Покойники библиотеки

Глава 1. Боевой таракан

Перемены. Как же по-разному порой звучит это слово! Одни ждут перемен в жизни с нетерпением, другие от слов «вас ожидают перемены» впадают в панику. И дело даже не в том, доволен ли человек своей жизнью или нет. Может быть, от уровня авантюриста в крови? Интересно, а в чём этот уровень измеряется? В авантюринах, возможно? И если да, то сколько авантюринов в ней, Машке?

Маша ненавидела перемены. Не в жизни, нет. В жизни количество авантюринов в девочке зашкаливало. Маша не любила школьные перемены. И не потому, что была отличницей, а она ей была, а потому что в каждом новом классе, в каждой новой школе всё повторялось сызнова. И город тут не играл никакой роли.

— Эй, таракан! Куда спешим?

Вам бы понравилось, если вас называли мерзким насекомым? Вот и Маше не нравилось. Ей было уже пятнадцать, но она, как и в детстве, не могла понять: зачем? Зачем люди не меняют уродские фамилии? Зачем оставляют всех этих Дураковых, Козловых, Тупицыных и… Таракановских. Нет, папа ей, конечно, говорил не раз: «Твой прадед, Василий Тараконовский, сбил десять вражеских самолётов и практически дошёл до Берлина. Ты должна гордиться своей фамилией», но Маша по-прежнему не могла уловить связь между гордостью за деда и гордостью неблагозвучной фамилией.

— Да ладно тебе, Эля, оставь село в покое. Чего ты к фамилии придралась, если у неё даже имя – Машка? У моей бабки козу так зовут.

— Ах-ха-ха! – Смех нарочитый, её преследователем точно не смешно сейчас. – Таракан Машка.

Маша остановилась, демонстративно зевнула и обернулась к одноклассницам:

— Да уж лучше таракан, чем пиво, — хмыкнула.

— Чё ты сказала, сволочь ушастая? – рыжие брови Эли сошлись на переносице.

— А, теперь понятно, — Маша засунула руки в карманы джинсов и ухмыльнулась прямо в лицо своим обидчицам: — а я-то думала, почему у тебя одни двойки… А ты просто глухая, да, пиво?

Маша знала, что всё закончится дракой. Четверо против неё одной. А раз так, то зачем затягивать? И она нарочно провоцировала девчонок. Сработало на отлично, как всегда.

— Слушай ты, черномазая… — Эльвира сжала кулаки и сузила глаза, но договорить не успела.

Маша напала первой. Она прыгнула, ударив пяткой прямо в живот рыжей и тотчас с разворота вмазала кулаком в лицо второй. Кажется, вторую звали Лилией. Но не точно. Эля сложилась пополам, Лилия схватилась за нос с истошным воплем, но третья прыгнула на Машу со спины и сжала мощными руками горло Таракановской. Перед Машиными глазами поплыли яркие точки. Чёрт, как она умудрилась подставить спину? И откуда…

— Бей тараканов! – закричала четвёртая.

Эльвира и Лилия не могли ей ответить.

— Ну так бей, — пробасила та, которая сжимала горло из-за спины. Как её зовут? Вера? Варвара? Мелкую четвертую Маша помнила. Из-за Дианы как раз-таки всё и началось.

Но маленькая принцесса явно не привыкла работать руками и точно опасалась получить ответку. Видимо, решила подождать, когда кто-то из высоких подруг придёт в себя. Плохо. И Маша расслабилась, захлюпала носом, хрипя и подвывая, обмякла в недружеских объятьях.

— Ты чё, трусишь? Давай, я её держу.

Диана решилась, зажала кулачок и, едва ли не зажмурившись, ударила. Метила в лицо.

Маша только этого и ждала. В тот же момент откинулась на мягкую грудь Варвары-Веры и, используя противника как опору, обеими ногами ударила по нападавшей, а затем резко присела, перекинув растерявшуюся толстуху через себя, для верности добавив ей рюкзаком по голове. Учебники в рюкзаке придали удару солидности.

Можно было остаться, и, пользуясь выигранным преимуществом, драться до победного конца. Но уж слишком сильно Варя – точно, вспомнила! Варвара она! – передавила Маше шею. На верхнюю губу потекла тёплая струйка, а, значит, скорее всего, всё закончится тем, что четверо рассвирепевших девчонок всё же одержат вверх. А у Маши – парадная блузка, и она дала маме слово, что хотя бы первое сентября обойдётся без драк. Даже на улицу в обеденный перерыв вышла, чтобы не сталкиваться в коридорах с одноклассницами. И девочка приняла стратегическое решение: отступать.

Она побежала по пустынной улице, завернула на следующую, пробежала через внутренний двор и оказалась в незнакомом переулке. Как назло – ни кафе, ни магазина. Что за город такой дурацкий, в котором есть улицы без магазинов и кафе?! Она не знала, бегут ли следом за ней враги, но и узнавать – не горела желанием. И тут её взгляд привлекли старинные высокие деревянные двери с большими бронзовыми ручками. Библиотека! Маша потянула дверь на себя и тотчас исчезла внутри.

Здесь было очень тихо. Настолько тихо, что девочка слышала, как бешено пульсирует кровь в её голове. Так, первым делом надо найти туалет и остановить носовое кровотечение. Только теперь Маша осознала, что захлёбывается собственной кровью, и горло уже жжёт. Девочка прошла вперёд по вестибюлю. Налево – открытая гардеробная комната, направо – стеклянные двери в читальный зал. Она невольно глянула направо и остановилась, заворожённая. Орехового цвета высокие шкафы, а в них – книги, книги. Некоторые – даже на расстоянии видно – старинные. И – пустота. А библиотекарей не видно.

Маша пошарила в карманах куртки, вытащила платок – спасибо маме – и, запрокинув голову, зажала нос. Вот так, с задранной головой, она и вошла в читальный зал. Ещё раз проверила есть ли хоть кто-нибудь, но никого не было. На полу лежали мягкие ковры, а потолок… Потолок поразил Машу сильнее всего. Нет, девочка любила библиотеки, и часто проводила в них свободное время. В этих храмах книг Маша чувствовала себя более дома, чем дома, но… Ни в одной из них, ни в одном городе, в котором они жили, она ни разу не видела ничего подобного. Готические своды, плафоны, резные деревянные балки… Маша зашла за второй по счету шкаф слева и села прямо на ковёр. Теперь, даже если девчонки в поисках обидчицы догадаются заглянуть в библиотеку, они вряд ли её найдут.

Но всё было тихо.

Посидев некоторое время и дождавшись, когда утихнет кровь, Маша встала и, всё так же прижимая платок к носу, отправилась на поиски библиотекаря. Она нашла его сидящем на высоком барном стуле в дальних шкафах и читающим старинный фолиант. Это был молодой парень с длинными, иссиня-черными волосами, собранными в хвост. Он был странно одет: серая рубашка с отложным воротником, пышными рукавами и жабо в стиле века эдак девятнадцатого, чёрный жилет и узкие чёрные брюки, напоминающие костюм дэнди. Не хватало только цилиндра. Вот вроде и ничего такого, а совершенно несовременно, что ли. В сочетании со стилем позапрошлого века раздражающе смотрелись круглые жёлтые очки.

— Привет, — он оторвал взгляд от книги, которую держал в руках и искривил губы.

Улыбнулся? Это вот так сейчас называется? Девочка сумрачно посмотрела на него.

— Не хотел тебе мешать, — признался библиотекарь скучающим голосом, — ты ведь пряталась.

Она вздрогнула: не мог же он видеть через шкафы? Или мог?

— Привет, — чтобы ответить, пришлось опустить руку с окровавленным платком.

— Дай посмотрю, — хмыкнул он и, не дожидаясь её разрешения, спрыгнул, шагнул к ней и задрал её лицо снова вверх. Провёл по нему рукой.

— Э-э! – Маша отпрыгнула возмущённо: — Совсем оборзел?!

— Я похож на собаку? – он снова искривил губы. – А, Маш?

— Откуда… Нет, стой. Давай так. Я тут ненадолго. Не подскажешь, где туалет?

Он внимательно взглянул на неё. Затем хмыкнул:

— Кофе хочешь?

Маша насторожилась. Что этому большому мальчику от неё надо?

— Ещё конфет предложи, — фыркнула сердито.

— Конфет нет. И я не маньяк и не насильник. Я – хранитель. Можешь оставаться тут до вечера, читать любые книг, но ровно в девять ты должна уйти. Это — не обсуждается.

«Какой-то странный он», — подумала Маша, кивнула и отошла в другой отсек. Она уйдёт раньше девяти. И вдруг девочка заметила, что нос уже не болит, а горло не жжёт, только пить хочется. Маша украдкой взглянула в карманное зеркальце. Всё то же смуглое от загара лицо, те же карие круглые глаза, каре русых волос цвета горького шоколада, родинка под левым глазом и шрам на верхней губе, словом – обычная Маша. Вот только… А где же следы драки и крови?

Глава 2. Покойники

Маша проснулась от резкого голоса отца: он за что-то отчитывал маму. Девочке было неинтересно за что: комочки ли в каше, складка ли на рубашке – какая разница? Она натянула подушку на уши и попыталась вновь уснуть. Маша любила родителей и почти ненавидела их. Волевой отец, офицер, которому не удалось отделить работу от семьи, и безвольная, тихая мать, покорная и заботливая. И да, некрасивая. Седеющие волосы, собранные в вечный пучок, талия, потерявшаяся в округлом животике. Мама вечно хлопотала, то на кухне, то бесконечно прибираясь в доме, она пекла вкусные пироги, варила супы по новым рецептам, но Маша всё равно злилась: как можно позволять вот так с собой обращаться?! Мама никогда не повышала голос, после разносов, периодически устраиваемых отцом, запиралась в ванной и тихонько плакала, стараясь, чтобы никто не заметил. Отец и не замечал. Властный, грубый, но, в отличие от жены, очень красивый. Машины классные всегда с ним кокетничали, хлопая накрашенными ресничками.

Маша знала: отец их с мамой очень любит, просто он не в силах даже вообразить, что его девочкам нужны иногда ласковые слова, а не команды. Да, чёрт возьми, простое банальное «спасибо за обед» сделало бы маму счастливой на весь день. Но Иван Прокофьевич считал всё это глупыми сантиментами. Маша пробовала было вступаться за маму, но однажды, после жёсткой порки офицерским ремнём, она услышала, как мать квохчет над мужем: «Ванечка, Ванечка, просто у неё переходный возраст. Он пройдёт». И Маша решила, что отныне она сама за себя. Переходный возраст! Надо же.

Они с отцом часто ругались, и батина рука снова тянулась к ремню. Но именно отец научил её приёмам самообороны, брал дочку в тир, на рыбалку, даже на охоту как-то раз взял. Ивана Прокофьевича уважали подчинённые – он был строг, но справедлив. А Маша… Маша орала: «Ненавижу тебя!» — и хлопала дверью, но понимала, что отец всё равно ей ближе и понятнее, чем мать.

Дождавшись, пока входная дверь закроется, Маша вскочила. Зарядка, несколько отжиманий от пола, душ вернули ей боевое настроение. Вчера Маша весь день провела в библиотеке, в школу возвращаться не стала, а значит, её ждут неприятности. Она открыла окно и высунула наружу мокрую голову:

— Эгей, неприятности! Готовьтесь, я иду!

Вчера врагов было четверо. Четыре девочки, мечтающие снять с неё, Маши, скальп: Эльвира, Лилия, Варвара и Диана. Сколько их будет сегодня? Больше, меньше? Надо быть готовой ко всему. Если бы не кровь, внезапно пошедшая из носа, и новая парадная блузка, Маша бы вчера доказала им, что её трогать не стоит. Сегодня сделать это будет сложнее, ведь враги могли вообразить себе, что победили. Маша вытащила рогатку из-под подушки, переложила кастет из ящика письменного стола в школьный рюкзак. Вряд ли придётся применить, но всё же… Обычно, девочки второй раз кастет не просят. А рогатка сможет помочь, если снова пойдёт кровь.

— Ма, спасибо за завтрак! – крикнула девочка, выбегая из квартиры. Плевать, что каши она так и не поела. Каша, конечно, наше всё, особенно утром, но есть совершенно не хотелось.

Как Маша и думала, девчонки уставились на неё в изумлении. Точно, эти гадины решили, что вчера победа осталась за ними и никак не рассчитывали, что ненормальная появится с невозмутимым фейсом на пятнадцать минут раньше урока. Маша им лихо подмигнула. Она знала: в любой момент может появиться учитель, и сейчас девчонки угрозы не представляют.

— Таракановская, где ты провела вчерашний день? – едко спросила София Васильевна, едва начав урок. – Насморк, понос, геморой? Надеюсь, ты принесла объяснительную от родителей? И да, встань, когда со мной говоришь!

Класс мерзко захихикал. Маша уставилась на преподавателя нахальным взглядом. Ах вот, значит, как.

— Я с вами не говорила. Это вы со мной говорите, а вы стоите, значит всё норм, — процедила девочка.

Учительница обомлела, класс ахнул. Кто-то тыкнул в её спину, сунул в руку записку.

— А ну-ка встать, — прошипела классная, — и живо к директору. Без родителей чтоб не появлялась!

Маша встала, небрежно закинула в портфель учебники и тетради и направилась к выходу в полной тишине.

— Ну ты… — выдохнула ей вслед Эля слово, аналогичное названию собака.

Маша не пошла к директору. Вместо этого она вышла в школьный двор и села на качели. День стоял ясный, солнечный, качели скрипели и жаловались на судьбу. На клумбе неподалёку дремал бездомный пёс, над ним на ветке ясеня драная ворона чистила перья. Маша развернула записку. Это был клетчатый лист из тетради, вырезанный в форме инфузории-туфельки. На её подошве красовался раздавленный таракан, нарисованный шариковой ручкой. Маша фыркнула, улыбнулась — интересно, кто художник? – и стала ждать.

Осень ещё стеснялась вступить в свои права. То тут, то там осторожно касалась золотой кисточкой ещё зелёной листвы, несмело нагоняла на яркое солнце пушистые облака и размышляла: когда запустить первый холодный дождь? Не рано ли?

Ждать пришлось недолго. Сразу после первого урока, все четверо высыпали во двор. Эля, как всегда, возглавляла группу мстителей.

— Слушай ты, — рыжая остановилась в шаге от Маши, скрестила руки на груди, куснула себя за губу, — отродье. Ты ваще берега попутала, таракан? Мы тебя чё, били? Тебя кто-нибудь ваще ударил? Ты чё вчера накинулась, как собака бешенная?

Призывы к совести Машу давно не трогали, она сплюнула и пропела немного хрипло:

— А муж обоих убил топором, а после пошёл за пивом, ца-ца.

Эльвира ударила ногой по Машиной ступне, но Маша качнулась и испачкала подошвой белую кожаную сумку противницы. Можно было бы сильно раскачаться, и тогда фиг кто подступится, но это была бы такая же отсрочка драки, как и вчера. Нет уж. Бить, так бить до конца. Со щитом, или на щите. Маша легко спрыгнула и встала перед Эльвирой. Рыжая невольно попятилась.

— Девочки, знакомьтесь, это – кастет, — Маша подняла руку, сжимая в ладони металлическое оружие, — кастет, познакомься, это – девочки.

Но девочки не торопились знакомиться с новым приятелем.

— Эль, она же сумасшедшая, — заныла Диана, испуганно косясь из-под кудрявой чёлки, — она же реально больная на всю голову? Давайте просто объявим ей бойкот?

Маша обвела всех четверых взглядом. Так, одна сдалась. Судя по широкому монгольскому лицу Вари, на местную богатыршу стальной друг не произвёл впечатления. А вот тонкая, изящная Лилия явно солидарна с мелкой. На её красивом, породистом лице отчётливо читается страх. Что же скажет главарь? Ну же, Пиво, давай.

— Ты – конченная, — сплюнула Эльвира и сдалась. Ошпарила презрительным взглядом. – Да кому ты, уродина, нужна?

Несмотря на все оскорбления, Маша поняла: Эля сдулась. Весь этот словесный поток призвал скрыть поражение.

— Пиво нужнее людям, — согласилась.

— Бежим, уже звонок, — вмешалась Диана, и четвёрка, изо всех сил стараясь не сорваться на бег, стремительно удалилась.

Маша выдохнула. Достала из рюкзака учебник по математике и снова опустилась на качели. Проблема с одноклассниками решена. Теперь бы решить проблему с учителями. Место пониже поясницы заныло в предвкушении батиного ремня.

Однако, Маша ошиблась.

Она заметила их слишком поздно. Трое парней подошли к ней предельно близко – не убежишь. Рано расслабилась, дура!

— Это ты тут такая борзая? – спросил один из них, синеглазый рельефный красавчик. Двое его приятелей стали один по левую, другой по правую стороны от девочки.

— Я что, похожа на собаку? – брякнула Маша, неожиданно вспомнив библиотекаря.

— Ты похожа на суку, — хмыкнул синеглазый, — тощую, лопоухую суку-плоскодонку.

Маша прищурилась. Надо заговорить им зубы и бить, бить отчаянно и жестоко. Силы слишком не равны, а убежать не получится.

— А ты чей такой красивый? – протянула девочка. – Рыжей? Ты что предпочитаешь: пиво или цветы с удушливым запахом?

— Ребят, а девочка-то разговаривать со старшими не умеет, — грустно поцокал языком парень, — давайте поучим её вежливости?

— Сиськи не главное, Стас, — хмыкнул второй, долговязый и прыщавый, — а так она ничего. Потрогать можно.

Маша понимала, что это пустые угрозы. Кто станет насиловать подростка под окнами школы? Ударить несколько раз – да, это могут. Но всё равно её передёрнуло от отвращения. Хуже всего было то, что парни ждали от неё инициативы, Маша это видела. А без неожиданности, нападение теряет силу. Итак, трое: Стас-качок, долговязый дрыщ и полный, кудрявый парень. На последнего надежды больше, было видно, что происходящее ему не по душе.

— Ну и где твоя хвалёная храбрость, а, таракан? – насмешливо хмыкнул Стас, и тут вдруг Маша сообразила: «Дианин! Он точно Дианин!»

— Да куда мне до тебя, — отмахнулась, оскаливая зубы, — это ты не боишься раздавить мелкую. Что, небось приятно себя взрослым чувствовать, педофил?

Она не заметила в какой момент Стас её ударил. Ударил сильно, без размаха, сразу в лицо. Маша упала и тотчас перевернулась, успев уклониться от удара ногой. И в этот миг огромный бездомный пёс, лежавший на клумбе, бесшумно вскочил и, перемахнув лежавшую девочку, рухнул всей тушей на её обидчика. Миг, и пёс рычит, удерживая упавшего Стаса клыками за горло.

— Убери своего пса, а то хуже будет, — прошипел долговязый.

— Будет, — Маша сплюнула кровь, лившуюся прямо в губы, — вашему Стасу будет хуже.

Она медленно поднялась. Да что же это, почему никто в школе их до сих пор не остановил? Почему хотя бы в окно им не крикнули?

— Рэкс, — скомандовала, — держи его. А вы, гопники-переростки, давайте, руки в ноги, валите отсюда.

Они колебались, и в этот миг ворона слетела с ясеня и с громким "кр-ра" клюнула третьего – полноватого и смущённого парня – прямо в кудрявую голову. Пёс разжал зубы, соскочил с побеждённого и снова глухо зарычал. Матюгаясь и бросая угрозы, парни ушли. Сначала спиной вперёд, не сводя с пса взгляда, а затем бросились за угол школы и исчезли.

— Ну, привет, — Маша села на корточки перед собакой, — спасибо тебе. Ты чей? Если что, пожрать принесу, а вот домой взять не смогу: папа.

— Привет, Маша, — ответил пёс, — хочешь стать покойником?

— Ч-что? – девочка замерла, захлопав глазами. Неужто удар был настолько силён, что уже галлюцинации начались?

— Какой из неё покойник, я тя попр-р-рошу! – прокаркала ворона, снова взлетев на ветку и встряхиваясь: — Ты её авантюр-р-рины по шкале агр-р-рессивности измер-р-рял? Кр-р-рякнется шкала-то.

Глава 3. На ковре

Ворона, деловито подпрыгивая и заложив крылья за спину, косилась на Машу подозрительным взглядом медовых глаз. Лохматый чёрно-бурый пёс в рыжих подпалинах – без восточно-европейской овчарки тут точно не обошлось – чесал плечо задней лапой: блохи замучили.

— Спасибо, конечно, за помощь, но я пошла, — сказала Маша и, поднявшись с корточек, застегнула молнию на куртке: погода стремительно менялась. Небо затянулось тучами, подул холодный, пронизывающий ветер, и всё стало как-то темнее, неуютнее.

— Ну, и куда ты стр-ремишься? Тр-русиха, — каркнула ворона насмешливо.

— Осторожная, — вздохнул пёс и перестал чесаться. – Это хорошо. Не так уж агрессивны её авантюрины. Маш, ты, это… Ты сначала выслушай, а потом решай.

— Ну, ладно, — Маша хмыкнула. До сих пор опыта общения с собственными галлюцинациями у неё не было. – И что вы хотите сказать? Я — избранная и должна спасти мир от Тёмного властелина? Письмо в Хогвартс будет?

— Куда? – не понял пёс.

— Школа для волшебников из р-ребячьей книжки, — небрежно ответила ворона, — письма не будет, Мар-р-рия. Тёмного властелина тоже, и ты не избр-р-ранная. Можешь пр-роваливать в любой момент, если хочешь.

— Ну, тогда я пошла.

— Нет, подожди, — вмешался пёс и вздохнул, — а пойдёмте в библиотеку, а? Там всё и обсудим.

— Никуда я с вами не пойду, — возмутилась Маша, — ну, то есть с тобой – может быть, а с ней – нет.

— Я бы попр-р-росил! – возмутилась ворона.

— Он самец, — пояснил пёс.

Маша озадачилась:

— А разве вороны бывают самцами? Мужик — это же ворон?

— Тр-ри по зоологии, — с удовольствием каркнула ворона. – ВОр-роны это др-ругие птицы.

— Ну и ладно, — хмыкнула Маша, — тем более. Два мужика и одна девушка. Мне родители запрещают с незнакомыми мужчинами общаться! Вот так. А тем более куда-то идти.

Пёс с беспокойством оглянулся на сгущающиеся тучи.

— Пр-р-редположим, мы с тобой знакомы, — хмыкнула ворона и внезапно, взмахнув крыльями, обратилась странным парнем из библиотеки. На этот раз на нём был плащ с пелеринкой а-ля-Пушкин и… цилиндр! Маша заморгала.

— Ну, здравствуй, Маша, ещё раз, — улыбнулся парень, церемонно приподняв головной убор.

— И вам не хворать, — Маша изобразила подобие книксена.

Пёс ещё раз оглянулся на тучи, затянувшие к этому времени всё небо.

— Нам бы поторопиться, — шумно вздохнул, — Маша, пожалуйста! Мы не может оставить тебя сейчас. Никто не будет тебя насильно заставлять становиться покойником. Захочешь – хорошо, нет – твоя воля. Но сейчас нам нужно убраться отсюда.

«А почему бы и нет?» — подумала Маша. В школу без родителей возвращаться нельзя, а если прийти домой в учебное время, у мамы будут лишние вопросы. Да, если бы Маша всё рассказала маме, и к директору пошла бы мягкая мать, то, возможно, отец ничего не узнал бы, и ремня бы не случилось. Но тогда мама снова бы плакала, она бы с укором смотрела на дочь и, пожалуй, или уговорила бы её извиниться, или бесконечно извинялась бы сама, а это – позор. Так что пусть уж лучше к директору идёт отец. Одной поркой больше, одной меньше – никто ж не умрёт, верно?

Маша развернулась и направилась по знакомому маршруту. Пёс засеменил рядом, а ворона в образе английского денди припрыгивающей походкой быстро зашагала впереди.

В этот раз Маша не отказалась от чашечки кофе. Сидела на барном стуле и маленькими глоточками пила бодрящий горячий напиток. Парень-ворона уселся на широкий подоконник и курил в окно, а пёс лёг на ковёр и положил морду на лапы.

— А почему к вам совсем никто не заходит? Это же самая красивая библиотека из тех, которые я видела, — наконец Маша задала вопрос, мучивший её со вчерашнего дня, — или эту библиотеку могут видеть только избранные? Ну, типа маги? И я – маг, но только не знаю об этом?

Ворона хмыкнул, а пёс снова шумно вздохнул:

— Нет, Маш, избранных не бывает. Выбор — это вообще решение самого человека, а не какой-то там судьбы. Но ты права: библиотеку видят не все. Её может найти лишь тот, кто находится в опасности, и кому она остро нужна.

— Сейчас мне она не была нужна, — Маша пожала плечами, — но я – здесь.

Ворона и пёс переглянулись.

— Я же говорил, — Ворона пожал плечами.

— Маш, возможно, со временем ты поймёшь, что и сейчас тебе библиотека была нужна. Мы не всегда знаем, когда нам угрожает опасность. Но давай не будем об этом. Я не зря предложил тебе стать покойником…

Маша поперхнулась.

— Спасибо, не надо. Нет, я благодарна за столь лестное предложение, но, пожалуй, откажусь. Я вообще только жить начала и не тороплюсь умирать…

Пёс заморгал в недоумении.

— А причём тут смерть?

Ворона засмеялся, хрипло и немного подкаркивая.

— Умор-ра, - снова с вороньим акцентом воскликнул он, — Мар-рия, вы – неподр-ражаемы. Найди кор-рень в слове покойники. Сможешь?

Маша нахмурилась.

— Ну, положим, покой.

— Верно, — ворона взял себя в руки и перестал раскатывать букву «р», — покой. Так вот, покойники это хранители покоя. Покой, мир, лад в городе. Понимаешь? Мы с псом – хранители городского покоя, то есть – покойники.

Логика в этом названии, безусловно, была.

— Ну, и от кого вы храните город?

— Тебе надо самой это увидеть, — выдохнул пёс, и шерсть на его загривке поднялась дыбом.

Ворона покачал головой:

— Ты не готова, это опасно. Очень опасно. Лучше встать на рельсы перед мчащимся поездом, чем увидеть – их. Но, если хочешь, можешь прийти к сегодня к девяти вечера в библиотеку. И тогда мы их тебе покажем.

Маша хмыкнула. Ну что ж они с ней, как с ребёнком каким? Разве здравомыслящая девушка согласится поздно вечером переться куда-то, где крайне опасно, и вообще? На понт берут? Она выглянула в окно: тучи рассеялись, и дома снова освещало неверное солнце.

— К девяти не смогу. – Ворона улыбнулся, пёс опустил голову на лапы. – Буду к двенадцати ночи. Когда предки лягут спать. А сейчас мне пора за люлями.

На самом пороге читального зала, девочка обернулась и с любопытством глянула на пса:

— Слушай, если ворона может превращаться в человека, то почему не можешь ты?

— Могу, — пёс вильнул хвостом, — но тебе не понравится.

Вечером того же дня Маша с папой стояли в директорском кабинете и слушали гневную отповедь женщины в классическом костюме. Директор не носила очков, но привычка щуриться осталась. «Линзы», — догадалась Маша. В такт сердитым взмахам головы в ушах вспыхивали крошечные зелёные камушки. Красивые золотые волосы были убраны и заколоты шпильками в подобие правильного холма. «А вот тут курган моих надежд пережить этот день без ремня», — подумала Маша и чуть не расхохоталась от пафоса собственных мыслей.

— Так. – Казалось, отец взглядом мог бы согнуть подкову. – И кто пострадал в итоге драки?

— Эльвира Лапутовская, Лилия Ясюченя, Варвара Вандакурова и Диана Кильтре, — директор скорбно поджала губы.

Отец стиснул кулаки и снова их разжал. Это единственное, что выдавало его эмоции. Холодные голубые глаза резали сталью, тонкие губы кривились презрительно. На чисто выбритом лице даже желваки не ходили.

— То есть, Светлана Сергеевна, вы хотите сказать, что в драке против моей одной дочери участвовали четыре её ровесницы? Но при этом, вы обвиняете именно мою дочь в драке четверых против одного?

Директриса смутилась.

— Да, но, — растеряно возразила она, — свидетели говорят, что ваша дочь, Иван Прокофьевич, напала первой и…

— Свидетели, надо полагать, те же четыре девочки, которые участвовали в неравной драке? Не знаю, как у вас, в школе, а у нас в армии заинтересованные лица свидетелями быть не могут.

Женщина заморгала, невольно потянулась к горлу, чтобы ослабить тугой воротник. Видимо, ей не хватило воздуха.

— Если следовать простой и очевидной логике, — добил её отец, — то вряд ли один будет нападать на четверых, не находите?

— Да, но… А… А хамство учителю в классе?

Иван Прокофьевич неодобрительно глянул на дочь и покачал головой:

— Сколько раз тебе говорил: держи свои эмоции при себе. Унижать противника надо так, чтобы он сказал тебе спасибо, а не опускаться до его уровня.

Директор было встрепенулась:

— Противника? Вы же сейчас не про учителя?

— Учителю мы принесём свои извинения, — властно скомандовал отец, — от вас же, Светлана Сергеевна, я хочу, чтобы и виновницы драки публично извинились перед моей дочерью. Надеюсь инцидент исчерпан? Честь имею.

Он развернулся и чётким шагом оставил директорский кабинет. И, уже выходя из школы, неожиданно ласковым движением взъерошил короткие Машины волосы.

Глава 4. За бетоном

Когда-то, во времена могучего СССР, тут был пионерский лагерь. На одной из стен угрюмого бетонного здания всё ещё переливалась смальтой нехитрая мозаика с городом-садом, который возделывали два пионера: мальчик и девочка. Двор укрывала поросль деревьев и бурьян. Некоторые из окон двухэтажного здания были заколочены белой фанерой, а само оно будто почернело от тоски.

Маша без особого труда перелезла через забор из бетонных плит, Ворона, понятное дело, перелетел, а вот что делать с Псом? Но, раньше, чем девочка всерьёз озадачилась этим вопросом, говорящий собакен легко перемахнул препятствие единым прыжком.

— Ух ты! — не выдержала Маша и показала палец вверх в знак одобрения, а затем засунула руки в карманы джинсов и стала разглядывать заброшенный объект.

Что-то настораживало её, и это что-то не было общей мрачной тоскливостью бетонного здания, покинутого людьми. Подобных заброшенок Маша видела не мало. Она любила такие места и порой специально выбиралась с рюкзаком, фонарём, верёвкой и зажигалкой, чтобы полазить по облупленным коридорам, полюбоваться мокрыми подвалами и представить мир постапокалипсиса. Но здесь что-то было не так, и это цепляло нервы, кричало об опасности.

Маша посветила холодным светом фонарика. Просто потрескавшийся кафель, просто общая неухоженность, ржавые перилла балконов, чёрные окна. Всё, как везде. Тогда – что же?

— Нам внутр-р-рь, — каркнул Ворона и добавил снисходительно: — если не тр-русишь.

Пёс передёрнулся шкурой, Маша хмыкнула и, хрустя мелкими осколками то ли плиток, то ли бутылок двинулась прямо к длинным, во всю протяжённость здания, балконам. Опёрлась ладонями о ржавый металл, подпрыгнула, подтянулась, перемахнула через перила и оказалась у мёртвого окна. Дул сильный осенний ветер, луну то и дело заволакивали тучи, отчего застывший во времени вид казался зловещим. Маша дёрнула дверь на балкон за ручку — та поддалась.

Это была общая спальня, рассчитанная на четыре человека. Ну, по крайней мере, четыре ржавых остова кроватей стояло по углам. На одном из них сидела безглазая кукла и таращила пустые глазницы в темноту. Маша невольно вздрогнула: она не любила кукол. Искусственные дети наводили на девочку безысходную жуть. Даже в те годы, когда Таракановская была крошкой Машенькой, пластмассовые подружки с нейлоновыми волосами никогда не были ей подругами. Однажды такую вот разодетую принцессу девочке подарил кто-то из маминых подружек (тогда у мамы ещё были подружки), и ночью Маше приснилось, что кукла, вытянув вперёд прямые руки идёт прямо к постели. Девочка проснулась от своего собственного крика. Кукла была на полке, но Маша категорически отказалась спать в одном помещении с игрушкой. И кукла сначала переехала в родительскую комнату, а затем то ли на помойку, то ли к более радушной девочке – Маша не интересовалась судьбой золотистоволосой. И сейчас девочке отчего-то показалось, что на провисших пружинах сидит не какая-то, а именно та самая, обиженная на неё, кукла.

— Куда дальше? – нарочито грубо спросила Маша, стараясь не выдать иррациональный страх.

— Пр-р-ришли уже, — хрипло каркнул Ворона, а чуткий Пёс заглянул спутнице в глаза:

— Что-то не так?

— Да всё норм, — хмыкнула Маша и с размаху запрыгнула на одну из кроватей. Не на ту, где, широко расставив ноги, сидела кукла:– и что дальше?

— Тихо, — шепнул Пёс, — смотри.

Маша недоумевающе огляделась: облезшая краска на стенах, изломанные стулья, лампочка Ильича, свисающая с потолка, почерневшего от плесени. Под окном — стол, на нём — вздувшаяся от сырости книга.

— Куда смотреть-то?

— Тише, — Пёс подошёл и положил ей голову на колени. – Нельзя говорить. Постарайся не издавать ни звука, чтобы ни случилось. Если вскрикнешь…Может случиться так, что ты больше никогда не увидишь родителей. Молчи, пожалуйста, молчи.

Он обернулся к Вороне, который сидел на подоконнике и чистил перья:

— Давай.

Ворона встряхнул крыльями, спрыгнул на пол и пошёл задом наперёд, видимо проводя какую-то черту вокруг кровати, на которой сидела Маша.

— Смотри и, чтобы ни происходило, молчи, — ещё раз напомнил пёс.

Ворона прошёл от стены до стены, сквозь стену и, наконец, всё так же – хвостом вперёд – появился с другой стороны. Завершив круг, он взмахнул крыльями, взлетел и сел Маше на плечо. Острые когти почувствовались даже через куртку.

Первое время ничего не происходило, но затем пол начал таять. Под ним виднелись дома и улицы города, мерцающие фонари. Иногда по асфальтовым дорогам проезжали припозднившиеся машины, но в целом город спал. С каждой минутой он становился виден всё более отчётливо. Машу привлекло какое-то движение, и тотчас место, на котором она сосредоточила свой взгляд, словно приблизилось. Теперь девочка могла видеть даже цветы на клумбе.

По дороге, торопясь и испуганно оглядываясь, шла девушка в светлом плаще и тёмном берете. Она спешила домой – Маша это как-то сразу поняла. Каблучки на высоких сапогах выщёлкивали нервную дробь. Вдруг один из фонарей замигал и погас. Девушка вздрогнула и сорвалась на бег. Но и следующий фонарь так же внезапно перегорел. Словно необъяснимая тьма догоняла припозднившуюся горожанку. Девушка плотнее запахнулась в плащ, остановилась, оглянулась: улица была пуста. Передёрнувшись, девушка снова заспешила вперёд, но вдруг темнота сгустилась в огромную шестипалую руку и потянулась к тонкой фигурке, ещё миг и схватит.

— Беги! – заорала Маша. Девушка, будто услышав, оглянулась и завизжала. В окне рядом вспыхнул свет.

Что было дальше, девочка уже не видела. С противоположной кровати встала кукла и двинулась к Маше, вытягивая руки и безглазо глядя вперёд. С каждым шагом тварь увеличивалась в размере. Тишину разорвал жуткий крик, и Маша поняла, что с ногами стоит на кровати и орёт.

— Маша! – Ворона больно клюнул девочку: — Беги! Быстрее!

Он слетел с плеча и бросился, хлопая крыльями, на куклу. Та остановилась, вынужденная принять бой. Маша, моментально покрывшись холодным потом, бросилась к окну, выскочила на балкон, перемахнула во двор единым движением и очнулась только у самого бетонного забора.

Луна подмигивала, будто мёртвый маньяк, ветер вырывался от деревьев, ухвативших его голыми когтями, в пустых окнах двухэтажки сгущалась тьма. Только сейчас Маша заметила, что она одна: ни Вороны, ни Пса рядом не было, видимо, остались внутри здания. «Я не просила меня в это втягивать! – подумалось Маше отчаянно: — я вообще ребёнок, я не взрослая! И если что-то со мной случится, то что станет с родителями?!» Она неспешно выдохнула, чувствуя как тело бьёт дрожь. Закрыла глаза, досчитала до пяти, очень медленно повернулась и стремглав, чтобы не передумать, бросилась обратно.

В комнате было темно. Посреди неё стояла огромная равнодушная кукла и двумя руками душила бьющегося в негнущихся пальцах Ворону. Маша схватила книгу, выдрала пару листов, вытащила зажигалку из кармана куртки и подожгла бумагу. Кукла не спеша повернула равнодушное лицо к девочке. Маша заорала, прыгнула на свой кошмар и ткнула пламенем прямо в полулысую голову. Остатки пыльных нейлоновых волос загорелись сразу. Темноту пронзил вой, и Ворона, наконец, вырвался из пластиковых рук, схватил Машу когтями за шиворот и вылетел в окно. Теперь он был огромный, как туча, его чёрные крылья застилали пол неба. Уже миновав бетонный забор, он опустил голову вниз, перехватил куртку клювом и перекинул девочку на спину. Маша вцепилась в гладкие серые перья и уткнулась в них лицом.

Спасена!

Глава 5. Выбор без выбора

Два дня, после происшествия в заброшке, Маша провалялась в кровати. Утром после безумной ночи у неё поднялась температура, девочка металась, плакала и просила маму не пускать к ней куклу. Перепуганная Карина Васильевна ни на шаг не отходила от кровати дочери. Под вечер Маша затихла и заснула, жар спал. Когда больная открыла глаза, то почувствовала себя здоровой, однако обеспокоенная мать не пустила девочку в школу. На улицу тоже было нельзя, и Маша целый день провела дома. Таракановская знала, что в учёбе может рассчитывать только на себя, а потому засела за учебники, чтобы не отстать от программы. В каждой новой школе учителя и ученики мечтали выставить зазнайку вон, но учёба заставляла директора хотя бы отчасти закрывать глаза на бесконечные драки и вызывающее поведение отличницы. Это давало некоторую определённую свободу.

Однако сейчас Маша с трудом заставляла себя сосредоточиться, по нескольку раз перечитывая параграфы. Ей нужен был хоть кто-нибудь, кто мог бы объяснить позавчерашнюю ночь. Что это было?! Всё, что с ней произошло: девушку, которую преследовала тьма, Ворону, идущего задом наперёд, ожившую куклу из детского кошмара – она помнила отчётливо, а вот как оказалась дома, в кровати – нет. И в тоже время, Маша была уверена: вся эта мистическая хрень не была плодом начавшейся болезни, напротив, это болезнь началась от пережитого стресса. Одним словом, у неё было очень, очень много вопросов к покойникам.

Школа встретила Машу бойкотом. Одноклассники обращались с ней, как с пустым местом. Не было даже косых взглядов. Её главные обидчицы – Эля, Лиля, Варя и Диана – казалось, не замечали Таракановскую. Всё это было Маше на руку. Игнор её не смущал – так даже проще будет учиться. Внимание одноклассников ей было ни к чему, и она слишком презирала их, что бы обижаться. Поэтому Маша даже не стала интересоваться причинами столь странного поведения.

Когда после уроков она, наконец, открыла тяжёлые библиотечные двери, то обнаружила, что Ворона и Пёс её уже ждут. Ворона был в человеческом образе, на этот раз во фраке, а Пёс по-прежнему в собачьей шкуре.

— Значит так, — сказала Маша, — во-первых, почему вы не сказали заранее, что меня ждёт?

Ворона пожал плечами и перелистнул страницу старинного фолианта.

— А ты бы повер-рила?

Да, это был аргумент.

— А во-вторых, почему именно там?

— В том месте время почти остановилось, — пояснил Пёс виновато, — в городе с каждым годом темп движения времени меняется, ускоряясь, а там, там сходятся вместе настоящее и прошлое, а, значит, можно видеть тьму явно.

— Ясно, — сказала Маша, решив не вдаваться в подробности – потом разберётся, если будет нужно: — а когда мы с Вороной сражались с бешенной куклой, где был ты?!

Пёс окончательно смутился и виновато понурился. Ворона приподнял бровь:

— Говор-р-рил же, наглая она, — хмыкнул, — не знаю, что в тебе нашёл Пёс, девочка, но, чтобы ты хотя бы на миг пр-ришла в себя отвечу. Пока мы ср-ражались с куклой, которую оживила ты сама, нар-рушив запр-реты, Пёс выполнял свой покойницкий долг: спасал девушку от Тьмы. Если бы не он, сейчас бы безутешные родители уже р-расклеивали объявления «Помогите найти человека». Безр-результатно, как ты, навер-рное понимаешь.

— Да ладно, чего там, — смущённо прошептал Пёс, — дело-то привычное. Я просто не знал, что у вас там…

— Пр-рекрати сантименты, — резко оборвал его Ворона, — а ты, Мар-р-рья опр-ределяйся: ты с нами или нет. Ты пр-ровалила первое испытание. Говорили же тебе: ни единого звука. С др-р-ругой стор-роны, ты вер-рнулась, чтобы спасти товар-рища.

— Маш, ты молодец, — кивнул Пёс.

— Тр-русиха она, а не молодец. Самонадеянная тр-русиха, но не безнадёжна, — припечатал Ворона.

Маша вздохнула. В устах Вороны это был почти комплимент.

— Ну и что мне нужно будет делать? – спросила терпеливо и прислонилась к подоконнику, — и это, когда мне выдадут суперспособности? Что мне для этого нужно будет сделать?

Ворона поднял бровь, Пёс сел от изумления и застучал хвостом.

— Так, понятно, — Маша ещё раз вздохнула: — никаких сверхспособностей. А тогда как вы обращаетесь в пса и ворону?

— Дело в том, что мы и есть – пёс и ворона, — пояснил Пёс, — мы тут с рождения этого города. Мы — его хранители. Наша сверхспособность – превращаться в людей. А ты итак – людь.

— А я буду типа девочка на побегушках? – уточнила Маша.— Вы вообще в курсе, что мой отец – подполковник, и мы только и делаем, что переезжаем с места на место? Что этот город – один из многих в череде городов?

— Маш… Прости, но это не один из, а последний город в череде командировок твоего отца, — тихо ответил Пёс.

— Что это значит? – нахмурилась Маша. Покойники не ответили. – Так, ладно, проехали. Предположим. Но в чём будет моя задача?

— Бороться с Тьмой, — Ворона пожал плечами. – Я не знаю точно, но, возможно, со вр-ременем ты и обр-ретёшь какое-то своё волшебство. Ср-разу скажу: не знаю какое, но Свет всегда даёт тому, кто ему служит, что-то… чудесное. Но это будет зависеть от того, сколько в тебе накопится света, и сколько останется Тьмы.

Маша ухмыльнулась:

— То есть в тебе прям полно света? Вижу-вижу, светлый сарказм аж прёт . Ладно, а бороться-то – как?

— Мы тебя научим. Но ты должна понимать, что борьба – опасна. Там, в пионерлагере, ты реально могла бы погибнуть, Маш.

— Поэтому иди лучше учи ур-роки, — каркнул Ворона, зевнул и снова воткнул нос в книжку.

Маша поковыряла носком ботинка пушистый ковёр.

— А ничего, что я несовершеннолетняя? Тебя, Пёс, это не смущает? По нашим законам…

— У Тьмы и Света другие законы, — Пёс снова вздохнул, — Маш, ты вольна отказаться. И в любой момент сможешь отказаться, но… Бывших покойников не бывает. Тьма этой борьбы тебе никогда не простит. Впрочем, тех, кто перешёл во Тьму у нас много.

На глаза его навернулись слёзы, он задрал голову и завыл. Ворона тоже помрачнел.

— Так, ладно, — Маша вдохнула и выдохнула, — я это… Я вообще хотела в МЧС пойти. И это была моя мечта с детства…

— Одно другому не мешает. Ты по-прежнему останешься с папой и мамой, будешь учиться в школе, поступишь в университет…

— А по ночам буду шляться по заброшкам?

— Ну… В целом – да.

— И какой же я буду по утрам? Недолго я же в универе продержусь!

— Это не проблема. Ворона тебя научит останавливать время. Прилетаешь с ночи, останавливаешь время, спишь сколько нужно, а затем просыпаешься и запускаешь его снова.

Маша присвистнула:

— Ничего себе. Тогда я согласна.

— Стоп-стоп-стоп, — Ворона поднял руку, махнув чёрным рукавом, — я р-рад, что ты соблаговолила согласиться, но напомню: пер-рвое испытание пр-р-ровалено. А, значит, тебе нужно пр-р-ройти втор-рое испытание.

Маша содрогнулась. Ей вспомнились протянутые пластиковые руки, безглазое лицо. Может, ну его?

— Ладно, я готова ночью снова отправиться в ваш чёртов лагерь.

— А кто сказал, что это будет лагерь? – Ворона мерзко улыбнулся, — Задание тебе др-р-ругое. Ты – воин света? Покойник? Покойник. А что ты в классе устр-р-роила? Хор-рош воин света, развязавший у человечков войну. Вот помир-ришься с одноклассницами, пр-р-риходи. Можно не со всеми, но с кем-то из четвёр-р-ки обидчиков ты должна помир-р-риться.

Маша побледнела. Перед её глазами встали рыжая, вредная Эля, тупая, будто вечно сонная, Варвара, высокомерная Лилия и Диана, мелкая, пакостная, напустившая на неё взрослых парней… А с другой стороны… Быть хранителем города, бороться с Тьмой – разве не этого она всегда хотела? Разве не для того стремилась поступить в МЧС? Опять же, может этот долбанный Свет даст ей крылья? Нет, ну а что? Ну или хотя бы способность так же высоко и легко прыгать, как прыгает пёс. Рыжее отвратительное лицо в её воображении победно ухмыльнулось и подмигнуло. Чёртово Пиво!

Пёс не сводил с Маши внимательный и взволнованный взгляд, Ворона же, казалось, окончательно потерял интерес к предполагаемому новобранцу. Маша закрыла лицо ладонями. И что дальше? Вот так вот продолжать жить обычной жизнью, зная, что в городе идёт война Света и Тьмы, что есть магия, что есть покойники, что… Разве она — сможет? Да её же загрызёт ощущение непричастности!

— Если я откажусь, мне сотрут память? – глухо спросила девочка, не открывая лица.

— Нет, — ответила Ворона, – мы никогда не стираем память. Человек имеет право помнить о выборе своего пути.

Она же рехнётся! Маша поняла, что если откажется, то останется с чувством глобальной непоправимости и отверженности. Девочка вдруг осознала, что никогда и ничего не хотела так горячо, как стать покойником города. Но… Эля, Лиля, Варя, Диана, все четверо, казалось в гнусном ожидании Машиного унижения смотрели на неё. «Ну что, Таракан, пришла кланяться?» — прозвучало в непокорной голове.

— Маш… Ты не сможешь бороться с Тьмой, пока тьма злобы у тебя в сердце, — тихо шепнул Пёс, — Ворона не для того, чтобы унизить тебя… Это действительно необходимо. А эти четверо – глупые человечки, но они не настолько плохи, как ты думаешь…

— Да идите вы! – зло выплюнула Маша, опустила руки, метнув ненавидящий взгляд на покойников и обозначила конкретным жестом куда, по её мнению, им надлежало идти.

Она ещё успела увидеть растерянно-расстроенное выражение морды собаки, усмешку на высокомерном лице Вороны, а затем выскочила из библиотеки, громко хлопнув дверью.

Глава 6. Вассал Тьмы

Маша до утра не смогла сомкнуть глаз. На улице разгулялся ветер, и девочке казалось, что кто-то стучит в окно. Но – седьмой этаж, понятно, что ни одно дерево не могло бы дотянуться. «Фантомные боли», — усмехнувшись, решила Маша. В прошлом городе они жили на втором этаже, и местная дряхлая берёза, пока её не спилили, любила вот так напомнить о себе.

«Ну и пусть. Ну и не нужен мне их Свет, — зло размышляла Маша, — тоже мне, Свет. Так я и поверила». И она снова и снова вспоминала насмешки и ухмылки Вороны. Какой же это Свет, скажите на милость? «Хр-ранители, —Маша скривила губы, — тоже мне. Да уж, покойники для вас самое то слово». Только под утро, устав, наконец, от обиженных мыслей, девочка смогла уснуть.

Утром её разбудила мать.

— Машенька, доченька, вставай. Уже в школу пора.

Машу передёрнуло от её сюсюканья. Понятно, почему папа так свысока относится к жене: а кому понравится этот заискивающий, едва ли не дрожащий голос?

— Не пойду, — рыкнула девочка, — у меня голова болит.

Карина Васильевна испугалась и засуетилась. «Малинка, бульончик». Маша чуть не взывала. Ей хотелось завопить, или завыть, как выл вчера Пёс. «Да что ж ты, мама, как бабка старая, а? И этот… пучок жидких волос на голове. Ненавижу!»

— Отстань, — закричала она, — ты можешь меня оставить в покое хоть раз?! Я взрослая уже, я сама разберусь. Что ж вы все за меня всё решаете?! Я сама решу, с кем мне драться, а с кем мириться, Свет или Тьма, и не надо лезть в мою душу!

Карина Васильевна отпрянула. Губы её задрожали:

— Маша, — с упрёком произнесла она, — зачем ты так?

— А зачем ты?! Вот посмотри на себя, мама! Растянутая старая кофта, выцветшие спортивные штаны и… гулька на голове! Мама, ты когда смотрела на себя в зеркало?! Почему ты позволяешь себе стариться, ты ведь молодая ещё совсем!

— Маша… Как ты… Как ты смеешь так разговаривать со мной, — голос матери задрожал, на глазах выступили слёзы, — как ты можешь говорить мне такие ужасные вещи?

Маша поднялась на кровати и вперила в мать тяжёлый взгляд:

— Смею, мам. Ты никогда не думала, что папа тебе может изменять? И, знаешь, я его пойму. Потому что женщина должна ухаживать за собой, а не выглядеть как… — с языка рвалось слово «чмо», но Маша с трудом удержала его: — как старуха!

Злые, резкие слова рвались из неё, девочке хотелось визжать, хотелось ударить эту толстую, испуганную женщину. Ей было стыдно, что та является её матерью. И Маша гнала мысль, что на самом деле злится на себя.

— Мария.

Голос, от которого девочка дёрнулась и замолчала. В комнату вошёл отец. Как он смог так незаметно войти в квартиру? Усталый после ночного дежурства, потемневший лицом от гнева.

— Мария. Что. Ты. Такое. Говоришь? – жёстко, тихо, жутко сказал он.

— Ванечка, — мать украдкой смахнула слёзы, — у неё просто возраст…

Но отец, останавливая жену, поднял руку, и та резко замолчала, будто натолкнулась на стену.

— Мне стыдно, что такое сказала моя дочь, — страшным голосом продолжил Иван Прокофьевич, — мне стыдно, что ты – моя дочь. Немедленно извинись перед матерью.

Но тут Маша, опустившая было голову и побледневшая, резко вскинулась:

— Не буду. Ни перед кем. Извиняться, — прошипела она, чётко разделяя слова. – я всё правильно сказала! И хватит мной командовать! Я вас всех – ненавижу! – последнее вырвалось криком, болью, эмоциональной рвотой.

Она бросилась из комнаты, но отец мгновенно перехватил дочь, переломил через колено. Каким-то образом в его руке мгновенно оказался офицерский кожаный ремень с латунной пряжкой.

— Не-ет, — закричала Маша истошно, — не смей! Я никогда, слышишь? Никогда тебе не прощу, если ты меня сейчас ударишь!

Кожаный ремень свистнул в воздухе, ягодицы пронзила резкая боль. Маша закусила губу.

— Ванечка! Ванечка, пожалуйста, не надо… Я прошу тебя! – мать ломала руки и плакала. Маша зажмурилась, чтобы из глаз не пролилась ни одна слезинка. Слёзы обжигали веки, слёзы душили горло. Зубы её стучали. Удар, ещё удар, и ещё… «Ненавижу, — шептала Маша, губы её прыгали, — ненавижу. Никогда не прощу!»

— Ваня, — простонала тихо мать, — что же ты наделал…

Ни на обед, ни на ужин Маша не вышла из комнаты. Она лежала на кровати и холодным взглядом смотрела в потолок. Заходила мать, что-то шептала ей, уговаривала помириться, но Маша не отвечала. Слёзы высохли. Даже сердце не болело больше, внутри у неё воцарилась пустота. Когда в родительской комнате погас свет, Маша тихо встала, собрала вещи в рюкзак, прислушалась. «Если Свет не хочет меня принять такой, какая я есть, что ж, — прошептала тихо, — вы мне тогда тоже не нужны. Уж Тьма-то меня точно примет».

Она бесшумно вышла в коридор, обула кроссовки, накинула куртку, снова замерла. В квартире было тихо. Маша потянула задвижку на замке, собачка тихо щёлкнула. Шаг, второй, и вот уже беглянка стоит в общем коридоре, чутко вслушиваясь в тишину.

Улица встретила её мерцанием фонарей, редким шелестом шин по асфальту. Маша не знала, куда она пойдёт, но, наверное, Тьму можно позвать везде? Однако девочке было немного страшно и, чтобы унять беспричинную тревогу, она зашагала к школе. Краем глаза заметила парочку, обнимающуюся в свете фонарей. Незаметно проскользнула мимо них, прячась в тени. «Маша, — позвал странный голос, идущий, казалось, изнутри, — не уходи», но девочка лишь отмахнулась.

Но вот и унылое здание школы с печальными большими окнами. Лунный свет заливал игровую площадку. Маша опустилась на качели и принялась раскачиваться. Откуда-то возникли воспоминания и окружили девочку бледным роем. Вот они с отцом нашли в лесу фундамент развалившегося дома. Вокруг – одичавший сад, в нём – колодец. И маленькая Маша кричит в его каменный ствол, смеётся и слушает эхо, а надёжные руки отца крепко держат её за пояс. А вот Маша сидит на батиных плечах, размахивает флажком и любуется печатным шагом морячков на параде. Новый год, и под пушистой ёлкой – маленький арбалет. Она знает, мама была против, это мог подарить только отец. Одно за другим воспоминания кружатся и кружатся. Последнее из них – они выходят из кабинета директора, и отец, отстоявший её честь в глазах директоректриссы, ласково ерошит тёмные волосы дочери.

Маша качалась, качалась, качалась. Ночной ветерок обдувал её лицо. На небе хитро подмигивали маленькие звёзды. «Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?» — вдруг вспомнились ей неизвестные слова.

И тут к девочке подошёл бомж. Грязный, вонючий, в ветхой одежде.

— Сигаретки не найдётся? – хрипло спросил дядька.

Маша помотала головой и промолчала, изо всех сил желая ему проваливать. Но бомж присел на оградку и горестно вздохнул:

— Так-то я не курю, но ночь… Ночь эта такая… нехорошая. А может пожевать есть чего?

Маша подняла рюкзак, пошарилась, нашла завтрак, заботливо уложенный матерью утром. Сердце девочки кольнуло. Она ведь действительно ужасно разговаривала сегодня с мамой. Протянула пакет с едой бомжу и снова погрузилась в воспоминания.

Мама. Робкая, застенчивая, как лесная лань, вечно напуганная. Маша почти ничего не знала о ней, привыкла видеть её в домашней суете. Мама старалась взять на себе все бытовые хлопоты: готовила, стирала, гладила, бесконечно убирала квартиру. Маша и отец даже не замечали, как легко им живётся с маминой заботой. Мать как будто испытывала перед ними за что-то вечную вину и старалась искупить её добрыми делами.

— Плохо, когда мамы нет, — горестно вздохнул бомж. Он жадно чавкал бутербродами, торопливо заглатывая их целыми кусками.

Маша вздрогнула.

— Ч-что?

— Плохо говорю, когда мамы нет, — охотно повторил бомж, — пока мама жива, ты ребёнок. Умерла – всё. Баста. Взрослый.

Маша нахмурилась.

— Не могли бы вы уйти? – вежливо попросила она.

— Мамы всё готовы простить, даже самое страшное, — продолжал бомж, открыл бутылочку с йогуртом и стал глотать с той же жадностью. Кадык на его шее заходил туда-сюда. Маша вздрогнула от отвращения. Доел, облизнул седоватые усы, продолжил философски: — маму беречь надо. Без мамы ты – бомж.

Девочка готова была взвыть от досады, но тут тишину вдруг разорвал крик. Кричали отчаянно, надеясь и одновременно не надеясь на помощь. Так кричит животное, когда его ведут на убой. Что-то страшное происходило во дворе Таракановских. Маша вскочила и, забыв рюкзак, бросилась на помощь.

Это была та самая девушка, которую Маша видела под фонарём в нежных объятьях мужчины, почему-то, девочка сразу узнала её. К тому моменту, когда Маша подбежала, под фонарем было уже несколько человек, среди которых девочка заметила отца. А вот кричавшая — теперь свет фонаря ярко освещал её лицо – кричавшая была… Диана? Одноклассницу за горло грубо держал парень, в котором Маша изумлённо узнала Стаса. Рядом, согнувшись пополам, стоял ещё один парень и… отец. Но что это блестит в руке преступника? Маша прищурилась и похолодела: пистолет. Это определённо был пистолет.

— Не подходите ко мне, — кричал Стас, — иначе я… Я убью эту суку.

Отец стоял напротив него, широко расставив ноги. Маше стало зябко.

— Парень, тебе будет лучше, если ты сейчас отдашь пистолет, — медленно, чётко приказывал Иван Прокофьевич, — и добровольно сдашься. Ты понимаешь, что уже заработал на статью?

Он протянул руку и сделал шаг к преступнику.

— Ни с места! – завопил Стас.

Да что это с ним? Пьян? Или…Боже, да ведь он под наркотой… Нет, точно!

— Я выстрелю, клянусь я выстрелю в неё!

— И сядешь лет на пятнадцать, — холодно добавил отец, — оно тебе надо?

Диана больше не кричала. Расширившимися от ужаса глазами она следила за движениями подполковника Таракановского, а тот сделал ещё один медленный шаг. Маше захотелось заорать. Судя по поведению отца, пистолет был настоящим. Но откуда, чёрт возьми, у Стаса – пистолет?

— Не сяду, — Стас облизнул губы, — из-за этой шлюхи не сяду. Я при исполнении, между прочим! Я и тебя, паскуда, застрелю, и скажу, что ты первый напал!

— Не получится, — отец усмехнулся, — у меня нет оружия. Отпусти девочку, будь мужиком.

— Назад! – бешено завопил Стас и мотнул пистолетом.

«Нет…— холодея поняла Маша, — это не наркотики… Или не только они». Стас отступил на пару шагов, волоча бессильно повисшее маленькое тельце за собой – Диане пришлось быстро перебирать ногами, стоя почти на цыпочках. Теперь, когда свет фонаря высвечивал лицо сумасшедшего ещё ярче, Маша чётко увидела в глазах парня Тьму. Именно она, чёрная, клубилась в его безумии. «Но я не хотела этого, — мысленно простонала девочка, — я не хотела… Пожалуйста, только не папа…»

— Ты же понимаешь, что тебя сейчас уже несколько раз сняли на видео? – поинтересовался Иван Прокофьевич. Не опуская руку, он снова сделал шаг, — тебе не отмазаться. Думаю, соседи уже вызвали полицию.

— Меня загребут, — прорычал Стас, — но и эта стерва сдохнет!

— А оно того стоит? – отец сделал ещё шаг.

Парень. Который до этого сипел, согнувшись пополам, поднялся и медленно побрёл прочь, не отводя взгляда от пистолета.

— Я её любил! – пафосно вскричал Стас, — я любил её, а эта дрянь…

— Поплачь ещё, — холодно процедил отец и, сделав шаг, оказался почти рядом с бандитом, — пистолет.

Стас дрогнул. Маша отчётливо видела, как рука парня покорно опускается, но тут вдруг, завизжав, он отшвырнул Диану прочь, вскинул руку и выстрелил в отца почти в упор. Но мигом раньше что-то чёрное, большое, лохматое упало между преступником и жертвой.

— Пёс! — горестно закричала Маша и бросилась к ним.

Милиция подъехала минут через десять. Скорая прибыла пятью минутами позже. Медики забрали Диану, унесли на носилках бомжа. Уже у самых дверей, бомж виновато улыбнулся и одними губами прошептал:

— Привет, Маша, прости, я…

Не договорил. Двери захлопнулись, скорая рванула с места, сверкая мигалкой под звук сирены.

Девочка стояла и плакала. Где-то наверху горестно прокаркала ворона. Иван Прокофьевич подошёл к дочери. Положил руку на плечо.

— Пап…Это был он. Я знаю. Он не хотел, чтобы я видела, во что он превращается, потому что понимал, что мне будет неприятно, — прошептала Маша, глотая слёзы, — он служил свету… Он — хранитель, понимаешь? А теперь Ворона остался один. Последний хранитель этого города.

Отец притянул дочь к себе, прижал.

— Поехали, — сказал тихо.

— К-куда? – Маша подняла на него заплаканные глаза.

— В больницу, — он пожал плечами, — пошли. Я уже разогрел автомобиль.

Глава 7. Над картами

Тишину в читальном зале, казалось, можно было резать ножом, настолько она была густой. На пушистом ковре, разложив книги, карты и листы миллимитровки сидел по-турецки Ворона и, сверяясь по картам, вычерчивал при помощи циркуля, линейки и транспортира геометрические фигуры синим, красным и чёрным фломастерами. Массивные стеклянные двери распахнулись и пропустили взъерошенную Машу.

— Я с трудом нашла библиотеку! – сердито завопила девочка с порога: — Целый час кружилась в этом проклятом районе, тысячу раз прошла мимо, но её не было!

Ворона оторвал взгляд от чертежей, глянул на Машу. Лицо его было мрачно, он как будто осунулся, и сейчас его нос казался клювом. Пожал плечами:

— Она начала закрываться от тебя, — пояснил безразличным голосом, — Свет долго не ждёт. С ним всегда так: если сразу не сказал «да», то это «нет».

Маша бросила рюкзак, забралась на барный стул.

— Почему Свет не спас Пса? – спросила злобно. – Я думала, вы – вечные! Какого лешего вы умираете, как обычные смертные?!

Ворона вычертил эллипс, не торопясь заштриховал его чёрным фломастером.

— Мы живём пока нас не убьют, — пояснил сумрачно, — Свет даёт нам дар предчувствовать смерть. И свою и чужую. Иногда смерть – плата за жизнь.

Маша сглотнула. Они замолчали и молчали так долго, что хранитель успел начертить ещё три геометрических фигуры. Вздохнул, встал, покрутил головой, разминая затёкшую шею.

— Кофе?

Маша слабо махнула рукой.

— Они сказали, что не принимали такого больного. Мы четыре часа сидели в коридоре, ждали известий из реанимации. А потом папа перехватил врача, и тот сказал, что этой ночью никакого бомжа с огнестрелом к ним не привозили. Я поняла, что он умер, но… Почему? – вонзила в покойника пристальный взгляд. Ворона пожал плечами:

— Мы всегда уходим из мира, не оставляя следов. Таковы правила.

— А – тело?

— Материальное трансформируется в свет или в тьму, а душа переходит в другой мир. Ты уже проходила по физике превращение массы в энергию?

— Тогда почему я – помню? И папа тоже?

— Тот, кто получил предложение стать покойником, ничего не забывает.

— А – папа?

Ворона хмыкнул.

— Ну, если ты не хочешь кофе, то я-то как раз хочу, — не отвечая на вопрос вымолвил он и запустил кофемашину. – Есть сливки, точно не будешь?

Маша потёрла лоб, покрутилась на стуле. Ей вдруг пришло в голову, что если отец помнит о бомже, то это значит… это значит… Да ладно?!

— Тот врач. Он сказал… Он сказал…

— Знаю, — Ворона искоса глянул на девочку медовыми глазами. – Пёс тоже это предчувствовал.

Таракановская неожиданно всхлипнула и зажмурилась:

— Вы поэтому говорили, что мы останемся в вашем городе, да?

Хранитель кивнул, закрыл глаза и с наслаждением сделал глоток. Кофе пах восхитительно. Маша вытерла слёзы:

— А если я стану покойником, Свет сможет вылечить папу?

Ворона глянул на неё неожиданно тёплым взглядом и покачал головой:

— Со Светом не торгуются. Ему либо служат, либо – нет.

Все четверо прятались за школой и по очереди раскуривали одну сигарету на всех. Увидев Машу, уставились на неё в недоумении. Эля покраснела: как у всех рыжих у неё была нежная кожа, поэтому девочка легко покрывалась румянцем. Лилия красиво выпустила дым. Это была не первая её сигарета.

— Привет, — сказала Маша несколько смущённо. Она помолчала, немного надеясь, что ей ответят. Но, увы, как девочка и предполагала, всё было не так просто. — Я пришла извиниться. Диана, я была не права, когда устроила с тобой потасовку. Нет, мне по-прежнему плевать, сколько лет ты сидела за той партой до моего появления, но бить тебя было неправильно.

Маша перевела дыхание. Она боялась признаться самой себе, но в глубине души ждала какого-то ответа. Нет, ну, конечно, бросаться на шею с признаниями в любви и дружбе, или выражать благодарность за её подвиг не было необходимо, но желательно. Ну или хотя бы сказать: «Да ладно, я ведь тоже начала с обзывалок. Сама виновата: спровоцировала», ну или просто: «Да ладно, проехали», но одноклассницы по-прежнему молчали.

— Девочки, — наконец вымолвила Эля, — мне кажется, или я слышу чей-то писк из-под плинтуса?

Варя поперхнулась от смеха.

— Нет, тебе не кажется, — Лилия прикрыла глаза, изображая равнодушие, — это таракан решил принести свои извинения. Но нам же плевать на извинения тараканов, верно?

Девочки заулыбались, Диана хихикнула.

— Тараканов не прощают, — согласилась Эля, — тараканов давят тапками.

«Ну, давайте, попробуйте!», — хотелось ответить Маше, но она с трудом удержалась. Ох, как чесались кулаки! Девочка внимательно оглядела четверых противниц:

— Да, я приношу извинения, — подтвердила со спокойствием, которое с трудом удерживала, — потому что это я первая начала конфликт. И потому что ударила более слабого противника. Но мне плевать, что вы не принимаете мои извинения. Мне не нужна ваша дружба, и я по-прежнему готова воевать и драться.

Выдохнула, развернулась и ушла.

— И чё это было? — Диана хихикнула. – Таракан сдулся?

Но Эльвира не поддержала подругу. Покачала головой:

— Нет. Я не понимаю, зачем, но Таракановская явно не сдалась. И это… Это не поражение, Ди, это больше похоже на победу…

Варя передёрнулась и призналась:

— Знаете… У меня ощущение, что сейчас тараканы – мы.

— Ди… А кто, говоришь, спас тебя той ночью? – неожиданно ласковым голосом спросила Лиля.

— Ну, — Диана растерялась, — полицию жители вызвали.

Лиля повернула экран смартфона к подругам. В неверном свете фонарей те увидели кошмарную сцену: вот Стас держит повисшую на его руке подругу, вот незнакомый мужчина делает к нему шаг за шагом, протягивая руку.

— Смотрите, кто там ещё был. Вон там, левее. Узнаёте?

— Таракан? – присвистнула Эля. На этот раз покраснела Диана.

— Смотрим до конца, — жёстким голосом рекомендовала Лиля.

Самого выстрела девочки не увидели, но догадались о нём по тому, как пригнулся мужчина напротив Стаса, как заломил парню руку. А вот и милиция берёт преступника. Снимающий перевёл камеру, и девочки увидели того мужчину, который по-отечески обнимал Машу.

— А почему ты не сказала нам, что тебя спас Таракановский? – тихо спросила Эля. – Тебе не кажется, что этот поступок стоит того, чтобы простить Маше драку за парту у окна?

Диана смутилась:

— Ну не сказала, и что? Да, отец таракана вмешался. Ну так не она ж спасла, да? Причём тут её отец?

— А что ты нам ещё не сказала, подруга? – спросила Лиля, прищурив глаза. – Может и о драке директору донесла вовсе не Таракановская?

— А знаете, — Эля выдохнула: — мне чё-то стыдно стало сейчас. Я не говорю, что Маша – хорошая девчонка, или что хочу дружить с ней, но чё-то мне сейчас не по себе.

— Да нормальная она девка, — выдохнула Варя, — и дерётся круто.

Они не знали, и знать не могли, что через полгода впятером будут сидеть в библиотеке, пить кофе и чай и рассматривать карты агрессии, которые начертил Ворона. И уж тем более не догадывались, что скоро станут покойниками города.