чего вообще началась эта эвакуация? — спросил он, придвинувшись ближе. — По телевизору тишина, в интернете ничего нет. Люди собирают сумки и идут к автобусам, словно всю жизнь к этому готовились.

— А что вы хотели увидеть? Экстренное обращение губернатора? «Уважаемые граждане, на район наступает существо из палаты, которой нет. Просьба сохранять спокойствие, не толкаться и уступать места беременным и пожилым».

Костя поморщился.

— Я серьёзно спрашиваю.

— А я серьёзно отвечаю. Есть распоряжение, есть маршрут, есть пациенты. Мы едем и всё! Объяснять происходящее должны люди, у которых в должностных обязанностях есть слово «координация». У нас там только «оказание помощи» и мелким шрифтом, что «во всём остальном виноваты тоже вы».

— А если само распоряжение опасно?

— Тогда будем лечить тех, кто пострадал от его грамотного и своевременного исполнения.

— Очень успокаивает.

— Я не психолог, Лапшин. У меня другая специализация и хуже почерк.

Мимо нас прошла женщина с мальчиком лет семи. Костя посторонился и поздоровался, но женщина даже не повернула головы. Она обошла его так, как обходят столб, но мальчик оглянулся.

— Мам, а почему тот дядя разговаривает сам с собой?

— Наверное, у него гарнитура, сынок, — ответила женщина и потянула сына к автобусу.

Костя остановился. В лице у него появилось то неприятное выражение, с которым люди обычно смотрят на результаты анализов, хотя ещё ничего не поняли, но уже испугались.

— Она меня не заметила.

— Не отставайте, — сказала я и взяла его за локоть.

— Татьяна Сергеевна, вы слышали ребёнка? Он решил, что я разговариваю сам с собой.

— Дети много чего решают. Вчера один мальчик решил, что градусник можно хранить в носу. Мы потом всей бригадой опровергали его гипотезу, если ты не помнишь.

— Я сейчас не про градусник.

— Я тоже. Идите рядом со мной.

Костя послушался. Он побледнел, на лбу выступила испарина. После того как его фамилия появилась в списке эвакуированных, незнакомые люди и техника действительно начали его терять.

На перекрёстке светофор несколько раз мигнул жёлтым и погас. Регулировщик поднял жезл, пропуская колонну автобусов. Костя шагнул к дороге, но полицейский тут же выставил руку.

— Женщина, ребёнка придержите. Здесь транспорт идёт.

— Какого ребёнка? — спросила я.

Полицейский указал на Мишу, стоявшего чуть позади.

— Вот этого. Вы одна не уследите, а потом нам объяснительные писать.

— Со мной ещё медбрат.

Полицейский посмотрел сначала вправо от Кости, потом влево и наконец сквозь него.

— Где?

— Здесь я, — Костя помахал рукой перед его лицом. — В форме, с планшетом.

Полицейский не отреагировал.

Миша подошёл к Косте и крепко взял его за руку.

— Константин Андреевич Лапшин, медбрат тринадцатой бригады, — отчётливо произнёс он. — Стоит рядом с нами. Живой, настоящий и сегодня уже ел.

— Один бутерброд, — машинально уточнил Костя.

Полицейский моргнул, потёр переносицу и вдруг сфокусировал взгляд.

— Лапшин? Из скорой? А, вижу. Простите, сразу не заметил.

— Я прямо перед вами стоял.

— Форма у вас невыразительная.

— Она такая же, как и вчера.

— Значит, и вчера была невыразительная, — заключил полицейский и отвернулся к автобусам. — Стойте пока. Сейчас пропущу колонну.

Костя выдохнул, но спокойнее ему не стало. Я не отпускала его локоть до самой машины.

Саныч сидел за рулём нашей «Газели» и слушал рацию, хмурясь всё сильнее. Диспетчер перечисляла адреса, потерянные бригады и пациентов, которые одновременно находились дома, в автобусах и в пунктах временного размещения. Обычный рабочий день, только география сошла с ума раньше сотрудников.

Костя взял рацию.

— Диспетчер, тринадцатая на связи. Приём.

В динамике зашипело, потом диспетчер сказала кому-то:

— Тринадцатая не отвечает. Передайте вызов седьмой.

— Я отвечаю, — громче повторил Костя. — Тринадцатая, медбрат Лапшин. Мы на месте.

— Седьмая, подтвердите получение.

Костя сжал рацию обеими руками.

— Да здесь я! Живой пока!

Саныч забрал у него рацию, нажал кнопку и спокойно сообщил:

— Тринадцатая на связи. Водитель Соколов. Лапшин рядом, живой, но очень злой.

На этот раз диспетчер услышала.

— Тринадцатая, принято. Следуйте на Восточную, сорок два, двенадцатый этаж. Мужчина, шестьдесят восемь лет, выраженная одышка. Кислородозависимый. По данным штаба эвакуирован.

— Если эвакуирован, откуда вызов? — спросил Саныч.

— Из квартиры.

— Логично.

— Работайте по обстановке, — устало сказала диспетчер. — И Лапшину передайте, что я его слышу через вас.

Саныч вернул рацию Косте.

— Не переживай. Я тебя вижу, Татьяна видит, Миша тоже. Для работы этого достаточно.

— Мне было бы спокойнее, если бы меня ещё видели диспетчеры и система начисления зарплаты.

— Зарплата у нас и видимых не замечает, — сказал Саныч. — Тут ты ничего не потеряешь.

Я распахнула заднюю дверь машины.

— Лапшин, берёте кислород. На адресе не отходите от меня дальше чем на два метра и каждое действие проговариваете вслух.

Костя посмотрел на меня с раздражением, за которым плохо прятался страх.

— Обязательно называть меня по фамилии каждую минуту?

— Обязательно. Вы сейчас официально отсутствуете, поэтому получите больше персонального внимания, чем за все предыдущие смены.

— Я не просил.

Он забрался в салон и сел рядом с Мишей, прижавшись плечом к дверце. Миша подвинулся ближе и положил ладонь ему на рукав.

— Я тебя вижу, — сказал он. — Даже если остальные перестанут.

Костя слабо улыбнулся.

— Спасибо. Только не хватай так крепко. Я начинаю подозревать, что рассыпаюсь на фрагменты.

— Ты не рассыпаешься. Просто система думает, что ты уже в другом месте.

— И что мне делать?

Миша задумался.

— Оставаться здесь и будь громче всех.

— Хороший совет, — сказала я, устраиваясь напротив. — В медицине вообще полезно быть громким и находиться там, где числишься.

Саныч завёл двигатель и мы тронулись. За окнами проплывали пустеющие улицы, автобусы и регулировщики, которые не замечали нашу машину, пока Саныч не подъезжал вплотную и не давил на клаксон.

— Нас тоже не видят? — спросил Костя.

— Тебя не видят, а вот машину боятся заметить, — ответил Саныч. — Это разные диагнозы.

***

Мы приехали к дому на Восточной, сорок два. Электричество отключили «для предупреждения аварии», хотя самой аварии ещё не случилось. Видимо, решили начать с последствий, чтобы потом не торопиться.

На первом этаже сотрудник управляющей компании объяснял жильцам порядок эвакуации. Перед ним стояла пожилая женщина с клетчатой сумкой на колёсиках.

— Молодой человек, а если я не хочу никуда ехать? — спросила она.

— Электричество вернут после завершения эвакуации, — ответил он, глядя в бумагу.

— Я про другое спрашиваю. Если останусь, свет включат?

— После завершения эвакуации.

— А если эвакуация не завершится?

Сотрудник ненадолго задумался.

— Тогда не включат.

— Вы робот?

— Нет, старший по подъезду.

— Это хуже, — решила женщина и покатила сумку к выходу.

Лифт не работал и тут. Видимо у нас какая-то карма на лифты. Костя взял переносной кислородный баллон, Саныч повесил на плечо укладку и прихватил дефибриллятор. Миша светил под ноги фонариком, а я на ходу дозванивалась до энергетиков.

— Скорая помощь, — сказала я, когда в трубке наконец ответили. — Восточная, сорок два. У нас кислородозависимый пациент на двенадцатом этаже. В доме отключено электричество.

— Отключение плановое, заявка согласована, — ответил усталый женский голос.

— С кем? С пациентом говорили?

— С управляющей компанией.

— Управляющая компания вместо лёгких у него работать не умеет.

— По нашим данным, жильцы оповещены.

— По вашим данным, пациент уже эвакуирован. По моим, он сидит дома и задыхается.

Женщина помолчала. На заднем плане кто-то ругался из-за адреса, который программа переносила в соседний район.

— Назовите фамилию.

Я назвала.

— Да, он отмечен в автобусе номер восемь.

— Он не в автобусе.

— Тогда почему стоит отметка?

— Наверное, потому что автобусу было одиноко. Что я вам ещё могу тут сказать?!

— Не надо на меня кричать, я эту систему не писала, — устало сказала женщина. — Я могу создать аварийную заявку, но бригада приедет не раньше, чем через два часа.

— Через два часа моему пациенту электричество может понадобиться только для холодильника в морге.

— Я поставлю высокий приоритет.

— Поставьте самый высокий и найдите резервное питание для концентратора.

— Резервные источники выдают по списку.

— Его нет в списке, потому что он уже в автобусе, которого здесь нет. Я правильно понимаю вашу логику?

— Я понимаю, что она не моя, — тихо ответила женщина. — Оформляю заявку. Больше сейчас ничего сделать не могу.

Я сбросила вызов. Злиться на неё было бессмысленно. Она сидела в такой же ловушке, только у неё вместо лестницы была программа.

На шестом этаже Костя начал дышать ртом. Он молчал, но ноги у него заметно дрожали.

— Отдайте баллон Санычу.

— Я донесу.

— Не сомневаюсь. Потом мы будем лечить вас от надорванной спины рядом с пациентом от недостатка кислорода. Очень удобно, два вызова по одному адресу.

— Я справлюсь, Татьяна Сергеевна.

— Лапшин, я не проверяю вашу мужественность. Мне нужны ваши руки, а не грыжа. Отдайте баллон.

Саныч без слов снял баллон с его плеча и закинул себе на другое, будто это была пустая канистра. Костя вытер лоб рукавом и посмотпел ему в след.

Мы взобрались на двенадцатый этаж. Дверь нужной квартиры была приоткрыта, а в комнате у окна сидел мужчина. Он дышал часто, с усилием, и его губы посинели. На коленях лежала маска от небулайзера, рядом молчал кислородный концентратор с погасшим экраном.

— Сергей Павлович? — спросила я, подходя к нему. — Скорая помощь. Я Татьяна, это Костя. Давно стало хуже?

Мужчина поднял на нас мутный взгляд.

— Свет выключили часа два назад. Может, больше. Я звонил, а мне сказали, что я уже уехал.

Костя поставил баллон возле кресла, подключил маску и аккуратно надел её пациенту.

— Дышите спокойно, не разговаривайте пока. Я измерю давление и кислород в крови.

— Куда вы уехали? — спросила я, пока он работал.

— В пункт размещения. Я объяснил, что сижу дома. Девушка сказала, что этого не может быть, потому что в списке я уже в автобусе. Я спросил, может, у меня двойник. Она ответила, что двойников не бывает.

Мы с Костей переглянулись.

— Некомпетентная девушка, — сказал он, застёгивая манжету тонометра.

Сатурация была восемьдесят четыре процента. Пульс частый, давление пока держалось, но пациент заметно уставал от каждого вдоха.

— В больницу поедем, — сказала я.

Сергей Павлович мотнул головой.

— Без Нины не поеду. Жена ушла в аптеку и не вернулась.

— Если останетесь, ей придётся возвращаться не к вам, а за костюмом на похороны. Простите, но деликатность сегодня эвакуировали первым автобусом.

Он обиженно посмотрел на меня поверх маски.

— Аптека через дорогу. Там очередь была, а потом улицу перекрыли. Связь пропадает.

— Номер жены помните?

— Конечно. Тридцать лет звоню. Раньше с автомата, теперь вот с этого вашего кирпича.

Костя достал телефон и набрал продиктованный номер. Ответили не сразу.

— Алло? Серёжа? — послышался женский голос.

— Меня зовут Константин, я медбрат скорой помощи, — сказал Костя. — Мы сейчас у вашего мужа. Он жив, получает кислород. Состояние тяжёлое, нужна госпитализация.

Женщина шумно выдохнула.

— Господи, спасибо. Я в аптеке, нас не выпускают. Полицейские сказали, что идёт колонна.

— Назовите точный адрес.

— Угол Восточной и Строителей. Аптека с зелёной вывеской.

Костя посмотрел на меня. Я кивнула.

— Оставайтесь внутри, — продолжил он. — Мы попробуем освободить проход. Сейчас дам Сергею Павловичу телефон, но долго не разговаривайте, ему тяжело дышать.

Он вложил телефон пациенту в руку. Сергей Павлович прижал его к уху.

— Нина, я здесь. Да, живой. Нет, не один, врачи приехали. Настоящие, не из списка. Они меня видят.

Дыхание у него понемногу выравнивалось. Иногда человеку помогает кислород. Иногда голос того, кого он боялся больше не услышать. В идеале нужно и то и другое, но второе в комплектацию укладки не входит.

Я вышла в коридор и позвонила Смерти.

— Ты где?

— В диспетчерской, — ответил он. На заднем плане звонили телефоны и кто-то требовал оформить конец света отдельной заявкой. — Меня посадили на сортировку. Сказали, что у меня профильное образование.

— У нас кислородозависимый пациент на двенадцатом этаже. Его жена заперта в аптеке через дорогу. Нужен коридор, чтобы вывести обоих.

— Все коридоры заняты эвакуационными колоннами.

— Освободи один.

— Татьяна, я Смерть, а не сотрудник дорожной полиции.

— Сегодня разницы почти нет. И те и другие перекрывают движение.

Он тяжело вздохнул.

— Ладно. Назови адрес аптеки.

Через минуту в трубке раздался чужой голос:

— Экипаж семь-четыре, проследуйте к аптеке на углу Восточной и Строителей. Обеспечьте выход граждан и проход медицинского транспорта.

— Принято, — отозвался полицейский.

— Спасибо, — сказала я Смерти.

Вернувшись в комнату, я увидела, что Сергей Павлович уже дышит спокойнее, хотя показатели оставались плохими.

— Лапшин, готовьте к транспортировке. Саныч, ищем кресельные носилки и спускаем. Миша, берёте рацию и вслух повторяете, кто мы и куда идём.

— Зачем? — спросил Миша.

— Чтобы система не решила, что мы тоже уехали в автобусе.

Костя убрал телефон в карман пациента и начал объяснять, что будет делать. Спокойно, без суеты, глядя Сергею Павловичу в глаза. Тот слушал и кивал. Страх у него никуда не делся, просто теперь рядом появились люди, на которых его можно было ненадолго переложить.

***

Сергея Павловича мы спустили до шестого этажа, когда во дворе закричали. Саныч выглянул в окно лестничной клетки и выругался.

Возле эвакуационной платформы лежал мужчина. Он упал примерно с метровой высоты, но нога подвернулась так неудачно, что голень выгнулась под неправильным углом. Через разорванную ткань брюк была видна кровь. Вокруг стояли люди, однако никто не решался подойти. На запястье пострадавшего чернел пластиковый браслет.

Я связалась с бригадой, дежурившей у соседнего дома, и передала им Сергея Павловича. Его жену к тому времени уже вывели из аптеки, и она пробиралась к нам через двор, размахивая пакетом с лекарствами и ругая всех, кто попадался на пути. Увидев её, Сергей Павлович попытался снять кислородную маску.

— Нина пришла.

— Вижу, — сказал Костя и вернул маску на место. — Теперь у вас есть кому ругать вас в стационаре. Едем спокойно.

Когда пациента передали коллегам, Костя первым бросился к лежащему мужчине.

— Я из скорой. Как вас зовут?

— Геннадий, — простонал тот. — Скажите, я точно умер? Мне очень больно.

— Это хороший признак. Мёртвые обычно не жалуются.

Костя опустился рядом, проверил сознание, дыхание и пульс, затем осторожно осмотрел травмированную ногу. Кровотечение было умеренным. Он наложил стерильную повязку, не трогая выступавший костный отломок, а я подготовила обезболивание.

— Геннадий, сейчас станет немного легче, но ногу двигать нельзя, — предупредила я. — Если захочется встать и доказать всем, что вы живы, доказывайте словами.

К нам подошёл сотрудник комиссии с планшетом. Молодой, чистый и до неприятного уверенный в своей инструкции.

— Пострадавшего нельзя перемещать до прибытия специальной группы.

Костя даже головы не поднял.

— Почему?

— Он внесён в предварительный список погибших.

Геннадий повернул голову.

— В какой ещё список? Я здесь лежу.

Сотрудник посмотрел в планшет.

— По документам вы погибли при обрушении эвакуационной платформы.

— Она не обрушилась. Я с неё свалился.

— Обстоятельства уточняются.

— Уточните сначала, почему покойник с вами разговаривает, — предложила я.

Сотрудник комиссии помрачнел.

— Предварительный статус допускает остаточные реакции.

Костя медленно поднял на него глаза. Страх, преследовавший его с утра, куда-то делся. Осталась чистая профессиональная злость, знакомая каждому медику, которому мешают помогать.

— Вы дебил? У него ясное сознание, пульс, самостоятельное дыхание и открытый перелом. Это не остаточные реакции. Это живой человек.

— До прибытия специальной группы тело перемещать запрещено.

— Ещё раз назовёте его телом, и специальная группа понадобится вам.

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Предупреждаю о возможном столкновении с реальностью. Оно иногда вызывает ушиб самолюбия и длительную боль при заполнении объяснительной.

Я протянула Косте шину.

— Лапшин, фиксируйте ногу. Саныч, готовь носилки. Миша, поговори с Геннадием, не давай ему отключаться.

Сотрудник комиссии отступил, но планшет не убрал.

— Я обязан зафиксировать нарушение.

— Фиксируйте крупным планом, — сказал Костя. — Потом покажете проверяющим, как мы спасаем человека без разрешения на спасение.

Миша сел у головы Геннадия и спросил:

— Где работаете?

— На заводе работал. Сорок лет, — ответил тот сквозь зубы. — А сегодня с платформы упал, и меня сразу списали. Быстро они, я даже ойкнуть не успел.

— У нас сервис развивается, — сказал Саныч, раскрывая носилки. — Раньше хотя бы врача ждали.

— А вы сможете убрать меня из списка? — спросил Геннадий.

— Постараемся, — ответил Миша. — Главное, будьте достаточно живым, чтобы им стало неудобно.

— Я могу ругаться.

— Отлично. Только не на медиков, а то вас примут за обычного пациента.

Мы зафиксировали ногу и осторожно переложили Геннадия на носилки. Люди вокруг наконец зашевелились. Кто-то придержал стойку капельницы, кто-то принёс плед, женщина в красной куртке предложила вызвать скорую, хотя скорая уже стояла перед ней в полном составе.

Подъехали спасатели, вместе с ними бригада из соседнего сектора. Пока Геннадия загружали в машину, сотрудник комиссии продолжал что-то отмечать в планшете, но теперь держался подальше от нас.

Костя выпрямился и посмотрел на свои перчатки. Они были в крови, но руки больше не дрожали.

— Они меня увидели, — тихо сказал он. — Когда я начал помогать, все посмотрели прямо на меня.

— Потому что вы занялись делом, — ответила я, снимая с него испачканную перчатку. — Работа вообще хорошо возвращает в реальность. Особенно чужая кровь, тяжёлые носилки и отсутствие обеда.

— Значит, пока я работаю, я существую?

Мне не понравилось, как он это произнёс. Слишком спокойно, будто уже примерял мысль на себя.

— Вы существуете независимо от пользы, Лапшин. Не перепутайте. Просто система замечает вас только тогда, когда вы ей мешаете ошибаться.

Костя кивнул и отвёл взгляд.

— Так звучит уже хуже.

— Зато честнее.

***

Маргарита Львовна появилась у нашей машины, когда мы проверяли остаток кислорода и с уставшим видом она пытались понять, куда исчез запасной комплект масок.

— Воронова, отдайте мне копии эвакуационных ведомостей, — потребовала она вместо приветствия.

— С чего такая любовь к документам? Вы же сами велели ничего не трогать.

— Обстоятельства изменились.

— Они у нас с утра только этим и занимаются.

Маргарита оглянулась на сотрудников штаба и подошла ближе.

— Режим чрезвычайной ситуации распространяется не по территории, а по документам. Чем больше согласований, списков и подписей, тем плотнее становится зона вокруг Палаты № 1. Полиция подтверждает оцепление, МЧС подтверждает угрозу, администрация подтверждает эвакуацию. После этого внутри начинают меняться выходы, пропадает связь, а люди, которых отметили спасёнными или погибшими, исчезают из обычной реальности.

— Костя тоже отмечен эвакуированным.

— Поэтому его перестают замечать. Для системы он уже вывезен из района.

Костя стоял рядом и слышал каждое слово.

— Простите, а вернуть меня можно? — спросил он. — Или мне теперь всю жизнь ходить с Мишей, чтобы полицейские не принимали меня за помеху в зрении?

Маргарита посмотрела на него, и впервые в её лице мелькнуло не раздражение, а вина.

— Можно, если остановить оформление зоны до окончательной регистрации.

— А если не остановим?

— Тогда список станет важнее факта. Если в нём написано, что человек эвакуирован, он перестанет находиться дома. Если погиб, организм начнёт подстраиваться под запись.

— Вот только этого нам не хватало! — сказал Костя. — Ошибки исправляет за счёт пациентов.

— Любая плохая система в конце концов учится именно этому, — ответила Маргарита.

Я протянула ей планшет, но не отпустила.

— Вы сказали, что всё держится на согласованиях. Сколько их нужно?

— Четыре.

— И сколько уже есть?

— Три.

— Чья должна быть последняя подпись?

Маргарита посмотрела на Костю.

— Медицинского свидетеля.

Несколько секунд никто не говорил. Потом Саныч сплюнул в сторону и тихо произнёс:

— Хорошо придумали. Сначала человека делают невидимым, потом просят подтвердить, что всё происходит на самом деле.

— Ведомости нужно уничтожить, — продолжила Маргарита. — Все оригиналы и копии.

— Нельзя, — сказала я. — Там фамилии пациентов, сведения о лекарствах, адреса родственников. Уничтожим бумаги, и потеряем тех, кто ещё не доехал до пунктов размещения.

— Если не уничтожим, потеряем весь район.

— Вы говорите так, будто уже это видели.

Маргарита сжала губы. На секунду она перестала быть начальницей из Отдела контроля и стала просто уставшей женщиной, которой давно не давала покоя одна старая ошибка.

— В восемьдесят восьмом, — сказала она. — Тогда тоже решили, что документы важнее людей. Только зона действий была меньше, одна подстанция и несколько домов. Мы думали, если правильно всё оформить, происходящее станет управляемым.

— Стало?

— Оно стало официальным.

Она осторожно забрала планшет из моей руки.

— Я не весь архив уничтожила, Воронова. Некоторые карты спрятала. За это до сих пор не знаю, ругать себя или благодарить.

На перекрёстке включился большой экран городского центра оповещения. Изображение несколько раз дрогнуло, затем на нём появилась безликая фигура в светоотражающем жилете. Вместо лица у неё было серое пятно, словно кто-то не успел загрузить нужного человека.

Громкоговорители зашипели.

— Чрезвычайная ситуация подтверждена тремя ведомствами. Для завершения регистрации требуется четвёртая подпись.

На экране открылось пустое поле. Под ним загорелась строка:

К. А. ЛАПШИН. МЕДИЦИНСКИЙ СВИДЕТЕЛЬ.

Костя застыл у машины. Лицо у него побелело.

— Это я.

— Пока ещё вы, — сказала Маргарита.

— Они хотят, чтобы я подписал?

— Не подписывайте, — ответила я.

Костя повернулся ко мне.

— А если откажусь?

— Тогда у нас останется шанс вернуть район в реальность.

— А если подпишу?

Маргарита ответила раньше меня:

— Тогда всё, что сейчас происходит, станет подтверждённым. Люди, отмеченные погибшими, начнут умирать. Эвакуированные исчезнут из домов, даже если никуда не выходили. А Палата № 1 получит официальный адрес.

— И что будет потом?

— Потом приедет комиссия и спросит, почему мы вовремя не сообщили.

Несмотря ни на что, Костя коротко рассмеялся. Смех вышел нервным.

Экран мигнул, и под полем появилась новая надпись:

В СЛУЧАЕ ОТКАЗА ПОДПИСЬ БУДЕТ ПРОСТАВЛЕНА АВТОМАТИЧЕСКИ ПОСЛЕ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ЛИЧНОСТИ.

— Как они подтвердят мою личность, если меня никто не видит? — спросил Костя.

— Через работу, — тихо сказала Маргарита. — Каждый пациент, которому вы помогаете, подтверждает, что вы здесь. Для обычной реальности это вас удерживает. Для Палаты собирает свидетельства.

Костя посмотрел на свои руки, затем на машину.

— То есть если я перестану работать, то начну исчезать. А если продолжу, они получат подпись?

— Похоже на нашу систему оплаты труда, — заметил Саныч. — Любой вариант унизительный.

Я взяла Костю за руку. Ладонь у него была холодной, но вполне настоящей.

— Слушайте меня внимательно. Вы не перестанете помогать людям из-за того, что какая-то дрянь решила использовать вашу работу. И не позволите ей решать, существуете вы или нет.

— Тогда что мы будем делать?

— То же, что всегда. Искать ошибку и вытаскивать тех, кого уже списали. Только быстрее.

— Звучит не как план.

— У нас на скорой хороший план обычно появляется после того, как плохой уже начал выполняться.

Саныч открыл водительскую дверь и завёл двигатель. Миша сел рядом с Костей, взял его за рукав и посмотрел ему прямо в лицо.

— Я тебя вижу, — повторил он. — Даже если список говорит другое.

Костя кивнул, но продолжал смотреть на экран.

Строка под его фамилией дрогнула. Буквы начали проступать одна за другой:

ЛИЧНОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.

Потом появилась следующая:

ПОДПИСЬ ПРИНЯТА. ОЖИДАЙТЕ ЗАВЕРШЕНИЯ РЕГИСТРАЦИИ.

— Я ничего не подписывал, — прошептал Костя.

— Знаю, — сказала я и захлопнула дверь. — Поэтому сейчас поедем выяснять, кто решил расписаться вашей жизнью.

«Газель» тронулась со двора. На городском экране безликая фигура подняла руку и медленно помахала нам вслед.

Рация ожила голосом диспетчера:

— Тринадцатая, новый вызов. Восточный район, адрес уточняется. Пациент официально отсутствует, родственники настаивают, что он ещё жив.

Саныч включил поворотник.

— Наш профиль.

— Принимайте, — сказала я.

Костя крепче сжал рацию.

— Тринадцатая приняла. Медбрат Лапшин на месте.

На этот раз диспетчер услышала его сразу.

Глава 4. Конкуренция за Смерть

В диспетчерской творилась своя, никому не понятная, магия. Телефоны звонили почти без перерыва, диспетчеры спорили с бригадами и родственниками, которых не существовало. На карте района мигали красные точки. Новые появлялись быстрее, чем старые успевали погаснуть.

Я вошла сразу после того, как городской экран сообщил, что подпись Кости принята. Настроение у меня было такое, что им можно было обрабатывать операционное поле.

— Так, коллеги, заканчиваем этот потусторонний бардак, — сказала я, встав посреди комнаты. — А то развели тут, понимаешь, даже чёрт не знает, что! Полтергейсту дали умное название, выделили палату, поставили на довольствие, а лечить его опять нам. Кто здесь главный и в какое болото идти?

Николай Семёнович поднял голову от пульта. Выглядел он уставшим, но спокойным. Он снял один наушник.

— Татьяна Сергеевна, на вопрос про болото я вам не отвечу. У меня другой профиль.

— Какой? Похоронное бюро с предварительной записью?

— Почти. Сортировка вызовов.

— А вид у вас такой, будто сейчас начнёте выдавать талоны в вечность. Льготникам без очереди.

Он едва заметно улыбнулся и снова посмотрел на экран.

— Я отмечаю, кому помощь нужна раньше, а кто ещё может подождать.

— И часто ошибаетесь?

Николай Семёнович задержал взгляд на одной из красных точек. Она мигнула и погасла.

— Бывает. Но сегодня я стараюсь ошибаться в пользу живых.

Я уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь резкое, но в диспетчерскую вошёл представитель МЧС. Мужчина был подтянутый, в выглаженной форме, с папкой под мышкой. За ним шёл помощник с ноутбуком. Судя по его лицу, он неудачно выбрал профессию ещё утром, но осознал это только сейчас.

— Николай Семёнович? — спросил мужчина, подойдя к пульту. — Можно вас на минуту?

Смерть не обернулся. Он дослушал вызов, нажал кнопку и произнёс в рацию:

— Восемнадцатая, не торопитесь. У вас ложный адрес. Подъезд со стороны магазина, четвёртый этаж, квартира сорок семь. Пациент пока жив, но очень старается это исправить корвалолом.

Только после этого он снял наушники.

— Слушаю вас.

— Валерий Геннадьевич, координация служб при чрезвычайных ситуациях. Мы наблюдали за вашей работой и хотели бы обсудить сотрудничество.

— В каком смысле?

— В кадровом. У вас редкий навык. Вы быстро оцениваете угрозу, прогнозируете исход и правильно распределяете ресурсы.

Смерть откинулся на спинку стула. Тот жалобно скрипнул. Видимо, тоже не хотел переходить в МЧС.

— Вы предлагаете мне работу?

— Не просто работу. Должность, звание, форму и отдельный кабинет. Предусмотрена надбавка за особые условия.

— А условия какие?

Валерий Геннадьевич запнулся.

— Учитывая вашу нынешнюю деятельность, полагаю, они вам знакомы.

Костя стоял у двери и молчал ровно до тех пор, пока любопытство не победило осторожность.

— Простите, а вы понимаете, кого собираетесь нанять?

Представитель МЧС оглянулся.

— Специалиста по сортировке. Насколько мне доложили, Николай Семёнович почти не ошибается.

— У него ещё пульса нет.

— Это мешает исполнять обязанности?

— Обязанности исполнять не мешает, — сказала я. — Мешает проходить медосмотр.

Валерий Геннадьевич посмотрел на Смерть внимательнее, но быстро вернул лицу служебное выражение.

— Индивидуальные особенности кандидата можно учесть.

— Какие именно? — спросил Николай Семёнович. — То, что я не сплю, не устаю и не беру больничный? Или то, что после моих прогнозов некоторые граждане теряют интерес к дальнейшему сотрудничеству?

За соседним пультом диспетчер застыла с трубкой у уха. Она старательно делала вид, что слушает пациента, хотя пациент уже несколько раз спросил, на линии ли она.

Валерий Геннадьевич прижал папку к груди.

— У нас возможен карьерный рост до полковника.

— А потом?

— Пенсия.

Смерть посмотрел на него с такой усталостью, что мне на секунду стало жалко обоих.

— Слабая мотивация для моего профиля.

— Вы не торопитесь отказываться, — продолжил представитель МЧС. — В чрезвычайной ситуации особенно нужен человек, способный за несколько секунд понять, где настоящая угроза, а где паника. Вы слушаете звонок и почти сразу знаете, кто дождётся помощи.

— Я не знаю, а предполагаю. Это разные вещи.

— Но ваши предположения позволяют экономить ресурсы.

— Ресурсы, возможно. Людей не всегда.

— Если вовремя направить бригаду к тяжёлому пациенту, он выживет.

— Иногда да, а иногда тот всё равно умрёт, только не один.

Валерий Геннадьевич отвёл взгляд. На такое у него, похоже, не было заготовленного пункта.

— Мы предоставим вам доступ к современным системам прогнозирования.

— У меня уже есть система точнее, чем все ваши приборы, вместе взятые.

— Какая?

Николай Семёнович коснулся наушника.

— Слышать человека. Технология старая, зато обновления не требуют перезагрузки.

Я прислонилась к косяку. Разговор всё больше напоминал собеседование, на котором работодатель обещал бесплатный кофе, а кандидат уже знал, что кофемашина сломана с прошлого года.

— Валерий Геннадьевич, вы зря тратите время, — сказала я. — У Николая Семёновича здесь чайник с накипью, стул с профессиональной выемкой спинки и график, от которого здоровый человек умер бы на испытательном сроке. Зато он может задержать смерть пациента до прибытия бригады.

— Насколько задержать? — уточнил Смерть.

Диспетчер за соседним столом прикрыла микрофон ладонью.

— По обстановке. Но больше двадцати минут без согласования руководство нервничает.

— А если руководство недоступно?

— Тогда можно дольше. Только потом объяснительную в двух экземплярах.

Валерий Геннадьевич медленно оглядел нас.

— Вы сейчас серьёзно?

— Более чем, — ответил Николай Семёнович. — Здесь я впервые не последняя инстанция. Я могу дать человеку время. Иногда двадцать минут важнее самого точного прогноза.

Представитель МЧС поднялся и одёрнул китель.

— Я передам руководству, что вы обдумываете предложение.

— Передайте, что я остаюсь на скорой.

— Это окончательное решение?

Смерть надел наушники.

— На сегодня да. Завтра посмотрим, сколько человек успеет доехать до больницы.

Когда делегация ушла, дышать стало легче.

— А если бы они предложили много денег?

— Мне некуда их тратить.

— Совсем?

— Разве что починить косу.

Костя помолчал.

— У вас правда есть коса?

— Нет. Поэтому, даже это предложение для меня не актуально.

***

Через час Валерий Геннадьевич вернулся. На этот раз он привёл юриста и сотрудника отдела кадров. Последний смотрел на всех так внимательно, словно записывал разговор прямо в мозг, причём сразу под грифом «не показывать психиатру».

— Мы подготовили проект перевода, — сообщил Валерий Геннадьевич и разложил бумаги на свободном столе. — Осталось уточнить несколько формальностей и получить вашу подпись.

Николай Семёнович взял документы. Читал он медленно, с тем же вниманием, с каким патологоанатом изучает случай, где причина смерти указана как «неудачно сел».

— Здесь написано, что я обязан проходить ежегодную диспансеризацию.

— Стандартное требование, — пояснила кадровичка.

— Боюсь, кардиолог не сможет заполнить мою карту.

— Почему?

— У меня нет пульса.

Кадровик посмотрел на него, потом на Валерия Геннадьевича. Тот едва заметно кивнул, показывая, что переговоры надо продолжать при любых обстоятельствах.

Юрист поправила очки.

— Это временное состояние?

— С девяносто восьмого года.

— С тысяча девятьсот девяносто восьмого?

Смерть чуть помедлил.

— Если вам так будет спокойнее, то да.

Юрист сделала пометку. Рука у неё дрогнула, но профессиональная подготовка победила здравый смысл.

— В таком случае понадобится заключение специалиста о допуске к работе в особых условиях.

Я заглянула в бумаги через плечо Николая Семёновича.

— А можно специалиста вызвать сюда? У нас эвакуация, массовый сбой, конец света местного значения. Не хочется терять время в очереди.

— Медосмотр проводится по записи, — сухо ответила кадровик.

— Тогда платно, — предложила я. — Полис у него всё равно просрочен примерно с падения Римской империи. Система может подвиснуть.

Кадровик нахмурился.

— Вы шутите?

— Я бы с удовольствием, но это анамнез такой.

Николай Семёнович перевернул страницу.

— А ещё здесь требуется справка от психиатра.

— Обязательный документ.

— Если я расскажу ему правду, справку не дадут. Если совру, нарушу условия трудового договора.

Костя сидел на подоконнике и старался не смеяться. Получалось плохо.

— Можно написать: «Профессионально ориентирован, критика к состоянию сохранена», — предложил он.

— К какому состоянию? — спросила юрист.

— К посмертному.

Кадровик шевельнулся и достал телефон. Возможно, решил вызвать кого-то ещё. Возможно, священника.

Смерть сложил документы и вернул папку Валерию Геннадьевичу.

— Я польщён, но вынужден отказаться. На нынешнем месте от меня не требуют справки о состоянии здоровья.

— Как вас вообще приняли? — не выдержала кадровичка.

— По факту отсутствия жалоб.

— А если жалобы появятся?

— Тогда уволюсь по собственному желанию. Что тут усложнять.

Костя всё-таки рассмеялся. Последние дни он вообще смеялся осторожно, словно проверял, не сломалось ли внутри ещё и это.

— Николай Семёнович, вы первый человек, который отбивается от МЧС отсутствием справки от кардиолога.

— У каждого свои противопоказания. У меня их просто больше, чем у живых специалистов.

— И все подтверждены документами?

— Почти. Часть документов не сохранилась. Архив сгорел вместе с монастырём.

Валерий Геннадьевич закрыл папку. Юрист убрала ручку, а кадровик посмотрела на Смерть почти с обидой. Делегация покинула диспетчерскую, унося с собой проект перевода и веру в универсальность кадровых процедур.

Я дождалась, пока дверь закроется, и села рядом с Николаем Семёновичем.

— А если без шуток, почему вы остались?

Он не ответил сразу. На пульте замигал новый вызов. Николай Семёнович быстро просмотрел данные и переключил его свободной бригаде.

— Двадцать первая, вызов ваш. Женщина, семьдесят два года, одышка. Не верьте пометке «может подождать». Не может.

Он снял наушник и повернулся ко мне.

— Здесь я могу спорить со списком. Там стал бы его частью.

— А здесь не становитесь?

— Здесь список хотя бы иногда удаётся заставить ошибиться в пользу человека. Мне это больше нравится.

Я промолчала. В нашей работе редко находились слова, которые не портили бы смысл. Обычно достаточно было подать кислород, придержать дверь или не уходить раньше времени.

***

Вызов пришёл в разгар эвакуации. Мужчина, тридцать восемь лет, давящая боль за грудиной. Дом находился в районе, который уже начали освобождать, поэтому главная улица стояла. Саныч повёл «Газель» дворами, объезжая автобусы, полицейские машины и граждан, внезапно вспомнивших, что именно сейчас им необходимо развернуться через двойную сплошную.

— Если люди переживут конец света, их добьёт манера парковаться, — буркнул он и протиснул машину между мусорным баком и чужим внедорожником.

— Не переживай, — сказала я. — Парковка их и после смерти найдёт.

Дверь квартиры на четвёртом этаже открыл худой мужчина в мятой футболке. Одной рукой он держался за левую половину груди, он дышал осторожно. За его спиной стояла девочка лет шести. В одной руке она сжимала плюшевого зайца, в другой бутерброд с сыром.

— Скорая. Вы Олег?

— Я. Только мне уже легче, зря вы ехали.

— Да, вижу. Особенно по цвету лица. Сейчас ещё немного полегчает, и родственникам придётся выбирать венки.

Он посмотрел на дочь и поморщился уже не от боли.

— Можно без этого при ребёнке?

— Можно, тогда без глупостей при медиках. Пускайте в квартиру.

В квартире было чисто, но порядок держался из последних сил. На столе лежали детские рисунки и открытая пачка хлопьев, возле дивана стояла корзина с неразобранным бельём. В углу мигала новогодняя гирлянда, хотя на дворе далеко было до Нового года.

Костя усадил Олега, прикрепил электроды и включил кардиограф. Пока аппарат печатал ленту, он задавал стандартные вопросы. Олег отвечал коротко и всё время смотрел на дочь. Девочка уселась на ковёр и начала кормить зайца бутербродом, отрывая ему кусочки без сыра.

Костя изучил плёнку и подошёл ко мне.

— Давление сто шестьдесят на девяносто, пульс частый. На ЭКГ изменения. Нужен стационар.

Я кивнула.

— Олег, собирайтесь, едем в больницу.

— Я не могу.

— Можете. Ногами до носилок, дальше поможем.

— У меня дочь. Её не с кем оставить.

— Возьмём с собой.

— А потом что? В приёмное отделение её не пустят. В пункт размещения я не отдам, там сейчас чёрт знает что творится.

— Чёрт знает, — согласилась я. — Но он занят на другом вызове.

Олег нервно провёл ладонью по волосам.

— Вы не понимаете. Мы здесь вдвоём. Её мать живёт на другом конце города. В школе эвакуация, соседи уже уехали. Если меня положат, куда денется ребёнок?

Он говорил спокойно, но я видела, сколько усилий ему это стоило. Ему было страшно не за себя. Собственную боль он готов терпеть часами, а чужую возможную обиду считает противопоказанием к госпитализации.

Костя присел перед ним, чтобы не нависать сверху.

— Олег, я понимаю, почему вы не хотите ехать. Но если вы останетесь и вам станет хуже, дочь окажется одна уже без всякого плана. Давайте не выбирать между плохим и очень плохим. Кому вы можете позвонить?

Олег покачал головой.

— Некому.

— Совсем?

Мужчина посмотрел в сторону кухни.

— Бывшей жене. Она через два района живёт. Отношения у нас… рабочие.

— Насколько рабочие?

— При встрече не плюётся, обычно.

— Уже неплохо. Позвоните ей.

— Она меня убьёт.

— Сначала кардиологи не дадут вам умереть самостоятельно, — сказала я. — Потом сможете решать семейные вопросы в порядке живой очереди.

Олег усмехнулся, но тут же прижал руку к груди. Костя протянул ему телефон.

— Звоните. Если не сможет приехать, будем искать другой вариант. Но дома вы не останетесь.

Разговор получился коротким и неприятным. Олег сначала пытался объяснить всё спокойно, потом замолчал и только несколько раз сказал: «Да, понимаю» и «Нет, не специально». Когда звонок закончился, он выдохнул.

— Едет. Велела не отключаться, пока не приедет.

— Разумная женщина, — сказала я.

— Она хочет лично меня добить.

— Значит, мотивация дожить до больницы у вас теперь двойная.

Девочка поднялась с пола и подошла к отцу. Бутерброд она оставила зайцу.

— Пап, возьми его с собой.

— Кого?

— Зайку, он смелый.

Олег взял игрушку. На одном ухе у зайца был след от фломастера, а вместо глаза пришита чёрная пуговица.

— Спасибо. Я верну.

Девочка серьёзно покачала головой.

— Не надо. Пусть тебя охраняет.

Костя отвернулся к аппарату, хотя тот давно закончил печатать. Подбородок у него дрогнул. Я сделала вид, что не заметила. На скорой это тоже относилось к профессиональной этике.

Бывшая жена приехала через сорок минут. Высокая, собранная, в наспех застёгнутой куртке. С порога она посмотрела на Олега так, будто по дороге подготовила длинную речь, но решила отложить её до выписки.

— Ты как умудрился?

— Здравствуй, Наташа.

— Я через весь город ехала. Там пробки, полиция и люди в жилетах, которые сами не знают, куда всех отправляют.

— Спасибо, что приехала.

— Не благодари, я приехала ради Маши.

Она увидела дочь, и лицо сразу смягчилось.

— Собирай вещи. Поедешь ко мне.

— А папа?

Наташа посмотрела на Олега. Тот сидел на диване с плюшевым зайцем на коленях и выглядел не виноватым, а просто больным. Злость у неё не прошла, но стала тише.

— Папу отвезут в больницу. Там его починят.

— А если не смогут?

В комнате стало тихо. Олег открыл рот, но не нашёл ответа. Тогда Костя присел рядом с девочкой.

— Мы отвезём его туда, где умеют лечить сердце. А ты можешь помочь, позвони ему вечером и проверь, не потерял ли он зайца.

— Он всё теряет, — пожаловалась Маша.

— Вот и будет ответственное задание.

Перед уходом Олег обнял дочь одной рукой.

— Я позвоню, как только меня посмотрят.

— И не говори, что тебе не больно, — строго сказала она. — Ты всегда так говоришь.

Он закрыл глаза на секунду.

— Хорошо, я больше не буду врать.

— И зайца не потеряй.

— Не потеряю.

В машине Олег сидел на носилках, прижимая игрушку к груди. В другой ситуации мы бы обязательно пошутили. Но бывают вещи, над которыми на скорой не смеются, даже если очень хочется спрятаться от собственного страха.

Костя закрепил датчики и сел рядом.

— Боль сейчас какая?

— Терпимая.

— Это ответ для дочери. А для меня?

Олег посмотрел на него.

— Сильно болит и мне страшно.

— Так уже честнее. Страх при такой боли нормален.

— Вам бывает страшно?

Костя проверил капельницу, хотя с ней всё было в порядке.

— Бывает. Особенно когда понимаешь, что сделал всё правильно, а чем закончится, всё равно не знаешь.

— И как справляетесь?

— Работаю, иногда это помогает.

Олег помолчал, провёл пальцем по заячьему уху.

— Вы хороший медик.

— С чего вы решили?

— Не сказали, что всё обязательно будет хорошо.

Костя подтянул ремень на носилках.

— Я могу сказать другое. Мы довезём вас быстро и передадим врачам. А дальше от вас потребуется не геройствовать и не скрывать боль.

— Звучит не очень обнадёживающе.

— Зато выполнимо.

Олег кивнул и прижал зайца крепче.

***

Поздно вечером мы снова оказались в диспетчерской. Николай Семёнович сидел за пультом, перед ним лежали распечатки эвакуационных ведомостей. Костя устроился рядом и сравнивал фамилии с базой вызовов. Он водил пальцем по строчкам, возвращался назад, что-то записывал на обороте старого бланка.

— Посмотрите, — наконец сказал он. — Первыми пропадают одинокие, лежачие, люди без документов и пациенты с деменцией. Ещё те, кто не может сам подписать согласие или дозвониться родственникам. Все, за кого некому позвонить, приехать и устроить скандал.

Николай Семёнович кивнул.

— Я тоже заметил. Система считает самостоятельно эвакуировавшихся успешными случаями. Сложных пациентов переносит в категорию учтённых, даже если никто не знает, где они.

— То есть чем человек беспомощнее, тем быстрее программа делает вид, что с ним всё в порядке?

— Похоже на то.

Костя откинулся на спинку стула и потёр глаза.

— Это не эвакуация. Это выбраковка.

— Не называй это так, — сказал Николай Семёнович. — Галина не выбирает жертв.

— Тогда что она делает?

Смерть посмотрел на экран, где одна за другой гасли точки.

— Повторяет то, что когда-то сделали с ней. Решает, что человек спасён, если напротив его фамилии поставили нужную отметку.

— Это что? Та самая «Галя, у нас отмена» и она всё-таки пришла?

— Смешно, но не настолько! — добавил Николай Семёнович, не отвлекаясь от экрана.

Костя выпрямился.

— Откуда вы знаете?

— Я нашёл её карточку.

Он развернул монитор. На экране открылась старая база, ещё с серыми окнами и мелким шрифтом. В строке напротив фамилии Черновой было написано:

«Эвакуирована. Местонахождение после эвакуации не установлено».

Дата совпадала с днём её смерти.

Костя перечитал запись дважды.

— Она умерла?

— Давно.

— Но я с ней разговаривал. Она составляла списки, проверяла ремни в автобусах, ругалась с водителями. Живые иногда меньше суетятся.

— Суета не является признаком жизни, — заметила я. — Если бы являлась, наша администрация была бы бессмертной.

Костя даже не улыбнулся.

— Почему она выглядит как обычный человек?

— Потому что кто-то исправил её карточку, — ответил Николай Семёнович.

Он открыл вложенный файл. Внизу стояла электронная подпись:

М. Л. Р.

Костя медленно повернулся ко мне.

— Маргарита Львовна?

Дверь распахнулась раньше, чем я успела ответить. На пороге стояла сама Маргарита Львовна. В одной руке она держала распечатку, другой сжимала ремень сумки. Увидев открытый файл, она быстро подошла к монитору и выдернула лист со стола.

— Закройте это.

— Поздно, — сказал Костя. — Мы уже увидели подпись.

— Вы не понимаете, во что лезете.

— Тогда объясните нам. Вы исправили карточку мёртвой женщины, и после этого она продолжила работать?

Маргарита сжала лист. Бумага хрустнула.

— Я не возвращала её к жизни.

— А что вы сделали?

— Вернула ей имя.

— Зачем?

Лицо Маргариты скривилась в неприятно гримасе. Вслед за злостью появилась вина.

— Потому что без имени она не могла уйти.

— Куда?

Маргарита посмотрела на Николая Семёновича. Тот не отвёл глаз.

— Она не ушла, — тихо сказал он. — Вы привязали её к списку.

— Я пыталась помочь.

— Получилось как обычно, — сказала я. — Хотели помочь одному человеку, создали чрезвычайную ситуацию на район. С нами тоже такое бывает, но мы хотя бы инструкции читаем.

Маргарита резко сунула распечатку в сумку.

— Не вмешивайтесь. Вы не представляете, что случится, если список останется без ответственного.

— Сейчас он стирает людей, — сказал Костя. Голос у него дрожал, но он не отступил. — Насколько хуже может стать?

— Намного.

Она пошла к выходу.

— А если мы сумеем это исправить? — спросил Костя ей вслед.

Маргарита остановилась, не оборачиваясь.

— Тогда исправляйте. Только запомните, что иногда список опаснее тех, кто в него внесён. И если он уже признал человека спасённым, вернуть этого человека бывает труднее, чем вытащить с того света.

— Мы и оттуда вытаскивали, — сказала я. — Документы потом ужасные, но опыт есть.

Маргарита ничего не ответила и вышла.

На мониторе мигнула новая строка:

ЛАПШИН К. А. — ЭВАКУИРОВАН. МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.

Костя замер. Потом придвинулся ближе к экрану и прочитал запись вслух, словно надеялся, что она изменится.

— «Местонахождение не требуется». Что за бред?

— Кость, — позвала я.

Он посмотрел на меня. В глазах у него был страх, но за страхом уже поднималось упрямство. Плохая черта для спокойной жизни и хорошая для нашей работы.

— А вот это мы ещё проверим, — сказал он.

Николай Семёнович положил ладонь ему на плечо.

— Не спорь со списком один. У тебя есть бригада.

— Я знаю.

— Тогда назови себя. Чётко и громко.

Костя сглотнул и выпрямился.

— Константин Андреевич Лапшин. Медбрат тринадцатой бригады. Двадцать четыре года. Живой.

— Пока звучит убедительно, — сказала я. — Но на всякий случай не отходи далеко. Потеряем, заставлю писать объяснительную.

Он наконец улыбнулся.

— За собственное исчезновение?

— В двух экземплярах. Один в архив, второй мне на память.

За окном снова завыли сирены. По улице тянулись автобусы, увозя людей в пункты, которых не было на карте. В диспетчерской звонили телефоны, а вентилятор гонял по комнате горячий воздух.

Мы остались на месте. Не из героизма. Просто смена ещё не закончилась, а где-то снова требовалась помощь.

Глава 5. Следующая машина не придёт

Архив гражданской обороны устроили в подвале бывшего завода. Над входом висела выцветшая табличка «Убежище № 14», а ниже кто-то приклеил объявление: «Вход только для сотрудников. Посетители считаются эвакуированными автоматически».

Бумага пожелтела, угол оторвался, но основная часть держалась намертво. У нас вообще многое держалось не потому, что работало, а потому, что никто не знал, как это снять и на кого потом списать клей.

Маргарита Львовна встала в дверях, расставив руки. В последнее время она предпочитала, чтобы мы ничего не видели, никуда не заходили и по возможности не фигурировали в документах. Я её понимала. После знакомства с нашей бригадой документы обычно начинали меняться сами, пациенты оказывались старше города, а материальные ценности исчезали вместе с пломбами, хотя пломбы оставались на месте. Не сотрудники, а чудо!

Но теперь городские больницы закрывались одна за другой, и соблюдать чужое душевное спокойствие было поздно.

— У вас нет допуска, Татьяна Сергеевна, — сказала Маргарита. Она старалась говорить твёрдо, но за дверной косяк держалась слишком крепко. — И это не тот случай, когда можно пригрозить жалобой и пройти.

— У нас есть пациенты, которых прямо сейчас выписывают на улицу. Допуск привезём потом, вместе с объяснительными и всеми виноватым. Виноватого, если хотите, сразу назначим Костю. Он новый, на нём всё свежее смотрится хорошо.

— Почему сразу меня? — возмутился Костя.

— Потому что у тебя лицо честное.

Маргарита устало прикрыла глаза.

— Воронова, вы не понимаете, что здесь хранится.

— Понимаю. Архив, который вы прятали тридцать лет, чтобы никто не узнал, как вы помогли мёртвой женщине остаться в системе. Теперь эта женщина маршрутизирует целый город. У вас очень своевременные тайны, Маргарита Львовна. Всегда вскрываются именно в рабочее время.

Она посмотрела сначала на меня, потом на Костю с Мишей и, наконец, на Саныча. Саныч ничего не сказал, только чуть наклонил голову. В полумраке это выглядело особенно убедительно.

Маргарита отступила.

— Если что-нибудь тронете, сначала скажите мне.

— Если что-нибудь тронет нас, тоже сообщим, — пообещала я.

Вопреки всему, мы спустились в подвал. Вдоль стен стояли стеллажи с папками. Между ними сохранились плакаты гражданской обороны. С одного бодрая женщина в платке призывала сохранять спокойствие при воздушной тревоге. Под плакатом стояла раскладушка, накрытая серым одеялом. Рядом валялись пустая бутылка и пара резиновых сапог.

Костя посветил фонариком на раскладушку.

— Здесь кто-то жил?

— Дежурил, — быстро поправила Маргарита.

— Лёжа и без обуви?

— Дежурства бывают разные. Не придирайтесь!

Саныч втянул носом воздух и прошёлся вдоль стены.

— Давно никого не было. Месяца три, может, четыре. Но в отчётах, небось, лет двадцать.

— В отчётах здесь вообще никого не было, — ответила Маргарита.

Журнал мы нашли в дальней секции под табличкой «Пункт временного размещения № 7». Страницы разбухли от сырости, обложка пошла пузырями. Синими чернилами на ней вывели: «Учёт эвакуированных и ожидающих эвакуации».

Костя положил журнал на стол и раскрыл примерно посередине. Почерк оказался ровным, почти школьным. Фамилия, имя, возраст, состояние, особые потребности. Напротив многих записей стояла одна и та же пометка:

«Следующая машина».

Костя перестал листать.

— Это те, кого не успели вывезти?

— Те, кого обещали забрать следующим рейсом, — ответила Маргарита.

Он медленно провёл пальцем по строчке.

— А машина не пришла.

Маргарита отвернулась к стеллажу.

Костя продолжил листать. Одни и те же фамилии повторялись на нескольких страницах. Пометки становились короче и тревожнее: «нужен кислород», «температура», «не может ходить», «родственники не нашлись». В конце шла запись, сделанная торопливо, но всё тем же аккуратным почерком:

«Осталось семь человек. Воды хватает. Света нет. Машина не пришла. Ждём».

Дальше были пустые листы.

Костя пролистал их до конца, потом вернулся назад. Наверное, надеялся, что пропустил продолжение. В нашей работе это обычная привычка. Если конец плохой, сначала проверяешь, не слиплись ли страницы.

— Здесь семь человек, — сказал он. — А в ведомости указано, что вывезли восемь.

— Восьмой была Галина, — тихо ответила Маргарита. — Она осталась с ними.

— До приезда машины?

Маргарита посмотрела на него.

— До конца.

Костя закрыл журнал, но руки с обложки не убрал. Я видела, как он дышит. Медленно и глубоко, будто пытался удержать внутри злость.

— Их не просто забыли, — произнёс он. — По ведомости все уже были в безопасности. Поэтому никто не вернулся и даже не проверил.

— Да, — сказала я. — На бумаге их спасли. Бумага вообще неплохо справляется со спасением людей, особенно если не открывать дверь и не смотреть, что там снаружи.

— Татьяна Сергеевна, не надо.

— А я и не шучу.

Он поднял на меня глаза. В них не было слёз, только тяжёлое понимание, которое обычно приходит к сотрудникам скорой после первых нескольких месяцев работы. До этого человек ещё верит, что беду всегда можно объяснить ошибкой. Потом узнаёт, что иногда всё сделано строго по инструкции, а человек всё равно умер.

— Теперь понятно, почему она такая спокойная, — сказал Костя. — Она уже пережила самое страшное для того, кто ждёт помощи. Поняла, что никто не едет.

— Не пережила, — возразила Маргарита. Она подошла ближе и положила ладонь на журнал. — Она осталась здесь, в этих списках и подвале. Я только дала ей возможность не исчезнуть окончательно.

— То есть продолжать ждать, — сказал Костя.

Маргарита убрала руку.

Миша всё это время молчал. Теперь он подошёл к столу и осторожно коснулся разбухшей обложки.

— Сеть помнит этот адрес. Здесь очень много повторов. Одни и те же имена кто-то вызывал снова и снова.

— Это делала Галина, — ответила Маргарита. — Она каждый год приходила сюда и переписывала фамилии в новый список. Боялась забыть.

— Но официально всех вывезли, — сказал Костя.

— Да. Поэтому их не искали.

Сверху донёсся низкий гул. Через несколько секунд где-то в городе завыли сирены. Саныч поднял голову и прислушался.

— Следующая машина опять задерживается.

— Или уже приехала, — сказала я. — Только не за теми.

***

Мы разложили бумаги на старом столе. Он шатался, поэтому Саныч подложил под ножку папку с планом эвакуации населения за тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. План наконец принёс практическую пользу.

Маргарита достала из стеллажа коробку, опечатанную синей лентой. Внутри лежали старые карты вызовов, распечатки маршрутов и схемы Нулевой сети. Костя сравнивал даты и подписи. Миша сидел рядом с закрытыми глазами и слегка покачивался, будто слушал разговор за стеной.

— Кодом «Ариадна» пользовалась не только Вера Снегирёва, — сказал он наконец. — После её исчезновения доступ не закрыли. Наверное, решили, что мёртвый сотрудник не станет входить в систему.

— Оптимисты, блин, — заметила я.

— Галина нашла код в старых журналах. Для неё это был ключ от скрытых адресов.

Костя отложил одну из карт.

— Зачем они ей?

— Чтобы видеть тех, кого система уже учла и перестала искать. И отправлять к ним других.

— Лихо? — спросил Костя, хотя ответ уже понял.

Миша кивнул.

— Галина показала ему лекарственную комнату и объяснила, как пользоваться твоим лицом. Лихо отменяло вызовы, убеждало людей терпеть и оставляло после себя маршруты неоказанной помощи. Каждый такой маршрут сохранялся в Нулевой сети.

— И куда они сходились?

Миша открыл глаза.

— В Палате № 1.

Костя сел на стул. Тот жалобно скрипнул, но выдержал.

— Подменница давала лица, Лихо срывало помощь, Галина строила маршруты. А я им зачем?

— Ты закрыл нулевой вызов. После этого сеть признала тебя медицинским свидетелем.

Костя побледнел.

— Значит, я был не целью, а всего лишь подписью.

— Не расстраивайся, — сказала я. — В нашей стране подпись часто важнее человека. Человека можно не заметить, а подпись обязательно попросят расшифровать.

— Татьяна Сергеевна, они использовали всё, что мы делали. Каждый вызов, каждого спасённого пациента.

Маргарита подвинула к нему схему.

— Поэтому вам и не мешали работать. Чем больше людей вы спасали, тем убедительнее становилось главное правило сети, что медицинская помощь нужна всем. А если она нужна всем, весь город можно объявить одним большим пациентом.

— И тогда приказ о спасении станет обязательным, — закончил Костя. — Не просьба, не согласие человека, а именно приказ.

— Именно.

Несколько секунд никто ничего не говорил. Костя провёл ладонями по лицу.

— Галина не пытается уничтожить город. Она хочет заставить всех приехать вовремя.

— Результат от этого не станет приятнее, — сказала Маргарита.

— Я понимаю. Просто она больше не верит, что кто-то поможет без приказа.

Маргарита посмотрела на него внимательно.

— А вы верите?

Костя помолчал.

— Я верю, что если мы не поедем, может не поехать никто. Этого мало, но пока хватает, чтобы заводить машину.

Саныч хмыкнул:

— Машину завожу я.

Маргарита отвернулась, но я заметила, как у неё дрогнули губы.

Миша развернул на столе старую карту. Нарисованные от руки линии сходились в одной точке. Он провёл по ним пальцем, и чернила на секунду засветились тусклым синим светом.

— Палата № 1 открыта, — сказал он. — Но пациент пока не вышел.

— Почему? — спросил Саныч.

— Не хватает подтверждения. Четвёртой подписи.

Все посмотрели на Костю, тот даже отодвинулся.

— Я ничего не подписывал.

— Знаю, — ответила я. — Но система уже решила, что ты согласен. Теперь надо доказать, что ты живой человек, а не графа в форме.

Костя взял журнал эвакуации и крепко прижал к боку.

— Тогда едем.

Маргарита нахмурилась.

— Куда именно?

— Туда, где до сих пор ждут следующую машину.

***

Старый пункт эвакуации находился на окраине, в здании бывшей школы. Окна заколотили досками, но из щелей пробивался свет. У входа стояли пустые носилки и пластиковые стулья, составленные в круг, словно здесь собирались проводить групповую терапию для тех, кого не эвакуировали.

На одном из стульев сидела Галина.

Увидев нас, она не удивилась. Только подняла голову и улыбнулась. Спокойно, почти ласково. От этой улыбки у меня чесались руки проверить у неё зрачки и давление.

— Вы всё-таки приехали, — сказала она. — Я знала, что вы меня не оставите.

Костя остановился в нескольких шагах от неё.

— Мы приехали за людьми, которых вы записали в эвакуированные.

— Они в безопасности.

— В какой именно? Покажите адрес.

— Они в списках, Константин. Как показала практика, списки надёжнее автобусов. Автобус может не приехать, а запись остаётся.

Костя сунул руки в карманы куртки. Плечи у него напряглись.

— Лихо отменяло вызовы. Из-за него люди терпели боль, отказывались от госпитализации и могли умереть.

— Могли, — спокойно согласилась Галина. — Зато каждый такой случай показывал, где система ломается. Сначала вы увидели один дом, потом архив, потом Нулевую сеть. Без чужой боли вы не замечаете слабых мест.

— А самих людей вы замечаете?

Улыбка исчезла с её лица.

— Я помню каждого, кто остался со мной в подвале. Помню, кто просил пить, кто звал мать, кто уже не понимал, почему погас свет. Я помню их лучше, чем вы помните пациентов, которых передали в приёмное отделение и забыли через час. Не говорите мне, что я не замечаю людей.

Голос у неё дрогнул. Она замолчала, выровняла дыхание и поднялась со стула.

Подойдя к Косте, Галина поправила ему воротник. Он не отстранился, хотя по лицу было видно, что ему хочется.

— Я хочу, чтобы больше никто не ждал, — сказала она. — Вы можете это устроить. Назовите город пациентом, подтвердите чрезвычайную ситуацию. Тогда все службы будут обязаны действовать. Никто не останется в подвале. Никому не придётся гадать, придёт ли следующая машина.

Костя смотрел на неё без злости. Наверное, поэтому ей стало не по себе. Когда тебя ненавидят, можно считать себя правой. С сочувствием спорить сложнее.

— Вы правда думаете, что приказ спасёт всех? — спросил он.

— Приказ заставит машины приехать.

— И заставит выписать тех, кто занимает койки. Посадить людей в автобусы и повезти туда, где для них якобы безопаснее. Вы уже делали всё по приказу. И всё равно остались в подвале с семью людьми.

Галина отступила.

— Я делала то, что могла. Иначе было бы хуже.

— Кому?

— Всем.

— Тогда покажите хотя бы одного человека, которому стало лучше.

Она долго молчала. В здании скрипнула дверь, по коридору прошёл холодный воздух. Пустые носилки у стены чуть качнулись.

— Не могу, — сказала Галина. — Но могу сделать так, чтобы в следующий раз машина пришла.

— Нет, — покачал головой Костя. — Вы можете только написать, что она пришла.

Её лицо изменилось. На секунду в нём проступила та женщина, которая когда-то сидела в темноте, считала воду и обещала семерым людям, что их скоро заберут.

— Подтвердите чрезвычайную ситуацию, — повторила она. — После этого помощь станет обязательной.

— А если я откажусь?

— Вы останетесь в списке эвакуированных. Постепенно документы заменят вас. Люди забудут, что вы вообще были. И однажды вы перестанете ждать.

Костя выдержал её взгляд.

— Не перестану. Пока кому-то нужна помощь, я буду выезжать и ругаться с приёмным отделением. Даже если по документам меня уже вывезли, уволили и дважды похоронили.

— Вы молодой. Вы не знаете, каково это, когда никто не приезжает.

— Знаю, — ответил он. — Я работаю на скорой.

Галина замерла.

Саныч тихо хмыкнул, а я отвела взгляд. В кои-то веки мальчик сказал именно то, что надо, и не испортил продолжением.

— Тогда вы должны понимать, почему я не могу остановиться, — произнесла Галина.

— Понимаю. Но помогать вам всё равно не буду.

Она отступила в тень. Её фигура стала прозрачнее, сквозь плечо проступила школьная доска на стене.

— Жаль. Из вас получился бы хороший свидетель.

— Я уже свидетель. Только не ваш.

Галина исчезла, а я подошла к Косте.

— Неплохо.

— Что именно?

— Не согласился стать частью коллективного дебилизма. Для первого года работы хороший результат.

— А для второго?

— На втором обычно уже соглашаются, лишь бы дали отпуск.

***

Когда мы вышли на улицу, больницы начали прекращать приём. На городских экранах появилось сообщение:

«Для освобождения коечного фонда выписать пациентов, не требующих реанимации в ближайшие шесть часов».

Костя прочитал вслух и несколько секунд смотрел на экран, будто надеялся, что слова поменяются местами и станут нормальными.

— Они сейчас выведут людей на улицу. После операций, пожилых, тех, кому некуда идти.

— Не людей, — сказала я. — Коечный фонд. Он не мёрзнет, не боится и не просит позвонить родственникам. Это своеобразная форма жизни, в стационаре.

Костя резко повернулся ко мне.

— Татьяна Сергеевна, я серьёзно.

— Я тоже. Поэтому садись в машину.

Саныч уже завёл двигатель. Маргарита стояла рядом, прижимая к груди старую папку.

— Журнал нужно забрать, — сказала она.

— Зачем?

— Чтобы им больше не воспользовались.

— А вы?

Она посмотрела на меня устало, без обычной строгости.

— Я пыталась исправить то, что сделала. Но иногда начинаешь исправлять ошибку и только придаёшь ей более организованный вид.

— Вот об этом поговорим позже. Сейчас у нас на улице граждане, которым койки отменили раньше болезней.

Маргарита забралась в «Газель», даже не потребовав оформить её как пассажира. Обстановка действительно была серьёзной.

У ближайшей больницы уже собралась толпа. Люди стояли у входа в халатах и накинутых поверх одежды одеялах. Медсестра с планшетом выкрикивала фамилии.

— Куда мне идти? — спрашивала женщина. — У меня сын в другом городе. Я после операции.

— В пункт временного размещения, — ответила медсестра, не поднимая глаз.

— А где он?

— Вам скажут на месте.

— На каком месте?

Медсестра не ответила. Она уже вызывала следующего пациента. Лицо у неё было серое от усталости, а голос срывался. Она не выглядела злодейкой, только человеком, которому дали приказ и не объяснили, как потом смотреть людям в глаза.

Костя выскочил из машины первым. Подошёл к женщине, проверил трубку капельницы и поправил сползшее одеяло.

— Как вас зовут?

— Раиса Марковна. Молодой человек, мне сидеть долго нельзя. Швы тянет.

— Сейчас посмотрим, Раиса Марковна. Вас одну выписали?

— Нет, там ещё человек десять. Одного дедушку разбудили и сказали собираться. Он решил, что его переводят. Тапочки новые надел.

Костя стиснул зубы.

— Мы вас не оставим.

— Куда вы меня повезёте?

Он на секунду растерялся, но ответил честно.

— Пока не знаю. Сначала найдём место, где вам будет безопасно.

К нам подошёл мужчина в халате и домашних тапках. Одной рукой он держался за бок, другой сжимал пакет с вещами.

— Девушка, мне сказали, что я больше не пациент. А кто я теперь?

— Пока человек, — ответила я. — Но в администрации работают над исправлением этой ошибки.

Он моргнул.

— Мне куда?

— Для начала в машину. Дальше будем возвращать вам официальный статус.

— А если мест нет?

— Тогда посадим Костю на крышу.

— Почему опять меня? — отозвался Костя, помогая Раисе Марковне.

— Ты молодой, у тебя сцепление с поверхностью лучше.

Из больницы вышел старик в полосатой пижаме. Под мышкой он держал пакет, на ногах были те самые новые тапочки. Остановившись на ступеньке, старик посмотрел на небо.

— Дождь будет? — спросил он у Саныча.

Саныч тоже посмотрел вверх.

— Вроде не собирается.

— Жалко. Я дождь люблю. Под него хорошо спится.

Он шагнул вниз и начал медленно оседать. Костя успел подхватить его под руки.

— Татьяна Сергеевна, сюда!

Я уже шла к ним. Пульс у старика был слабый и частый, дыхание поверхностное, лицо побелело.

— На носилки, быстро. Саныч, кислород.

Мы переложили старика, подключили кислород и закатили носилки в машину. Саныч включил маяки. Маргарита осталась у крыльца и держала капельницу Раисы Марковны. Та смотрела на Костю с такой надеждой, что у меня внутри неприятно сжалось.

— А меня вы заберёте? — спросила она.

Костя замер у двери машины.

— Заберём. Сначала отвезём его, потом вернёмся за вами и остальными.

— Следующая машина точно приедет?

Он посмотрел на журнал в своих руках, потом на женщину.

— Приедет. Если не пустят обратно, я лично сяду у входа и буду мешать работать.

— Он умеет, — подтвердила я. — Настоящий талант.

Раиса Марковна слабо улыбнулась.

— Хорошо, я подожду.

Костя взял её за руку.

— Только недолго.

— Я умею ждать, молодой человек. Вы главное не забудьте.

— Не забудем.

Мы тронулись. На больничном крыльце остались люди, которых система уже выписала, но ещё не успела окончательно потерять. Они стояли под серым небом и смотрели вслед нашей машине.

На экране над входом появилась новая строка:

«Следующая машина не придёт. Пациенты распределены по маршрутам».

Костя выругался сквозь зубы.

— Это Галина.

Маргарита покачала головой. Она сидела у двери, всё ещё держа папку на коленях.

— Нет. Галина запустила процесс, но приказ уже не её. Палата № 1 начала работать сама.

— И что теперь делать? — спросил Костя.

Я посмотрела на старика. Он приоткрыл глаза и попытался поднять голову.

— Мы приехали? — прошептал он.

Я поправила кислородную маску.

— Почти. Вы пока дышите, остальное наша проблема.

— Я держусь. Только дождя всё нет.

— Будет, — пообещал Саныч, выворачивая руль. — Обязательно будет.

— Откуда знаете?

— Суставы ломит.

Я посмотрела на него в зеркало.

— Какие ещё суставы? Они у тебя заживают быстрее, чем я успеваю оформить травму.

— Значит, не мои ломит. Атмосферное давление всё равно падает.

Старик слабо улыбнулся и снова закрыл глаза. «Газель» выехала на пустую полосу под вой сирены. Позади нас люди ждали следующую машину, и на этот раз мы не имели права сделать вид, что она уже приехала.