Пока волки спят

День 1

В небольшом провинциальном городке Бирхеншац наступила пора докучливых туманов, которые приносят из Чёрного леса едва уловимый запах мокрой шерсти и разводят сырость в носах почтенных бюргеров. В сторону городского кладбища «Шварцвальденруэ» за чёрным пикапом тянулась небольшая унылая процессия из святого отца, который мыслями был очень далеко отсюда, пары гробовщиков в полосатых шерстяных свитерах, одного унылого скрипача в тесном чёрном плаще с куцыми рукавами, трех почтенных матрон разной степени полноты, одной женщины в деловом брючном костюме, которая очень часто поглядывала на часы, и юной девушки, серой от потрясения. Эти женщины несли в руках красные розы, из чего любой прохожий, сняв шляпу из уважения к чужому горю и проводив взглядом процессию, мог бы сделать вывод, что та благообразная старушка, которая с самым невозмутимым видом путешествовала, лежа в новеньком гробу, при жизни отдавала должное только этим благородным цветам. Если бы прохожему кто-то сказал, что эта старушка и дочь свою Розой назвала, и внучку — он бы, наверное, только головой покачал. Бывают же люди, мол.

Роза-дочь не только на часы поглядывала неодобрительно, как будто они чем-то нарочно пытаются ей досадить — не то тем, что стрелки слишком медленно отсчитывают минуты, не то тем, что уж больно быстро летят часы, — но и на Розу-внучку. Матроны же украдкой поглядывали на хмурое осеннее небо и обсуждали, пойдет ли нынче дождь уже к обеду или задержится до послеобеденного чая. Одна из них очень сильно рассчитывала на то, что дождь все же проявит благоразумие и задержится, потому что черного зонта для похорон у неё не имелось, а желтый, как солнечный лучик, зонт она считала неприлично жизнерадостным для кладбища. Подруги, как могли, утешали её, но насчёт дождя мнение не меняли: непременно прольётся, как только Роза-бабушка окажется на пороге своего нового пристанища.

Да, бабушку, которую нынче провожали в последний путь, тоже звали Розой. Такие у них были своеобразные семейные традиции. Всякое бывает, как знает любой поживший на свете человек. И всякому бывает объяснение. Для этого совпадения тоже были свои причины, да притом весьма разумные и простые, как и подобает старой магии, но об истинной подоплеке пока никто из оставшихся в живых женщин не догадывался, а о чем знала почившая Роза, читатель вскоре и сам узнает.

Итак, чёрный пикап с логотипом местной похоронной конторы тащился в горку, на которой расположился погост, Роза-дочь всем своим видом показывала, насколько равнодушна к архаичным церемониям, которые приходится щедро оплачивать из своего кармана в такое непростое военное время, а Роза-внучка едва не запиналась, ничего не видя перед собой из-за пелены слёз.

А соседки, которые коротали долгие вечера за игрой в карты в хорошо обставленной квартире бабушки Розы, вполголоса обсуждали обеих: одну карьеристку, которая родную мать не навещала при жизни, да и сейчас не больно-то поистратилась вместо того, чтобы организовать достойное прощание, а вторую — сироту при живых родителях, которую любила одна только бабушка, да и та вот, внезапно преставилась, стоило внучке приехать с чемоданом и приглашением в достойный бирхеншацкий лесной колледж.

Вероятно, обе Розы слышали если не всё, то многое, но обе молчали, потому как бабушкины соседки были людьми чужими, а мероприятие и без пустых ссор — достаточно печальным. Тем более что соседки ни в чем не кривили душой и напрасными обвинениями не бросались. Дела именно так и обстояли. Возразить было бы совершенно нечего. Роза-внучка в самом деле подолгу жила у любимой бабушки, а Роза-дочь не могла выносить свою мать дольше пары часов кряду. И на то были особые причины, о которых добродушным кумушкам знать не полагалось.

— Может, вы уже начнёте играть, герр Рабе? — с трудом сдерживая раздражение, спросила Роза-старшая, поравнявшись со скрипачом. Цветами она при этом едва ли не похлопывала по бедру, будто кнутом, совершенно не боясь их шипов. — Мы уже не в городе, и никто не пожалуется на шум.

Герр Рабе с совершенно унылым выражением лица оглянулся, обнаружил, что процессия в самом деле только что миновала кованую кладбищенскую ограду и более оттягивать необходимость отработать невеликий гонорар у него не выйдет, стал устраивать скрипку на своем худом костистом плече. То была совершенно особая, чёрная скрипка, купленная у вдовы предыдущего бирхешацного похоронного музыканта, и ей не впервой было петь свою унылую песню под этими березами.

Немедленно закапал дождь, вызвав невольные улыбки на лицах матрон, которые тут же раскрыли свои специальные черные зонты, защитив и свою неприспособленную пока к таким печальным мероприятиям подругу. У Розы-старшей зонта при себе не оказалось, а её черное настроение от капающих на нос холодных крупных капель только ухудшилось, хотя еще пять минут назад казалось, что хуже оно стать просто не сможет. Роза-младшая с нечастным видом шмыгнула покрасневшим носом и подняла воротник черного плаща. Именно в этот момент она нащупала под рукой болтающуюся магазинную бирку и, залившись краской, поскорее заправила её за шиворот. Этот маневр заметила только мать и ещё сильнее помрачнела, хотя куда уж было сильнее — сложно представить. Но эта женщина определенно умела удивлять. Её красивое гармоничное лицо в гневе приобретало ту особую привлекательность, которая отпугивает осторожных мужчин и привлекает склонных к рискованным сделкам на бирже.

Святой отец под дождем совершенно скис и лучшее, что мог придумать, это обернуться к сопровождающим покойную дамам и сообщить, что дождь — это хороший знак. Его собственная бабушка говорила, что дождем господь сопровождает души праведников — не то ангелы горюют, что одним хорошим человеком на грешной земле стало меньше, не то по каплям легконогой душе легче взбежать прямо к вратам рая. Пастор на всякий случай озвучил обе версии, не в силах сообразить, какая будет более приятна в данной ситуации. Как человек предусмотрительный, зонт он с собой взял, но как простой смертный, не обладающий тремя руками сразу, попросил Розу-младшую подержать, пока он читает положенные молитвы, как положено, раскрыв Библию. Очевидно, он рассчитывал, что зонт будут держать над его лысеющей головой, но Роза была настолько сильно расстроена смертью бабушки, что промысел святого отца поняла неправильно и закрывалась от дождя сама. Этим она заслужила неодобрительные взгляды еще одного быстро раздражающегося человека, помимо матери.

Как только дождь усилился и зашуршал листвой печально склоненных над могилами берез, герр Рабе убрал в чехол свою скрипку, не успев сыграть и трети от положенного. «И оплаченного», — яснее слов говорил пронзительный взгляд Розы-старшей. Герр Рабе невозмутимо развел руками: «Дождь, сударыня». Ему нечего было бояться: гонорар он получил сразу и наличными, а дальше хоть дождь, хоть потоп, хоть нашествие оборотней — ему всё едино не играть. И вообще, герр Рабе считал, что ему должны быть благодарны хотя бы за то, что он мужественно терпит хлесткие удары дождевых капель по плохо выбритым темным щекам, не отходя от разверстой могилы исключительно из соображений хорошего тона. Подвергать тем же испытаниям свою кормилицу-скрипку он бы не согласился и на похоронах собственной матери.

Одни только могильщики работали споро и на совесть: они понимали, что, пока они не забросают гроб землей, ситуация к лучшему не переменится. И они не теряли времени зря. Лопаты мелькали быстро и сбрасывали на гроб комья подмокшей земли вперемешку с глиной. Юная Роза с посиневшими губами прислушивалась к звукам, которые издает гроб при каждом ударе земли о крышку. Её пальцы стискивали ручку зонта так сильно, что святой отец, хотя и собирался без церемоний забрать его у девушки сразу после того, как закончит читать первое послание к коринфянам, но передумал и просто промокнул носовым платком лысеющую макушку.

— Вы можете сказать пару слов, если хотите, — обратился святой отец к жавшимся друг к другу кумушкам, но те сперва дружно замотали головами. Под укоризненным взглядом все же одумались и по очереди подошли.

— Роза никогда и никого не боялась. Она стала примером для меня. Знаете, эти её истории о том, как она ходила в лес… Впрочем, не будем об этом сейчас… Она в самом деле спасла мне жизнь, вот. Однажды на меня напали бродячие собаки, и я думаю, что если бы не Роза, я бы здесь сейчас не стояла… Не провожала бы её…

Роза-старшая поджала губы, как только речь зашла про лес, и снова посмотрела на часы. Роза-младшая достала из кармана синий платок и спрятала в нём кончик покрасневшего носа.

— Роза могла обыграть любого в любую игру, до того ловкая и лёгкая рука… Эм… Простите, святой отец, я имела в виду, что Роза была очень и очень умной женщиной, я никого умнее её не знала. Любое слово в телевикторине она знает, все кроссворды щёлкает как семечки, а уж как юристы и чиновники её боялись — страсть! Из кого угодно душу вынет, но будет так, как она скажет, никто ей не перечил, вот какой она была женщиной.

— Да-да, муж её ценил, сокровищем называл, а всё потому что и правду сокровищем она была, наша Роза, — всхлипнула самая молодая из соседок, которой в этот момент вдруг подумалось, что она сейчас не столько подругу провожает, сколько часть собственной жизни хоронит. Жизни, в которой, скорее всего, останутся карточные партии допоздна, но всё равно как прежде уже не будет никогда.

— Да, мир её праху, — согласилась Роза-старшая, с неприязнью глядя на расчувствовавшихся старушек. — Лишь бы в самом деле она сейчас угомонилась, — вполголоса пробормотала она так, чтобы никто не слышал, даже собственная дочь.

Герр Рабе только поднял брови — он стоял ближе всех, но счел за благо промолчать. Ему не впервой было видеть, как дочери и сыновья, а также внуки и внучки, проявляют меньше сердечного участия на родительских похоронах, чем соседи, прожившие бок о бок с покойными долгие годы, в то время как дети толком и не знали родителей.

Роза-младшая так ничего и не сказала бабушке на прощание, но о ней все забыли, так что похороны признали состоявшимися и поспешили поскорее покинуть погост, который стал гораздо более недружелюбным местом из-за усиливающегося дождя, который совершенно не собирался ждать послеобеденного чая и смеялся над порядком подмоченной процессией, покидающей кладбище в ещё более дурном расположении духа, хотя, казалось бы, куда уж хуже.

Ночь 1

Бабушка Роза смотрела на внучку с понимающей улыбкой. Маленькая Роза сидела у неё на коленях и пыталась совладать со спицами. Красная нить постоянно путалась и соскальзывала, не желала связываться в узор или хотя бы в петельку, но чего ещё ждать от сна? Во сне такие тонкие вещи никогда не получаются. Впрочем, Роза не готова была сдаться, тем более когда бабушка так смотрит, а в её глазах отражается маленький огонёк свечки.

— А ты точно-точно не можешь не умирать сейчас? — спросила Роза именно то, о чём ей больше всего хотелось узнать. Сама понимала, что спрашивает с детской непосредственностью и надо бы не такими словами задавать такой вопрос, но какими получилось, такими и спросила, чего уж теперь.

— А когда можно? — усмехнулась бабушка.

— Ну-у… когда война закончится?

— А она, думаешь, скоро закончится?.. Нет, я так не думаю.

— Я думала, что ты ещё не совсем старенькая…

— Я совсем не старенькая, вот ещё! Но так надо было, дочка. Если бы можно было иначе, я не бросила бы тебя одну в этом мире, но ничего не поделаешь, — терпеливо отвечала бабушка.

— У меня без тебя ничего не получится. У меня самой никогда ничего не получается, — расстроилась Роза, глядя на то, как сама собой распрямляется красная нить, сползая со спицы. — Мама снова будет ругаться.

Она сжалась в комочек, словно это могло помочь спрятаться от материнского разочарования. Впрочем, на коленях у бабушки глупо было бояться чьего-то гнева, пусть даже маминого, и Роза, помедлив, распрямила плечи и вернулась к своему занятию. Алая, будто ручеек свежей крови, шерстяная ниточка сопротивлялась, будто живая, и норовила обвить пальцы.

— Твоя мама? О, да что она понимает! Твоя мама — та ещё трусиха, так и знай. Сама в Чёрный лес не пошла бы, даже найди я способ заставить её силой. Родила тебя и рада-радёхонька, что откупилась. Родила бы и сестёр тебе, но не выносила ни одну из них, всех отдала раньше, до срока.

— Кому отдала? — замирая внутри, спросила Роза.

— Да уж скоро узнаешь, — улыбнулась бабушка. Глаза у неё при этом не улыбались. — Ты их сразу узнаешь, как увидишь, не сомневайся.

— А… а они меня узнают?

Бабушка погладила её по голове, убрала за ухо непослушный льняной завиток. Когда-то у маленькой Розы волосы были легче пуха и светлее одуванчика, но со временем потемнели и стали жесткими, хоть и остались непокорными. Роза задумалась, почему она видит себя во сне настолько маленькой. Да и бабушка, если присмотреться, была гораздо моложе сейчас, чем когда умерла. Может, это для того, чтобы её сестры лучше узнали её? Она увидит их сейчас?

— Как узнают-то? Они как узнают-то тебя, если ушли в Чёрный лес прежде, чем открылись их ясные глазки? Только если ты пела им песни, пока они рядом с тобой были, нерождённые, тогда по песне, может, и узнают. Пела им, как я велела?

Роза мигом бросила думать о том, что вот-вот увидит своих нерождённых сестёр: её всю изнутри обожгло осознание, что она ослушалась бабушкиного совета! И ничего уже нельзя поправить! Что же делать-то теперь?

— Мама мне только про одну сестру говорила! А потом уже ничего не говорила! А днём я и не вспомню: это вправду было или всего лишь снилось раньше, что у меня есть сестра, и мы с ней вместе ищем что-то.

— Три сестры у тебя младших, — строго ответила бабушка. — Ты среди них единственная, кто с рассветом просыпается, а они вечно спят…

— …в Чёрном лесу? — прошептала маленькая Роза, боясь даже произносить эти слова. Свечка в бронзовом подсвечнике затрепетала от её слов, заметалось пламя, а от него по стенам поползли тени. Странное дело — бабушка могла говорить эти слова и ничего не случалось, а стоило Розе их произнести — сразу жутко сделалось. И холодно, как будто не за окошком мороз узоры на стеклах рисует, а прямо здесь, в камине, разгорелся холодный чёрный огонь, от которого мигом по комнате разлетелись мелкие кусочки пепла.

Но бабушка Роза как будто ничего не заметила, не испугалась ни света, ни теней. Лицо её осталось столь же безмятежным, каким было с самого начала. Она забрала из ослабевших пальцев внучки спицы и спутанные в кудель нитки.

— Да, в Чёрном лесу. Ты увидишь. Дай мне довязать шапку, а тебе пора спать. Только не забудь почистить зубы как следует, а не то вырастут слишком большими, ты же знаешь.

Маленькая Роза послушно кивнула, но тут же нахмурилась. Она почему-то была уверена, что зубы нужно чистить совершенно для другой цели, но во сне никак не могла вспомнить, для какой именно. Версия же бабушки казалась хоть и не привычной, но убийственно логичной. В самом деле: если забудешь почистить зубы раз, другой — сам не заметишь, как вырастут жуткие клыки, которыми только соседей пугать.

И память потеряешь, это уж как пить дать.

Только и надежда на бабушку, которая свяжет шапку.

В конце концов, если бабушка не проснётся уже никогда, эти вредные красный нитки, которые в пальцах почти не ощутимы, рано или поздно подчинятся ей и послушно свяжутся в петли как следует, разве нет?

— Бабушка? — обернулась она, когда совсем уже было собралась закрыть за собой дверь и уйти в ванную. — Бабушка, а у моих сестрёнок глазки закрыты будут или открыты?

— А ты как сама думаеш-шь? — прошелестел голос в темноте. Отчего-то Роза уже не видела бабушку, как будто она осталась сидеть где-то за старым пузатым еще телевизором, накрытым белой кружевной салфеткой.

— Даже не знаю, бабушка, — честно задумалась Роза. — Наверное, с закрытыми — они же вечно спят, да? Я бы не хотела спать с открытыми глазками.

— Все хорошие девочки спят с закрытыми глазками и закрытыми ртами, моя дорогая. Все послушные девочки не открывают глазки, когда спят, и держат рот закрытым, иначе за ними приходит чёрный человек с топором и большим мешком, ты же знаешь.

Смутное воспоминание о высоком чёрном человеке, который хромая, тащит за собой огромный топор и ещё более огромный мешок, напугало маленькую Розу настолько, что она проснулась.