Последняя кассета «Блэквуд-Лейн»

Глава 1

На севере Англии дождь не прекращается никогда. Он тоскливо шуршит по черепичным крышам Блэквуд-Лейн, размывает свет жёлтых фонарей и заставляет кутаться в шарфы до самого носа. Мне восемнадцать, я первокурсница, и этот старинный студенческий городок казался мне сбывшейся сказкой: здания, заросшие плющом, уютные кофейни и огромная библиотека с запахом старой бумаги. Чтобы хоть как-то сводить концы с концами, я устроилась на подработку в библиотечный архив — перебирать пожелтевшие подшивки и реставрировать старые фонды.

Каждую неделю я отправляла бумажные письма своей семилетней сестрёнке Джули. Она осталась дома с родителями, безумно скучала и в ответ присылала мне свои рисунки. В последнее время они были странными: Джули рисовала меня на фоне библиотеки, но вместо лица у меня был пустой белый овал. Я списывала это на детские капризы, пока в один из сырых октябрьских вечеров не спустилась в самый дальний сектор архива.

Там, среди покрытых паутиной коробок, я наткнулась на пыльный картонный ящик с надписью: «Радиозаписи. 1996 год». Внутри лежали старые пластиковые аудиокассеты.

Из любопытства я нашла в каморке старый плёночный кассетный плеер, вставила одну из них и нажала Play. В наушниках зашуршал глухой белый шум, а затем раздался весёлый голос какого-то парня-студента из девяностых, который рассказывал про экзамены. Обычная запись. Но в самом конце, когда парень замолчал, сквозь радиопомехи вдруг пробился другой звук. Леденящий душу, шуршащий шёпот, от которого у меня волоски на руках встали дыбом. Он чётко произнёс: «Томас Вуд. Время вышло».

На следующий день я бросилась к старым спискам студентов. Моё сердце пропустило удар: Томас Вуд действительно учился здесь в 1996-м, но посреди семестра он просто исчез. Самое жуткое — его родители в полиции утверждали, что у них никогда не было сына. Его словно стёрли из реальности.

— Эй, Рокси, ты чего такая бледная? Опять своими пыльными бумажками надышалась? — раздался сзади наглый, весёлый голос.

Я обернулась и невольно улыбнулась. Кай Стерлинг. Ему было двадцать, он работал в полузаброшенной автомастерской на окраине и пах мазутом, бензином и дешёвыми сигаретами. Его чёрная кожаная косуха была вечно потёрта, а гонял он на старом ревущем мотоцикле Triumph 1990 года. Кай был невыносимым, постоянно подкалывал меня, но я знала: за его наглой улыбкой скрывается самое доброе сердце на свете. Если мне было плохо, он молча сажал меня на свой мотоцикл, и мы неслись по дождливым ночным трассам, спасаясь от одиночества.

— Кай, посмотри на это, — я протянула ему списки студентов и старый плеер.

Мы заперлись в его мастерской. За окном хлестал ливень, на полу стояли разобранные моторы, а мы сидели на старом диване, слушая кассету за кассетой. Скотт Миллер, лучший друг Кая и такой же любитель старых тайн, прибежал по первому зову с кучей архивных вырезок. Оказалось, все, чьи имена шептал голос на плёнках, пропали. Их забирали «Шепчущие» — существа из радиопомех, которые питались воспоминаниями близких. Они стирали человека из памяти мира, и только рисунки моей сестры Джули, тонко чувствовавшей эту жуть, пытались меня предупредить.

— Осталась последняя кассета, — тихо сказал Скотт, протягивая мне плёнку с полустёртой надписью «Ноябрь 1996».

Я вставила её в плеер. Белый шум. Треск. И вдруг из динамика раздался тот самый шуршащий, мертвенный шёпот. Но в этот раз он произнёс имя, от которого у меня перехватило дыхание:

«Кай Стерлинг. Твоё время вышло».

В ту же секунду в мастерской с треском лопнули все лампочки. Комнату затопила ледяная, неестественная темнота, а из старого радиоприёмника на стене повалил густой серый дым. Из этого дыма начали соткаться длинные, серые силуэты без лиц — Шепчущие. Они тянули свои костлявые дымные руки прямо к Каю. Кай застыл, его взгляд мгновенно стал стеклянным и пустым, он начал забывать самого себя.

— Нет! Не смейте! — закричала я, чувствуя, как внутри закипает дикая, первобытная ярость.

Я рванулась вперёд, наплевав на страх. Схватив со стола тяжёлый металлический гаечный ключ, я с размаху ударила по старому кассетному плееру, в котором крутилась плёнка. Пластик с треском разлетелся, магнитная лента порвалась, и я принялась в ярости топтать её ногами, разрывая проклятые частоты. Скотт в этот момент со всей силы швырнул старый радиоприёмник в стену — тот разлетелся на куски.

Раздался оглушительный, потусторонний визг. Серые силуэты Шепчущих задрожали, начали распадаться на комья грязного дыма и с шипением растворились в воздухе. Ледяной сквозняк исчез.

Кай судорожно глотнул воздух, словно вынырнул из глубокой воды, и тяжело рухнул на колени. Стеклянный блеск пропал из его глаз. Я упала перед ним на грязный пол, наплевав на мазут, и крепко, отчаянно обняла его за шею, утыкаясь носом в его кожаную куртку. Мои слёзы смешивались с каплями дождя на его лице.

— Рокси... — тихо, хрипло произнёс он, аккуратно обнимая меня в ответ и прижимая к себе. Его руки всё ещё дрожали. — Всё хорошо. Я помню тебя. Я всё помню.

Прошло две недели. Дождь в Блэквуд-Лейн продолжал идти, но теперь он казался уютным. Мы сидели в маленькой кофейне у окна — я, Кай и Скотт. На столе стоял горячий чай с облепихой. Кай, как обычно, улыбался своей наглой улыбкой, подмигивая мне, а Скотт читал какую-то новую книгу.

Мне на телефон пришло сообщение от мамы с фотографией нового рисунка Джули. На нём были нарисованы мы с Каем на старом мотоцикле под дождём. И в этот раз у нас были самые счастливые, чётко прорисованные лица. Мы победили эту глухую цифровую тьму, потому что наши воспоминания друг о друге оказались сильнее любого проклятия.

КОНЕЦ.