Последний Папа

Глава 1

— Скажите, преподобнейший отец: человек вроде меня, с моим прошлым — может стать Папой?

— Почему нет, сын мой. Все в Его власти — и в нашей свободной воле.

— Это хорошо. Хорошо, да…

— Но скажите и Вы, зачем Вам?..

— О, монсеньор, у меня есть планы. Большие планы…

***

Прохлада в капелле держалась стойко, несмотря на осадившую город жару. Подобно сытому и обученному гарнизону, засевшему в доброй крепости, она могла отражать натиск врага с деловитым безразличием. Именно потому, когда Папу Франциска спросили, не стоит ли наконец оборудовать помещение для Конклава кондиционерами, он лишь развёл руками и спросил в ответ: «Можно ли улучшить то, что уже совершенно?» Реновацию, тем не менее, одобрил.

Сейчас тело Папы Франциска покоилось в оболочке из кипариса, свинца и вяза, а бессмертный дух, несомненно, устремлялся к совершенному. Чего нельзя было сказать о членах Коллегии кардиналов; почти для каждого из присутствующих иерархов настали времена духовно смутные и беспокойные.

Кардинал-субдекан Леонардо Сандри, заместивший Джованни Баттисту Ре на его посту декана Коллегии — в силу почтенного возраста последнего, — мрачно и c приличествующей скорбью окидывал взглядом собрание ex cathedra.

— Уважаемые члены курии! Собратья во Христе! Мне больно. Да, больно! Приближается тридцать пятый тур голосования. Sede vacante длится уже месяц. Месяц! Если мы не можем определиться с достойнейшим в своём кругу — имеем ли мы в таком случае право вести и наставлять нашу паству? Имеем ли мы волю, чтобы оставаться оплотом веры — особенно в то время, как вера подорвана и паства разбрелась, подобно агнцам без пастыря? Да, да, вы знаете, о чём я говорю!

По капелле прокатился глухой шёпот — словно осенний ветер сметал засохшие листья в Тибр. Конечно, они знали. Но кардиналу Сандри, похоже, было мало этого знания. Он вытащил из-под сутаны кубик тёмного пластика — шёпот усилился, кое-где послышались гневные нотки: техника на Конклаве? неслыханно! — и поставил его перед собой на древнюю, тёмного дерева столешницу.

Над кубиком развернулось полотнище света. Потом тихо щёлкнуло, и деловитый, сдержанный голос принялся излагать уже успевшие стать «вчерашней новостью» сведения. Кадры видеонарезки сопровождали рассказ, мерцая поверх фрески «Страшного суда».

— VR-технологии — явление не новое. Тысяча восемьсот тридцать седьмой год, изобретение Чарльзом Уинстоном стереоскопа. Церковь в то время не уделяла должного внимания подобной технике. В целом подобный подход был оправдан — вплоть до две тысячи двенадцатого года, когда бум краудфандинга совпал с появлением достаточно компактных и дешёвых электронных компонентов, и появились первые прототипы современных VR-шлемов. Конгрегация доктрины веры даже рассматривала возможность использования сходных устройств в целях популяризации учения, но в итоге сочла результаты неубедительными. Это оказалось ошибкой.

— Я словно смотрю приключенческий фильм, в котором главный злодей излагает свои планы заточённому в узилище герою, — наклонился кардинал Нзапалаинга к своему соседу, кардиналу Коллинзу. Белые зубы африканца блеснули — молодой иерарх отличался легким, улыбчивым нравом. Коллинз вздохнул и перекрестился.

— Не считаете же вы субдекана тем самым злодеем?

Улыбка Нзапалаинги дрогнула, но яркости не утратила.

— Увы, злодея нет ни среди нас, ни где-либо ещё. Насколько я помню, вся эта история начиналась, как и всегда: «благими намерениями…» Да вы смотрите, смотрите.

Кадры с принципиальными схемами сменились видом химической лаборатории. Голос докладчика пояснил:

— После эпидемии две тысячи двадцатого года сразу несколько обстоятельств наложились друг на друга. Массовый переход на удалённую работу потребовал качественного рывка в пропускных способностях компьютерных сетей. Это привело к популяризации облачных сервисов, особенно в среде разработчиков и потребителей видеоигр. Но VR всё ещё не хватало достоверности, поэтому команда биохимиков из Глазго решила подойти к вопросу с другой стороны — и разработала «Эдем».

В зале Конклава раздались откровенно возмущенные выкрики. «Богохульство! Анафема!» — старческие голоса подрагивали, но были полны решимости. Нзапалаинга снова улыбнулся.

— Да, наверное, моя аналогия оказалась неверна. Скорее, мы имеем дело с инфодампом.

— Что это? — брови Коллинза вежливо приподнялись.

— Это когда в литературном произведении читателю объясняют происходящее буквально в лоб, избегая длинной экспозиции и прорисовки мира через действия и диалоги персонажей. Говорят, термин придумали молодые русские фантасты на одном из своих конвентов… Ну а дальше, как водится, ушло в народ.

— А вы не чужды современной культуры, — улыбка собеседника вышла более сдержанной, чем у самого Нзапалаинги. Тот же засверкал зубами ещё ярче.

— Стараюсь не терять контакта с паствой. Хотя последнее время это всё сложнее…

Оба с пониманием кивнули: запись доклада как раз подводила слушателей к насущному вопросу.

— Если упростить изложение сложного механизма воздействия, то вещество, названное «Эдемом», несильно подавляло критичность восприятия визуальной и тактильной информации, вкупе с чувством равновесия и прочими ощущениями, доступными человеку. Аналогичные вещества ранее использовались в гипнотерапии, для облегчения процесса индукции и регрессии пациента. Однако в сочетании со стимуляцией тета- и дельта-ритмов головного мозга «Эдем» погружал добровольных подопытных в состояние, близкое ко сну, но сном не являющееся. И в этом состоянии виртуальная реальность воспринималась как подлинная. Даже более подлинная, чем реальность материальная: ярче, эмоциональнее, достовернее.

— Ну да, а потом эти мальчишки опубликовали свои данные, запатентовали открытие и стали его продвигать, — вновь прошептал темнокожий кардинал. — Никаких побочных явлений, никакого вреда для здоровья. Привыкание? Что же, и к алкоголю привыкают: ограничим распространение препарата, введём контроль за временем, проведённым в сети…

Коллинз поджал губы.

— Чёрный рынок. Ох, простите, Дьёдонне, я не хотел…

— Ничего страшного, — снова жемчужный блеск. — От политкорректности рынок менее чёрным не станет. И да, всё верно. Наркокартели, подпольные лаборатории, перепрошивка шлемов, утилиты обнуления таймеров... Я интересовался феноменом, наверное, так же глубоко, как наши конгрегаты.

Зал тем временем уже откровенно бушевал — насколько могли бушевать почтенные старцы. Субдекан Сандри хлопнул по кубику, завершив цифровой доклад, и продолжил уже сам:

— Мир погрузился во тьму, Ваши Высокопреосвященства. Люди уходят в сладкий обман виртуальности, бросая работу, семьи, друзей. Но главное — они отпадают от веры. И от Церкви. Зачем ждать спасения и ограничивать себя в чём-то ради призрачных обещаний рая — а многие миряне так и воспринимают учение, к глубокому прискорбию, — если достаточно натянуть шлем, сделать себе очередную инъекцию и обрести этот самый «рай»? Причем не в посмертии, а прямо сейчас.

Он закашлялся. Секретарь Коллегии ловко подставил под руку с кубиком стакан с минеральной водой. Сандри сделал пару глотков и уже тише, севшим голосом повторил:

— Мир погрузился во тьму, братья. А мы никак не выберем того, кто поведёт нас на духовную брань с этой тьмой. А мы никак…

Договорить не вышло. За дверью раздался какой-то шум, отчётливые голоса, потом настойчивый стук. Собрание замерло, словно примороженное прохладой капеллы. Младший кардинал-дьякон поднялся с места, неуверенно посмотрел на субдекана. Тот повёл запястьем, и алая мантия споро, но с достоинством устремилась к источнику беспокойства.

— Из наших кто-то не доехал? — Нзапалаинга нахмурил лоб и закатил глаза, прикидывая в уме. Коллинз чуть приподнялся на своей скамье и быстро окинул зал взглядом.

— Не уверен, но кажется, все, кто должны присутствовать… Хотя — Супич.

— Точно! — темнокожий кардинал чуть не хлопнул в ладоши. — Он же отправился, как он сам заявил, «миссионерствовать среди верных». Надеялся личными проповедями обратить стопы людей в церкви, а не в сеть. Но вроде же собирался успеть до начала…

Договорить не вышло. Двери капеллы распахнулись, и широким, энергичным шагом внутрь ступил мужчина.

Для своих лет архиепископ Чикаго Блейз Джозеф Супич двигался бодро, решительно и уверенно. В его кильватере следовал какой-то молодой священник в простой тёмной сутане, склонив голову и явно стараясь не слишком глазеть по сторонам. Швейцарцы из гвардии переминались у порога, не очень понимая, что им теперь делать: в уставе на этот счёт ничего не говорилось.

Сандри снова закашлялся, но вовремя вспомнил про воду. Кардинал Супич тем временем вышел на середину зала. Хорошо поставленный голос отразился от сводов капеллы.

— Собратья кардиналы, уважаемый Конклав, прошу даровать мне прощение за это опоздание. Оно вызвано не легкомыслием и не небрежением к нашему общему делу. Отнюдь, только в заботе об успехе его я позволил себе задержаться. Наслышанный о кризисе выбора нового понтифика, я принёс вам его решение. Да простится мне некоторая дерзость, но мнится, что я отыскал идеального кандидата. Habemus Papam, братья!

И, взяв за плечо своего скромного спутника, он легонько подтолкнул его вперёд.

***

В просторной комнате было светло и лаконично. Кардинал Супич с пониманием изучил книжную полку, кивнул распятию в изголовье кровати, уважительно покосился на шкаф, дверцы которого, возможно, видели самого Дэвида Томпсона, знаменитого основателя Спокана. Типичное обиталище типичного католического священника: ничего лишнего.

Из общей картины выбивались только многочисленные вязаные коврики. Они заменяли покрывало на кровати, они завешивали стену над ней же, они свисали со шкафа и лениво нежились на подоконнике. Одни выглядели совсем новыми, другие от ветхости уже начали сыпаться и пылить — но было непохоже, чтобы их планировали выбросить или упрятать в чулан.

И еще фотографии. На свободном участке обшитой потемневшими досками стены, аккурат между книжной полкой и шкафом, кто-то заботливо пришпилил пару десятков бумажных карточек. Кардинал заинтересовался, подошёл ближе и наклонился, чтобы рассмотреть одну из нижних, но тут скрипнула дверь.

— Отец Вальтер, — кардинал развернулся ко входу, предваряя расспросы. — Простите, что вот так, без разрешения хозяина…

— Что вы, Ваше Высокопреосвященство, — молодой, не старше сорока лет, священник приблизился и наклонился к протянутой кисти. — Мой дом есть дом Господень, а значит, и ваш тоже.

— Давайте без чинов, — деловито решил гость. — Просто: «кардинал Супич». Или можно по старинке, по-братски — «преподобный отец». В конце концов, я когда-то был епископом Спокана, так что в память о родной епархии…

— Конечно, кардинал, — сориентировался отец Вальтер. — Ваш визит — большая честь для нашей общины. Забраться так далеко в горы — воистину, подвиг веры.

— Вера в наше время воистину требует подвига, — вздохнул Супич и знаком предложил садиться.

При этом он ловко подтащил к себе единственный стул в комнате и устроился рядом с фотоподборкой. Священник отчего-то замялся, но потом сел напротив, на кровать. Взгляд его то начинал искать что-то за плечом кардинала, то вперивался в пол — естественно, тоже укрытый плотным ковром.

— Кстати, — любопытство кардинала всё-таки взяло верх, — откуда у вас такая коллекция? Вяжете?

На слове «коллекция» отец Вальтер вздрогнул и снова вскинул взор, но потом услышал вторую часть вопроса и заметно расслабился.

— О, это, знаете… Это местная традиция. Община, как вы уже, наверное, заметили, небольшая, большинство семей здесь со времен Северо-Западной компании. А в таких условиях многое, бывшее изначально лишь порывом, становится привычкой, затем традицией, даже в чём-то, dimitte Domine, ритуалом. Так что…

Он развел руками и беспомощно улыбнулся.

— Легенда городка гласит, что когда-то здешний священник искренней молитвой и всенощным бдением сотворил чудо: спас ребенка от болезни. Подозреваю, впрочем, что служитель Господень просто оказался несколько образованнее, чем родители мальчика, и использовал ивовую кору, чтобы сбить жар. Я однажды полез разбирать чердак и обнаружил там целую походную аптеку семнадцатого века…

— Однако! — кардинал поднял глаза к потолку, но потом вернул взгляд на собеседника. — Вы мне обязательно покажете, идёт? Но давайте после; что там с традицией?

— А традиция появилась, согласно той же легенде, когда семья не смогла ничем отплатить священнику, — хозяин комнаты задумчиво облокотился на стол и уставился в окно, выходящее на близкие горы. — Конечно, пастырь отказался от платы, ведь он поступил как должно. Но на следующий день на его пороге оказался простой вязаный коврик. Отказаться от дара значило обидеть дарителей. И где-то через год на том же пороге обнаружился ещё один коврик. Так всё и началось.

— Вы рассказываете, словно были там и видели собственными глазами, — с одобрением покачал головой Супич. Отец Вальтер, не поворачивая головы, пожал плечами.

— Ничего сложного. Эта история регулярно звучит в каждом доме. И, конечно же, с ней знакомят каждого новоприбывшего священника, чтобы тот не пугался обилию ковриков. Мне, знаете, даже нравится; трогательно и наставительно.

— Полностью согласен, — покивал кардинал, встал, пресёк попытку хозяина вскочить следом и прошёлся по комнате. — Такое маленькое чудо на самом краю света… Ах, как нам сейчас не хватает подобных чудес!

Возле стола он резко развернулся и, наклонившись, упёрся в столешницу ладонями.

— Вы ведь следите за новостями?

Смущённо стянув один из ковриков с недорогого ноутбука, отец Вальтер поднял крышку. На экране в закладках браузера мелькали заголовки: «VR: прорыв или катастрофа?», «Изготовить «Эдем» в домашних условиях», «Каталог реальностей, обновление». Супич закивал снова.

— Верно, знай врага своего… А как у вас в общине относятся вот к этому всему?

— Сдержанно, — улыбнулся хозяин. — Сам же я считаю: каждому даётся по силам. Но даже сильный может быть оказаться in Valle umbrae Mortis. Долг пастыря — указывать людям верный путь. Порой из самых глубин тьмы.

Кардинал снова качнул сединами, оттолкнулся от стола, сделал ещё пару шагов — и вдруг резко уселся обратно на стул. При этом он воззрился на собеседника: мягко, но пронзительно, сощурив холодные серые глаза.

— Преподобный отец Дэниел Вальтер… Скажите, сколько вы уже несёте слово Христово в этом приходе?

Тот замер. Во встречном взгляде тёмных, совсем не характерных для местных обитателей глаз мелькнуло нечто, никак не соответствующее образу тихого и неамбициозного священника, избравшего своей долей служение в отдалённом от любой цивилизации горном городке. Казалось, ещё секунда — и плечи развернутся атакующими флангами, подбородок выдвинется вперёд, подобно равелину перед куртиной, ноздри породистого носа затрепещут, словно войсковое знамя на ветру…

Но секунда прошла. Тихий и неамбициозный священник уставился в пол и пробормотал, потирая висок:

— Двадцать… или двадцать два уже года? Знаете, время так летит.

— То есть, сразу после семинарии? Похвально… — Супич улыбнулся, но глаза не отвёл. — Только я вам не верю.

Он медленно поднял левую руку. Указующий перст опустился на самое нижнее фото, покрытое сеткой трещин, аккуратно расправленное и заламинированное, чтобы не рассыпалось от старости. На изображении виднелись горы — очевидно, хребет Селкирк, в лощине которого находился городок. В тени гор вырастали аккуратные бревенчатые домики — те, что сейчас стояли в «даунтауне» и носили, скорее, статус туристических достопримечательностей. На фоне домиков позировала большая группа людей: все загорелые, обветренные, с жилистыми руками лесорубов и охотников.

И лишь одна фигура сбоку не могла быть ни охотником, ни лесорубом. В сутане устаревшего кроя, скромно сложив ладони перед собой, в объектив смотрел преподобный отец Дэниел Вальтер. Совершенно не отличимый от сидящего напротив оригинала.

***

Кардинал Нзапалаинга пробирался через гудящие залы дома Святой Марфы. Улыбка его не утратила ни люмена в яркости и ни градуса в теплоте, хотя глаза щурились скорее настороженно, чем благожелательно. Голова периодически ныряла к сложенным на груди ладоням в приветственном кивке.

Те иерархи, которым в силу возраста или врождённой витальности хватало сил, собирались небольшими компаниями в коридорах и проходах, перемигивались и качали биреттами; негромко, но возбуждённо смаковали новости.

Новости имелись.

Деликатно постучав, Нзапалаинга боком просочился в комнату кардинала Коллинза. Тот лежал на превращённой в больничную койку кровати и послушно внимал облачённому в дьяконскую альбу врачу. К сложенным на животе рукам вели трубки и провода, под распятием в изголовье перемигивались бдительные мониторы.

Заметив коллегу, Коллинз ободряюще улыбнулся эскулапу и повёл подбородком. Тот пожал плечами, но келью покинул, и Нзапалаинга тут же воспользовался опустевшим табуретом.

— Как вы себя чувствуете? Я ещё никогда не видел настолько бледного человека.

— Просто вы редко выбираетесь из Африки, Дьёдонне, — пастырская улыбка лежащего сопровождалась ехидными интонациями. — Нас тут таких бледнолицых довольно много.

— Отлично. Раз шутите, значит, к Высшему Начальству не собираетесь. Хотя в обморок вы легли решительно! — темнокожий кардинал хохотнул, а потом перешёл на интимный шёпот. — Новости?

Коллинз нахмурился, покосился на медтехнику и кивнул.

— Пожалуй, да. Теперь я хочу и, главное, готов услышать остальное.

Поёрзав на табурете, Нзапалаинга откашлялся в кулак.

— Ну, во-первых, отдохнуть вознамерились не вы один. Хвала предусмотрительности курии, медицинская служба Ватикана поставлена великолепно. Помните лица гвардейцев в самом начале истории? Так вот, когда вы и ещё пара достойных мужей утратили связь с миром, эти бравые парни тут же пришли в себя, сориентировались и организовали врачей. Мне кажется, им очень хотелось показать, что прокол с Супичем и его спутником — грех малый и простительный, а так-то они на высоте и бдят.

— Nunc dimittis, — благодушно проворчал Коллинз. — Кроме того, Супич оказался в своём праве. Опоздавшего кардинала должны впустить.

— Да, но одного, — парировал собеседник, а потом, украдкой почесав нос, кивнул. — И это испортило бы нашему триумфатору весь эффект.

— Триумфатору? — лежащий приподнялся на подушке. — Дьёдонне, не томите.

— Слушаю и повинуюсь, — на восточный манер поклонился Нзапалаинга, ухмыляясь не хуже одного известного джинна. — Итак, когда переполох улёгся и разгневанный Сандри потребовал доказательств, первым делом Супич извлёк ту самую фотографию. Естественно, субдекан тут же заявил, что подделку подобного уровня изготовить несложно.

— Да, судя по тому, что он протащил на Конклав проектор, с техникой Леонардо на «ты», — заметил Коллинз. — Супич парировал?

— Немедленно. Я сразу не заметил, но оказалось, что у него с собой целый портфель аргументов. Вслед за фото последовало заключение независимой экспертизы. И ещё одно, из другого исследовательского центра. Томас, это фото настоящее.

— Не сомневался, — вздох с кровати совпал с предупреждающим писком какого-то из устройств. — Но этим дело не кончилось, верно?

Нзапалаинга сощурился сильнее.

— Воистину, Господь наградил вас даром проницательности. Супич отобрал у Сандри его волшебный кубик, подключил свой съёмный диск, и на Конклав посыпались признания жителей городка. Оказывается, они столетиями покрывали своего духовного окормителя. Представляете? Столетиями! Из поколения в поколение! То есть, то фото — лишь верхушка айсберга. Возможно, отец Дэниел Вальтер… бессмертен?

Он вдохнул, выдохнул и продолжил спокойнее:

— И никто, ни один из них не проболтался спьяну в гостях, не похвастался дальним родственникам, не разболтал случайной девице на ярмарке… Воистину, чудо искренней веры. Куда там VR и «Эдему»…

— Как же тогда Супич?..

— А с этим ему помог сам отец Вальтер. Ведь именно он уговорил первых поселенцев не выдавать общую тайну. Он же убедил их потомков, что срок тайне вышел. Кстати, и с секретностью поступил вполне разумно: времена тогда были лихие. Какие-нибудь оголтелые пуритане могли и на рясу не посмотреть.

— Общая тайна, конечно. И маленькое общее чудо… Значит, Дэниел Вальтер был готов, что его раскроют? Любопытно, — Коллинз отвернулся к стене, пошевелил губами, наморщив лоб. — Продолжайте, прошу вас.

— Ну и, несомненно, сыграло роль то, что Блейз Джозеф Супич аж целый архиепископ и кардинал из Коллегии, не хрен с горы… Прошу прощения. В общем, аборигены сочли происходящее коллективной публичной исповедью.

— Богохульствуете, Дьёдонне?

— Есть немного, — ещё шире улыбнулся африканец. — Господь проверяет мою психику на крепость, и, кажется, так она защищается от слома картины мира.

— Что же, понимаю и отпускаю вам сей малый грех, — повернувшись обратно, пожилой кардинал поднял абсолютно серьёзный взгляд. — Что Сандри?

— Увядал с каждым кадром. Видя это, ближе к половине второго десятка Супич прекратил издеваться.

— Да что вы говорите, — одна из бровей Коллинза медленно поднялась. — Какое неожиданное снисхождение к оппоненту.

— Никакого снисхождения, — хмыкнул собеседник и наклонился ближе. — Он просто перешёл в эндшпиль: выудил ещё два экспертных заключения.

Кардиналы помолчали. Потом старший тихо уточнил:

— Дайте угадаю. Полный генетический тест?..

— И радиоуглеродный анализ глубокой костной ткани. Не представляю, каким образом Супич смог уговорить своего подопечного на подобное исследование. Биопсия штука болезненная, даже сейчас…

— А кстати, — оживился Коллинз, — как сам отец Вальтер относится ко всей этой затее? Мне показалось…

— Да, и мне тоже, — Нзапалаинга впервые за беседу всерьёз нахмурился. — Когда Сандри сдался, а Конклав стал напоминать сборище селян, взахлёб внимающих солдатским байкам, кто-то таки собрался с силами и потребовал дать слово… «кандидату». И тот, знаете, произвёл определённое впечатление.

— Впечатление… — эхом вернулось со стороны кровати. — Слушаю вас, Дьёдонне.

— Отец Дэниел Вальтер скромен, немного стеснителен, но определённо харизматичен, — темнокожий кардинал принялся загибать пальцы. — Поначалу мнилось, что всё происходящее его скорее тяготит. Первым же делом он заявил, что планировал отказать кардиналу Супичу — и знаете, я ему поверил. На его месте…

— Думаю, никому из нас не стоит желать оказаться на его месте, — мягко перебил Коллинз, и собеседник, подумав, кивнул.

— Да, вы правы. Не стоит искушать Господа. Но повторюсь: он говорил вещи понятные и убедительные — простым, выразительным языком. Стало ясно, почему его паства сначала согласилась тайну хранить, а потом разгласить — по просьбе и с благословения самой «тайны». Он прирождённый лидер, Томас. И похоже, наш долгожитель действительно не жаждет ни власти, ни славы, ни богатств.

— Тогда зачем?!

В голосе кардинала Коллинза прозвучало нечто такое, отчего Дьёдонне Нзапалаинга вздрогнул, на мгновение забыв, что сам пребывает в том же чине, что давно уже не мальчик, что лежащий перед ним мужчина — всего лишь усталый старик. Он запнулся, снова потёр кончик носа и пробормотал:

— Такое дело… Он сказал, что просто хочет помочь. В меру своих скромных сил.

— Скромных… — в тон проворчал Коллинз. — Вы ведь понимаете, что это значит, а? Скромных!

— Понимаю, — придя в себя, кардинал Нзапалаинга хотел было откинуться на сиденье, но вовремя вспомнил, что у табурета нет спинки. — У нас будет Папа. Бессмертный Папа.

— Бессмертный Папа, — в голосе говорившего удивительным образом сплелись горечь, восторг и нотки нервного смеха. — Предположительно бессмертный, конечно… Маленькое чудо для большой Церкви. И сотворил его кардинал Супич.

— Завидуете? — африканец чуть скривился, давая понять, что не одобряет.

В ответ Коллинз захохотал. Громко, искренне, от души, с поползшими по щекам слезами. Медицинская аппаратура выдала ещё несколько писклявых звуков, но вбежавший врач, осмотрев показания датчиков, под требовательным взглядом темнокожего кардинала удалился снова. А последний принялся терпеливо ждать.

И дождался. Когда приступ прошёл, Томас Кристофер Коллинз, архиепископ Торонто, утёр влагу с лица предупредительно поданным платком, глубоко вздохнул и прошептал:

— Нет, друг мой. В моём сердце нет места для зависти. Лишь глубочайшее сочувствие… ко всем нам.

Нзапалаинга посидел ещё немного, но его собеседник, видимо, сказал всё, что хотел. Тогда он встал и, перед тем, как покинуть комнату, бросил через плечо:

— А ведь вы так и не спросили главного: сколько именно лет отцу Дэниелу Вальтеру.

— А так ли это важно? — прозвучало из-за спины. — Главное не это, Дьёдонне. Главное — не в прошлом.

Главное — в будущем.

***

Его Святейшество, без пяти минут официально Папа Дэниел Вальтер молился. Он стоял на коленях посреди тёмной опустевшей капеллы и обращался к тому, с кем привык делиться самым сокровенным. Привык — за все эти долгие, долгие века.

Кардинал Сандри, этот упрямец и скептик, лично возглавил церемонию архиерейской хиротонии. Он и его «группа поддержки» до последнего стояли против, задавали вопросы, призывали прочих членов Коллегии слушать не только сердце, но и ratio. Впрочем, от прямого давления они воздерживались демонстративно и прямо. Субдекан лишь напомнил перед самым голосованием, что каждый должен в своём выборе полагаться на собственную совесть и быть secundum Deum — «вдохновлённым Господом». А когда огласили результат — заявил, что раз такова Его воля, то всё должно быть сотворено строго по правилам.

Хорошо, что в курии есть такие люди. Хаос клерикальных интриг должен быть уравновешен строгим порядком несгибаемых спин и прямых взглядов. Движение вперёд рождается только из подобного антагонизма.

Свершились все потребные обряды, в знаменитую печь капеллы бросили ненужные уже бюллетени. Стоящая рядом электронная машинка добавила к дыму белых клубов. «Habemus Papam!» — возвестили колокола собора Святого Петра. Отец — нет, отныне святой отец Вальтер попросил дать ему время побыть наедине с Господом. Препятствовать не решился никто, и даже хитрец Супич лишь напутственно перекрестил своего protégé.

А теперь в окнах капеллы тускнел вечерний коралл солнца, и вместе с ним покрывались пеплом угли в ритуальной печи. Свечи, зажигаемые на время Конклава, тоже оплывали и превращались в подмигивающие на едва заметном сквозняке кошачьи глаза. Папа Дэниел Вальтер молился и слушал.

Сначала к двери подходили часто. Кто-то вполголоса задавал вопросы, кто-то чётко, по-военному, отвечал. Швейцарцы молодцы, сейчас они с утроенным рвением станут бдеть за покоем Папы. Но последний час-полтора любопытные кардиналы перестали тревожить гвардейцев, а потом ещё и сменился караул. Значит, пора.

Человек, так и не надевший вместо простой сутаны подобающее переменам облачение, поднялся с колен. Он подошёл к северной стене, постоял перед «Крещением Христа». Потом с неожиданной силой и осторожностью поставил ближайшую скамью на торец, ловко забрался наверх, распластался вдоль уступа под фреской. Провёл пальцами левой руки по сложенным дланям Сына Божьего, правой надавил на оголовье посоха Иоанна Крестителя, а затем свёл обе ладони к голубю Святого Духа и что-то с усилием повернул.

Украшенная мозаикой плита перед алтарём глухо щёлкнула и сдвинулась в сторону. Человек спрыгнул, удовлетворённо кивнул, протянул руку к ближайшему подсвечнику…

А потом негромко рассмеялся, вынул из кармана смартфон и включил в нём фонарик. В открывшейся под плитой тьме проступили ступени. Вернув скамью на место, человек подобрал полы одеяния и во тьму спустился.

Через минуту плита вернулась на место.

***

Рим изменился. И в то же время — остался собой. Нет, не зря Альбий Тибулл назвал его «Вечным городом». Все эти самоцветные огни, самоходные повозки; иные миры, упрятанные в волшебные шкатулки; новые улицы, новые дома, новые лица; забегаловки там, где жили патриции, и музеи в подвалах былых забегаловок. Он видел, как было до них. Возможно, он увидит, что останется после.

Пока же он просто шёл. Переставлял ноги, вдыхал и выдыхал остывающий к ночи воздух, подмечал перемены и улыбался приметам прошлого. Ему нужно было прикоснуться к этому городу, к месту, где он обрёл силу, к мостовой, по которой он шёл во власть…

Тогда — дойти не вышло. Раскол, который думалось использовать в собственных целях, а использовав — устранить, став единовластным главой самой могучей организации в мире, лишь усугубился. А потом случились Констанц, Фрайбург, позорное бегство, позорный арест. Постыдный чин, брошенный, словно кость в зубы скулящему от голода псу.

И смерть. Но со смертью всё изменилось. Он стоял над собственной могилой, не понимая, как? что? почему? Он прятался, скрывался, разведывал, разнюхивал. Собрал новую сеть наушников и соглядатаев — старой доверия уже не было. Следил, как сменялись другие на престоле, который должен был принадлежать ему.

Но вскоре — вскоре? лет через сто; впрочем, вскоре — всё это надоело. Перестало казаться важным, утратило блеск очарования. Он прознал про открытие Нового Света, сел на один из кораблей — поразительно, как они доплывали тогда, эти утлые деревянные ковчеги! — и убрался на самую ultima Thule. Решил начать новую жизнь и молиться об отпущении грехов старой.

И он почти смирился. Представил, что вот путь, уготованный ему. Вообразил, что постиг замысел Божий.

Но теперь, спустя столько лет, судьба вновь кидает ему шанс. Не он жаждет — это его зовут. Не он строит планы — это его просят. Им нужно чудо, потому что «построили дом свой на песке; и пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и налегли на дом тот». И будет «падение великое», если он не вмешается, не возьмёт дело в свои руки, не явит миру то самое чудо — бессмертного Папу Римского, отмеченного Господом и поставленного вести заблудших агнцев верной тропой.

Скепсис и недоверие? Он умеет быть убедительнее сотен Цицеронов. Виртуальная реальность? Он возведёт в ней храмы и поселит ангелов. Отрава «Эдема»? О, тут придётся вести войну, но он ещё не забыл, как это делается. Последний Папа возьмёт мир за грудки и пристально заглянет ему в глаза — естественно, во имя и славу Его.

И всё-таки, кто же его сдал? Ну не мог этот ловкач-кардинал сам выйти на маленькую, замкнутую общину в горах на краю света. Впрочем, неважно. Он разберётся позже, а сейчас…

***

Франческо — для друзей и знакомых просто Чекко, для карабинеров «эй, ты, мелкий поганец», а для мамы, увы, уже никак, упокой Господь её душу — медленно отступал к углу дома. Он помнил, что за крайними облупленными кирпичами начинается уютный проулок, но не помнил, как там насчёт тупиков. Сомнения стреножили Франческо, не давая рвануть во всю прыть. С другой стороны, не существовало тупиков без отнорков — не в Риме точно. Стоило быстро оценить диспозицию и принять наконец решение.

Ragazzi из банды — его, между прочим, бывшей банды! — окружали заветный угол по всем правилам военного искусства. Жирдяй Марко, главный загонщик этой охоты, сделал пару шагов вперёд. Не больше: он знал Франческо хорошо. И Франческо знал, что Марко знает.

Рука нырнула в карман, перемотанная жгутом рукоятка ласково коснулась ладони. Не сейчас. Ещё не сейчас. Но если этот идиот сделает ошибку…

Ошибка случилась, но не с идиотами, а с миром. Впрочем, как посмотреть. Из того самого проулка вылетела размазанная, темно-серая тень, став между Франческо и остальными. Долгополый силуэт раскинул руки. Священник! Этого ещё не хватало.

Впрочем, ragazzi остановились. Уже неплохо.

— Что бы ни сделал этот человек, думаю, оно того не стоит, — голос тени звучал глубоко и неожиданно иронично. — Я слышал, нынче даже старые районы усеивают камерами, словно пашню — зерном. Впрочем, вряд ли вы, бойцы, когда-либо пахали.

— Эй, у меня дядя из Калабрии, — вякнул кто-то из заднего ряда, но Марко пресёк неуместное:

— Заткнись! — и уже обращаясь к священнику: — Тебе что здесь надо, padre? Шёл бы ты своей дорогой, под бок к Деве Марии.

«Бойцы» заржали, как отряд конной жандармерии. Священник, впрочем, попался упрямый. И языкастый.

— Меня-то по адресу пустят. Вот насчёт тебя, stronzo, не уверен, — ржание возобновилось, Марко закусил губу. — Но тебя это не волнует, верно? Что не поделили-то? Район, девок?

— Общак! — заорал «дядя из Калабрии». — Этот сoglione раньше рулил нашей бандой, а мы толкали «жижу», ну, «Эдем», значит…

— Заткнись!!! — Марко заревел, будто слон, подтеревшийся ежом. — Хрена ли язык развязал?! В culo затолкаю!

— «Эдем», — протянул священник, и затылок его нехорошо закаменел. Франческо видывал подобные затылки, и ему стало страшно. Не за padre — за ragazzi. Даже за идиота Марко, пусть тот скотина и жирдяй.

Тогда он прокашлялся для солидности, отлип от стены и нарочито ленивым голосом протянул:

— Правда, шли бы вы, уважаемый. Мы тут сами как-нибудь разотрём. Хотя, — он цыкнул зубом, — растирать-то особо и нечего. Я весь «Эдем» в Тибр спустил, такие дела.

Улицу пришибло молчанием. У Марко отвисла челюсть, у ragazzi повылезали зенки. Даже странный, опасный священник словно малость обмяк — и наконец развернулся к «подзащитному» лицом.

— Почему? — сказано было мягким тоном, но отрывисто, в приказной манере. Взгляд соответствовал. Спину Франческо будто продрало упавшим за шиворот снежком, но он нашёл в себе силы пожать плечами.

— Так надо было. Дрянь это, правда. Уж лучше туристов щипать или кассы бомбить.

— Чекко, ты сделал что? — раздалось из-за спины священника. Кажется, Марко пришёл в себя. Плохо дело.

— Почему? — повторил человек в сутане. Он смотрел неотрывно, и Франческо понял, что, не ответив честно, уйти не сможет. Просто понял. Без лишних слов.

— Я живу с сестрой. Жил… — в лицо словно плеснули кипятком, глаза защипало. — Она торчала в грёбаном VR, я ей немножко подкидывал «жижу», чтоб не брала бодяженную. Эта дура не знала, что я храню общак в доме. Как догадалась?.. Передоз, — он сглотнул, уставился на собственные кеды. — Яйцеголовые заявляли, что «Эдем» безопасен. Ха. Они просто не пробовали пять ампул за раз…

— И тут до тебя дошло, — голос священника не изменился. Он не издевался, не высмеивал. Более того, поборов магию чужого взгляда, Франческо вдруг заметил складки между бровями. Такие всегда появлялись у мамы — предвестники горьких, беззвучных слёз.

Но слёз не последовало. Не оборачиваясь к остальным, padre махнул рукой куда-то в сторону.

— Слушай сюда, бойцы. Парень идёт со мной. А вам бы последовать его примеру и…

Он не договорил. Просто замер на месте, потом задумчиво приложил обе ладони к рёбрам — с правого бока. По пальцам заструилось тёмное — и тёмное же проступило в углах губ. На улице вдруг стало совершенно пусто, и только далёкий топот угасал в темнеющем римском небе.

***

Ночь в приёмном отделении больницы Сан Карло ди Нанси выдалась спокойной. Ну как спокойной — обычной. Приходил в себя диабетик, забывший дома инсулин и догадавшийся рвануть по адресу; хмуро косились друг на друга подравшиеся выпивохи, прикладывая лёд к разбитым носам; компания русских туристов потешалась над соотечественником, зачем-то решившим разгрызть старую резиновую грелку и вывихнувшим челюсть.

Но покой — понятие эфемерное. Возле входа блеснули маячки, двери споро разъехались, и навстречу дежурному вылетела довольно колоритная кавалькада: каталка с телом в сутане, двое парамедиков в зелёном и бледный мальчишка с бегающим взглядом.

— Проникающее ножевое, — затараторил один из «зелёных», пока дежурный жал на вызов экстренной бригады и принимал бумаги. — Похоже, средняя треть правой доли печени. Полая вена, желчеток, двенадцатиперстная… Без сознания, не стабилизируется.

Из-за угла вывернула уже больничная каталка, влекомая персоналом. Священника переложили, один из медбратьев возмущённо перекрестился. Мальчишку, увязавшегося следом, поймал дежурный.

— Куда? Во-первых, не пустят, во-вторых, помогай. Вон, — листы, сжатые клипсой, качнулись перед носом, — в бумагах, считай, торричеллиева пустота. Кто он тебе?

— Н-не знаю… — парень затряс головой, закусил губы, но в стаканчик с кофе вцепился охотно. — Т-теперь, н-наверное, отец…

Врач хмыкнул.

— Ладно, добрый католик, допустим. Самого-то как звать?

— Франческо, — кофе явно помог с заиканием, да и цвет лица становился живее. — Вы его спасёте?

— Уже что-то, — кивнул дежурный. — Спасём, если скажешь, как зовут пострадавшего. Нам ещё в жандармерию передавать...

— Он просил, — вдруг подобрался мальчишка, — чтобы sub rosa. Да, так странно сказал, но повторил несколько раз.

— Какая, к чёрту, rosa?.. — вскинул руки врач, но его перебили.

— Он сказал: «Меня зовут Бальтазар Косса. Пусть сообщат в курию. Без лишних ушей».

Запнувшись на полуслове, дежурный осел за стойкой и отёр ладонью щёку.

— Это очень плохая шутка, малыш. Очень. Знаешь, кем был Бальтазар Косса? Нет? Эх ты, а ещё католик! Историю учи: знаменитый антипапа Иоанн XXIII, убийца, насильник, интриган и предатель! Тот ещё негодяй! Зачем порядочному священнику так себя называть?

— Позвоните в курию, — в голосе мальчишки словно зазвонили колокола собора Святого Петра. — Сейчас.

Врач провёл по другой щеке, сглотнул и поднял трубку.

***

Ватикан погрузился в траур второй раз за месяц.

Но на этот раз вместе с Ватиканом скорбел весь католический мир, а не только горстка верных. Люди выходили на улицы, брали друг друга за руки, кто-то, не стесняясь, плакал. Приверженцы иных конфессий утешали друзей, как могли. Казалось, планета словно вынырнула из долгого, вязкого сна.

История бессмертного Папы, отдавшего жизнь за простого мальчишку, который отказался торговать «Эдемом», была везде. Новостные каналы, раскрученные блоги, форумы и сообщества катали тему с боку на бок. Общественное мнение сводилось к одному: подобными жертвами не разбрасываются.

«Эдем» и вещества схожего действия попали под строгий надзор и учёт в большинстве стран. Технологии VR подверглись пересмотру в сторону принудительного упрощения и меньшей реалистичности. Несколько наркокартелей оказались разгромлены в ходе объединённых спецопераций.

Sede vacante официально объявили status quo Католической церкви. В официальном послании Коллегии кардиналов значилось: «Пока Господь не укажет достойнейшего из достойных». Покойного Папу энергично готовили к беатификации с обязательной последующей канонизацией.

Архиепископ Чикаго Блейз Джозеф Супич бродил по пустой капелле, молчаливый и постаревший на десяток лет.

В комнате кардинала Коллинза было тесновато. Сам кардинал сидел за столом и что-то писал. Дьёдонне Нзапалаинга стоял, прислонившись к дальней стене и периодически шевелил подбородком. Франческо подпирал стену напротив и втягивал голову в плечи.

— Он точно сказал «Косса»? Тебе не послышалось?

— Десятый раз повторяю…

— Ладно, ладно. Прости, — Коллинз примирительно повёл ладонью. — Понимаешь, это очень серьёзно.

— Как не понять, — буркнул мальчишка. — Sub rosa, да? Я тут почитал, пока сидел у ваших… Бумажные книги, оказывается, прикольные.

— Тяга к знаниям похвальна, — кивнул пожилой кардинал. — Прости ещё раз, мне надо для архива: что именно он произнёс, когда начал терять сознание? Буква в букву, если вспомнишь.

— Он словно говорил с кем-то, смеялся негромко, плакал, — Франческо аж покраснел и поднялся на цыпочки от умственного усилия. — Единственная фраза, которую я помню точно: «Так вот что ты уготовал мне на самом деле?»

Кардинал Нзапалаинга шумно выдохнул. Коллинз строго посмотрел на него, а потом вернулся к юному собеседнику.

— Спасибо. И за то, что был с ним почти до конца — спасибо отдельно. И ты верно заметил — sub rosa. В ту ночь погиб Его Святейшество Папа Дэниел Вальтер. Бальтазар Косса скончался в пятнадцатом веке. Абсолютно разные люди.

— Что мы можем сделать для тебя? — перестал дёргать челюстью африканец. — Обратно в банду ты не хочешь, как я понимаю. Семьи нет… Приют при Ватикане? Там много хороших книг.

Франческо покраснел снова, покосился за окно, но потом решительно шмыгнул носом.

— А, давайте. Что теперь-то… Школа там есть? На священника выучат?

— Нет, — улыбнулся Коллинз. — То есть, школа есть, конечно, но чтобы стать священником, нужно после неё поступить в Папский университет. Это долгий, но благородный путь.

Тогда мальчишка посмотрел старику в глаза и серьёзно спросил:

— Скажите, Ваше Высокопреосвященство: человек вроде меня, с моим прошлым — может стать Папой?

И кардинал Томас Кристофер Коллинз, которого более шести веков тому назад звали Пьетро Томачелли, Папа Бонифаций IX, покровитель и наставник известного Бальтазара Коссы, вздрогнул. Он уже слышал когда-то эти слова. И знал, что должен сказать сам.

— Почему нет, сын мой. Все в Его власти — и в нашей свободной воле.

— Это хорошо, — заметил Франческо. — Хорошо, да…

— Но скажи и ты, зачем тебе?.. — не выдержал Нзапалаинга, отлипая от стены.

— О, кардиналы, — улыбнулся мальчишка и подмигнул, — у меня есть планы. Большие планы…