Последняя нота

Глава 1

- Смотри! Вон те, которые дерутся, – толкнул меня локтем в бок Юрша, – чем пахнут?

Мы стояли на краю большого оврага и смотрели вниз, где прыгали, противно орали и копошились в мусоре большие грязно-белые птицы. Две из них дрались за кусок какой-то дряни, аж перья летели во все стороны. Мы, как зачарованные, не могли оторвать от них глаз. Внезапно, одна ударила большим клювом противницу в глаз и резко дернула головой, вырывая ошметок. Вторая птица дико заорала и тяжело запрыгала прочь, не в силах взлететь. Кровь струилась по перьям. Победительница злобно крикнула ей вслед, разевая клюв. Кровавый кусок влажно хлюпнулся на мусор. Я в ужасе закрыла ладонью рот и бросилась прочь от оврага – старой городской свалки. Меня тошнило.

В роще я остановилась, тяжело дыша. Юрша догнал меня, глянул в лицо и протянул бутылку с водой. Я пила, захлебываясь, а перед глазами все стоял пробитый глаз и тяжелая капля крови, висевшая на кончике клюва. Вот капля сорвалась и упала вниз – меня наконец-то вырвало.

Юрша сочувственно пыхтел за спиной. Когда я отдышалась, первое, что спросила, как зовут этих чертовых птиц.

- Морянки, - ответил Юрша. – Вообще-то это морские птицы.

- Откуда здесь морские птицы, тоже придумаешь! – Я, конечно же, не поверила ему. – Моря нет! Ты прекрасно это знаешь!

- Нет! Это морянки! - заупрямился Юрша. – Мне дядя сказал. Он знает! Он сам моряк.

– Дядя-моряк? Да-да, конечно!

Все ребята знали – Юрша заправский выдумщик, если говорить честно: самый большой врун!

Ночью мне приснилась огромная свалка без начала и конца. Я знала, что она – это море. От одного края неба до другого. Над свалкой висело смрадное облако. Вонь была густой и липла к коже, скатываясь мерзкими каплями. По мусору прыгали морянки, орали, долбили друг друга клювами и разбрасывали вокруг вырванные глаза.

***

Когда тебе десять лет ты можешь не верить другу, который рассказывает о дяде-моряке, но слушать его бесконечно. Но когда вам по семнадцать, ты знаешь, что ты намного интереснее, чем выдуманный дядя. Ты злишься, обрываешь парня на полуслове, а сама думаешь, что лучше бы он увидел, какая у тебя сегодня красивая прическа и платье, обтягивающее в нужных местах. Вообще-то, сидя на скамейке в городском саду он мог бы поцеловать тебя, а не рассказывать снова и снова про "классного дядю-моряка", которого ты за десять лет дружбы так и не увидела. Ты злишься на друга и в этот день, и в другие, а потом внезапно к скамейке подходит бородатый незнакомец и говорит: «Привет, молодёжь! А не подскажите, где мне найти моего племянника Юршия? Мне сказали, что он где-то тут, в саду!»

Дивный вечер испорчен, в кустах нагло заливается какая-то певучая птичка, ты сидишь на скамейке и как дура хлопаешь глазами, а Юрша прыгает, трясет руку незнакомцу и кричит: «Дядя! Это мой дядя! Я же тебе говорил! Говорил!»

***

Я сидела за столом и злилась. Приезд родственника семья Юрши отмечала с размахом. Столы вынесли во двор, позвали всех знакомых – чуть ли не полгорода. Да и то верно – в нашем захолустье редко бывали гости. Что у нас делать? Хотя, справедливости ради, нужно сказать, что и уезжали отсюда редко. На моей памяти – никогда. Даже не знаю, как умудрился улизнуть дядя-моряк. Юрша назвал его имя, но оно было таким чудным, что я его и не запомнила – Эретим Тоз Амин, а может Том Эзрин Мин, ну как-то так.

Не сказать, что дядя-моряк мне не понравился: он был бородат, смешлив, беззаботен и пах свежо и волнующе: немного степной мяты, щепотка полыни, чуточка кориандра, капелька туманной сырости и что-то еще, совершенно неведомое. Мне подумалось, может, это запах моря? В нашем городе мне не встречалось ничего подобного.

С детства я коллекционировала запахи. У простых людей и запахи простые. Вот Юрша, например, пах как свежеиспечённый хлеб – добродушием и трудолюбием. Его мама благоухала, словно имбирная булочка – заботой и суетливостью. От Юршиного отца веяло свежевскопанной землей – основательностью и терпением. А моя бабушка, пока не ушла насовсем, всегда пахла медовыми пряниками – любовью и нежностью.

Когда родичи наелись-напились, наговорили кучу тостов, всплакнули после долгой разлуки, поругались, что давно не виделись и помирились на почве долгожданной встречи, дядя-моряк начал рассказывать о море, которое никто из нас никогда не видел. Лично для меня – оно всегда было свалкой с грязными птицами.

«Море – это вода. Бесплатная. Вода на сотни, миллионы-миллионов шагов вокруг. Вода и ветер. И больше ничего! Днем оно синее, как облака. На закате – красное как кровь. Ночью становится чернильно-черным, как небо над ним. В нем отражаются звезды и луны. А горизонта не видно, словно и море, и небо над головой – одно целое.

В море живут рыбы – это такие морские звери, они дышат водой, и никогда не выходят на сушу, потому что без воды умирают. Ночью они любят чесать спины о днища кораблей,а потом по воде за кораблем тянется мерцающий след, который искрится и переливается драгоценными камнями – это осыпаются в воду чешуйки зверя-рыбы…»

Он говорил и говорил. Вечер плавно перетекал в ночь. На небе распустилась луна, проклюнулись звезды; по листве деревьев пробегали серебристые сполохи – это засветили фонарики ночные гусени; а рассказ все продолжалась, слова плавно лились и растекались по двору, завораживая окружающих. На меня накатила безмятежность, я растворялась в звуках голоса, понимая, что море – это не свалка, а вода, много-много воды. Это знание было странным волнующим и пахло как-то по-особому. Мне даже показалось, что вокруг нас плещется море, такое же черное как внезапно прорезавшаяся тоска по бескрайней воде.

«Говорят, что души моряков, погибших в море, превращаются в прекрасных белоснежных птиц. Их называют морянками и живут они только над морем и нигде больше…»

В этом месте я неприлично расхохоталась, вспомнив грязных уродливых чудовищ со свалки. Мой смех развеял наваждение и люди, словно проснувшись, стали суетливо прощаться и торопливо покидать праздник, будто им вдруг стало невыносимо стыдно за то, что они повелись на моряцкую байку.

В ту ночь мне опять приснилось море. Но на этот раз не бесконечный мусор, а синяя вода от одного края неба до другого. Морянки носились над водой, все еще грязные, словно только что прилетели со свалки. Они что-то злобно кричали друг другу. Во сне я поняла, как глупо моряку становиться птицей – птица улетит на свалку. Вот зверем-рыбой, другое дело. Рыба, понятное дело, на свалке жить не будет, потому, что умрет. Море пахло волнующе, свежо и дразняще. Его аромат ускользал от меня, не давался в руки, словно боялся, что я запру его в темной шкатулке, и никто в мире не узнает, чем пахнет море.

***

Утром Юрши не стало. В доме остался запах грусти – кислой капусты и уксуса, к ним примешивалась печаль – острая и пронзительная, как разрезанная луковица.

– Он ушел со своим дядей, – сказал мне Юршин отец. От него пахло мокрым железом – тревогой. – Даже с матерью не попрощался, засранец! Она с постели не встает, лежит, плачет! – Отец тяжело вздохнул, глянул мне в глаза и сочувственно спросил: – С тобой тоже не попрощался?

Я сглотнула ком в горле и мотнула головой:

– Не попрощался.

Отец снова вздохнул и неловко тронул меня за плечо. Резко повеяло тмином – сочувствием.

- Может, еще вернется…

- Может, - сказала я, но знала – не вернется…

Я была так зла на Юршу: «Даже не поцеловал на прощанье!» - что мне пришло в голову найти его по запаху, который и привел меня к старой свалке, а там просто растаял, развеялся.

Морянка, может быть даже та самая, из детства – одноглазая и облезлая – сидела на краю оврага и смотрела на меня. Пристально вглядывалась, словно пыталась вспомнить. Только дура, вроде меня, может заговорить с птицей: «Ты знаешь, как найти дорогу к морю?» Птица моргнула, удивляясь, что ней разговаривают, что-то хрипло крикнула и тяжело взлетела. Я долго смотрела ей вслед, пока та не растаяла вдалеке. Новая свалка была в другой стороне. Куда же полетела эта бестолковая птица?

Внезапный порыв ветра донес запах тумана и еще чего-то неведомого. Бред какой-то. Наваждение.

***

Ты даже не следишь, а просто чувствуешь – дни плывут за днями, испаряются как снег на солнце. Твои подруги выходят замуж и добропорядочно благоухают ватрушками с творогом – семейными заботами. Их новорождённые дети пахнут молоком, а мужья отчего-то сырым мясом – то ли «семейные радости» им поперек горла, то ли еще в чем причина. Тебе лень докапываться. Чужие запахи давно не волнуют.Ни от кого не пахнет дразнящей свежестью. Никогда.

Ты ходишь к старой заброшенной свалке, она постепенно зарастает травой и там все меньше копошится грязных морянок. Они постепенно исчезают, то ли мигрируют на новую свалку, то ли действительно знают свой путь к морю. Птичья стая тает, как и твои воспоминания о запахе свежеиспеченного хлеба, запахе твоей юношеской любви.

***

Я надоела городу. Не вписывалась в его размеренную обыденность. Мне тоже давно опротивели его запахи и "ароматы" людей его населяющих. Благоухание скуки, рутины, предрешённости, отчаянья. Даже мое умение не спасало. По мнению горожан, мной владела странная придурь – сочинять и продавать запахи. Никто не желал вдыхать запах свободы или несбыточной мечты; не торопился ощутить тоску по неведомому или почуять радость познания. В цене был аромат добропорядочности: лаванда, дерево, степной огурец и немного полуночного мха; или верности: пряное дерево, скошенная трава, ягоды тиса, тающий лед. Даже находились любители сплина: дождливое небо, преющая листва, догоревший костер, мокрая шерсть.

Никто и никогда не просил запаха моря. Впрочем, мне он не давался. Все время не хватало какого-то особенного, неуловимого оттенка, последней ноты.

– Ты не приходи к нам больше!

Моя подруга Лянька, с которой мы не расставались с тех пор, как я себя помню, нервно теребила завязки от халата. Тот уже давно грозился лопнуть на ее дородной фигуре. Я – тонкая и звонкая пигалица, заскочившая к подруге «на чаек» и притащившая ей в подарок аромат надежды (свежевыпавший снег, бадьян, цветы северного жасмина, медовая роса) ошалела от ее слов.

- Ты чего, Лянь, что случилось?

- Ничего! Просто не приходи, ладно?

По комнате поплыл удушливый запах гари – предательство. К нему примешалось мерзкое амбре гниющего мяса.

- Муж? – внезапно поняла я. – Ляня, ты ревнуешь? Да я же никогда!..

- Ты никогда, а он… Не приходи!

Дверь хлопнула, отсекая дорогу в детскую дружбу. Ну и ладно. Хоть мерзкой вони больше не почую. Но, черт побери, обидно-то как! Я же никогда…

Однажды я зашла в Юршин дом, но он был пуст. Его отец с матерью куда-то исчезли, с ними ушел из дома запах. Только пыль осталась. Она пахнет… пылью, и я от нее чихаю.

Я вышла на улицу. Подставила лицо ветру, принесшему аромат горького перца и чеснока –разочарования и разлуки. Он никогда не приносил с собой запах моря. Просто не мог. Теперь я точно знала – моря не существует. Иначе бы его нарисовали на карте, которую я недавно купила в соседнем магазинчике. Наш город окружали овраги, перелески, степи, холмы и прочая география. Где-то далеко существовали другие города, но бескрайних просторов бесплатной воды не было. Из всей воды– та, что течет из глубоких скважин в земле. Даже у самой заурядной травы корни уходят в землю на сотни шагов, чтобы добраться до влаги. Где уж тут взяться бесплатной «воде на сотни, миллионы-миллионов шагов вокруг».

На старой свалке, сплошь поросшей травой, глупые мальчишки играли в моряков. Много ли детворе надо, чтобы представить море и плыть по траве на куске деревяшки, воображая себя бородатым мореходом. Смрад, долгое время висевший над мусором давно выветрился, и травяное море пахло вереском, полынью, разогретой землей, степной мятой – детской радостью и весельем.

***

Я сидела перед камином, протянув ноги к огню. На коленях лежала кошка. В окно стучала метель. Я листала какую-то старую книгу. Впрочем, я и сама была старой. На длинных полках вдоль стен стояли маленькие резные шкатулки – полное собрание придуманных мной ароматов. Пахло медовыми пряниками – пришлось их испечь. Вся соседская малышня обожает мои пряники. Почему-то дети меня любят. Даже странно, своих никогда не было; к чужим я не питаю нежных чувств, просто терплю, а они тянутся ко мне. Особенно обожают потрошить старые шкатулки, вдыхая незнакомые ароматы. Некоторые навострились с одного вдоха угадывать радость, счастье, беззаботность. Запахи тоски, гнева, горя и печали им пока не даю, да и не к чему – вырастут, сами узнают. Я поставила эти шкатулки на самую верхнюю полку – чтоб малышня не дотянулась.

Вот и сейчас – Мейк, Вайза и Шикша затеяли возню: отнимают друг у друга желтую шкатулку, вдыхают ароматы апельсина, черного яблока, лесного ручья и первого подснежникаи хохочут: им досталось беспричинное веселье. А семилетний Ориш, перенюхав все шкатулки, до которых смог дотянуться, вдруг спросил:

– А где запах моря?

Что-то странное появилось в воздухе. Словно холодное покрывало накрыло меня, по ногам пробежали мурашки. В навалившейся ватной тишине откуда-то послышался плеск воды. Я глянула в глаза мальчишки и увидела там бесконечную синь.

Смех малышни разорвал наваждение. Я с трудом встала, доковыляла до камина, сняла с полки маленькую серебристую шкатулку, заботливо стерла с нее пыль и отдала Оришу. Он осторожно вдохнул: немного кориандра, чуточка степной мяты, капелька туманной сырости, щепотка полыни – и, нахмурив белёсые бровки, веско сказал:

– Пахнет не правильно. Почему?

– Не смогла сделать правильно, - отчего-то растерялась я. – Не нашла недостающей ноты.

Он задумался, потом строго глянул на меня:

– Я стану большим и привезу тебе настоящее море. Ты сделаешь правильный запах. Хорошо?

– Хорошо…

***

Однажды тебе приснится большая зверь-рыба. Она приплывет из морских глубин и подставит спину, чтобы ты почесала. От нее будет пахнуть свежеиспеченным хлебом и чем-то неуловимо-знакомым. Ты наберешь с ее спины пригоршню чешуек, которые блестят и переливаются, как драгоценные камни. Они останутся, и каждый раз, когда заснешь, ты будешь бросать одну чешуйку под ноги. Сверкающая дорожка протянется от твоих ног к самому морю. Ты будешь идти по ней, ночь за ночью уходя дальше и дальше…

…и когда-нибудь ты не вернешься…